Эрик Фрэнк Рассел (1905–1978) — известный английский писатель-фантаст. Кто из Вас не знает имени Эрика Фрэнка Рассела?
И правда — трудно, наверное, найти в нашей стране любителя научной фантастики, не знакомого с именем человека, на книгах которого выросли все мы — поколение за поколением. Автора рассказов «Мы с моей тенью» и «Небо, небо», «Пробный камень» и «Мыслитель» — и множества других произведений, буквально знакомивших нас всех с «золотым веком» англоязычной фантастики? Автора тонкого, мудрого и откровенно, весело ироничного?
Перед вами — Эрик Рассел в лучшей, блестящей своей форме.
Перед вами — «Безумный мир». А вы — лично вы — уверены, что наша Земля не обратится однажды в тотальную «психушку Вселенной»?
Перед вами — «Оса». Невероятные, озорные, увлекательные похождения «космического суперагента», засланного на далекую планету…
Перед вами — «Марафон». Люди, пришельцы и роботы — в мыслимых и немыслимых сюжетных комбинациях.
Поклонники классической научной фантастики!
Не пропустите!
Содержание:
Марафон
Безумный мир
Оса
Часовые Вселенной
Считайте его мертвым
Ближайший родственник
Зловещий барьер
Похитители разума
Рассказы и повести
Беспокойные гробы Барбадоса
Огненный обряд
Морские чудовища
Эрик Фрэнк Рассел — английский писатель-фантаст, мастер короткого иронического рассказа. Родился 6 января 1905, в Сандхерсте, Англия. Его отец был военным, работал инструктором в военной академии, но время от времени переезжал по служебной надобности, так что часть детства Эрика Рассела прошла в Египте и Судане. В колледже он изучал химию, физику, кристаллографию, в итоге получил инженерное образование. В 1930 году женился на Эллан Вэн.
Будучи поклонником жанра научной фантастики, в одном из номеров журнала
В 1955 году получил премию Хьюго за рассказ «Абракадабра» (в русском переводе «Аламагуса»).
За несколько лет до своей смерти по причинам, которые он не открывал ни друзьям, ни знакомым, Эрик Рассел перестал писать. Он умер в Ливерпуле 28 февраля 1978 года. В 2000 году имя Эрика Фрэнка Рассела было занесено в списки Зала Славы Научной Фантастики и Фэнтези. Личный архив Эрика Рассела и полученная им премия «Хьюго» в настоящее время хранятся в библиотеке Ливерпульского Университета.
Нет, они, конечно, ничего зря не делают. Может быть, тому, кто не знает, кое-какие их штучки и разные там правила покажутся довольно странными. Так ведь водить ракету в космосе — это вам не в корыте через пруд плавать!
Вот, например, этот их трюк со смешанными командами — если подумать, вполне разумная вещь. На всех полетах за земную орбиту — к Марсу, к поясу астероидов и дальше — к машинам и на прокладку курса ставят белых с Земли, потому что это они изобрели космические корабли, больше всех о них знают и как никто другой умеют с ними управляться. Зато все судовые врачи — негры, потому что по какой-то никому не известной причине у негров никогда не бывает космической болезни или тошноты от невесомости. А все бригады для наружных ремонтных работ комплектуются из марсиан, потому что они на этом собаку съели, потребляют очень мало воздуха и почти не боятся космической радиации.
Такие же смешанные команды работают и на рейсах в сторону Солнца, например до Венеры. Только там всегда есть ещё и запасной пилот — здоровенный малый вроде Эла Стоу. И это тоже не зря. С него-то все и началось. Я, наверное, никогда его не забуду — он так и стоит перед глазами. Какой был парень!
В тот день, когда он появился впервые, я как раз дежурил у трапа. Наш космолет назывался «Маргарет-Сити» — это был новехонький грузопассажирский корабль, приписанный к порту на Венере, от которого он и получил своё название. Стоит ли говорить, что ни один из космонавтов не называл его иначе, как «Маргаритка»…
Мы стояли на колорадском космодроме, что к северу от Денвера, с полным грузом на борту — оборудование для производства часов, научная аппаратура, сельскохозяйственные машины, станки и инструменты для Маргарет-Сити да ещё ящик радиевых игл для венерианского института рака. Ещё было восемь пассажиров, все — агрономы. Мы уже стояли на стартовой площадке и минут через сорок ждали сирены к отлету, когда появился Эл Стоу.
Ростом он был почти два метра, весил сто двадцать килограммов, а двигалась эта махина с легкостью танцовщицы. На это стоило посмотреть. Он поднялся по дюралевому трапу небрежно, как турист в автобус, помахивая мешком из сыромятной кожи, где вполне поместилась бы его кровать и пара шкафов в придачу.
Поднявшись, он заметил эмблему у меня на фуражке и сказал:
— Привет, сержант. Я новый запасной пилот. Должен явиться к капитану Мак-Нолти.
Я знал, что мы ждем нового запасного пилота. Джефф Деркин получил повышение и перевелся на шикарную марсианскую игрушечку «Прометей». Значит, это его преемник! Он землянин, это ясно, но только он был и не белый, и не негр. Его лицо, неглупое, но маловыразительное, было обтянуто старой, хорошо продубленной кожей. А глаза его так и горели. С первого взгляда было видно, что это личность необычная.
— Добро пожаловать, крошка, — сказал я. Руку я ему не подал, потому что она мне ещё могла пригодиться. — Открой свою сумку и поставь в стерилизационную. Шкипер в носовом отсеке.
— Спасибо, — сказал он без всякого намека на улыбку и шагнул в шлюз, взмахнув своим кожаным вместилищем.
— Взлёт через сорок минут, — предупредил я.
Больше я Стоу не видел до тех пор, пока мы не отмахали двести тысяч миль и Земля не превратилась в зеленоватый полумесяц позади нашего газового хвоста. Только тогда я услышал в коридоре его голос — он спрашивал, где найти каптерку. Ему показали на мою дверь.
— Сержант, — сказал он, протягивая своё предписание, — я пришел за барахлом.
Он опёрся на барьер, раздался скрип, и барьер прогнулся посередине.
— Эй! — заорал я.
— Прошу прощения!
Он выпрямился. Барьер чувствовал себя куда устойчивее, когда Стоу стоял отдельно от него.
Я проштемпелевал его предписание, зашел на оружейный склад и взял для него лучевой пистолет с обоймой. Самые большие болотные лыжи для Венеры, какие я мог найти, были ему размеров на семь малы и на метр коротки, но ничего лучшего не было. Он получил ещё банку универсального смазочного масла, жестянку графита, батарейку для микроволнового радиофона и, наконец, пачку таблеток с надписью: «Дар Корпорации ароматических трав с Планеты бракосочетаний».
Он сунул мне душистые таблетки со словами:
— Это возьми себе — меня от них тошнит.
Все остальное он не моргнув глазом собрал в охапку. Я в жизни не встречал такой невыразительной физиономии.
И всё-таки, когда он увидел скафандры, у него на лице появилось что-то вроде задумчивости. На стене висели, как слинявшие шкуры, тридцать земных скафандров и шесть шлемов с наплечниками для марсиан: им больше одной десятой атмосферы не требуется. Для Стоу не было ничего подходящего. Я не мог бы ничего ему подобрать, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Это было все равно что пытаться засунуть слона в консервную банку.
Он повернулся и легкими шагами потопал к себе — вы понимаете, что я хочу сказать? Он с такой легкостью владел своими тоннами, что я подумал: если ему вдруг вздумается побуйствовать, хорошо бы оказаться где-нибудь подальше. Не то чтобы я заметил в нем такую склонность — нет, он был настроен вполне дружелюбно, хотя и немного загадочно. Но меня поражали его спокойная уверенность в себе, его быстрые и бесшумные движения. Бесшумные — наверное, потому, что ботинки у него были подбиты дюймовым слоем губки.
«Маргаритка» не торопясь ползла себе в пустоте, а я все не спускал глаз с Эла Стоу. Да, мне было любопытно, что он за человек, потому что я таких ещё не встречал, а мне всякие попадались. Он был по-прежнему необщителен, но всегда вежлив, дело своё делал аккуратно, быстро и вообще вполне удовлетворительно. Мак-Нолти он очень понравился, а наш капитан никогда не был склонен сразу лезть к новичкам целоваться.
На третий день Эл потряс марсиан. Все знают, что эти пучеглазые, почти не дышащие проныры с десятью щупальцами уже больше двух столетий как присосались к титулу чемпионов Солнечной системы по шахматам. Никто из жителей других планет не мог их положить на лопатки. Они были просто помешаны на шахматах — сколько раз я видел, как они, собравшись кучкой, переливались всеми цветами радуги от волнения, когда кто-нибудь после тридцати минут глубокого раздумья делал ход пешкой.
Как-то раз, сменившись с вахты, Эл все восемь часов отдыха просидел при одной десятой атмосферы в правом шлюзе. В переговорном устройстве долгие паузы сменялись дикими воплями и пронзительным чириканьем, как будто эти осьминоги там вместе с ним спятили. Когда дело подошло к концу, наши ремонтники были еле живы. Кажется, Эл согласился сыграть с Кли Янгом и загнал его в пат, а Кли на последнем чемпионате Солнечной системы занял шестое место и проиграл всего десять партий — и уж конечно, только своим братьям-марсианам.
После этого ребята с красной планеты от него не отставали. Стоило ему смениться с вахты, как они его хватали и тащили в шлюз. На одиннадцатый день он сыграл с шестерыми сразу, две партии проиграл, три свел вничью и одну выиграл. Они решили, что он — какой-то феномен (по сравнению с жителями Земли, конечно). Зная их, я тоже так решил. И Мак-Нолти тоже. Тот даже в бортовой журнал занес этот результат.
Вы, наверное, помните, какой шум подняла аудиопресса в 2270 году по поводу «мужества мудрого Мак-Нолти»? Ну как же, ведь это стало космической легендой. Потом, когда мы благополучно вернулись, Мак-Нолти долго открещивался от всей этой славы и рассказывал, кому она должна принадлежать на самом деле. Но репортеры, как всегда, нашли себе оправдание. Капитаном-то был Мак-Нолти, сказали они. А потом у него очень подходящая фамилия — получается аллитерация. Похоже, что существует целая секта журналистов, которых хлебом не корми, только дай им аллитерацию.
А весь этот шум поднялся из-за обыкновенного летающего обломка — из-за него я даже поседел. Кусок железоникелевого метеорита, летевший себе не спеша мимо с обычной космической скоростью — вз-з-з-з! Орбита его лежала в плоскости эклиптики и пересекала наш курс под прямым углом.
Ну и наделал же он бед! Никогда я не думал, что маленький камешек может такое натворить. До сих пор у меня в ушах стоит свист воздуха, который вырывается наружу через эту рваную дыру.
Мы успели потерять порядочно воздуха, прежде чем автоматические двери закупорили аварийный отсек. Давление упало уже до шести десятых атмосферы, когда компрессоры остановили его падение и начали понемногу поднимать. Марсианам-то это было нипочем: для них и шесть десятых — все равно что дышать густыми помоями.
В том закупоренном отсеке остался один механик. Другой спасся — он едва успел проскочить, когда дверь уже закрывалась. Но тот, думали мы, вытянул бумажку с крестиком. Скоро мы выбросим его через шлюз, как и многих его товарищей, которым довелось вот так закончить свой срок службы.
Парень, который успел выскочить, стоял, прислонившись к переборке, белый как мел, когда появился Стоу. Челюсть у него так и ходила ходуном, а глаза светились, как лампы, но голос оставался спокойным.
— Выйди отсюда и задрай двери, — сказал он, отодвигая в сторону спасшегося механика, — Я его вытащу. Когда постучу, откройте и скорее впустите меня.
Мы задраили за собой герметическую дверь. Что он там делал, мы не видели, но индикаторная лампочка показала, что он отключил автоматику и открыл дверь в аварийный отсек. Через десять секунд лампочка погасла — та дверь снова была закрыта. Раздался сильный, торопливый стук. Мы открыли, и к нам в отсек ввалился Эл, держа в охапке бесчувственное тело механика. Он тащил его как котенка и с такой скоростью понесся по коридору, что мы испугались, как бы он с разгону не прошиб носовую броню.
Тем временем мы обнаружили, что наше дело дрянь. Отказали ракетные двигатели. Трубки Вентури были в порядке, и камеры сгорания тоже остались целы. Инжекторы работали великолепно — если качать топливо вручную. Горючего мы не потеряли ни капли, и корпус был невредим, если не считать этой рваной дыры. Но система управления зажиганием и впуском топлива вышла из строя — она находилась как раз в том отсеке, куда попал метеорит, и превратилась в кучу железного лома.
Это было очень серьезно. Больше того, все были убеждены, что нам грозит неминуемая гибель. Я не сомневаюсь, что и Мак-Нолти пришел к этому мрачному выводу, хотя в своем официальном рапорте он назвал это лишь «затруднением». Это очень на него похоже. Удивительно, как он не написал, что мы были «слегка озадачены».
Так или иначе, тут выскочили марсиане: в первый раз за шесть рейсов им предстояла настоящая работа. Давление уже поднялось до нормы, и им пришлось потерпеть, пока они не влезли в свои шлемы с наплечниками. Кли Янг покрутил носом, недовольно помахал щупальцем и пропищал: «Плавать можно!» Это такая любимая марсианская шутка: всякий раз, когда давление им не по вкусу, они машут щупальцами, как будто плывут, и говорят: «Тут плавать можно». Только когда Кли Янг нацепил свою одежку и спустил в ней давление до привычной ему одной десятой, ему стало полегче.
Нужно отдать марсианам должное — они работали на совесть. Они могут удержаться на самом гладком полированном льду и вкалывать по двенадцать часов на таком кислородном пайке, которого человеку с Земли не хватило бы и на девяносто минут. Я видел, как они выбрались через шлюз наружу, выпучив глаза под своими перевернутыми аквариумами и таща кабели питания, плиты для ремонта обшивки и сварочные аппараты. За иллюминаторами занялось голубое сияние — это они принялись резать, ровнять и залатывать ту рваную дыру.
Все это время мы продолжали пулей лететь к Солнцу. Если бы не авария, мы бы скоро развернулись и часа через четыре дошли до орбиты Венеры. Там мы дали бы ей себя догнать и, не спеша притормозив, спокойно пошли бы на посадку. Но когда в нас врезался этот крохотный метеорит, мы все ещё держали курс прямо на самую жаркую печку во всей Солнечной системе. И теперь мы продолжали к ней лететь, а скорость все росла под действием притяжения Солнца. Я вообще-то и сам собирался написать в своем завещании, чтобы меня кремировали, но не так скоро!
В носовой рубке Эл Стоу непрерывно совещался с капитаном Мак-Нолти и двумя астровычислителями. Снаружи по корпусу продолжали ползать марсиане, озаряемые вспышками мертвенно-голубых огней. Механики, конечно, не дождались, когда ремонт будет окончен, — они надели скафандры, отправились в аварийный отсек и принялись творить там порядок из хаоса.
Все они были чем-то заняты, и мы, остальные, им завидовали. Даже в безнадежном положении гораздо легче, если можешь что-то делать. А бить баклуши в то время, когда другие работают, — малоприятное занятие.
Два марсианина вошли через шлюз, взяли несколько плит обшивки и снова выползли наружу. Один из них прихватил ещё и карманные шахматы, но я их тут же отобрал. Потом я решил наведаться к нашему негру — врачу Сэму Хигнету.
Сэм буквально вытащил механика из могилы. Помог кислород и массаж сердца. Это могли сделать только длинные, ловкие пальцы Сэма. Кое-кому такое удавалось и раньше, но нечасто.
Сэм как будто не знал, что произошло, да и не проявил к этому никакого интереса. Он всегда такой, когда у него на руках больной. Он ловко затянул разрез на груди механика серебряными скрепками, разрисовал ему все тело йодированным пластиком и охладил липкую массу, обрызгав ее эфиром, чтобы она застыла.
— Сэм, ты чудо! — сказал я.
— Это Элу спасибо, — ответил он. — Эл доставил его сюда вовремя.
— Нечего сваливать вину на другого, — пошутил я.
— Сержант, — сказал он серьезно, — я врач. Я делаю, что могу. Я не мог бы спасти этого человека, если бы Эл не доставил его ко мне вовремя.
— Ладно, ладно, — согласился я. — Пусть будет так.
Сэм — хороший парень. Но он, как и все врачи, немного помешан на этике. Я оставил его возиться с больным, который уже начал ровно дышать.
На обратном пути я встретил Мак-Нолти — он проверял топливные цистерны. Он взялся за дело сам, а это что-то да значило. Лицо у него было озабоченное, а это значило очень многое. Это значило, что мне можно не тратить время на составление завещания, потому что его никто никогда не прочтет.
Я смотрел, как его осанистая фигура скрылась в носовой рубке, и слышал, как он сказал: «Эл, наверное, тебе…». А потом дверь закрылась и стало тихо.
Похоже было, что он возлагает на Эла немалые надежды. Что ж, Эл был как будто на многое способен. Теперь, когда мы сломя голову летели в тартарары, шкипер и этот молчаливый запасной пилот держались как закадычные приятели.
Один из агрономов выскочил из своей каюты. Я хотел было скрыться в каптерке, но не успел. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами и сказал:
— Сержант, там, в моем иллюминаторе, виден полумесяц!
Он стоял, выпучив глаза на меня, а я выпучил глаза на него.
Если нам видна половинка Венеры, значит, мы пересекаем ее орбиту. Он тоже все знал — это было написано у него на физиономии.
— Так на сколько же времени нас задержит это несчастье? — настойчиво продолжал он.
— Не представляю, — ответил я вполне искренне и почесал в затылке, стараясь выглядеть одновременно бодрым и туповатым, — Капитан Мак-Нолти сделает все, что возможно. Доверьтесь ему. Папаша все может!
— Вы не думаете, что нам… э-э-э… грозит опасность?
— О, конечно нет!
— Врете, — сказал он.
— Знаю, — ответил я.
Это его обезоружило. Недовольный и озабоченный, он вернулся в каюту. Скоро он увидит Венеру в фазе три четверти и расскажет об этом всем остальным. И тогда нам придётся жарко. Мы попадем в пекло.
Последние остатки надежды испарились примерно тогда же, когда дикий рев и сильная тряска возвестили нам, что умолкнувшие было ракетные двигатели снова заработали. Шум продолжался лишь несколько секунд, а потом двигатели отключили: было уже ясно, что с ними все в порядке.
Услышав шум, агроном выскочил из каюты как ошпаренный. Теперь он знал самое худшее. За три дня, прошедшие с тех пор, как Венера предстала перед нами в виде полумесяца, все уже узнали о нашем положении. Венера осталась далеко позади, и сейчас мы пересекали орбиту Меркурия. Но пассажиры все ещё надеялись, что кто-нибудь совершит чудо. Ворвавшись в каптерку, агроном сказал:
— Двигатели снова работают. Значит…
— Ничего это не значит, — сказал я. Не стоило пробуждать напрасные надежды.
— Но разве мы не можем развернуться и полететь обратно?
Он вытер пот, стекавший по его щекам. Это было не от испуга: просто температура внутри корабля уже мало чем напоминала Арктику.
— Сэр, — ответил я, — мы теперь несемся с такой скоростью, что уже ничего нельзя сделать.
— Эх, пропала моя ферма, — с горечью проворчал он. — Пять тысяч акров наилучшей земли для выращивания венерианского табака, не считая пастбищ.
— Сочувствую, но с этим все кончено.
«Трррах!» — снова заработали ракеты. Меня швырнуло назад, а его скрючило, как будто от боли в животе. Там, в носовой рубке, кто-то — или Мак-Нолти, или Эл Стоу — время от времени запускал двигатели. Никакого смысла в этом я не видел.
— Это зачем? — спросил агроном, разогнувшись.
— Да просто так, ребята балуются, — ответил я.
Сопя от возмущения, он пошёл к себе. Типичный эмигрант с Земли — сильный, здоровый и мужественный, — он был не столько встревожен, сколько раздражен.
Полчаса спустя по всему кораблю зажужжал сигнал общего сбора. Это был стояночный сигнал, в полете им никогда не пользовались — по этому сигналу вся команда и все, кто находился на корабле, должны были собраться в рубке. Предстояло что-то небывалое в истории космических полетов — может быть, прощальное слово Мак-Нолти?
Я так и думал, что во время этого последнего обряда председательствовать будет шкипер, и не удивился, увидев его стоящим на небольшом возвышении в углу рубки. Его пухлые губы скорчились в гримасу, но когда вползли марсиане и кто-то из них изобразил, будто увертывается от акулы, гримаса превратилась в некое подобие улыбки. Эл Стоу, который стоял вытянувшись около капитана с ничего не выражающим, как обычно, лицом, посмотрел на этого марсианина, словно сквозь стекло, а потом лениво перевёл свои странно светящиеся глаза куда-то в сторону, будто в жизни не видал ничего более нудного. И то сказать, эта шутка с плаванием нам порядком приелась.
— Люди и ведрас, — начал Мак-Нолти («ведрас» по-марсиански означает «взрослые» — ещё одна марсианская шуточка), — я не вижу смысла распространяться о том своеобразном положении, в котором мы находимся.
Вот умел человек выбирать слова! «Своеобразное положение»!
— Мы уже находимся ближе к Солнцу, чем любой корабль за всю историю космических полетов…
— Комических полетов, — с бестактной усмешкой пробормотал Кли Янг.
— Шутки шутить будете позже, — заметил Эл Стоу таким ледяным тоном, что Кли Янг притих. Лицо капитана снова исказила гримаса.
— Мы движемся к Солнцу, — продолжал он, — быстрее, чем когда-либо двигался любой космический корабль. Грубо говоря, у нас примерно один шанс из десяти тысяч.
Он бросил на Кли Янга вызывающий взгляд, но тот совсем затих.
— Тем не менее такой шанс существует, и мы попытаемся им воспользоваться.
Мы уставились на него, не понимая, что он такое придумал. Каждый из нас знал, что развернуться, миновав Солнце, абсолютно невозможно, так же как и повернуть назад, преодолевая его могучее притяжение. Оставалось только нестись вперёд и вперёд — до тех пор, пока последняя ослепительная вспышка не рассеет по всей округе молекулы, из которых мы состоим.
— Мы предлагаем пройти по кометной орбите, — продолжал Мак-Нолти, — Мы с Элом, и вот астровычислители тоже, — мы считаем, что ничтожная вероятность удачи существует.
Все стало ясно. Это теоретическая штука, которую часто обсуждают математики и астронавигаторы и ещё чаще используют в своих рассказах писатели. Но на этот раз все было взаправду. Соль здесь вот в чем: выжать из двигателей все, что можно, набрать огромную скорость и выйти на вытянутую орбиту, как у кометы. Теоретически корабль при этом может проскочить мимо Солнца так быстро, что, как маятник, вылетит далеко на другой конец орбиты. Очень мило, но сможем ли мы это проделать?
— Расчеты показывают, что при нашем нынешнем положении есть небольшой шанс на успех, — сказал Мак-Нолти. — Мощность двигателей достаточная, и горючего хватит, чтобы набрать нужную скорость, взять нужный курс и достаточно долго идти с этой скоростью. Единственное, в чем я серьезно сомневаюсь, — сможем ли мы выдержать момент максимального приближения к Солнцу.
Он вытер пот, как будто бессознательно подчеркивая трудность предстоявшего нам испытания.
— Будем называть вещи своими именами — нам придётся чертовски жарко!
— Мы готовы, капитан, — сказал кто-то, и в рубке послышались возгласы одобрения. Кли Янг встал, взмахнул одновременно четырьмя щупальцами, прося слова, и прочирикал:
— Это идея! Это прекрасно! Я, Кли Янг, от имени своих сопланетников ее поддерживаю. Вероятно, мы все заберемся в холодильник, пока будем пролетать мимо Солнца?
Мак-Нолти кивнул и сказал:
— Все будут находиться в охлаждаемом отсеке и терпеть, сколько можно.
— Вот именно, — сказал Кли. — Конечно. Но мы не можем управлять кораблем, сидя в холодильнике, как сорок порций клубничного мороженого. Кто-то должен быть и в носовой рубке. Чтобы корабль шёл по курсу, нужен человек — пока он не изжарится. Так что кому-то придётся выступить в роли жаркого.
Он взмахнул щупальцем, упиваясь своим красноречием.
— И поскольку нельзя отрицать, что мы, марсиане, значительно легче переносим повышение температуры, я предлагаю…
— Чепуха! — сказал Мак-Нолти. Но его резкий тон никого не обманул. Марсиане — немножко зануды, но до чего прекрасные ребята!
— Ну хорошо, — недовольно чирикнул Кли, — а кто же тогда будет котлетой?
— Может быть, я. А может, и нет, — сказал Эл Стоу. Он произнёс это как-то странно — как будто он был такой явный кандидат, что только слепой мог этого не видеть.
А ведь он был прав! Он как раз подходил для этого дела. Если кто и мог бы вынести тот жар, который будет вливаться через носовые иллюминаторы, так это был Эл. Он был силен и вынослив. Он мог многое, чего не мог никто из нас. И в конце концов, он числился запасным пилотом.
Но мне все равно было не по себе. Я представил себе, как он сидит там, впереди, один-одинешенек, и от того, сколько он продержится, зависит наша жизнь, а огненное Солнце протягивает свои пламенеющие пальцы…
— Ты?! — воскликнул Кли, сердито уставив выпуклые глаза на две молчаливые фигуры, громоздившиеся на возвышении, — Ну конечно! Только я собрался поставить тебе мат в четыре хода, как ты придумал этот фокус, чтобы убежать от меня.
— В шесть, — равнодушно возразил Эл. — Меньше чем в шесть ходов у тебя ничего не получится.
— В четыре! — завопил Кли. — И в такой момент ты…
Мак-Нолти не выдержал. Он побагровел, как будто его вот- вот хватит удар, и повернулся к размахивавшему щупальцами Кли.
— Пропадите вы пропадом с вашими проклятыми шахматами! — заревел он, — Все по местам! Приготовиться к разгону! Я дам сигнал общей тревоги, когда нужно будет укрыться, и тогда вы все должны перейти в холодильник.
Он огляделся. Краска понемногу сходила с его лица.
— Все, кроме Эла.
Когда ракеты дали полный ход, все стало совсем как раньше. Двигатели протяжно ревели, и мы неслись вперёд, волоча за собой хвост грома. Внутри корабля становилось все жарче и жарче — влага сверкала на металлических стенах и текла у каждого по спине. Каково было в носовой рубке, я не знал, да и не хотел знать. Марсиане пока чувствовали себя прекрасно — вот когда можно было позавидовать их нелепому устройству!
Я не считал времени, но прошло две вахты и один перерыв на отдых, прежде чем прозвучал сигнал общей тревоги. К этому времени на корабле стало совсем плохо. Я не просто потел — я медленно таял и стекал в собственные ботинки.
Сэм, конечно, переносил все это легче, чем другие жители Земли, и держался до тех пор, пока его больному не перестала грозить опасность. Повезло этому механику! Мы сразу же уложили его в холодильник, куда то и дело наведывался Сэм.
Остальные забрались сюда, когда прозвучал сигнал. Это был не просто холодильник, а самый прочный и самый прохладный отсек корабля — бронированное помещение с тройной защитой, где хранились инструменты и находился лазарет на две палаты с просторной гостиной для пассажиров. Все мы поместились там с большими удобствами.
Все, кроме марсиан. Поместиться-то они тоже поместились, но без особых удобств. Им всегда не по себе при нормальном давлении — им при этом не только душно, но ещё и воняет, как будто они дышат патокой, отдающей козлиным запашком. Кли Янг на наших глазах достал склянку с духами и протянул ее своему полуродителю Кли Моргу. Тот взял склянку, с отвращением поглядел на нас и демонстративно понюхал самым оскорбительным образом. Но никто на это не отреагировал.
Тут были все, кроме Мак-Нолти и Эла Стоу. Шкипер явился через два часа. В рубке, видать, было нелегко — выглядел он ужасно. Изможденное лицо блестело от пота, когда-то пухлые щеки ввалились и были покрыты ожогами. Его обычно нарядная, хорошо сидевшая форма висела на нем, как на вешалке. С первого взгляда можно было сказать, что он жарился там, сколько мог выдержать.
Пошатываясь, он прошёл мимо нас, завернул в кабинку для оказания первой помощи и медленно, с трудом разделся. Сэм растер его с головы до ног мазью от ожогов — мы слышали, как шкипер хрипло стонал, когда Сэм особенно старался.
Жар становился невыносимым. Он заполнял все помещение, жег каждый мускул моего тела. Несколько механиков скинули ботинки и куртки. Скоро их примеру последовали и пассажиры, избавившись от большей части одежды. Мой агроном с несчастным видом сидел в плавках, горюя о своих несбывшихся планах.
Выйдя из кабинки, Мак-Нолти рухнул на койку и сказал:
— Если через четыре часа мы ещё будем целы, все обойдется.
В этот момент двигатели заглохли. Мы сразу поняли, в чем дело. Опорожнилась одна топливная цистерна, а реле, которое должно было переключить двигатели на другую, не сработало. На такой случай в машинном отделении должен был бы сидеть дежурный механик, но от жары и волнения никто об этом не подумал.
Мы не успели опомниться, как Кли Янг подскочил к двери, к которой он был ближе всех. Он исчез, прежде чем мы сообразили, что произошло. Через двадцать секунд двигатели снова заревели.
У самого моего уха свистнула переговорная трубка — последние два дня радиофоны не действовали из-за солнечных помех. Я вынул свисток и прохрипел:
— Да?
Из рубки донесся голос Эла.
— Кто это сделал?
— Кли Янг, — сказал я. — Он все ещё там.
— Наверное… пошёл за шлемами, — догадался Эл. — Передайте ему… от меня спасибо!
— Как там у тебя? — спросил я.
— Печет, — ответил он. — Плохо… с глазами. — Он помолчал, — Наверное, выдержу… как-нибудь. Пристегнитесь… когда я свистну.
— Зачем? — прохрипел я.
— Хочу… раскрутить ее. Жар равномернее распределится…
И вот я услышал, как он заткнул свой конец трубки. Я тоже всунул свисток на место и передал остальным, чтобы они пристегнулись и ждали сигнала Эла. Только марсианам можно было не беспокоиться: у них хватало первоклассных присосков, чтобы удержаться даже на метеорите.
Вернулся Кли. Эл оказался прав: он тащил шлемы для своих ребят. Температура была такая, что даже Кли ослабел и еле управлялся со своим грузом.
Марсиане обрадовались, надели шлемы, загерметизировали швы и тут же спустили в них давление до двух десятых. Они сразу повеселели. Чудно было видеть, как они надевают скафандры не для того, чтобы, как мы, хранить воздух, а чтобы от него избавиться…
Только они успели одеться и вытащить шахматную доску, как прозвучал свисток. Мы вцепились в ремни, а марсиане присосались к полу и стенам. «Маргаритка» начала медленно вращаться вокруг продольной оси. Шахматные фигуры поползли по полу, потом по стене и по потолку: солнечное притяжение, конечно, удерживало их на той стороне, которая была обращена к Солнцу. Я увидел сквозь шлем сердитое, распаренное лицо Кли, который мрачно уставился на порхавшего вокруг него черного слона. Наверное, в шлеме раздавались самые смачные марсианские выражения…
— Осталось три с половиной часа, — прохрипел Мак-Нолти.
Четыре часа, о которых говорил нам шкипер, означали два часа приближения к Солнцу и два часа удаления от него. Поэтому, когда нам осталось два часа, мы были ближе всего к этой раскаленной печи. Это был момент наибольшей опасности.
Я этого момента не помню — я потерял сознание за двадцать минут до него и пришел в себя через полтора часа после. О том, что происходило за это время, я могу только догадываться, но стараюсь об этом думать как можно меньше. Солнце, пылавшее жаром свирепо, как глаз разъяренного тигра; корона, протянувшая свои языки к крохотному кораблю с полумертвыми существами, и в самом носу корабля, за совершенно бесполезными кварцевыми стеклами, одинокий Эл глядит и глядит на приближающийся ад…
Я, шатаясь, поднялся и тут же свалился, как мешок тряпья. Корабль больше не вращался, а несся вперёд, как обычно, и упал я просто от слабости. Чувствовал я себя препаршиво.
Марсиане уже пришли в себя — я знал, что они очнутся первыми. Один из них поставил меня на ноги и держал, пока я не начал хоть чуть-чуть владеть своими конечностями. Я заметил, что другой марсианин распростерся поверх лежавших без сознания Мак-Нолти и трех пассажиров. Он закрывал их своим телом от жара. И довольно успешно, потому что они очнулись вслед за ним.
С трудом добравшись до переговорной трубки, я вытащил затычку и дунул. Но сил у меня было так мало, что свистка не получилось. Только зря потратил воздух, а мне его и так не хватало. Целых три минуты я стоял, цепляясь за трубку, потом собрался с силами, еле расправил грудь и дунул изо всех сил. На другом конце послышался свисток. Но Эл не отвечал.
Я свистнул ещё несколько раз, но ответа не было. От частого дыхания у меня закружилась голова, и я опять свалился. В корабле жара была ещё страшная; я чувствовал, что высох, как мумия, которая миллион лет пролежала в пустыне.
Дверь открылась, и Кли Янг медленно, с трудом выполз наружу. На нем все ещё был шлем. Через пять минут он вернулся и сказал через диафрагму шлема:
— Не добрался до носовой рубки. Трап на полпути горячее печки, и воздуха там нет.
Я вопросительно уставился на него, и он объяснил:
— Автоматические двери задраены. В носовой рубке вакуум.
Это означало, что сдали иллюминаторы. Иначе воздух не мог выйти из рубки. Запасные стекла у нас были, и вставить иллюминаторы ничего не стоило. Но пока что мы летели вперёд — может быть, правильным курсом, а может быть, и нет — с пустой, лишенной воздуха рубкой, в которой царила только зловещая тишина.
Мы сидели и понемногу приходили в себя. Последним очнулся пострадавший механик. Сэм всё-таки выходил его. И только тогда Мак-Нолти заорал:
— Четыре часа прошли! Мы прорвались!
Слабыми голосами мы крикнули «ура!». Ей-ей, в каюте от этой новости сразу стало градусов на десять прохладнее! Радость придала нам силы — не прошло и минуты, как мы не чувствовали и следов слабости и рвались в бой. Но только ещё четыре часа спустя бригада механиков в скафандрах пронесла в крохотный лазарет Сэма тяжелое тело из рубки.
— Как дела, Эл? — спросил я.
Он, наверное, услышал, потому что шевельнул пальцами правой руки и, прежде чем дверь за ними закрылась, издал скрежещущий, хриплый звук. Потом два механика прошли в его каюту, принесли огромный кожаный мешок и снова заперлись в лазарете, оставив нас с марсианами снаружи. Кли Янг шатался взад и вперёд по коридору, как будто не знал, что делать со своими щупальцами.
Час спустя из лазарета вышел Сэм, и мы бросились к нему.
— Как Эл?
— Слеп как крот, — сказал он, покачав головой — И лишился голоса. Ему пришлось ужасно тяжело.
Так вот почему он не отвечал, когда я его вызывал к трубке!.. Я посмотрел Сэму прямо в глаза.
— Сэм, ты можешь… ты можешь ему как-нибудь помочь?
— Если б я мог! — Его черное лицо было очень выразительным. — Ты знаешь, сержант, как бы я хотел привести его в порядок, но я не могу. — Он бессильно развел руками. — Это превышает мои скромные возможности. Может быть, когда мы вернемся на Землю…
Его голос прервался, и он снова ушёл в лазарет.
— Мне грустно, — в отчаянии сказал Кли.
Тот вечер, когда нас пригласили в нью-йоркский астроклуб, я никогда в жизни не забуду. Тогда этот клуб был — да и сейчас ещё остается — самым избранным обществом, какое только можно себе представить. Чтобы вступить в него, космонавт должен совершить что-то подобное чуду. Тогда в клубе насчитывалось всего девять членов, да и сейчас их только двенадцать.
Председателем клуба был Мейс Уолдрон — знаменитый пилот, который спас тот марсианский лайнер в 2263 году. Весь расфранченный, он стоял во главе стола, а рядом с ним сидел Эл Стоу. На другом конце стола сидел Мак-Нолти — с его веселой физиономии не сходила довольная усмешка. А рядом со шкипером находился старый, седой Кнут Йоханнсен — гений, который изобрёл систему «Л», известную каждому космонавту.
Остальные гостевые места за столом занимала вся смущенная команда «Маргаритки», включая марсиан, плюс трое пассажиров, которые решили ради такого случая отложить свой отлет. Было ещё несколько аудиорепортеров со своими камерами и микрофонами.
— Джентльмены и ведрас, — произнёс Мейс, — это беспрецедентное событие в истории человечества и нашего клуба. Может быть, именно поэтому я считаю для себя особой честью внести предложение — принять в члены клуба запасного пилота Эла Стоу, который этого в высшей степени достоин.
— Поддерживаем! — крикнули одновременно три других члена клуба.
— Благодарю вас, джентльмены.
Он вопросительно поднял бровь. Восемь рук взметнулись над столом.
— Принято единогласно!
Взглянув на Эла Стоу, который молча сидел рядом, Мейс начал превозносить его до небес. Он все говорил и говорил, а Эл все сидел с безразличным видом.
Я видел, как довольная улыбка на лице Мак-Нолти становится все шире и шире. Старый Кнут смотрел на Эла с почти нелепой отеческой нежностью. Команда не сводила глаз с героя, и все камеры были направлены прямо на него.
Я тоже посмотрел в ту сторону. Он сидел, его починенные глаза сияли, но лицо его было неподвижно, несмотря на все эти пышные слова и всеобщее внимание, на взгляды Йоханнсена, полные отцовской гордости.
Но прошло минут десять, и я заметил, что и ему наконец стало не по себе. И если кто-нибудь вам скажет, что робот системы Л-100-У — просто бесчувственная машина, плюньте ему в глаза!
Мы стояли на бельэтаже Седьмого административного корпуса астропорта. Никто не знал, зачем нас так неожиданно вызвали и почему мы не летим, как обычно, на Венеру.
Поэтому мы болтались по зданию и задавали друг другу вопросы, на которые не находили ответов. Однажды я видел, как тридцать гуппи, выпучив глаза, пялились на терьера по имени Фергус, напрягая свои крошечные мозги, чтобы понять, почему одна из его конечностей болтается из стороны в сторону. Мы были очень похожи на этих аквариумных рыбок.
Осанистый и вкрадчивый капитан Мак-Нолти появился в тот самый момент, когда мы уже собрались начать соревнование по обкусыванию ногтей. Его сопровождали полдюжины инженеров с «Маргаритки» и тощий коротышка, которого мы никогда прежде не видели.
Замыкал шествие Эл Стоу, легко несший своё тело весом никак не меньше трехсот фунтов. Меня всегда поражало изящество, с которым он двигался. Его глаза пламенели, словно он хотел объять весь мир.
Жестом предложив всем следовать за ним, Мак-Нолти завел нас в небольшое помещение, с важным видом поднялся на помост и заговорил так, словно он учитель, а мы ученики, только что перешедшие в третий класс.
— Джентльмены и ведрас, сегодня вместе со мной к вам пришел знаменитый профессор Флеттнер.
Он сделал выразительный поклон в сторону коротышки, который ухмыльнулся и запрыгал на месте, точно мальчишка, стащивший конфету со стола.
— Профессор набирает команду для своего корабля «Марафон», которому предстоит лететь за пределы Солнечной системы. Эл Стоу и шестеро наших техников вызвались сопровождать меня. За время вашего отпуска мы прошли дополнительную подготовку.
— Я получил удовольствие от общения с командой, — вставил Флетгнер, стараясь утихомирить экипаж, у которого он украл капитана.
— Правительство Земли, — продолжал польщенный Мак-Нолти, — готово утвердить любую кандидатуру из экипажа, летавшего под моим началом на венерианском грузовике «Маргарет-Сити». Теперь все зависит от вас, парни. Тот, кто пожелает остаться на «Маргарет-Сити», может покинуть нас и отправиться на грузовик. Кто захочет сопровождать меня, пусть поднимет руку. — Тут взгляд Мак-Нолти наткнулся на марсиан, и он торопливо добавил: — Или щупальце.
Сэм Хигнет тут же вскинул коричневый кулак.
— Капитан, я предпочитаю остаться с вами.
Он опередил остальных лишь на долю секунды. Странное дело — ни один из нас не горел желанием лететь на консервной банке Флеттнера. Просто мы не могли отказать. Или согласились лезть в пекло только ради того, чтобы увидеть, как изменится выражение лица Мак-Нолти.
— Благодарю вас, ребята, — сказал Мак-Нолти торжественным голосом, каким обычно произносят речи на похоронах.
Мак-Нолти почти любовно оглядел нас, но заметно смутился, когда обнаружил, что один из марсиан бухнулся на пол в углу, разбросав щупальца.
— В чем дело, Саг Фарн? — удивился он.
Кли Янг, старший из обитателей Красной планеты, подал голос:
— Я поднял два щупальца, капитан. Одно за себя и одно за Сага. Он заснул, перед этим поручив мне подать голос за него — сказать да, или сказать нет, или спеть «Вот идет ласка».[1]
Все рассмеялись. О лени Сага Фарна на борту «Маргаритки» ходили легенды. Один лишь шкипер не знал, что только срочные работы за бортом или партия в шахматы могли помешать Сагу Фарну уснуть. Наш смех смолк, и комната тут же наполнилась высоким жутковатым свистом — так храпят марсиане.
— Ладно, — сказал Мак-Нолти, с трудом сдерживая улыбку, — всем явиться на корабль на рассвете. Стартуем в десять утра. Эл Стоу введет вас в курс дела и ответит на вопросы.
«Марафон» оказался настоящим красавцем, проектировал его Флеттнер, а строился корабль на деньги правительства. Получилось нечто среднее между боевым крейсером и легкой гоночной яхтой. Да и оборудование здесь стояло роскошное, по сравнению с «Маргариткой». Мне корабль сразу же понравился. Как и всем остальным.
Стоя наверху у телескопических сходней, я наблюдал за прибытием последних членов команды. Эл Стоу принес огромную сумку. Ему разрешили взять с собой в три раза больше багажа, чем любому другому члену экипажа. Впрочем, по этому поводу едва ли стоило удивляться, поскольку среди его вещей был прекрасный продукт инженерной мысли — атомный реактор весом в восемьдесят фунтов. В некотором смысле его запасное сердце.
Четыре правительственных эксперта поднялись на борт. Я понятия не имел, кто они по чину и зачем летят с нами, но проводил их в каюты. Последним явился Уилсон, меланхоличный светловолосый юноша девятнадцати лет. Он уже протащил на борт три коробки с вещами и теперь пытался пронести ещё три.
— А это ещё что такое? — осведомился я.
— Пластинки.
— Граммофонные, зубные или металлические?
— Фотографические, — буркнул он без намека на улыбку.
— Будешь у нас штатным фотографом?
— Да.
— Ладно, брось коробки в среднем трюме.
Он нахмурился.
— Их нельзя бросать, сваливать в кучу или резко передвигать. Их необходимо укладывать, — заявил он. — Очень осторожно.
— Ты меня понял! — Мне парнишка понравился, но уж слишком он важничал.
С величайшей осторожностью поставив коробки на трап, он медленно оглядел меня с ног до головы, а потом с головы до ног. Его губы превратились в ниточки, костяшки пальцев побелели.
— И кем вы будете, когда смените робу на парадную форму? — спросил он.
— Парламентским приставом, — проинформировал я парня строгим голосом. — А теперь отнеси коробки туда, где они будут в безопасности, и уложи их, соблюдая все меры осторожности, а иначе я сброшу их вниз — и лететь они будут сотню футов.
Удар пришелся в слабое место. Если бы я пригрозил Уилсону сбросить его самого, он пообещал бы закинуть на орбиту меня. Но ради своих драгоценных коробок он был готов держать норов в узде.
Наградив меня взглядом, красноречиво обещавшим нелегкую жизнь и безвременную смерть, он понес коробки в трюм, прижимая их к груди как младенцев. Пожалуй, я обошелся с парнишкой слишком строго, но в тот момент этого ещё не понимал.
Двое пассажиров о чем-то спорили, пристегивая ремни безопасности. В мои обязанности входила проверка ремней новичков, и пока я этим занимался, слышал каждое их слово.
— Можешь говорить все, что пожелаешь, — заявил один эксперт, — но ведь эта штуковина работает!
— Я и сам знаю, — раздраженно фыркнул другой. — В этом все и дело. Я тысячу раз проверял безумные выкладки Флеттнера, сам чуть не свихнулся. Логика вполне четкая, все неопровержимо. Тем не менее посылка совершенно абсурдна.
— Ну и что? Его первые два корабля моментально добрались до орбиты Юпитера. Они совершили полет туда и обратно быстрее, чем обычный корабль разогревает двигатель. Разве могло бы такое случиться, будь идея и впрямь бредовой?
— Да в своем ли ты в уме! — рявкнул противник, покрываясь алыми пятнами. — Это шарлатанство чистой воды! Флеттнер утверждает, что космическими расстояниями теперь никого не испугаешь, плоды труда тысяч астрономов можно выбросить в мусорную корзину. Мол, теперь нет такого понятия, как скорость полета в космосе, который якобы сродни и плазме и эфиру. Он говорит, что нельзя перемещаться с определенной скоростью, не имея точки отсчета, вернее, принимая за таковую точку воображаемую константу. Дескать, мы одержимы скоростями и расстояниями, поскольку наши разумы привыкли к установленным отношениям внутри Солнечной системы; но в открытом космосе нет величин, к которым можно бы приложить наши несовершенные мерила.
— Не волнуйтесь, ребята, все будет в порядке. Лично я уже написал завещание.
Моя попытка успокоить спорщиков получилась не слишком удачной. Один бросил на меня свирепый взгляд и сказал соседу:
— А я все равно считаю, что это бред.
В этот момент вошёл Мак-Нолти:
— Ты видел Уилсона?
— Нет. Но могу сгонять за ним.
— Попытайся его малость успокоить. Парень чуток не в себе.
Я нашёл Уилсона в его каюте. Он сидел, пристегнув ремни.
— Ты когда-нибудь летал на космолете?
— Нет, — едва слышно ответил Уилсон, подняв на меня остекленевший взгляд.
— Ну, не бери в голову. Бывали случаи, когда люди всходили по трапу на своих двоих, а возвращались по частям, но по статистике на американских горках народу гибнет гораздо больше.
— Думаешь, я боюсь? — Он вскочил так резко, что я вздрогнул, — ему даже не помешали ремни.
— Ну что ты! — Я замолчал, пытаясь найти подходящие слова. — Ты просто стараешься не переоценивать наши возможности.
Озабоченное выражение исчезло с его лица, глаза яростно засверкали.
— Сам не догадываешься, насколько ты прав.
— Вот что, приятель, — заговорил я как мужчина с мужчиной, — расскажи, что тебя гложет, и я постараюсь помочь.
— Ты не способен помочь. — Он сел, расслабился, но на лице вновь появилось угрюмое выражение. — Я из-за пластинок беспокоюсь.
— Какие ещё пластинки?
— Фотографические, которые я принес на борт.
— Да перестань! С ними все будет в порядке. Кроме того, что толку зря беспокоиться.
— Полно толку, — упрямо пробормотал он. — Дважды я не волновался — и мои запасы превращались в пыль. С тех пор я обзавелся привычкой нервничать. При аварии на «Столетнем экспрессе» я потерял всего-навсего две пластинки, да к тому же чистые. Во время большого землетрясения в Неаполе пропало всего-навсего шесть пластинок. Видишь? Мое беспокойство окупается. Так что оставь меня в покое, не мешай работать. — Он откинулся на спинку кресла, потуже затянул ремни и вернулся к своему прежнему занятию. То есть к беспокойству.
Я ещё не успел прийти в себя после разговора с Уилсоном, когда услышал шум на сходнях. Мак-Нолти орал на марсиан. Они только что вышли из своих кают, где поддерживалось привычное для них низкое давление, и оказались в чуждой атмосфере.
Кто-то из людей медленно спускался по трапу, шатаясь под тяжестью огромной вазы невероятно яркой расцветки и чудовищно уродливой формы. Марсиане гневно чирикали наперебой, возмущённо трясли щупальцами. Выяснилось, что фарфоровое чудовище — это шахматный трофей Кли Морга, кубок марсианского чемпионата. С точки зрения землянина — сущая безвкусица. Тем не менее приказы шкипера не обсуждаются — и трофей остался на Земле.
В следующий миг завыла сирена, предупреждая о тридцатисекундной готовности, и все, кто не успел занять свои места, поспешили разойтись. На марсиан, разом прекративших гомонить, стоило посмотреть.
Я моментально устроился в своем кресле. Переходные шлюзы закрылись.
Мир, стремительно разбухающий перед носом нашего корабля, оказался немногим больше Земли. Его подсвеченная солнцем поверхность была окрашена в черный, красный и серебряный цвета, в отличие от привычного коричневого, голубого и зеленого. Мы приближались к одной из пяти планет, вращающихся вокруг солнца, поменьше нашего и поярче. По пути нам встретилась небольшая группа астероидов, но мы легко уклонялись от столкновений.
Я не знал, как называется звезда. Эл Стоу сказал, что это малое солнце из региона Бутс. Мы выбрали именно его, поскольку лишь у него имелись планеты, и одна из них оказалась как раз на нашем пути.
Так или иначе, но мы перемещались слишком быстро, чтобы выйти на орбиту и выбрать удобное место для посадки. Мы мчались по касательной — впереди нас ждала планета. Снижение будет прямым, как атака сокола, времени хватит только на короткую молитву, и никаких тебе танцев вокруг тутового дерева.
То, как парадоксальные идеи Флеттнера претворялись в жизнь, вновь заставило мое сердце устремиться к желудку — хорошо ещё я успел выплюнуть его обратно. Подозреваю, что корабль был способен и на большее — его ограничивала лишь способность людей к выживанию. Похоже, Мак-Нолти с удивительной точностью определил эти границы — ведь торможение и посадка закончились тем, что я не только остался жив, но и сохранил способность дрыгать ногами; но на животе остался глубокий след от ремня, не сходивший целую неделю.
Приборы показывали, что давление за бортом — двенадцать фунтов, а воздух пригоден для дыхания. Мы тянули жребий — кому первым выходить наружу. Мак-Нолти и все правительственные эксперты проиграли. Вот было смеху! Первым из шляпы вынули бумажку с именем Кли Янга, затем повезло инженеру Бреннанду, Элу Стоу, Сэму Хигнету и мне.
Наша первая экскурсия по планете была рассчитана на один час. Из чего следовало, что мы не сможем отойти больше чем на две мили от «Марафона». Скафандры надевать не стали. Кли Янг мог воспользоваться шлемом, герметично пристегивающимся к наплечникам, чтобы дышать привычным воздухом, но он решил, что в течение часа легко выдержит избыточное давление. Повесив на шею бинокль, каждый из нас вложил в кобуру лучевой пистолет. Эл Стоу прихватил радиофон, чтобы поддерживать связь с кораблем.
— И не вздумайте ребячиться, — предупредил шкипер, когда мы выходили через воздушный шлюз, — Осмотрите окрестности и возвращайтесь не позднее чем через час.
Кли Янг, последним выбиравшийся из шлюза, оглядел наш небольшой отряд глазами-блюдцами и сказал:
— Кому-то следовало разбудить Сага Фарна и сообщить, что корабль совершил посадку, — Затем четыре из десяти щупальцев отпустили трап, и марсианин упал на землю.
Боже, какой твердой оказалась поверхность чужой планеты! Здесь она сверкала черной стеклянной гладью, а невдалеке шли серебристые полосы с вкраплениями темно-красного. Я поднял небольшой кусок породы, и он оказался очень тяжелым — сплошной металл, если вас интересует мое мнение.
Я швырнул его в открытый шлюз, чтобы товарищам было чем заняться, и тут же увидел голову рассерженного Кли Морга, который выпучил глазищи на ни в чем не повинного Кли Янга и заявил:
— Удар по черепу — это совсем не смешно. И тот факт, что ты в компании землян, не означает, что можно вести себя как глупое дитя.
— О чем ты, неумелый толкатель пешек? — сразу закипятился Кли Янг, — Да если б я тебе дал по черепу…
— Замолчите! — рявкнул Эл Стоу.
Он зашагал в сторону заходящего солнца, длинные проворные ноги двигались с такой быстротой, словно он намеревался совершить кругосветное путешествие. Рация болталась в могучей руке.
Мы шли гуськом. Через десять минут Эл Стоу, оторвавшийся на полмили, остановился, давая нам возможность его догнать.
— Не забывай, длинный брат, мы сделаны только из плоти и крови, — пожаловался Бреннанд, когда мы приблизились к нашему могучему второму пилоту.
— Только не я, — возразил Кли Янг. — Благодарение Раве, наша раса не состоит из такой отвратительной грязи. — Он пронзительно свистнул, выражая презрение, а затем четырехкратно сделал движение щупальцами, поскольку воздух здесь был в четыре раза плотнее, чем на Марсе. — Я бы мог грести!
После этого мы замедлили шаг. Вскоре спустились в глубокую тёмную долину, прошли ее до конца и начали подниматься.
Никаких деревьев, кустов, птиц; никаких признаков жизни. Лишь черно-серебристо-красная полуметаллическая поверхность, далёкие вершины гор в голубом тумане и сияющий цилиндр «Марафона» у нас за спиной.
Посреди следующей долины текла река. Подойдя к берегу, мы наполнили фляжку для лабораторного анализа. Сэм Хигнет рискнул попробовать воду — оказалось, что у нее лёгкий медный привкус. На поверхности вода была голубой, в глубине казалась синей. Почва на берегу была значительно мягче.
Усевшись передохнуть, мы поглядывали на реку — она казалась слишком глубокой, с сильным течением; никто не рискнул перебраться на противоположный берег. Через некоторое время вода принесла безголовое тело.
Изуродованный труп напоминал огромного лангуста. Твердый темно-красный хитиновый панцирь, четыре крабьи ноги, две длинные клешни. На шее — белый срез без следов крови, из которого торчали белые нити. Как выглядела голова, оставалось догадываться.
Труп выглядел зловеще, и мы завороженно наблюдали за ним, не спуская глаз, пока он не скрылся за далекой излучиной реки. Больше всего нас сейчас занимало не то, как выглядит голова, а кто и почему ее снес. Все молчали.
Едва течение успело унести труп, как мы увидели первое доказательство существования жизни на планете. В десяти ярдах, справа от меня, в мягкой почве виднелась дыра. Из нее выползла тварь, приблизилась к воде и принялась пить мелкими изящными глотками.
Четыре ноги, дивный трехгранный хвост — больше всего существо походило на игуану. Черная кожа с серебристым отливом напоминала шелк. Из прорезей на голове смотрели серебристые глазные яблоки. Длина — около шести футов вместе с хвостом.
Напившись, существо повернулось, чтобы уйти, увидело нас и застыло на месте. Я потянулся к лучевому пистолету — а вдруг у местного жителя дурные намерения? Тварь внимательно осмотрела нас, широко раскрыла пасть, и мы узрели черную, словно уголь, глотку и два ряда ровных черных зубов. Существо несколько раз продемонстрировало своё оружие, после чего взобралось на берег, уселось неподалеку от нас и уставилось в воду.
Никогда ещё мне не доводилось видеть столь абсурдной картины. На берегу расположился Эл Стоу, огромный, с сияющими глазами, резкими чертами лица и смуглой кожей. Рядом с ним сидел Сэм Хигнет, наш темнокожий врач, чьи белые зубы ослепительно сверкали. Бреннанд, невысокий белый землянин, устроился рядом с Кли Янгом, пучеглазым марсианином с десятью щупальцами. Следующим был я, седеющий землянин среднего возраста. И наконец, инопланетное существо цвета серебра с чернью.
И все продолжали молчать. Да и что тут скажешь? Мы смотрели по сторонам, существо таращилось на воду, все сохраняли полнейшее спокойствие. Я вдруг вспомнил о юном Уилсоне — жаль, что его нет с нами, не то запечатлел бы эту сиену и раздал фотографии на память. Затем по реке проплыло ещё одно тело, ничем не отличающееся от первого. Без головы.
— Похоже, здесь кое-кто не очень популярен, — заметил Бреннанд, которому надоело молчать.
— Они сами по себе, — важно проинформировала нас игуана, — Как и я.
— Что вы сказали?
Никогда ещё пятеро живых существ не вскакивали с такой быстротой, да и восклицание получилось хоровое.
— А вы не уходите, — посоветовала ящерица, — Возможно, увидите ещё что-нибудь, — Она подмигнула Бреннанду, а после быстро скрылась в своей норе. Только серебристый хвостик сверкнул на солнце.
— Вы слышали? — Бреннанд с обалдевшим видом приблизился к норе, присел на корточки и рявкнул: — Эй!
— Ее здесь нет, — донесся ответ откуда-то снизу.
Облизнув губы, Бреннанд бросил на нас жалобный взгляд раненого спаниеля и задал следующий идиотский вопрос:
—
— Меня, — ответила ящерица.
— Вы слышали то, что слышал я? — вновь оглянулся на нас ошеломленный Бреннанд.
— Ты ничего не слышал, — ответил Эл Стоу, прежде чем кто-то из нас успел открыть рот. — Это существо ничего не говорило. Я внимательно наблюдал, оно ни разу не шевельнуло губами. — Его строгие блестящие глаза смотрели на нору. — Это животное думает, а вы воспринимаете мысли, преобразуя их в человеческие понятия. Поскольку вы никогда не встречались с формами жизни, обладающими телепатическими способностями, и никогда не воспринимали мысли, которые передаются на доступной для человека волне, то решили, что существо говорит.
— Вы можете остаться, — разрешила ящерица, — только не толпитесь возле моей норы. Ни к чему лишняя шумиха. Это опасно.
Эл поднял рацию и отошел в сторону.
— Я сообщу на корабль о телах и попрошу разрешения подняться на пару миль вверх по течению.
Он включил рацию. Послышался шум, подобный грохоту Ниагарского водопада. Больше ничего разобрать не удавалось. Эл Стоу менял частоту, снова и снова вызывая корабль, но в награду получал лишь оглушительный шум помех.
— Попробуй на низких частотах, — посоветовал Сэм Хигнет.
Эл прошелся по всему диапазону. Шум водопада исчезал, и начиналось чириканье. Потом застрекотал миллион кузнечиков, раздался пронзительный свист — а закончилось все тем же ревом водопада.
— Мне это не нравится, — сказал Эл, выключая рацию. — Слишком много помех для пустого мира. Мы возвращаемся. И следует поторопиться.
Он стал решительно подниматься вверх по склону. Его мощная фигура напоминала древнего великана на фоне вечернего неба.
Он шёл очень быстро, и мы с трудом поспевали. Впрочем, нас не нужно было подгонять. Беспокойство Эла передалось нам. Да и эти безголовые тела…
Мак-Нолти выслушал нас и послал за Стивом Грегори, чтобы тот проверил радиоэфир. Стив поспешил в радиорубку и вернулся через несколько минут.
— Шкипер, эфир полон сигналов, — нахмурив брови, сообщил Стив. — От двухсот метров до ультракороткого диапазона все забито. Нам и слова не вставить.
— Ладно, — проворчал Мак-Нолти, — и чем же забит эфир?
— Три вида сигналов, — ответил Стив. — Свист разной продолжительности — возможно, таким образом указывается направление. Ещё я обнаружил восемь источников шума, напоминающего грохот водопада. Ну, а в промежутках какая-то непонятная трепотня. Здесь полно живых существ. — Его кустистые брови совершили несколько впечатляющих акробатических этюдов.
С опаской посматривая в ближайший иллюминатор, один из правительственных экспертов рискнул высказать мнение:
— Если эта планета так сильно заселена, то мы приземлились в местной Сахаре.
— Мы можем воспользоваться шлюпкой, — решил Мак-Нолти. — Пошлем на разведку трех хорошо вооруженных человек и дадим полчаса, чтобы хорошенько осмотреться. До наступления темноты они успеют прочесать пятьсот миль.
Большинство из нас вновь хотело попытать счастья, но Мак-Нолти бросать жребий не разрешил, а сам назначил тройку разведчиков. Одним из них стал биолог по имени Хайнс, работающий на правительство; остальные — инженеры, знакомые с управлением шлюпкой.
На подготовку шлюпки к полету ушло четыре минуты. Троица разведчиков поднялась на борт. Все были вооружены лучевыми пистолетами. Кроме того, на борту имелось полдюжины миниатюрных атомных бомб, а также артиллерийская установка, чьи восемь стволов угрожающе торчали из прозрачной башни на носу шлюпки.
Да, разведывательная экспедиция была отлично вооружена! Мы не собирались развязывать войну и не ждали особых неприятностей, но постарались подготовиться к любым неожиданностям.
Раздался негромкий взрыв, и двенадцатитонный цилиндр взмыл в небо. Через несколько секунд шлюпка превратилась в точку, а затем и вовсе исчезла.
Стиву удалось установить связь в диапазоне двадцати четырех метров. Биолог Хайнс наблюдал за ландшафтом в иллюминатор и тут же докладывал.
— Мы летим на высоте шесть миль, удалились от корабля на шестьдесят. Впереди горы. Набираем высоту. — С минуту он молчал. — Поднялись на двенадцать миль и перевалили через вершину. Вижу длинную прямую черту искусственного происхождения, уходящую вниз, в предгорья. Мы спускаемся к ней, все ниже, ниже… Да, это дорога!
— Кто-нибудь движется по ней? — крикнул Стив, брови которого изогнулись крутой дугой.
— Пока она совершенно пуста. Однако полотно в прекрасном состоянии. Такое впечатление, что дорогой редко пользуются. Ага, вижу на горизонте ещё одну, милях в сороках впереди. Летим к ней. Кажется… по ней что-то быстро перемещается. — Ещё одна томительная пауза. — Ей-богу, здесь десятки…
Голос смолк. Из динамика шёл только звук, напоминающий шелест осенних листьев на ветру.
Стив попытался наладить связь, крутил ручки настройки, но голос Хайнса не возвращался. Лишь волнами накатывали шорохи в диапазоне двадцати четырех метров, а на длинных волнах ревел водопад.
Команда потребовала отправить вторую шлюпку. У нас имелось ещё четыре шлюпки и мощный катер. Мак-Нолти решительно отказал.
— Нет, ребята! — Его пухлое лицо сохраняло выражение полнейшего спокойствия. — Одного раза более чем достаточно. Мы будем ждать. До утра предоставим шлюпке возможность вернуться. Возможно, ей ничто не угрожает. Бесполезно строить предположения — могли выйти из строя радио или навигационная аппаратура, — Тут его глаза сверкнули: — Но если к рассвету не получим никаких известий, отправимся на поиски.
— Это точно! — зашумели многие.
Команда моментально выбралась наружу. Мы стояли, прижимаясь спинами к металлической оболочке «Марафона», и смотрели в небо. Один, два, три, четыре, пять… Длинные черные ракеты летели единым клином.
Лицо молодого Уилсона просветлело, и он воскликнул: «О господи!» — а в следующий миг выхватил фотоаппарат и навел его на черные ракеты.
Никто из нас не догадался прихватить бинокль, но Эл Стоу в нем и не нуждался. Он стоял, запрокинув голову, не сводя сверкающих глаз с небесного парада.
— Пять, — сказал он. — Высота десять миль, перемешаются быстро и продолжают набирать высоту. Обшивка выкрашена в черный цвет либо сделана из очень черного металла. Корабли не имеют ничего общего с земными. Кормовые двигатели установлены снаружи — на наших кораблях они утоплены в корпусе. Кроме того, у этих имеются ярко выраженный нос и кормовые стабилизаторы.
У меня уже закружилась голова, а он продолжал вести наблюдение. Наконец пятерка кораблей скрылась из виду. Они промчались над «Марафоном», но не заметили его. Впрочем, они летели на огромной высоте, с которой мы выглядели не больше булавочной головки.
— Значит, они не так уж сильно от нас отстают, — прочирикал Кли Морг. — У них есть ракетные корабли, они отрезают головы лангустам — можно предположить, что они враждебно настроены к чужакам. Могу представить, как туземец подтаскивает меня к жевательному отверстию!
— Надеяться на лучшее, но ожидать худшего, — посоветовал Мак-Нолти. Он оглядел свою команду, а потом его взгляд скользнул по блестящей обшивке «Марафона». — Кроме того, наш корабль намного быстрее всего, что летает в Солнечной системе, и мы знаем, как позаботиться о себе.
И он со значением похлопал по висящему на боку лучевому пистолету. Никогда прежде мне не доводилось видеть нашего дружелюбного шкипера таким серьезным и сосредоточенным.
Он обладал обезоруживающей привычкой скрывать свои чувства, но при определенных обстоятельствах оказывался крепким орешком.
Однако никто не умел выглядеть таким крутым, как Эл Стоу, который стоял возле нашего шкипера. В неподвижной позе Эла, его коротких репликах, быстрых решениях и блеске глаз на словно из гранита высеченном лице было нечто сродни безмятежной силе, которую мы видим в равнодушных чертах незнакомых богов, что находят археологи в самых далеких местах.
— Ладно, — проговорил Эл Стоу, — вернемся на корабль и подождем рассвета.
— Конечно, — согласился Мак-Нолти — Завтра мы раскроем кое-какие тайны независимо от того, возвратится шлюпка или нет.
Он не знал, что завтра мы никаких тайн не раскроем, напротив, придем в полное замешательство. Молодой Уилсон не стал бы так весело насвистывать, проявляя свои пластинки, если бы догадывался, что не пройдет и двадцати четырех часов, как они будут утрачены навсегда.
Первым заметил машины один из навигаторов, который нес ночную вахту. Они появились неожиданно почти за час до бледного рассвета, призраками скользнули под умирающими звездами.
Навигатор подумал, что это животные, какие-нибудь ночные хищники. Но как только у него появились сомнения, он включил сигнал общей тревоги, и мы бросились на свои посты. Один из инженеров приставил к иллюминатору переносной прожектор, чтобы разогнать предрассветные сумерки.
Как только мощный луч наткнулся на что-то большое и блестящее, оно тут же бросилось улепетывать. Маневры были настолько стремительными, что никто не успел толком рассмотреть шар со щупальцами, вставленный в обод колеса. Создавалось впечатление, что колесо крутится и невообразимое устройство стремительно перемешается, легко меняя направление движения.
Луч света не успевал за ним, поскольку был ограничен краями иллюминатора. Мы напряженно ждали, что будет дальше, но ничего больше не появлялось в конусе яркого света, хотя мы видели, как перемешаются тени чуть в стороне.
Мы притащили ещё несколько прожекторов и поставили их возле других иллюминаторов, после чего пытались поймать в лучи света летающие машины, неожиданно включая и выключая прожектора. Этот метод оказался более эффективным. Нам вновь удалось на миг осветить перемещающееся колесо, которое тут же ускользнуло от луча.
Через минуту второй прожектор озарил огромную металлическую руку, которая раскачивалась подобно маятнику, периодически исчезая в темноте. Нечто огромное и сильное перемещало эту руку, которая вовсе и не была рукой. Больше всего устройство походило на механический или паровой экскаватор.
— Вы видите?! — завопил Стив.
Его лицо оставалось в тени, но я догадывался, где были густые брови. По слухам, однажды его бровь едва не добралась до затылка.
Я слышал, как тяжело дышит у меня за спиной Бреннанд, а от стоящего поодаль Эла Стоу доносилось тишайшее гудение. От прожекторов пахло нагретым металлом.
Со стороны кормы пришел какой-то стук и царапанье. Там находилась мертвая зона, вспомогательные двигатели мешали обзору. Мак-Нолти что-то рявкнул, два инженера и навигатор бросились выполнять приказ. Мы понятия не имели о том, на что способны ночные визитеры, но если они сумеют повредить вспомогательные двигатели, мы останемся здесь навсегда.
— Пора делать выбор, — заметил Эл Стоу.
— О чем ты? — осведомился Мак-Нолти.
— Выходить навстречу или немедленно стартовать.
— Да-да, конечно, — проворчал Мак-Нолти. — Но мы по-прежнему не знаем, какие у них намерения. Нет оснований считать, что они хотят навредить, но и дружеских жестов они не сделали. Нужно соблюдать осторожность. Власти Земли не одобряют грубого обращения с аборигенами, если на то нет веских оснований. — Он презрительно фыркнул, — Иными словами, мы должны уносить ноги, если они
— Я предлагаю, — вмешался Кли Янг, — открыть шлюз правого борта и свистеть мотивчик. Когда кто-нибудь приблизится, мы его схватим, затащим на борт и позволим нас рассмотреть. Если понравимся друг другу, то можно будет обниматься и целоваться. А в противном случае выбросим его наружу по частям.
Помогая подняться распростершемуся на полу шкиперу, Эл Стоу сказал:
— Похоже, Эндрюс решил все вопросы. Теперь никто не захочет связываться с его детищем!
Из машинного отделения доносился гул возмущенных голосов — так рокочет вулкан перед извержением. Мак-Нолти знал, что лучше не трогать начальника машинного отделения, пока он не стравит пар.
Глянув в иллюминатор, Мак-Нолти в луче света заметил отступающий механизм. Нахмурившись, он обратился к Элу Стоу:
— У нас очень маленький выбор: либо немедленно стартовать, либо отогнать их. В первом случае мы теряем шлюпку с экипажем. А во втором — могут быть серьезные неприятности. — Его взгляд наткнулся на Стива Грегори. — Стив, ещё раз попытайся связаться со шлюпкой. Если не сможешь, все равно продиктуешь инструкции — вдруг да услышат. А после откроем шлюз.
— Есть, капитан, — кивнул Стив и убежал в радиорубку.
Он вернулся минут через пять и бросил:
— Ни звука! Ну, ребята, готовьте оружие к бою. Перенесите прожектор к шлюзу правого борта. — Мак-Нолти замолчал, поскольку «Марафон» неожиданно начал крениться. Описав дугу в десять градусов, корабль вновь принял вертикальное положение. — И поставьте рядом пушку.
Эл Стоу и два инженера ушли выполнять приказ шкипера.
— Вот так! — выдохнул Мак-Нолти. — Даже думать не хочется, какая нужна сила, чтобы накренить «Марафон».
Обмотавшись снарядными лентами для скорострельной пушки, я побежал обратно и нашёл Эла возле внутреннего люка шлюза. Корабль слегка дрожал. Эл молча стоял, широко расставив ноги в сапогах на мягкой подошве, а его блестящие глаза неотрывно следили за медленно отворяющейся дверью люка.
Наконец, когда все было готово, тяжелая внешняя крышка отошла от корпуса «Марафона». Свет прожектора хлынул наружу.
Из сумрака доносились скрип и скрежет, но в луче прожектора ничего не появилось. Похоже, туземцы не жаловали яркий свет. Мы довольно долго стояли и ждали.
Набравшись храбрости, вычислитель по имени Дрейк, человек Флетгнера, вошёл в освещенную шлюзовую камеру и медленно зашагал к внешнему люку. Он остановился у самого края и выглянул наружу. В следующее мгновение он сдавленно вскрикнул и исчез из виду.
Рослый и широкоплечий кривоногий инженер, следовавший за Дрейком, длинной волосатой рукой попытался схватить его ремень, но опоздал. На несколько мгновений он застыл на месте, а ещё через секунду закричал и скрылся в темноте. Бреннанд, шедший третьим, не дошел нескольких шагов до люка — Мак-Нолти приказал остановиться.
Бреннанда не сумели похитить. Он закричал, когда что-то проникло снаружи в шлюзовую камеру и попыталось его схватить, и завопил ещё громче, когда ловкое марсианское щупальце обвило его талию и оттащило назад. Если судить по тому, как побелели остальные щупальца Кли Янга, уперевшиеся в пол и стены, ему немалого труда стоило удержать Бреннанда.
— Что это было? — с мрачным спокойствием спросил Мак-Нолти.
Прежде чем Бреннанд успел ответить, раздался оглушительный удар. Огромный блестящий предмет прямоугольной формы проник в люк. Свет прожектора позволял его хорошо разглядеть. Я увидел переднюю часть, с закрученной спиралью медной антенной наверху, похожей на карикатурный локон, и пару здоровенных линз, глядящих на свет с равнодушием кобры.
Не дожидаясь приказа Мак-Нолти, наш стрелок решил, что сейчас не время думать о предстоящем докладе земному начальству. И открыл огонь. Грохот получился чудовищным, восемь стволов изрыгнули огонь, поток снарядов устремился в темноту. Промахнуться при такой стрельбе было невозможно — во все стороны полетели куски металла, осколки чего-то похожего на стекло и пустые гильзы.
Как только первый захватчик исчез, на его месте появился второй, который спокойно уставился в жерла нашей пушки. Такой же прямоугольный корпус, такие же холодные, ничего не выражающие глаза-линзы. Его постигла та же судьба. За ним последовало ещё два чудища. Стрелок, войдя в раж, палил, ругаясь на товарища, который слишком медленно подавал новые ленты.
После расстрела четвертого чужака наступила тишина, лишь стучала свежая лента, которую стрелок с помощником заправляли в установку.
— Ну, вне всякого сомнения, власти Земли не поставят нам этот конфликт в вину, — решил капитан Мак-Нолти. — Как-никак, а захвачены два члена экипажа, я уже не говорю о шлюпке.
Кто-то подбежал к нам и доложил:
— В свете третьего прожектора мы видели, как уносят Дрейка и Миншалла.
— Значит, они не в зоне поражения, — заметил Эл Стоу, — Хорошо! — Он не сводил глаз с открытого люка, сжимая в правой руке яичко из тех, которые принято называть карманными атомными бомбами.
Он помахивал взрывным устройством с такой ужасающей беспечностью, что мне захотелось закричать и сбежать, бросив даже зубные коронки.
— Ради бога, перестань! — запротестовал кто-то из тех, кто разделял мои чувства.
Эл оглянулся на малодушного, холодно блеснул глазами, затем активировал яйцо и швырнул его в темноту. Все тут же рухнули на пол, в том числе и Мак-Нолти, и попытались — безуспешно, разумеется — окопаться.
Ослепительная вспышка, оглушительный гром, несколько толчков, как при землетрясении.
Кусок металлического щупальца прилетел из темноты и ударился о стенку. Нечто, смутно напоминающее верхушку морского телескопа, треснулось о щит артиллерийской установки, пронеслось над солидным задом шкипера, задело мочку моего уха и оставило длинный желтоватый след на стальном полу.
Если кто-то ожидал, что снаружи наступит тишина, то он ошибался. Едва смолкли отзвуки взрыва, как в корме раздались скрежет разрываемого металла и глухие удары. Со стороны машинного отделения послышались грязные ругательства, но они быстро смолкли.
Пока мы озирались в поисках новых источников опасности, в люк полезли очередные чудовища. Однако стрелок был начеку, он вновь без приказа нажал на гашетку. Он продолжал стрелять, не ведая о том, что со стороны кормы на нас уже наступает металлический зоопарк.
Следующие две минуты промелькнули, словно две секунды. Я видел, как шар на колесиках въехал в шлюзовую камеру, а за ним вломилась кошмарная компания металлических монстров у некоторых были суставчатые ноги и клешни вместо рук, другие размахивали щупальцами или непонятными жуткими инструментами.
Когда точно направленный выстрел лучевого пистолета нашёл в клешне, вцепившейся в крышку люка, слабое место, она раскалилась докрасна. Однако похожий на гроб хозяин клешни и линзой не повёл. В призрачном свете прожекторов я увидел, как молодой Уилсон выжег «глаз» монстру, но тот успел схватить нашего фотографа.
Неожиданно артиллерийская установка прекратила неистово плевать снарядами и повалилась набок. Что-то холодное, жесткое и скользкое ухватило меня за пояс и подняло вверх. Я почувствовал, как мое тело перемещается к люку, и через мгновение очутился снаружи. Хватка пленившего меня существа была железной. Я успел заметить, как штуковина, размахивающая сразу несколькими инструментами непонятного назначения, схватила отчаянно сопротивляющегося шкипера и потащила его куда-то в сторону.
Последнее, что я увидел, когда меня несли прочь от корабля, это дико машущий щупальцами металлический шар, взмывший под потолок шлюзовой камеры. Мак-Нолти и захвативший его монстр загородили все остальное, однако я догадался, что кто-то из марсиан ещё сражается, прилипнув к потолку.
Поймавшее меня существо быстро бежало в сторону всходившего над далеким горизонтом солнца. Я понял: уже утро, минут через двадцать появится роса. Окрестности светлели прямо на глазах.
Похититель положил меня на свою длинную горизонтальную спину. Один трос плотно охватывал мою грудь, другой — живот; многосуставчатая рука придерживала бедра. Ноги болтались в воздухе, а в правой руке я сжимал лучевой пистолет, но применить оружие никак не удавалось, поскольку рука была плотно прижата к корпусу врага.
В десятке ярдов другой металлический монстр тащил Мак-Нолти. Этот был заметно крупнее моего похитителя, обладал восемью суставчатыми ногами, не имел щупальцев, но мог похвастаться дюжиной рук различной длины. Четыре из них придерживали извивающегося шкипера, две передние были вытянуты вперёд, как у богомола, а остальные сложены вдоль тела. Я заметил, что медный локон периодически выпрямлялся и ходил ходуном, а потом опять сворачивался.
Мы пробежали мимо других механизмов. Большая группа возилась вокруг поврежденной кормы «Марафона». Попадались большие и маленькие машины, приземистые и высокие. Среди них выделялось чудовище с рукой, похожей на стрелу парового экскаватора. Он хладнокровно копал землю под вспомогательными двигателями нашего корабля. Полдюжины машин занималось тем, что извлекали эти двигатели. Несколько штук уже лежало неподалеку, точно выдранные зубы.
«Ну, — с горечью подумал я, — вот и конец герру Флеттнеру и его гениальности. Если бы этот могучий мозг не появился на свет, я бы жил себе припеваючи на борту старой доброй «Маргаритки»».
Штуковина, на которой я отправился на вынужденную прогулку, увеличила скорость, перейдя на неуклюжий галоп. Мне никак не удавалось повернуться, чтобы как следует ее рассмотреть. Меня, как и прежде, держали очень крепко. Я слышал, как металлические ноги стучат по полуметаллической почве, но видел лишь мельтешащие суставы и сочащееся масло.
Скакун, несший Мак-Нолти, также увеличил скорость. Стало заметно светлее. Я, насколько смог, приподнял голову и увидел вереницу машин, отягощенных пленниками, которая тянулась до самого корабля. Мое внимание привлек доносящийся сверху гул. Я посмотрел в небо. Ночь ещё не успела убрать свою тёмную руку, и я не разглядел ракеты, летевшие с севера на юг.
Прошло больше часа, прежде чем мой похититель остановился и опустил меня на землю. Вероятно, мы преодолели миль тридцать. Все мое тело ныло. Солнце уже взошло, и я обнаружил, что мы находимся на обочине широкой гладкой дороги, покрытой тусклым металлом цвета свинца. Гроб длиной примерно семь футов — фантастический скакун, на спине которого я сюда прибыл, — смотрел на меня абсолютно равнодушными линзами.
Не ослабляя объятий, он засунул меня в открытую дверь дожидавшегося средства передвижения. Это была большая коробка, поставленная на пару осей с громадными колесами. Сверху торчала неизменная антенна. Ещё я успел заметить дюжину одинаковых тележек, а потом оказался в темноте.
Через полминуты ко мне присоединился шкипер. Затем Бреннанд, Уилсон, вычислитель и два инженера. Шкипер тяжело сопел. Инженеры ругались на чудовищной смеси земного, венерианского и марсианского языков.
Дверь захлопнулась и заперлась — явно по собственной воле. Машина дернулась, будто какой-то великан дал ей пинка, и покатилась вперёд, постепенно набирая скорость. Сильно пахло машинным маслом. Кто-то непрерывно шмыгал носом и что-то злобно бормотал. Мне показалось, что это Бреннанд.
Шкипер нашёл в кармане зажигалку, и мы смогли осмотреться. Наша передвижная тюрьма оказалась стальным ящиком размерами девять футов на шесть. Здесь даже вентилятор отсутствовал. Запах машинного масла становился невыносимым.
Продолжая шмыгать носом и бормотать, оскорбленный Бреннанд поднял лучевой пистолет и попытался прожечь дыру в потолке. Я присоединился к нему, чтобы ускорить процесс. Металл легко поддавался. Через пару минут вырезанный круг упал на пол. Если наше средство передвижения и имело сознание, то никак не отреагировало на враждебные действия, продолжая мчаться на прежней скорости.
Напрасно мы надеялись увидеть пушистые облака. Над отверстием оказался слой темно-зеленого вещества, которое не поддавалось лучевым пистолетам. Мы обрушили на него всю свою огневую мощь, но не добились ни малейшего результата.
Попытки открыть дверь или пробить дыру в стене также успеха не имели: повсюду оказалось зеленое вещество. Слабым местом был пол. Пока машина мчалась вперёд, мы прорезали дыру в полу, и наше узилище сразу же наполнилось светом. Теперь мы могли видеть часть вращающейся оси и кусок убегающей дороги.
Бреннанд направил пистолет вниз и сказал:
— Мама, смотри, что я умею! — И перерезал ось.
Машина замедлила ход и остановилась. Мы приготовились к мощному удару, но его не последовало. Машины аккуратно нас объезжали и спокойно продолжали свой путь. Мы с Бреннандом приникли к дырке в полу, а остальные с нетерпением поглядывали на нас. Мак-Нолти и вычислитель потеряли оружие, но один из инженеров успел засунуть пистолет в карман, а другой так и держал в руке четырёхфутовый гаечный ключ, с которым, как утверждали злые языки, он даже спать ложился.
Мы не могли знать, есть у этой собачьей будки на колесах водитель, подчиняется ли он собственной воле или управляется дистанционно. Но если водитель или кто-нибудь другой не откроет дверь, нам придётся выбираться отсюда самим. Ничего не происходило. Мы подождали пять долгих минут, и я даже успел поразмышлять о не слишком веселой судьбе остальных членов нашего экипажа.
В конце концов нам удалось проделать в полу достаточно большую дыру, и мы уже собрались вылезти наружу, когда нечто огромное и тяжелое промчалось по дороге и неожиданно мягко ударило в нашу машину. Раздался громкий металлический щелчок, и мы поехали вперёд — сначала медленно, а потом немного быстрее. Сломанный механизм заработал снова.
Очень скоро дорога стала проноситься под нами с такой скоростью, что мы перестали думать о побеге. Прыжок вниз означал верную смерть.
— Однако мы попали в неприятное положение, — сказал Мак-Нолти.
— Неприятное? — эхом отозвался Бреннанд, бросив на шкипера странный взгляд.
Он опустился на колени, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Один из инженеров сдавленно фыркнул.
— Я потерял роскошный фотоаппарат стоимостью семьсот долларов и отснятые пластинки, — возмущённо объявил Уилсон и злобно посмотрел на шкипера. — Мало сказать, что это неприятно! Я спущу шкуру с металлических задниц, как только появится такая возможность!
— Вот твой проклятый аппарат, — заявил Бреннанд, который встал, вынул из кармана и протянул Уилсону камеру чуть больше пачки сигарет, — Ты его уронил, когда тебя вытаскивали из корабля. Я поймал, а через секунду меня самого поймали.
— Спасибо, ты настоящий друг! — воскликнул Уилсон, поглаживая фотоаппарат тонкими пальцами. — Я ужасно о нем беспокоился. — Он уперся в меня взглядом и повторил: — Да, я о нем беспокоился.
Один из инженеров смотрел в дыру. Сломанная ось, естественно, не вращалась.
— Нас тянут на буксире. Знать бы наверняка, что за нами никто не едет… — Помолчав, он добавил: — Подержите меня, я попытаюсь выглянуть.
— Ничего не выйдет, — резко возразил Мак-Нолти. — Мы едем слишком быстро, нельзя так рисковать. Будем просто ждать.
Мы сидели на полу и с тоской смотрели на круг света. Наши спины упирались в холодный металл. У кого-то в кармане оказалась пачка сигарет, мы закурили.
Наконец машина остановилась, и сразу же раздалось какое-то странное клацанье. Вся повозка вздрагивала; казалось, рядом неуклюже топчется невидимая громадина, отчего трясется земля. С другой стороны ровно гудел мотор. Мы напряженно смотрели на дверь; те, у кого остались лучевые пистолеты, держали их наготове.
Раздался щелчок, и дверца широко распахнулась. Большая многосуставчатая рука принялась шарить внутри нашей темницы. Так продавец белых мышей вслепую ловит для покупателя очередного зверька. Я глазел на сияющую конечность, держа под прицелом ее заднее сочленение, когда один из инженеров проскочил под этой рукой и с громким воплем выбрался наружу.
Рука, уже готовая схватить шкипера, потеряла гибкость, когда луч ударил по суставу. Она неловко двинулась обратно, а в это время второй инженер бросился вслед за первым, размахивая здоровенным гаечным ключом. Понятное дело, я не стал отсиживаться за их спинами.
Сражение получилось недолгим. Снаружи мы столкнулись с сорока машинами восьми разных типов. Штук шесть было не больше собаки — они лишь кружили вокруг нас и наблюдали за происходящим. Самая большая в два раза превосходила пульмановский вагон и являлась обладательницей телескопической руки, заканчивающейся огромным черным диском.
В пяти ярдах от двери находился инженер, который пытался при помощи лучевого пистолета высвободиться из объятий многорукого гроба. Инженер с гаечным ключом сцепился со сферой на колесиках, продолжая без особого успеха колотить своим четырёхфутовым оружием по извивающимся щупальцам врага. При этом он ругался с удивительным мастерством и остервенением.
Слева от нас высокое идиотское приспособление, более всего напоминавшее трезвого жирафа в представлении пьяного художника-сюрреалиста, уносило Мак-Нолти. У жирафа было четыре руки, которые крепко сжимали несчастного шкипера, и четыре ноги, которые двигались на редкость неловко, а также невероятно длинная шея, заканчивавшаяся одинокой линзой. Шкипер не сдавался, хоть и ясно было, что сопротивление бесполезно.
Вытянув вперёд конечности, словно желая признаться в страстной любви, ко мне подскочил гроб, явно намереваясь прижать меня к широкой груди. Он перемещался, глухо стуча нижними конечностями:
Я отскочил, надеясь, что гроб не достанет, но он хладнокровно удлинил свои передние конечности ещё на двадцать дюймов. Фокус едва не удался — ещё немного, и я бы лишился своей ничего не подозревавшей головы. К счастью, я споткнулся и упал, ощутив, как мощное щупальце скользнуло по волосам.
Кругом раздавались проклятья и кряхтенье людей, да ещё ровно гудели хорошо смазанные механизмы. Воздух со свистом рассекали металлические щупальца, клацали суставы, тяжело ступали массивные металлические ноги.
Гроб ринулся ко мне, но я упал и перекатился с быстротой, на которую никогда прежде не был способен. Мой лучевой пистолет полоснул по его плоскому брюху — никакого результата! Я вскочил на ноги, посмотрел направо и увидел, что тело вычислителя лежит в одном месте, а его мозг — совсем в другом. Меня сильно затошнило.
Тут я заметил, что пульмановский вагон, до сих пор не принимавший участия в военных действиях, развернул свой диск. В следующее мгновение на меня обрушился мощный луч бледно-зеленого цвета. Как удалось выяснить позднее, луч должен был сделать меня мертвее, чем тот, у кого зафиксировано трупное окоченение. Но поскольку я не был существом механическим, то бледно-зеленый свет не оказал на меня никакого воздействия.
Шары были самыми быстрыми в этом машинном зверинце. Именно такой шар в конце концов добрался до меня. Гроб неуклюже гарцевал вокруг, выбирая удобный момент для новой атаки, ещё один гроб галопом мчался ко мне с другой стороны, и пока я следил за ними, сфера напала сзади и повалила на землю.
Я ещё успел заметить, как жираф уносит Мак-Нолти куда-то в сторону, а потом —
Мак-Нолти сделал перекличку. Сильно потрепанный и усталый, но сохранивший в неприкосновенности все части своего пухлого тела, он стоял, расправив плечи, и оглядывал нас. Эл Стоу стоял рядом с ним, огромный и крепкий; мощная грудь выпирала сквозь прорехи в форме, но в глазах горел неизменный огонь.
— Амброуз.
— Здесь, сэр.
— Армстронг.
— Здесь, сэр.
— Бейли.
Нет ответа. Шкипер нахмурился и посмотрел по сторонам.
— Кто-нибудь знает, что произошло со старшим стюардом Бейли?
— Я не видел его с того самого момента, как началась драчка на корабле, сэр, — ответил кто-то.
Никто ничего не смог к этому добавить.
— Хм! — Мак-Нолти помрачнел ещё сильнее, сделал отметку в своем списке. Я с некоторым недоумением оглядел наш помятый, но не павший духом отряд. Кого-то не хватает. — Баркер, Банистер, Брейн, Бреннанд… — И вновь Мак-Нолти поднял глаза, не дождавшись отклика.
— Бреннанд находился вместе с нами в машине, — напомнил я. — Но что с ним произошло потом, я не знаю.
— То есть неизвестно, жив он или нет?
— Да, сэр.
— Бреннанд так и не вышел из машины, — подал голос джентльмен с гаечным ключом. Он стоял рядом с бровастым Стивом Грегори, его лицо напоминало недоеденный апельсин, он так и не расстался с любимым куском железа. Быть может, машины не отняли гаечный ключ, поскольку приняли его за часть руки. — Я сопротивлялся дольше всех. Помню, что Бреннанд оставался в машине. Как и Уилсон.
Лицо Мак-Нолти стало печальным; Эл Стоу не выказал особого интереса. Шкипер сделал две отметки в своем списке и продолжил перекличку. Только после того как он добрался до буквы К, я понял, что меня все время тревожило.
— Кли Дрин, Кли Морг, Кли… где Кли Дрин?
Мы принялись озираться. Марсиан среди нас не было. Ни одного. Кли Янг, Саг Фарн и остальные — всего их было девять — исчезли. И никто не знал, что с ними происходило после битвы на «Марафоне». Последним корабль покинул Мердок, правительственный эксперт, а он клялся, что в тот момент, когда его схватили, марсиане оставались на борту и продолжали сражаться. По крайней мере, никто не видел, чтобы их грузили в машину, которая была последней.
Возможно, физическая сила помогла им победить в схватке с механическими монстрами, хотя мало кто в это верил. У меня имелось предположение, но я предпочел оставить его при себе. Наверное, они каким-то образом сумели заинтересовать врага шахматами, и теперь обе стороны, затаив дыхание, ждут, когда кто-нибудь передвинет слона на две клетки. Марсиане вполне на такое способны.
Отметив имена всех марсиан в своем списке, Мак-Нолти дочитал его до конца, пропустив шестого инженера Зиглера, как и Эндрюса. Мы знали, что оба погибли во время атаки на «Марафон».
Когда Мак-Нолти подвел итоги, оказалось, что мы потеряли семерых убитыми; ещё пятеро, не считая марсиан, пропали без вести. Список пропавших состоял из Хайнса и двух его спутников, улетевших на шлюпке, а также Бреннанда и Уилсона. Серьезные потери для нашего небольшого экипажа. Оставалось утешаться лишь мыслями о том, что пропавшие, возможно, живы.
Пока опечаленный шкипер изучал список, я осмотрел нашу тюрьму. Мы находились в металлическом сарае высотой сто футов, длиной шестьдесят и шириной сорок. Стены были желтовато-коричневыми, гладкими, без окон. Изогнутая крыша была такого же цвета, мне не удалось найти на ней ни одного отверстия, но с конька свисало три больших шара из прозрачного пластика, испускавших оранжевый свет. И хотя я очень внимательно осмотрел стены, не отыскал ни малейших следов сварки или стыков.
— Ну, ребята… — начал Мак-Нолти.
Ему не удалось продолжить. Пронзительный жуткий вопль просочился сквозь тонкие щели единственной двери. Казалось, звук прокатился по длинному металлическому коридору, отражаясь от стен. Но самым ужасным было то, что кричал человек — или тот, кто когда-то принадлежал к человеческому роду.
Люди топтались в замешательстве, на лбу у меня выступил холодный пот. Мердок смертельно побледнел. Черные кисти Сэма Хигнета сжимались в кулаки и вновь разжимались, словно его подмывало броситься на помощь страдальцу. Инженер с гаечным ключом закатал рукава — оказалось, что на бицепсе его левой руки вытатуирована танцовщица. Когда мышцы напрягались, танцовщица начинала мерцать. Лицо инженера выглядело ужасно, но в глазах застыла решимость.
Эл Стоу выразил общее мнение.
— Если бы к нам в руки попал один автомат, мы бы разобрали его и выяснили, как он двигается, — Он смотрел в пустоту, — Они могут быть похожи на нас, хотя мне совсем не хочется это признавать. Лучше не попадать к ним живыми, не то нас самих разберут на детали!
Вновь раздался крик ужаса. Он достиг высочайшей ноты и оборвался; наступившая тишина показалась нам не менее жуткой, чем вопль. Я вдруг представил себе, как автоматы щелкают, крутятся и гудят, тщетно пытаясь найти источник звука; их металлические когти покрыты красным, ведь они только что прикасались к живому существу.
— Среди нас есть акробаты? — неожиданно спросил Эл Стоу.
Подойдя к стене, он осмотрел ее, приложил к ней большие руки и уперся ногами в пол. Армстронг, здоровяк ростом в шесть футов, вскарабкался ему на плечи. Эта часть оказалась самой простой; дальше дело пошло значительно медленнее.
После долгих безуспешных попыток Петерсон с нашей помощью встал на плечи Армстронгу. Теперь голова Петерсона находилась на высоте пятнадцати или шестнадцати футов от пола. И сколько мы ни пытались, так и не смогли удлинить человеческую лестницу. Эл Стоу был подобен скале, но гладкая стена не позволяла Армстронгу и Петерсону найти опору. Нам пришлось сдаться.
Не приходилось сомневаться, что Эл Стоу даже не покачнулся бы под тяжестью семерых человек, если бы Армстронг выдержал шестерых. Но я не видел особого смысла в попытках добраться до потолка. Тем не менее сооружение пирамиды позволило нам убить какое-то время.
Блейн попытался лучом пистолета выжечь упоры для ног, но материал стены отличался от того, из которого были сделаны машины. Металл нагревался, приобретая бледно-желтый цвет, но не плавился. Проделать в нем отверстие также не удавалось.
Тогда шкипер решил составить список имеющегося оружия. У нас оказалось семь лучевых пистолетов, один древний автоматический — владелец клялся, что его отец стрелял из него во время последней войны, один четырёхфутовый гаечный ключ и две гранаты со слезоточивым газом.
Наши схватки с машинами показали, что от лучевых пистолетов практически нет пользы. Ну, а все остальное и подавно никуда не годилось. Однако мы поняли одну любопытную вещь: если кто-то упорно не желал отдавать оружие, то ему разрешали его сохранить. Из чего следовало: автоматы не понимали, что это оружие!
Мы едва успели закончить инвентаризацию своего арсенала, когда дверь неожиданно распахнулась и к нам втолкнули парочку существ, похожих на лангустов. Дверь с грохотом захлопнулась, и мы не успели рассмотреть, что находится за ней. Поскользнувшись на гладком полу, лангусты распростерлись возле стены. Пока они собирались с силами, мы с интересом их рассматривали, а лангусты отвечали тем же. Наконец они поднялись на ноги. Теперь я увидел, что их головы вполне могли бы принадлежать насекомому, а не лангусту, поскольку обладали фасетчатыми глазами и усиками, как у бабочки.
Когда существа немного пришли в себя, они поговорили с нами. Естественно, они использовали телепатическую речь, при которой слова внезапно появлялись в нашем сознании. Их рты никогда не открывались, усики не двигались, но мысли, «звучавшие» в нашем мозгу, были очень четкими — трудно поверить, что лангусты не говорят на английском языке. Очень похожим было общение с игуаной.
Один из них — я так и не понял, который — сказал:
— Вы чужаки, прибывшие издалека. У вас мягкое тело, нет твердой оболочки, как у существ из нашей солнечной системы. Вы нас понимаете?
— Да, — ответил Мак-Нолти, вытаращив глаза на лангустов. — Мы вас понимаем.
— Звуковые волны! — Странная парочка ошеломленно переглянулась, изящные усики задрожали. Казалось, я слышу восклицательные знаки в конце каждой фразы. — Они общаются между собой посредством модуляции звуковых волн! — По недоступной для меня причине они считали этот факт совершенно удивительным. Теперь они смотрели на нас как на невероятных выродков, нарушающих главные законы природы, — С вами трудно разговаривать! Вы не помогаете нам средствами своего разума! Приходится заталкивать в вас мысли и вытягивать мысли из вас!
— Прошу нас простить. — Мак-Нолти сглотнул и заставил себя успокоиться. — Мы не умеем общаться на ментальном уровне.
— Не имеет значения. Мы справимся с этой проблемой. — Оба лангуста сделали одинаковые жесты клешней. — Несмотря на различие в облике и форме, мы с вами товарищи по несчастью.
— Но только на данный момент, — возразил Мак-Нолти, не желавший мириться с нашим нынешним статусом и решивший, что стал представителем всего человечества, — Вы знаете, что с нами делать собираются?
— Анатомировать.
— Анатомировать? Разрезать на части?
— Да.
Мак-Нолти нахмурился:
— Зачем?
— Они поступают так со всеми индивидами вот уже много веков. Пытаются понять, в чем причина независимости отдельных личностей. Машины обладают общим разумом, — заявил лангуст, или кто он там был на самом деле. — На нашей родной планете, которая называется Варга, есть крошечные водные существа, устроенные аналогичным образом: каждое в отдельности не способно мыслить, но вместе они образуют разум высокого уровня.
— Вроде некоторых разновидностей термитов, — сказал наш шкипер.
— Да, вроде термитов, — согласился тот из двух лангустов, который вёл беседу — или в ней участвовали оба? Я не понимал, как он или они могли согласиться относительно термитов, пока не вспомнил, что они напрямую общались с разумом шкипера. — В течение превеликого множества оборотов планеты вокруг солнца они пытались покорить соседнюю Варгу. Наш народ успешно сопротивляется, но иногда кое-кого берут в плен, привозят сюда и анатомируют.
— Значит, это всего лишь машины?
— Да, машины самых разных типов: воины, рабочие, среди них есть даже эксперты и специалисты. Но они машины. — Он замолчал, а потом шокировал нас до глубины души, указав клешней на Эла Стоу. — Он тоже машина! Он сделан из металла, и его разум для нас закрыт! Он нам не нравится!
— Эл — не просто машина, — возмущённо возразил Мак-Нолти. — У него есть то, чем не обладает ни один вонючий механизм. Я не могу объяснить, в чем тут дело, но… он личность.
Команда зашумела, поддерживая мнение своего капитана.
— Ну, что я могу сказать, — серьезно заговорил Эл Стоу. — Я обладаю свободой воли. Из чего следует, что я такой же кандидат для этих мясников, как и все остальные. — Он вздохнул и добавил: — Боюсь, меня ждёт та же участь, что и тех, кто сделан из плоти и крови.
Улыбнувшись пессимистическим словам Эла, Мак-Нолти обратился к удивленным лангустам.
— Если вы так хорошо воспринимаете мысли землян, значит, вы способны улавливать эмоции людей, находящихся не только здесь. Несколько моих помощников пропали, хочется знать, живы ли они.
Двое удивительных существ с планеты Варга довольно долго помалкивали, а их усики подрагивали, словно лангусты пытались проникнуть в тайны эфира. Раздался шум в коридоре, но машина прошла мимо дверей, не останавливаясь.
Наконец один из варгиан — или оба — сказал:
— Наши возможности сильно ограничены расстоянием. Мы можем лишь сказать, что один из разумов, подобных вашему, только что навсегда прекратил своё существование. Это случилось во время нашего разговора. Больше рядом нет разумов, подобных вашему.
— Понятно, — разочарованно вздохнул Мак-Нолти.
Они показали клешнями в потолок:
— Но там, наверху, имеются разумы ещё более необычные, чем ваши. Они уникальны. Мы полагали, что их существование невозможно. Поразительно, но они способны размышлять сразу о двух различных проблемах.
— Да? — пробормотал Мак-Нолти, почесывая в затылке.
Он не понимал, что имеют в виду диковинные лангусты.
— Две проблемы сразу! Просто поразительно! Они находятся высоко в воздухе, но опускаются на крышу. Один из них размышляет о боевых порядках маленьких богов, расположенных на раскрашенных квадратах, а также он думает о…
— Что? — закричал Мак-Нолти.
Я собственными глазами видел, как скальп Стива Грегори проглотил его брови, когда Стив по примеру нашего шкипера посмотрел вверх. Мы все вытаращились на потолок. Раздался мощный удар, от которого зашатались стены, а на потолке явилась здоровенная вмятина. Что-то яростно застучало по металлическим панелям. Я чувствовал себя, точно жук, попавший в паровой котел во время работы дюжины клепальщиков.
Наш обладатель гаечного ключа в очередной раз проявил ценную инициативу. Он заметил, что дверь открывается внутрь. Не выпуская свой увесистый инструмент, он засунул свободную руку в задний карман и вынул пару отверток и небольшой кусок металла, напоминающий по форме лезвие топора. Уж не знаю, как он умудрялся на всем этом сидеть! В мгновение ока он засунул все эти предметы под дверь. Как только он закончил, в коридоре поднялся шум и что-то тяжелое ударило в дверь — она застонала, но выдержала.
Похоже, наше время истекло, и мы лишь слегка отдалили свой конец. Железные чудовища мечтали поскорее расчленить наши тела. Индивидуальная свобода, которую все так ценили, станет причиной нашей гибели. С этой точки зрения чудовища сначала должны выбрать владельца гаечного ключа и Сэма Хигнета — у первого рука вдвое длиннее, чем у других парней, а у второго черная кожа. Поэтому они не могут не вызвать любопытства. Интересно, как машины отнесутся к Элу Стоу.
Мощнейший удар потряс дверь, но петли выдержали — однако по центру образовалась вмятина. Ослепительный свет проникал внутрь сквозь щели. Снаружи лязгали тяжелые гусеницы — очевидно, какой-то механизм продолжал штурмовать дверь.
— Не стреляйте, пока не увидите их зеленые зубы, — ухмыльнулся хладнокровный владелец гаечного ключа.
Он сплюнул на пол и опёрся на своё оружие — так рыцарь, ожидающий врага, опирается на булаву. Мерцающая танцовщица на его напрягшемся бицепсе выглядела несколько неуместно.
Наверху громко заскрежетало, и огромная плита на потолке отошла в сторону. В помещение хлынул солнечный свет. Большое кожистое, по форме напоминающее луковицу тело с множеством огромных рук с присосками провалилось к нам и повисло на трех конечностях. Это был Саг Фарн.
Он добавил ещё три конечности к первым трем, а оставшиеся четыре протянул вниз. Его полная длина составляла тридцать два фута, но сейчас уменьшилась на пять или шесть футов из-за того, что он цеплялся ногами за крышу. Кончики его щупальцев болтались на высоте четырнадцати футов от пола. Дверь все сильнее вдавливалась внутрь, Саг Фарн болтался над нашими головами, а мы смотрели на него с надеждой и отчаянием, и снова с надеждой. Лангустов он поверг в ужас.
Неожиданно он опустился на десять футов, схватил четырех членов команды и моментально утащил наверх, в дыру в потолке. Наверное, так выглядели погонщики слонов, поднятые могучими хоботами. Теперь Саг Фарн уже не цеплялся за потолок своими присосками, его щупальца переплелись со щупальцами другого марсианина, угнездившегося на крыше. Не успел Саг Фарн поднять четверку наших товарищей вверх, как их подхватили щупальца других марсиан. Затем наверх последовали одна за другой ещё две четверки людей.
Поскольку я пытался следить за этими цирковыми трюками и опасно прогибающейся под натиском врага дверью, то выпустил из поля зрения обоих жителей планеты Варга. Однако я не мог не слышать их сердитого спора с Мак-Нолти.
— Нет, — твёрдо заявил шкипер. — Мы не сдаемся. Мы не смиряемся с неизбежным. Мы не умираем с апломбом, как вы изволили выразиться. — Он презрительно фыркнул. — У нас на Земле есть племя, которое воспринимает окружающий мир так же, как вы. Его воины при малейшей неприятности торжественно распарывают себе брюхо. Однако это племя так ничего и не добилось в жизни.
— Но спасаться нельзя, — возмущённо настаивали на своем благородные выходцы с Вагры, словно речь шла о чудовищном военном преступлении. — Это трусливо и подло. Это противоречит конвенции. Это возмутительное нарушение принятых правил ведения войны. Даже ребёнку известно, что попавший в плен сохраняет честь, безропотно принимая свою судьбу.
— Вздор! — фыркнул Мак-Нолти. — Галиматья! Мы никому не давали обещаний не участвовать в военных действиях. И не собираемся давать. — Он проводил взглядом следующую четверку, уносящуюся к свободе.
— Но это неправильно, так нельзя. Это позор. Попавший в плен потерян навсегда. Сопланетники убьют нас, движимые стыдом, если мы осмелимся сбежать. Неужели у вас нет совести?
— Ваши правила предназначены для идиотов, — заявил Мак-Нолти, — К счастью, мы не относимся к их числу. Мы не подписывали ваших конвенций. Мы имеем право сопротивляться…
— Послушайте! — вмешался Эл Стоу, чьи сверкающие глаза переместились с не прекращающего свои увещевания шкипера на дверь, которая могла в любой момент рухнуть под могучим натиском, — Сейчас не время обсуждать этические разногласия!
— Конечно, Эл, но эти болваны… Ой! — На лице капитана появилось комичное выражение изумления, когда Саг Фарн подхватил его, разом прекратив бессмысленные споры.
И тут дверь рухнула с оглушительным грохотом. Если не считать пораженцев с Варги, нас оставалось семеро, когда в дверном проеме появилось нечто, напоминающее пятидесятитонный танк.
Гудящая, щелкающая масса гробов, шаров и других кошмарных штуковин толпилась позади танка. К счастью, самый крупный враг был таким широким, что почти полностью заполнял дверной поем. Я зачарованно, не в силах пошевелиться, смотрел, как гусеницы медленно поворачиваются и безжалостный автомат приближается ко мне.
Для Сэма Хигнета настал момент истины — он закричал Сагу Фарну:
— Меня — последним!
Должно быть, наш темнокожий врач давно мечтал принести себя в жертву, но он не учел возможностей марсианина. Между тем один из шаров ухитрился проскочить в дверной проём и помчался к нам, намереваясь схватить Сэма. Он опоздал на долю секунды. Молча и совершенно хладнокровно Саг Фарн отлепил три щупальца от потолка, подхватил всех семерых оставшихся землян и мощным рывком поднял к потолку.
Когда я возносился к отверстию, я ощутил, как дрожит щупальце Сага Фарна — похоже, ему пришлось напрячь все силы. Затем появилась другая длинная конечность и обхватила меня за талию, освободив Фарна от части нагрузки. Сквозь дыру в крыше я увидел марсианина, устроившегося чуть выше Сага Фарна, а ещё через мгновение я уже стоял под яркими лучами солнца.
Во вмятине на крыше, подобно курице-наседке, удобно устроилась шлюпка. Мощный кораблик был готов стартовать в любой момент — стремительные обводы корпуса привели нас в восторг.
Вокруг высились металлические сооружения; большинство из них были выше того, на крыше которого мы находились. Квадратные или прямоугольные фундаменты, полное отсутствие окон и украшений — настоящее воплощение мечты лишенного воображения прагматика. Я не заметил, чтобы над зданиями поднимался дым или пар, но кое-где виднелось странное цветное марево.
Над многими зданиями торчали решетчатые конструкции радиомачт. Кое-где я даже разглядел нечто похожее на направленную антенну. Металлический город.
Внизу расстилались широкие прямые улицы, по которым куда-то спешили машины сотен различных видов. Большинство из них не имело ничего общего с теми, которые напали на нас. Одна длинная гибкая штуковина напомнила мне гигантскую многоножку. У нее было три ряда вращающихся железяк, торчащих из передней части корпуса. Вероятно, это жуткое устройство использовалось для бурения горизонтальных отверстий.
В толпе попадались гробы и шары, пара жирафов и несколько других, бессмысленных на первый взгляд устройств, замеченных нами при обороне корабля. Наблюдая за этим смешением форм и размеров, я пришел к выводу, что гробы и шары — это воины, жирафы — гражданская полиция, а пронырливые маленькие машины — репортеры, которые ведут постоянное наблюдение и докладывают об увиденном в некий координационный центр. Однако относительно жирафов я ничего не мог сказать с уверенностью.
Пока две трети спасенных садились в шлюпку — больше она не могла взять на борт, — я вместе с Элом Стоу стоял у края отверстия в крыше и смотрел на нашу тюремную камеру. Зрелище было довольно забавным. Лангусты исчезли — вероятно, пришел их час. Прямо под нами расположился пятидесятитонный танк, проломивший дверь.
Вокруг него носились гудящие шары, которые вращали глазами-линзами и размахивали щупальцами. Казалось, автоматы были в ярости — если они вообще способны на проявление чувств. Несколько гробов сложили сдвоенные задние ноги, сели и принялись смотреть на нас, словно фантастическая свора недоумевающих собак. Их «лица» были совершенно неподвижны, но все же мне казалось, будто из разинутых пастей вывалились языки. Большинство машин постоянно щелкали и лязгали. Едкий запах масла чувствовался даже на крыше.
Саг Фарн и Кли Янг вели неторопливую охоту на наших врагов, удобно устроившись на потолке, в тридцати футах над толпой. Саг Фарн вытянул щупальце, которое могло бы утащить линейный корабль, присоска опустилась на гладкую черную крышку присевшего на задние ноги гроба — судя по позе, он терпеливо ждал, когда мы упадем, как перезревший виноград. Саг Фарн поднял гроб в воздух — и тот принялся тревожно лязгать, размахивая суставчатыми конечностями. Один из шаров тут же бросился к нему на помощь.
Кли Янг немедленно вмешался в дело, подхватив шар с быстротой и непринужденностью хамелеона, ловящего муху. Гроб взмыл на высоту двадцать пять футов — и тут присоски его отпустили, гроб рухнул на крышу танка, с грохотом скатился вниз и замер. Более лёгкий шар продолжал отчаянно сопротивляться в тесных объятиях Кли Янга, и тогда марсианин швырнул добычу на второй шар. Один развалился на части, а другой принялся ездить по кругу.
С тоской посмотрев на огромный танк, оставшийся на месте, Кли Янг заметил:
— Именно так мы одержали победу в сражении за корабль. Мы сидели на потолке, и эти глупцы не могли до нас добраться.
Мы поднимали их и бросали, предоставив остальное закону тяготения. А машина, которая могла бы нас достать, не сумела проникнуть внутрь «Марафона».
Одним глазом-блюдцем глядя на нас с Элом Стоу, он другим следил за врагами. Способность марсиан одновременно смотреть в разные стороны всегда вызывала у меня оторопь. Затем Кли Янг добавил, обращаясь к Сагу Фарну:
— Кли Моргу следовало пожертвовать слоном.
— Да, я только что пришел к аналогичному выводу, — согласился Саг Фарн, который при помощи шара проломил башку жирафу. — Морг часто совершает подобные ошибки, поскольку не склонен поступаться ничем. Вот почему он не заметил, что через десять ходов отыгрывается ладья. — Он вздохнул и добавил: — Попался! — Ловко подхватив за шишкообразный нарост яростно жестикулирующую машину, состоящую из множества разных инструментов, он швырнул ее об стену.
— Они скоро вернутся, нам надо только продержаться. — Блестящая оптика Эла Стоу сканировала марсиан и металлическое зверье внизу. — Кли ошибается, если полагает, что у них нет альпинистов. Как тогда они построили эти здания?
— Ни один из этих механизмов не способен забраться к нам по стене, — с сомнением возразил я, указывая вниз.
— Верно. Однако могу спорить, что у них есть законсервированные машины, нечто вроде механических верхолазов. Десять к одному, что они здесь появятся, как только враги придут в себя. Ведь мы только что нарушили их правила ведения войны. — Он указал на окружающие улицы. Пока там не происходило ничего необычного. — Должно пройти некоторое время. Сомневаюсь, что на их памяти убежал хоть один пленник, если, конечно, они обладают памятью.
— Да, мы действительно имеем дело с совершенно иным мышлением, — согласился я, — Создается впечатление, что они не готовы к принятию быстрого решения, если оказываются в необычной ситуации.
Безусловно, Эл Стоу имел некоторые преимущества перед нами, поскольку ему было легче поставить себя на место наших механических противников.
Кли Янг, а вслед за ним и Саг Фарн вылезли на крышу. Последний огляделся по сторонам и устроился во вмятине, оставшейся после шлюпки. Обхватив себя щупальцами, он тут же заснул. Мы услышали мерное посвистывание.
— Чуть что, сразу спать! — пожаловался Кли Янг. — Он ничем долго не может заниматься, обязательно должен вздремнуть. — Укоризненно смотря одним глазом на своего посвистывающего соплеменника, он обратил второй глаз на Стива Грегори, — Полагаю, — угрюмо добавил Кли Янг, — никому в голову не пришло захватить шахматы?
— Естественно, — подтвердил Стив, тайком радуясь, что так оно и есть.
— Чего ещё от вас ждать, — проворчал Кли Янг.
Отойдя в сторонку, он достал бутылочку с приправой
— А как вы узнали, в каком именно здании мы находимся? — поинтересовался Эл Стоу.
— Конечно, искать вас среди такого множества одинаковых сооружений было делом безнадежным, — ответил Кли Янг, — Мы сделали несколько кругов и с удивлением обнаружили, что толпы движущихся по улицам автоматов не обращают на нас ни малейшего внимания. А потом мы заметили вереницу машин. На крыше одной из них стояли отчаянно махавшие нам Бреннанд и Уилсон. Ну, мы их подобрали и опустились на ближайшее здание. Посадка получилась жестковатой, поскольку рычаги управления предназначены для человеческих конечностей.
— Значит, Бреннанд и Уилсон живы? — спросил я.
— Да, Кли Дрин втащил их в шлюпку. Они сказали, что выбрались из машины через дыру в полу — и на них сразу же перестали обращать внимание. Бреннанд и Уилсон до сих пор не понимают, почему их оставили в покое.
Посмотрев на меня, Эл Стоу сказал:
— Вот видишь — они сбежали! Появился неожиданный фактор! Никто не знает, что с ними делать. Они совершили вопиющее нарушение местной этики, на решение новой проблемы машинам необходимо время.
Он подошел к краю крыши, мягкие подошвы сапог позволяли ему двигаться бесшумно. Рядом находилась крыша соседнего здания, но она была немного ниже. Глаза Эла Стоу сияли.
— Крики доносились отсюда, — заявил он, указывая вниз. — Давайте проверим, нельзя ли туда заглянуть.
Он легко спрыгнул на соседнюю крышу — расстояние не превышало четырех футов. За ним последовали Армстронг, я и остальные. Вместе мы попытались поднять угол металлической крыши. Лист поддался неожиданно легко. Удивительный металл: достаточно твердый, термостойкий, но легко сгибающийся. Вот почему марсиане сумели так быстро проделать дыру в крыше.
Мы увидели длинное узкое помещение, которое могло играть роль лаборатории или операционной. В нем было полно приспособлений: источники света, ящики с какими-то медицинскими инструментами, столики на колесах и множество предметов непонятного назначения.
Полдесятка блестящих машин были заняты делом, их равнодушные линзы поблескивали, проворные пальцы так и мелькали. То, чем они занимались, вызвало у меня нервную дрожь.
Части тел двух несчастных лангустов были разложены на лотках. Две головы лежали рядом на одном, внутренности — на соседнем. Мы так и не узнали, чьи это останки — наших товарищей по несчастью или другой пары пленников. Машины возились с кусками их тел, изучали через окуляры микроскопов, а потом засовывали в какие-то аппараты.
У меня сложилось впечатление, что у лангустов не было крови, но их тела источали маслянистую бесцветную жидкость. Тем не менее на одном из столиков и на полу я заметил алые пятна. Присмотревшись, я убедился в том, что двое механических вивисекторов испачканы красным. В проволочной корзине лежала пара человеческих рук. На пальце — золотое кольцо. Оно принадлежало Хайнсу!
Армстронг крепко выругался и добавил:
— Я бы многое отдал за то, чтобы взорвать это местечко!
— Бесполезно, — спокойно заметил Эл Стоу. — Мертвых не воскресить. — Он посмотрел на соседнюю крышу, которая находилась на таком же уровне, примерно в двадцати пяти футах от нас. Она примыкала к стене более высокого здания, увенчанного высокой радиомачтой. Пара проводов соединяли ее с мачтой на соседнем доме, до которого было никак не меньше ста ярдов, — Пожалуй, я смогу перепрыгнуть, — пробормотал Эл Стоу.
— Расслабься, — посоветовал Армстронг, глядя на двадцатипятифутовую пропасть. — Лучше подождать шлюпку. Если не допрыгнешь, из тебя получится тысяча сувениров, разбросанных по всей улице.
Вернувшись к дыре над нашей темницей, Эл посмотрел вниз.
— Они все ещё ждут, — доложил он, — но так не будет продолжаться вечно. Скоро они перейдут к активным действиям. — Он вновь легко спрыгнул к нам. — Нет, нужно их опередить.
Прежде чем кто-то из нас успел ему помешать, Эл Стоу побежал. После того как он начал движение, остановить его не было никакой возможности: три с лишним сотни фунтов — слишком большая масса, даже для нескольких человек. Быть может, Кли Янг справился бы с этой задачей, но он даже не пытался.
Набрав высокую скорость, Эл Стоу сильно оттолкнулся и легко перелетел на соседнюю крышу — с запасом в целый ярд. Ещё один прыжок, и он оказался на крыше более высокого здания. Добравшись до решетчатой конструкции, с ловкостью обезьяны забрался наверх и сорвал антенну. Затем Эл Стоу вернулся, совершив такой же впечатляющий прыжок.
— Настанет день, — успокаивающе проговорил Кли Янг, — когда тебя убьет электрическим током — если прежде ты не свернешь себе шею. — Он указал на улицу. — Уж не знаю, совпадение это или нет, но часть машин перестала двигаться.
Кли Янг оказался прав. Среди царящего внизу беспорядочного движения появились застывшие автоматы. Все они принадлежали к одному виду. Другие продолжали спешить по своим делам. Гробы, шары, конструкции, похожие на червей, и большие неуклюжие псевдобульдозеры мчались по улицам, словно ничего не произошло, но все яйцеобразные машины с длинными ногами-жердями словно окаменели.
— Скорее всего, они радиоуправляемые, — высказался Эл Стоу. — Причём каждый вид управляется на определенной длине волны и со своей станции, откуда и черпает энергию. — Он показал на другие радиомачты, торчащие на крышах по всему городу. — Если сумеем вывести большинство из них из строя, то почти все машины на некоторое время остановятся.
— Почему только на время? — спросил я. — Ведь если лишить их энергии, то будет некому вернуть их к жизни?
— Вряд ли. Мы видим, что здесь существует великое множество разных машин, предназначенных для решения самых неожиданных задач. Десять к одному, что существует ремонтная бригада, работающая от независимого источника, который включится, как только все остальное замрет.
— Если эти радиомеханики похожи на бегающие иноходью маяки, — сказал кто-то, — то один из них уже движется к нам. — И показал на север.
Мы повернулись и увидели приближающуюся фантастическую конструкцию — длинную металлическую платформу на колесах диаметром десять-двенадцать футов. Из центра платформы вздымалось сужающееся на конус трубчатое тело, которое заканчивалось диском на высоте шестьдесят футов над землей; диск имел множество линз и конечностей. Конструкция возвышалась, точно пожарная башня; лишь немногие здания уступали ей по высоте.
— Аплодисменты — на ковёр выходит Чарли! — заявил джентльмен, владевший древним пистолетом.
Он с остервенением сжимал своё антикварное оружие. Рядом с механическим колоссом пистолет выглядел абсурдно. С тем же успехом можно пытаться остановить взбесившегося слона шариками из жеваной бумаги.
— Монтажник-автомат, — спокойно предположил Эл Стоу. — Вероятно, его вызвали, чтобы снять нас с крыши.
Наш маленький отряд не выказал тревоги. Возможно, мои товарищи стоически скрывали чувства наподобие тех, что кипели во мне. По мере того как чудовищная башня приближалась, мой желудок сжимался в тугой комочек.
Орды железных автоматов продолжали сновать туда и обратно, а в темнице нас с нетерпением поджидала ещё одна изголодавшаяся свора. Возможно, Эл сумел бы убежать от них, перепрыгивая с одного здания на другое, но нам оставалось лишь ждать своего часа, точно бычкам на бойне.
Затем в небе появилась точка и послышался вой двигателей — за нами возвращалась шлюпка. Совершив несколько фигур высшего пилотажа, она спикировала к нам. Однако я сомневался, что она успеет опуститься на крышу, открыть люк и принять нас на борт прежде, чем начнутся неприятности. Наши сердца бешено стучали; затаив дыхание, мы наблюдали за снижением шлюпки и тяжелой поступью зловещей башни.
Как раз в тот момент, когда я пришел к выводу, что половина из нас может спастись за счёт остальных, в шлюпке заметили башню. Она не стала садиться; резко развернувшись, шлюпка устремилась к врагу, находившемуся всего в пятидесяти ярдах. Должно быть, со шлюпки сбросили миниатюрную атомную бомбу, хотя я и не увидел, как она падала.
— Ложись! — выкрикнул Эл Стоу.
Мы распростерлись на крыше. Раздался оглушительный грохот, здание зашаталось, снизу ударил фонтан механических деталей. На несколько секунд воцарилась жуткая тишина, нарушаемая лишь клацаньем уцелевших металлических обитателей города и стихающим шумом двигателей шлюпки. Через несколько мгновений опять громыхнуло — рухнула башня, здание вновь задрожало.
Я вскочил на ноги. Башня прилегла отдохнуть прямо на улице, платформа развалилась на несколько частей, длинное трубчатое тело было смято в лепешку, линзы и многочисленные конечности разлетелись в разные стороны. Сраженный гигант уничтожил дюжину более мелких машин.
Саг Фарн, сон которого был прерван таким жестоким образом, спросил:
— Что за шум? Они опять взялись за своё?
— Вылезай из вмятины, — приказал Кли Янг, недовольно глядя на соплеменника. — Освободи место для шлюпки.
Не торопясь, Саг Фарн перебрался на край крыши, где наша маленькая группа с нетерпением дожидалась спасения. Шлюпка медленно опустилась, двигатели смолкли. Под ее тяжестью крыша прогнулась ещё сильнее. Если бы не мощные балки, кораблик провалился бы и мы вновь оказались бы во власти врага.
Мы быстро поднялись на борт шлюпки. За рычагами управления сидел второй навигатор Квирк, команда состояла из пяти землян и одного марсианина — минимум для судна такого класса. Шкипер и Бреннанд отсутствовали. Марсианином оказался Кли Дрин. Он ни слова не сказал своим сопланетникам со змеиными конечностями, когда те оказались внутри шлюпки, а лишь бросил на них выразительный взгляд и фыркнул.
— Готов поставить двенадцать межпланетных долларов, — ядовито сказал ему Кли Янг, — что твой ленивый мозг не подсказал столь же ленивому телу захватить для нас шлемы, чтобы мы могли хотя бы немного отдохнуть от этих чудовищных запахов.
— Вы только послушайте его! — взмолился Кли Дрин, обратив один глаз в мою сторону. — Он изучает Вселенную и при этом жалуется на запахи! — Вновь посмотрев на Кли Янга, он торжествующе добавил: — Кли Морг мог бы выиграть, если бы не держался так за своего слона.
— Ха-ха! — искусственно рассмеялся Кли Янг и попытался подмигнуть Саг Фарну, но ничего не получилось. Марсиане часто пытались имитировать привычку землян заговорщицки прикрывать один глаз; без век задача была практически неразрешимой. — Как всегда, ты на неделю опоздал с решением!
Молодого Уилсона я нашёл возле носового иллюминатора, рядом с пилотом Квирком. Он держал фотоаппарат наготове и с нетерпением поглядывал по сторонам. Рядом на стене висели ещё два аппарата, у одного был объектив размером с блюдце.
— А, сержант, — затараторил он. — Я сделал столько снимков, столько… десятки! — Молодого Уилсона распирало от профессиональной гордости. — Есть и фотография башни — снял в тот самый момент, когда мы ее сбили. Смотрите, сейчас будут ещё две.
Через плечо Уилсона я посмотрел в иллюминатор. Так и есть: два высоченных сооружения катились по улице, раскачиваясь, словно пьяные матросы. У меня за спиной захлопнулся люк.
Камера Уилсона защелкала. Шлюпка вздрогнула, стартовала с крыши и стала быстро набирать высоту. Квирк знал своё дело. Ни один марсианин не мог так же ловко управлять шлюпкой, как опытный землянин.
Я отправился на поиски Эла Стоу и нашёл его лежащим возле бомбового люка. Как раз в тот момент, когда я подошел, Эл Стоу нажал на рычаг. Я прижался лицом к ближайшему иллюминатору и увидел, как здание, примыкавшее к нашей тюрьме, слегка присело, а потом его крыша взлетела в небо. Сомневаюсь, что внутри хоть что-нибудь уцелело.
— С операционной покончено, — прорычал Эл. Его глаза горели, как угольки. — Мы препарировали вивисекторов!
Я вполне разделял его чувства — но, черт побери! — робот не должен испытывать жажду мести. Тем не менее никто из нас не осмеливался выказывать удивление в те редкие моменты, когда Эла Стоу охватывали человеческие эмоции.
— Мак-Нолти это не понравится, — заметил я. — Он скажет: несмотря на наши потери, власти Земли назовут это неоправданным актом агрессии. И весь обратный путь Мак-Нолти будет страдать.
— Конечно, — с подозрительной готовностью согласился Эл. — А я об этом не подумал. Какая жалость! — Его голос не дрогнул, и лицо — как вы сами понимаете — оставалось совершенно невозмутимым.
С тем же успехом можно гадать, о чем думает китайский каменный идол.
Эл Стоу направился к Квирку. Ещё несколько раз пикировала шлюпка, а спустя несколько мгновений снаружи гремел взрыв. Мы уничтожили несколько радиомачт, и я нисколько не сомневался, что Эл Стоу приложил к этому руку — с одобрения Мак-Нолти или без него.
Довольно скоро огромный город остался позади, но я с удовлетворением отметил, что многие машины застыли посреди улиц. Я успел разглядеть пару башен, подъехавших к нашей бывшей тюрьме. Прошла минута с лишним с тех пор, как мы улетели, а они все ещё пытались выполнить приказ.
Город занимал двадцать квадратных миль. Никогда прежде мне не доводилось видеть такое количество металла.
На окраине все машины, имеющие яйцеобразную форму, а также механизмы ещё трех видов будто умерли. Да и на широких дорогах, ведущих на юг и на север, я видел застывшие машины.
Подобный изящному золотому веретену «Марафон» лежал на черно-красной поверхности. Большая часть команды работала в корме. Шлюпка села возле правого борта, и мы выбрались наружу. Только в этот момент я вспомнил, что не ел уже много часов.
Нам рассказали недостающую часть истории, пока мы торопливо поглощали удивительно вкусную еду. Марсиане отбивали все вражеские атаки, пока шары и гробы не отступили. Однако они заняли позиции на некотором расстоянии от корабля. Быть может, враги рассчитывали, что марсиане выйдут в чистое поле, где с ними можно будет быстро расправиться, — или, что более вероятно, дожидались прибытия других боевых машин.
Марсиане не упустили возможности взлететь на шлюпке. Они видели, как осаждающие ворвались в покинутый экипажем корабль. Однако там не оказалось живых существ, и вражеская орда удалилась к тому моменту, когда мы вернулись.
— Вы знаете, — размышлял вслух Эл Стоу, — я пришел к выводу, что для них любое движение есть признак разумной жизни. Ты двигаешься — значит, ты живешь. «Марафон» не способен перемещаться самостоятельно, поэтому они решили, что наш корабль не представляет для них опасности. Им была нужна только команда. Когда команда улетела, корабль перестал их интересовать. — Он задумчиво посмотрел на нас. — Жаль, что раньше никому в голову не пришла эта мысль. А то можно было бы проверить. Если бы мы надолго замерли, они, возможно, оставили бы нас в покое.
— Я не стану проводить такие эксперименты! — раздался чей-то раздраженный голос. — Предпочитаю воспользоваться своими ногами. И надеюсь, они не подведут!
— Мы успеем закончить ремонт до того, как они снова нападут? — осведомился я.
— Кто знает? У них очень странный рассудок, если его можно так назвать, — продолжал свои рассуждения Эл Стоу. — Они легко воспринимают знакомое и враждебны ко всему непривычному. Они напали на «Марафон» только потому, что корабль был чем-то новым для них. Сейчас они, скорее всего, полагают, что это никуда не годный утиль. И так будет продолжаться до тех пор, пока какая-нибудь машина, случайно оказавшаяся поблизости, не заметит движение. Тогда коллективный разум найдет связь между кораблем и нашим побегом и отдаст соответствующие приказы. — Он посмотрел в сторону пыльных холмов, загораживающих садящееся солнце. — Нам лучше поторопиться.
Мы все приняли участие в восстановлении вспомогательных двигателей. Работа оказалась очень трудной, не хватало подъемного крана — сложнее всего было поставить на место снятые автоматами сопла. Марсиане заваривали поврежденную корму, сварочные аппараты работали на полную мощность. Инженеры проверяли герметичность камер сгорания. Удалось починить шлюз, поврежденный огнем артиллерийской установки.
Пока мы занимались ремонтом, Квирк сумел отыскать пропавших разведчиков. Обратно он вернулся с телами спутников Хайнса.
Судя по всему, наши разведчики приземлились прямо на дороге — Хайнс не знал, что «пульмановский вагон» блокировал его радиопередатчик. Хайнса взяли в плен. Остальные двое погибли в схватке, и автоматы тут же потеряли к ним всякий интерес. В тот же вечер мы похоронили павших вместе с Эндрюсом и остальными.
Ещё долго после наступления темноты марсиане трудились, озаряя окрестности яркими синими вспышками сварки. В разных частях корабля продолжались ремонтные работы. Мы были вынуждены шуметь, но рисковать стоило.
Все это время настроение Мак-Нолти менялось от мрачной меланхолии до веселья. Похоже, наш шкипер мрачнел, когда размышлял о возможности новых нападений до завершения ремонта. Ну а веселел Мак-Нолти, когда ему верилось, что мы выберемся из этой переделки живыми, да ещё и с трофеями, состоящими из трех разбитых шаров и двух изувеченных гробов. Все остальные обломки противник захватил с собой. Или можно выразиться иначе: вынес с поля боя раненых и убитых.
К двум часам утра работа была завершена громкими победными криками. И мы стартовали. В грузовом трюме правительственные эксперты хлопотали над нашей добычей. Пролетев над местами былых сражений, мы приземлились на окраине второго города.
— Здесь про нас ничего не знают, — заметил Эл Стоу. — Посмотрим, как машины к нам отнесутся.
Я засек время. Атака началась через тридцать семь минут.
Здесь автоматы применили иную тактику. Сначала появились репортеры, которые нас изучили самым тщательным образом, после чего вернулись в город. За ними прибыла дюжина пульмановских вагонов, они тут же направили на корабль зеленые лучи. Стив Грегори выскочил из рубки, жалуясь, что передатчик вышел из строя. В подтверждение своих слов он яростно размахивал бровями.
Между тем рядом с вагонами собирались новые силы. Автоматы с множеством рук и встроенных инструментов устремились к корме «Марафона». Не обошлось, конечно, без шаров и гробов.
Прибыли два жирафа и стали фотомоделями для молодого Уилсона. Шкипер решил, что мы ждали вполне достаточно и не следует подпускать врага к вспомогательным двигателям. С оглушительным воем «Марафон» взмыл в небо, оставив на земле разочарованного врага.
Двадцать минут спустя мы бухнулись неподалеку от широкого, но не слишком оживленного шоссе и принялись ждать гостей. Первым появился фоб на восьми топочущих ногах, с четырьмя сложенными руками, двумя щупальцами впереди и идиотским медным завитком, торчащим вверх, точно единственный волос. Шестеро из нас преградили ему путь, полосуя огнем лучевых пистолетов, — конечно, это было красиво, но не более того. Мы прекрасно знали, что едва ли сможем причинить вред металлическому врагу.
Идея принадлежала Элу — Мак-Нолти согласился ее реализовать с большой неохотой. Шкипер дал добро на засаду только после того, как рядом была спрятана артиллерийская установка. Я видел, что восемь стволов выглянули из ближайшего шлюза, когда фоб замедлил шаг и остановился.
Ещё шестеро землян обошли жертву сзади, а четверка заняла позицию с противоположной стороны от «Марафона». Гроб поглядел на нас блестящими линзами, вопросительно покачал медной антенной. У меня возникло странное предчувствие, что автомат предчувствует свою погибель и вызвал подмогу. Впрочем, если фоб бросится вперёд, мы не сумеем его остановить. Он пройдет через наши ряды, как нож сквозь масло.
Некоторое время чужак смотрел на нас. Затем он попытался сделать обходной маневр, но обнаружил на флангах заслоны. Тогда он вновь повернулся передом к нашим основным силам и застыл. Все молчали, напряжение становилось невыносимым.
— Так я и думал — это обычная железяка, — проговорил Эл, хладнокровно игнорируя тот факт, что он и сам был сделан не из плоти и крови.
Дерзко приблизившись к фобу на расстояние три или четыре фута, Эл Стоу поманил его, развернулся и спокойно зашагал обратно.
Жест этот одинаково воспринимают в любом мире. Однако я не особенно рассчитывал, что механическое существо подчинится. Но я ошибся!
Гроб медленно следовал за Элом, словно укрощённая лошадка. Так я в первый и последний раз увидел, как наш обладатель гаечного ключа выпустил его из рук.
Подойдя к вытаращившему глаза Мак-Нолти, который стоял возле шлюза, Эл сказал:
— Вот видите? У них есть своя этика. Он полагает, что стал моим пленником и должен подчиниться судьбе. — Эл Стоу отвел фоба в трюм, где пленник и остался, — Скорее всего, он потеряет способность двигаться, как только мы окажемся вне сферы действия радиомачты. Пусть Стив займется им — может, удастся вернуть механизму способность двигаться при помощи портативного блока питания.
— Хм! — сказал Мак-Нолти, оторопело глядя на фоба. Потом он повернулся к Блейну: — Попроси Стива спуститься сюда.
Капитуляция серьезного противника занимала наши мысли, пока мы закрывали шлюзы и готовились покинуть планету. Похоже, здесь привыкли сражаться крупными отрядами, а отдельные бойцы в расчет не принимались. Мы не могли проникнуть в разум фоба — если у него вообще был разум. Возможно, если бы мы отпустили пленника, его ждала бы та же судьба, что и лангустов, без чести возвращавшихся к своим соплеменникам.
Обычай лангустов нам казался абсурдным, и уж совсем абсурдной казалось неприятие свободной инициативы, которой обладали мы. Или это с нашей стороны глупо сравнивать этику инопланетян с человеческой? Быть может, все дело в сущности человека. Я не слишком образованный, плохо знаю историю, но, помнится, читал, как в древности японцы отказывались признать своих солдат пропавшими без вести и объявляли их мертвыми.
Но прошло совсем немного времени, и мы узнали, что корпоративная ментальность имеет не только недостатки, но и достоинства. Мы взлетели с черно-красной почвы и в последний раз устремились в небо этого абсурдного мира, пробили слой облаков и наткнулись на четыре длинных черных корабля. Нам уже доводилось видеть такие же ракеты в небе — сейчас они летели, выстроившись в ровнейшую линию.
Тут не может и речи идти о том, что ведущий заметил нас первым и передал приказ остальным. Нет, корабли нас обнаружили одновременно и отреагировали мгновенно, двигаясь с поразительной синхронностью. Их поведение навело меня на мысль об известном феномене: стая птиц изменяет направление полета или перестраивается, садится или взлетает, действуя так, словно ею руководит единый разум. Корабли исполнили тот же птичий фокус. Они одновременно изменили курс, перестроились и обрушили на нас все те же зеленые лучи, которые и раньше не причинили нам вреда, но вывели из себя Стива Грегори. Взаимодействие вражеских кораблей было практически идеальным.
Впрочем, им это не дало никаких преимуществ. Если бы лучи оказали на нас предполагаемое действие, то наш корабль тут же рухнул бы. Мы же спокойно прошли сквозь зеленый заслон, продолжая набирать высоту. Вражеские корабли перестроились с математической точностью; казалось, ими дистанционно управляет один человек. Они одновременно перевели двигатели на форсаж, увеличили скорость, и расстояние между нами стало уменьшаться.
— Сейчас они летят почти с такой же скоростью, что и мы на основных двигателях, — прокомментировал Эл. — Хотелось бы взглянуть на бортовое оборудование и пилотов.
— А у меня никакого желания встречаться с ними, — проворчал Мак-Нолти. — Сыт по горло. — И он отдал приказ машинному отделению.
«Марафон» резко изменил курс, нырнул, а затем вновь устремился ввысь. На камбузе разбилась стеклянная посуда, кто-то довольно громко и непристойно выразился насчет кораблей, срывающихся в пике без предупреждения, и капитанов, отдающих дурацкие приказы. Преследующий квартет тут же повторил наш маневр.
Нас вновь ударили зелеными лучами — с тем же нулевым результатом. Затем четыре полосы огня прошли чуть в стороне от нашего корабля. Удивительное дело, даже отклонение от цели у них получилось одинаковым!
— Ну, пора заканчивать игру, — заявил Мак-Нолги, не желавший больше испытывать судьбу. Он приказал сделать разворот и коротко скомандовал: — Пристегнуться!
Мы едва успели занять свои места, когда «Марафон» включил двигатели Флеттнера. Я больше ничего не увидел, поскольку нам пришлось занять лежачее положение, но через мгновение наши преследователи наверняка превратились в едва заметные точки. Набрав огромную скорость, мы покинули эту солнечную систему, промчавшись мимо покрытой водой планеты Варги так быстро, что никто ее и не увидел. Что ж, этот мир подождет следующей экспедиции.
Весь обратный путь марсиане провели в правом отсеке, наслаждаясь пониженным давлением и шахматными партиями. Эл почти безвылазно находился в грузовом трюме вместе со Стивом — наверное, они вместе изучали глупый гроб. Однако марсианам удалось уговорить Эла на семнадцать партий, из которых он выиграл три. Они пришли в полнейший восторг и хвастались своими успехами с детской непосредственностью.
Уилсон впал в задумчивость и редко покидал свою каюту. Я был не настолько глуп, чтобы утешать его или донимать вопросами. Неуклюжие воины Машинерии превратили в крошево несколько драгоценных фотопластинок, когда ворвались на «Марафон», но потом он сделал немало удачных фотографий. Теперь его занимало только одно: как бы их доставить домой в целости и сохранности.
Два крейсера встретили нас на подходе к атмосфере Земли и сопровождали до самой посадки. Знакомые земные оттенки коричневого, зеленого и голубого показались мне необыкновенно привлекательными, хотя марсиане по-прежнему предпочитали розовый цвет, чего и не скрывали. Когда мы приземлились и оказались в центре внимания всего цивилизованного мира, они продолжали спорить, надо ли было жертвовать пешкой.
Мак-Нолти, как и положено, произнёс речь.
— Нам пришлось пережить немало трудных минут… нас встретили с несомненной враждебностью… Этот неприятный эпизод… — И так далее, и так далее.
Флеттнер стоял перед нами и краснел, как ребёнок, когда Мак-Нолти упоминал о замечательных двигателях — во всяком случае, здесь он ничего не преуменьшал.
В толпе встречающих я заметил знаменитого Кнута Йоханнсена, изобретателя роботов, с тревогой высматривающего Эла Стоу. При виде этого седовласого старого гения, спешащего заключить в объятия своё последнее и лучшее творение, я не мог не подумать об отце, гордящемся своим замечательным сыном.
Наконец всеобщее веселье закончилось, и началась разгрузка. Резервуары с содержащей медь водой, баллоны со сжатым воздухом чужой планеты, сотни проб грунта — все это оказалось на Земле. Мы также продемонстрировали разбитые автоматы, и правительственные эксперты исчезли вместе с ними, счастливые, как будто им удалось заполучить лучшие самоцветы Азии. Уилсон покинул нас едва ли не самым первым, вместе со своими драгоценными пластинками и катушками плёнки.
Старый Кнут выбрался из толпы и сказал мне:
— Привет, сержант. А где Эл? — Он был без шляпы, серебристые волосы сияли на солнце.
В этот момент Эл вышел из шлюза. Его горящие глаза остановились на фигуре Йоханнсена. Всем известно, что роботы не шутят, просто не умеют — и Эл ни разу в жизни не сострил, во всяком случае, так, чтобы это кто-нибудь заметил. Но на сей раз он сподобился отпустить такую роскошную шутку, что мое сентиментальное сердце сжалось.
Взяв узкую кисть Кнута в свою огромную металлическую ладонь, он сказал:
— Привет, папа! — Я не видел, какое выражение появилось на лице Кнута, но услышал, как Эл добавил: — Я привёз тебе любопытный сувенир.
И он указал в сторону шлюза. Там раздалось громкое клацанье, и до нас долетел аромат машинного масла. Пленный гроб спустился по трапу, слегка подрагивая медным локоном. За ним, распушив брови, с довольным видом шагал Стив Грегори.
Рука об руку Эл и Кнут пошли домой, а инопланетный автомат поспешил за ними. Замыкал шествие Стив. Я потерял их из виду, когда два здоровенных грузчика притащили чудовищно уродливую вазу.
Они с трудом взобрались наверх, один достал какой-то документ, с отвращением посмотрел на него и заявил:
— Этот суперкубок предназначен для змеерукого по имени Кли Морг.
— Я передам, — пообещал я и на всякий случай добавил: — Отнесите его пока вниз, я не уверен, что шкипер разрешит занести его на корабль.
Они разбили кубок, когда спускались по трапу.
«Марафону» поручили отыскать подходящую планету в системе Ригеля — некоторым из нас ужасно хотелось понять, как земные астрономы выбирают в бескрайних просторах космоса объекты, достойные изучения.
В прошлый раз они нас отправили на планету, где царили механизмы; работенка нам выдалась весьма пикантная. «Марафон», новый корабль, созданный Флеттнером, не имел аналогов в нашей части космоса. Поэтому мы пришли к выводу, что астрономы совершили не менее революционное открытие.
Так или иначе, но прибыли мы в систему Ригеля в полном соответствии с полученными инструкциями. Теперь оставалось проверить правоту астрономов, утверждавших, что здесь должна быть пригодная для жизни планета.
Справа по борту пламенел Ригель, более всего напоминавший горн доменной печи. Он был виден под углом в тридцать градусов относительно плоскости, которая в данный момент являлась горизонтальной. Должен уточнить, что эта плоскость всегда совпадает с горизонтальной плоскостью корабля, а весь остальной космос — нравится ему это или нет — рассматривается относительно нашего положения. Нужная нам планета находилась совсем недалеко от Ригеля, а ее солнце выглядело поменьше и пожелтее нашего.
Ещё две планеты вращались на более далеких орбитах, а последняя находилась по другую сторону от солнца. Таким образом, планет было четыре, но три оказались бесплодными, как разум венерианских гуппи, а вот первая, ближайшая к солнцу, выглядела многообещающе.
Мир за иллюминаторами приближался так стремительно, что мой живот начал жаловаться на судьбу. Служа на старой доброй «Маргаритке», я привык к долгим путешествиям в бездонной пустоте космоса, но, видимо, нужна пара столетий, чтобы привыкнуть к стартам и посадкам корабля Флеттнера, который в такие моменты похож на обезумевшего от ярости быка.
Молодой Уилсон предавался любимому занятию: молился за сохранность драгоценных фотопластинок. Глядя на мучительные гримасы, сменявшие друг друга на его лице, можно было подумать, что он женат на этих проклятых стекляшках.
Мы приземлились:
— Я бы не стал так горевать, — сообщил я Уилсону. — Покрытые эмульсией пластинки никогда не поджарят тебе курицу и не испекут роскошного клубничного пирога, от которого слюнки текут.
— Твоя правда, — признал он, отстегивая ремни. — А как бы тебе понравилось, если бы я плюнул в твой лучевой пистолет?
— Я бы свернул тебе шею, — обещал я.
— Вот видишь? — со значением сказал Уилсон и поспешил проверить, не пострадала ли его аппаратура.
Прилепившись к ближайшему иллюминатору, я с интересом рассматривал новый мир. Он оказался зеленым. Даже невозможно себе представить, что на свете может существовать такое зеленое место! Солнце, пока мы находились в космосе, было лимонного цвета, а теперь стало бледно-зеленым. И лучи его были зелёно-желтыми.
«Марафон» лежал в конце просеки, им же самим и прорубленной в густом лесу. Все вокруг заросло буйной зеленой травой и кустарником. Да и сам лес казался сплошной стеной из растений, чей цвет менялся от легких серебристо-салатных тонов до темной блестящей зелени, переходящей в черное.
Рядом со мной остановился Бреннанд. Его лицо тут же приобрело жутковатый зеленый оттенок. Он вдруг стал похож на зомби.
— Ну, вот мы и на месте. — Отвернувшись от иллюминатора, он улыбнулся мне, но улыбка вмиг исчезла, появилось тревожное выражение, — Только не вздумай блевать на меня!
— Это свет, — пояснил я. — Посмотри на себя — краше в гроб кладут.
— Большое спасибо, — пробормотал Бреннанд.
Некоторое время мы смотрели за борт, дожидаясь, пока нас соберут на совещание, которое обычно предшествует первому выходу из корабля. Я рассчитывал, что судьба окажется ко мне
благосклонной и я попаду в число первых счастливчиков. Бреннанду также не терпелось выйти наружу. Однако нас так и не позвали.
В конце концов терпение Бреннанда лопнуло.
— Не понимаю, почему тянет шкипер, что его может задерживать?
— Понятия не имею.
Я ещё раз посмотрел в его лицо. Ужасающее зрелище. Судя по всему, мой вид также не вызывал у Бреннанда восторга.
— Ты же знаешь, как осторожен Мак-Нолти. Наверное, наши приключения на Машинерии научили его считать до ста, прежде чем отдавать приказ.
— Может быть, — согласился Бреннанд. — Пойду выясню, что там происходит.
И он не торопясь зашагал по коридору. Я бы пошёл с ним, но без приказа не мог покинуть арсенал. На чужой планете надо быть начеку, и если начнутся неприятности, многое будет зависеть от моей расторопности.
Не успел Бреннанд скрыться за дверью, как за снаряжением явился целый отряд. Их было шестеро: инженер Молдерс, навигатор Джепсон, наш темнокожий врач Сэм Хигнет, молодой Уилсон и два марсианина, Кли Дрин и Кли Морг.
— Похоже, тебе опять повезло. — Я вручил Сэму лучевой пистолет и всякие необходимые мелочи.
— Да, сержант, — сверкнул он белозубой улыбкой. — Летим на четвертой шлюпке. Шкипер сказал, что никто не покинет корабль, пока мы не вернемся из разведки.
Кли Морг размахивал пистолетом, держа его длинным гибким щупальцем и забыв все правила обращения с оружием.
— Дай нам с Дином наши шлемы, — прочирикал он.
— Шлемы? — Я перевёл взгляд с него на землян. — Ребята, вы тоже хотите надеть скафандры?
— Нет, — отозвался Джепсон. — Давление за бортом — пятнадцать фунтов, а воздух так богат кислородом, что мы будем порхать как пташки.
— Не воздух, а сущая трясина, — проворчал Кли Морг. — Давай шлемы.
Я не стал спорить и вручил Кли Моргу пару шлемов. Марсиане настолько привыкли к разреженной атмосфере своей планеты, что более высокое давление вредило их печенке — если, конечно, она у них имелась. Вот почему они часто запирались в правом отсеке, где для них были созданы условия, близкие к естественным. Какое-то время они выдерживали и более высокое давление, но рано или поздно начинали брюзжать и ныть, словно на их плечи легли все страдания мира.
Земляне помогли им пристегнуть шлемы и создать внутри подходящее давление. Я уже много раз выполнял эту работу, но она казалась мне совершенно бессмысленной. Не могу понять, как можно радоваться, попав в разреженную атмосферу.
Эл Стоу вошёл в оружейную обычной легкой походкой как раз в тот момент, когда я закончил украшать своих клиентов, которые теперь вполне могли сойти за рождественские елки. Эл опёрся всем своим весом — никак не меньше трехсот фунтов — на барьер, который протестующе затрещал. Наш великан тут же выпрямился. Его глаза, как всегда, сияли на невозмутимом лице.
Я проверил барьер — он выдержал испытание — и сказал:
— Твоя проблема в том, что ты не соразмеряешь своих сил.
Он проигнорировал мою реплику и обратился к остальным:
— Шкипер приказывает вам быть максимально осторожными. Никто не хочет, чтобы повторилась история с Хайнсом и его спутниками. Не снижайтесь ниже тысячи футов и не вздумайте садиться. Пусть работают автоматические камеры наблюдения, но и сами будьте внимательны и возвращайтесь, как только обнаружите что-нибудь достойное внимания.
— Хорошо, Эл. — Молдерс перекинул через плечо несколько лент с патронами. — Мы будем осторожны.
Они покинули арсенал. Вскоре шлюпка взлетела, описала широкую дугу над кронами деревьев и исчезла из виду. Вернувшийся Бреннанд посмотрел ей вслед.
— Ну и хитер же Мак-Нолти, — заметил он.
— У него есть на то причины. Когда вернемся домой, отвечать на все вопросы будет он.
На позеленевшем лице Бреннанда появилась усмешка:
— Между прочим, парочка лоботрясов из кормы обскакала всех. Они не стали дожидаться приказа и вышли наружу. Сейчас играют в «утку на скале».[2]
— Во что играют? — завопил я.
— В «утку на скале», — повторил он.
Я отравился в корму, а Бреннанд следовал за мной с широкой усмешкой на зеленом лице. Так и есть, двое вечно чумазых механиков, которые обслуживали двигатели, надули всех нас. Должно быть, они выползли наружу через сопло главного двигателя, не успевшего даже остыть, и теперь, стоя по колено в зеленой траве, веселились от души, швыряя камушки в булыжник, который они водрузили на пригорок. Ну в точности первоклашки на пикнике.
— А шкипер знает?
— Думай, что говоришь, — посоветовал Бреннанд. — Неужели он бы разрешил этим небритым балбесам быть первыми?
Один из механиков заметил, что мы наблюдаем за ним. Он широко улыбнулся и что-то прокричал — сквозь толстый борт корабля звуки не прошли, — а потом ударил себя в грудь грязной рукой и подпрыгнул футов на девять. Он давал нам понять, что на планете низкая гравитация, а воздух богат кислородом и он чувствует себя превосходно. По лицу Бреннанда было видно, что ему ужасно хочется наружу.
— Мак-Нолти шкуру сдерет с паршивцев, — предрек я, стараясь скрыть зависть.
— Их понять можно. Искусственная гравитация не отключена, воздух на корабле отвратительный, мы проделали очень долгий путь. Вот бы выйти и размять кости. Ей-богу, сам бы построил замок из песка, если бы нашлось ведерко и лопатка.
— Здесь нет песка.
Когда механикам надоело забавляться возле корабля, они набрали круглых голышей и направились к большому кусту, растущему в пятидесяти ярдах от кормы «Марафона». С каждым шагом увеличивалась вероятность того, что их заметит шкипер, но обоим было наплевать. Они прекрасно понимали, что Мак-Нолти лишь накричит на них и напишет о проступке в бортовом журнале.
Куст был высотой в двенадцать или даже пятнадцать футов, его узкие ветки покрывала густая зеленая листва. Механик, опережавший другого на пару ярдов, бросил голыш и попал прямо в середку куста. Дальнейшее происходило стремительно.
Камушек исчез в листве, куст отклонился назад, словно его ветки состояли из мышечных волокон. Трое маленьких существ свалились с него и исчезли в высокой траве. Куст вернулся в прежнее положение, лишь его верхушка продолжала подрагивать.
Однако тот, кто метнул камень, уже лежал на траве лицом вниз. Его спутник, отставший на три или четыре шага, застыл на месте, потрясенный увиденным.
— Эй! — пронзительно закричал Бреннанд. — Что случилось?
Упавший механик пошевелился, перевернулся на спину и попытался встать. Его спутник подбежал и помог подняться. На корабле не было слышно ни звука, нам оставалось лишь догадываться, какие ругательства слетают с уст наших товарищей.
Сбитый с ног механик неуверенно выпрямился. Он едва удерживал равновесие, и приятель был вынужден его поддерживать. А куст позади них стоял с невинным видом, словно ничего не произошло; даже верхушка перестала дрожать.
На полпути к «Марафону» пострадавший метатель камней зашатался, побледнел, облизал губы и рухнул на землю. Второй с тревогой посмотрел в сторону куста, словно был удивлен тем, что тот не бросился вдогонку.
Из среднего шлюза вышел Эл Стоу. Пружинисто шагая по зеленому ковру, он приблизился к механикам, поднял бесчувственное тело и понес к кораблю. Мы побежали в носовую часть, чтобы выяснить, что произошло.
Эл отнес потерявшего сознание механика в крошечную операционную, где Уолли Симкокс, помощник Сэма, тут же принялся за работу. Приятель пострадавшего с несчастным видом стоял возле двери. Когда появился капитан Мак-Нолти, вид у механика стал ещё более несчастным. Шкипер обжег его убийственным взглядом, покачал головой и вошёл в операционную.
Через полминуты приотворилась дверь, в проеме возникло багровое лицо Мак-Нолти. Он прорычал:
— Пусть Стив свяжется со шлюпкой и передаст разведчикам, чтобы немедленно возвращались. Сэм срочно нужен здесь.
Я побежал в радиорубку и передал приказ шкипера Стиву. Пока тот включал передатчик, его роскошные брови неуклонно ползли вверх. Взяв микрофон, он велел шлюпке возвращаться.
— Легли на обратный курс, — сообщил мне Стив, выслушав ответ.
Вернувшись, я спросил у любителя играть в камушки:
— Что произошло?
Он вздрогнул:
— Куст закидал его колючками. Длинными, тонкими. Всю голову, шею… даже одежду пробили. Одна колючка воткнулась в ухо. Хорошо ещё, что глаза не пострадали.
— Вот уж точно, повезло дураку! — сказал Бреннанд.
— Целый рой этих стрелок просвистел мимо меня и пролетел ещё двадцать футов. Они были пущены с большой силой; я слышал, как они гудели, точно рассерженные пчёлы. — Механик сглотнул и переступил с ноги на ногу. — Куст выбросил не меньше сотни стрелок разом.
Из операционной вышел Мак-Нолти с яростной гримасой на лице. Он медленно, но угрожающе приблизился к механику.
— Ас тобой я разберусь потом! — И одарил несчастного взглядом, каким можно прожечь скафандр высокой зашиты.
Затем наш упитанный шкипер удалился, высоко вздернув подбородок.
С горестным выражением лица механик направился в корму, где находился его боевой пост. Через минуту вернулась шлюпка. Экипаж поднялся на борт «Марафона», а лебедка затащила двенадцатитонную шлюпку в ангар.
Сэм провел в операционной не меньше часа, а когда вышел, покачал головой.
— Он нас покинул, — сказал он. — Мы ничего не смогли сделать.
— Ты хочешь сказать, что он… умер?
— Да. Эти дротики покрыты сильным щелочным ядом. У нас нет противоядия. Кровь свертывается, как от змеиного укуса. — Он устало провел рукой по курчавым волосам. — Очень не хочется докладывать шкиперу.
Мы пошли вместе с Сэмом. По пути я заглянул в правый отсек — хотел узнать, чем занимаются марсиане. Кли Дрин и Кли Морг сидели за шахматами, ещё трое внимательно следили за игрой. Как обычно, Саг Фарн похрапывал в уголке. Марсианину быстро наскучивают самые невероятные приключения, но он потеет от возбуждения, когда участвует в шахматной партии. Впрочем, у этих созданий всегда были своеобразные представления о ценностях.
Не сводя глаза-блюдца с доски, Кли Дрин другим глазом посмотрел на меня. Меня пробирала дрожь всякий раз, когда марсианин вот так поглядывал. Я слышал, что хамелеоны способны проделывать подобный фокус, но ни один хамелеон не сумеет так вращать своими оптическими рецепторами. Я поспешил за Сэмом и Бреннандом, чувствуя, что нам всем грозят серьезные неприятности.
Шкипер только что потолок не пробил головой от злости, услышав доклад Сэма. Голос Мак-Нолти был прекрасно слышен в коридоре.
— Мы едва успели прилететь, а уже понесли потерю, и об этом надо писать в бортовом журнале… Полнейшая безответственность… Это не просто мальчишеская выходка — прямое неподчинение… Вопиющее нарушение дисциплины… — Он помолчал, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. — Тем не менее это моя вина. Эл, собери всех в кают-компании.
Эл Стоу нажал на кнопку сигнала общего сбора. Все довольно быстро собрались в кают-компании. Последними явились марсиане. Бросая на нас свирепые взоры, Мак-Нолти прочитал длинную нотацию, расхаживая взад и вперёд.
Мы не просто так стали экипажем «Марафона» — нас специально отбирали. Предполагалось, что мы хладнокровные, дисциплинированные взрослые индивидуумы, способные удержаться от детских выходок. Он никак не ожидал, что двое членов нашей команды будут играть в «утку на скале»!
— Я уже не говорю о шахматах, — ядовито добавил капитан.
Кли Дрин подскочил на месте, огляделся по сторонам, чтобы узнать, не миновало ли столь возмутительное кощунство ушей его сопланетников. Марсиане так замахали щупальцами, что поднялся ветер.
— Я вовсе не брюзга, — добавил шкипер, сообразив, что перегнул палку, — но должен напомнить, что всему своё место и время. — Марсиане слегка успокоились. — Поэтому вы должны постоянно помнить…
Речь Мак-Нолти была прервана звонком внутренней связи. На столе стояло три разных аппарата. Он вытаращился на них так, словно не верил своим ушам. Члены экипажа переглядывались, выясняя, кто же отсутствует. В конце концов Мак-Нолти решил, что проще всего ответить. Он схватил первую попавшуюся трубку и рявкнул:
— Да?!
В этот момент вновь раздался звонок — шкипер выбрал не ту трубку. Бросив первую, он поднял вторую и повторил:
— Да?
Трубка что-то заверещала в ухо Мак-Нолти, и на его красном лице появилась недоуменная гримаса.
— Кто? Что? — вопрошал он. — Что тебя разбудило? — Его глаза чуть не выскочили из орбит, — Кто-то постучал в дверь?
Бросив трубку, он несколько секунд потрясенно молчал, а потом сказал Элу Стоу:
— Это был Саг Фарн. Он пожаловался, что его сиеста была прервана стуком гаечного ключа в кормовом шлюзе. — Найдя стул, капитан уселся на него, пытаясь восстановить дыхание. Безумный взгляд Мак-Нолти остановился на Стиве Грегори. — Ради бога, усмири свои брови!
Стив поднял одну бровь, опустил другую, разинул рот и попытался сделать покаянное выражение лица. Вид при этом у него получился абсолютно дебильный. Склонившись к уху шкипера, Эл Стоу что-то негромко сказал. Мак-Нолти устало кивнул. Эл выпрямился и обратился ко всем нам:
— Ладно, джентльмены, возвращайтесь по своим местам. Марсианам следует надеть шлемы. Мы поставим в корме скорострельную пушку, а рядом займет позицию вооруженный экипаж шлюпки. Потом откроем шлюз.
Разумное решение. В свете дня хорошо видно всякого, кто приближается к кораблю, но только до того момента, как он подойдет вплотную: рядом со шлюзом находится мертвая зона.
Ни у кого не хватило наглости указать шкиперу на его ошибку. Не следовало собирать всех в кают-компании, не поставив часовых. Если те, кто сейчас стучит в люк, сами не пожелают отойти в сторонку, то мы сможем увидеть их, только открыв этот самый люк. И мы не сможем заняться своими делами, не выяснив, что происходит снаружи, — зловредные машины преподнесли нам прошлый раз прекрасный урок, начав разбирать корабль на части.
Задремавшего Сага Фарна заставили подняться и отправили за шлемом. Затем мы расположили артиллерийскую установку так, что ее стволы оказались направленными прямо в наружную дверь шлюзовой камеры. Когда работа была закончена, мы услышали несколько ударов в дверь. Как будто в нее швыряли камни.
Дверь медленно отошла. В корабль вместе с потоками свежего воздуха проникли лучи зеленого света, и я сразу же понял, как чувствует себя здоровый гиппопотам после освежающего купания. Одновременно Дуглас, заменивший Эндрюса на должности главного инженера, отключил искусственную гравитацию, и мы моментально потеряли треть своего веса.
Мы так пристально смотрели на открывшийся кусочек зеленого мира, что было совсем нетрудно представить, как к нам забирается металлический гроб, равнодушно глядящий своими линзами. Однако мы не услышали шума двигателей или угрожающего клацанья механических конечностей. Лишь вздыхал в кронах высоких деревьев ветер, шелестела густая трава, да ещё мы уловили далекий рокот, похожий на бой больших барабанов.
Тишина была такой глубокой, что дыхание стоящего сзади Джепсона показалось мне оглушительным. Стрелок, согнувшийся за прицелом артиллерийской установки, положил палец на гашетку; пообочь стояли люди с запасными лентами.
Затем я услышал легкую поступь. Кто-то приближался к распахнутому люку.
Мы все знали, что Мак-Нолти устроит грандиозный скандал, если кто-то из нас попытается подойти к люку. Он не забыл, как в прошлый раз механические руки схватили чрезмерно любопытного землянина. Поэтому мы стояли на своих местах, подобно манекенам в витрине, и ждали, ждали, ждали.
Наконец совсем рядом кто-то бессвязно забормотал, после чего в открытый люк влетел булыжник размером с дыню, пронесся в нескольких дюймах над головой Джепсона и разбился о стену.
Ну, это уже слишком. Плевать, что скажет шкипер! Пригнувшись, с лучевым пистолетом наперевес я побежал к выходному люку, который находился на высоте девяти футов над землей. И высунулся наружу. За спиной у меня тут же возник Молдерс. Передо мной стоял отряд из шести существ, которые на первый взгляд удивительно походили на людей. Такие же фигуры, конечности и даже пальцы, аналогичные черты лица. Иной была кожа — грубая и морщинистая, темно-зеленого цвета; а ещё у них был необычный орган, напоминающий хризантему и торчащий из обнаженной груди. Глаза были блестящими, черными и очень внимательными.
Несмотря на ряд существенных различий, сходство было таким поразительным, что я стоял и смотрел на них, разинув рот. А они изучали меня. Затем один из них загомонил на высоких тонах, что походило на речь возбужденного китайца, взмахнул правой рукой и попытался вышибить мне мозги. Я успел присесть и ощутил, как снаряд, пущенный умелой рукой, скользнул по волосам. Молдерс также успел присесть, невольно прижавшись ко мне. Снаряд ударился обо что-то не слишком твердое, и я услышал, как кто-то выругался.
Я потерял равновесие и вывалился наружу.
Продолжая сжимать пистолет, я рухнул на зеленую траву, стремительно перекатился в сторону и вскочил на ноги. При этом я ожидал, что на меня обрушится град камней. Однако, заняв новую позицию, я обнаружил, что шестерки врагов на прежнем месте уже нет. Они находились в пятидесяти ярдах от корабля и продолжали быстро увеличивать расстояние, перемещаясь длинными изящными прыжками, которым позавидовало бы даже голодное кенгуру. Было бы совсем нетрудно положить пару чужаков, но Мак-Нолти распял бы меня за этот подвиг. Земные законы запрещают убивать аборигенов.
Ко мне присоединился Молдерс, за ним последовали Джепсон, Уилсон и Кли Янг. Уилсон держал наготове свой любимый фотоаппарат с цветным фильтром на объективе. Он весь дрожал от возбуждения.
— Я успел их заснять из четвертого иллюминатора. Сделал два снимка, когда улепетывали!
— Хм! — Молдерс осмотрелся. Этот рослый, дородный флегматик был похож на скандинава. — Давайте проводим их до джунглей.
— Отличная мысль, — с жаром согласился Джепсон. Он бы не проявлял такого энтузиазма, если бы знал, что ему грозит.
Нетерпеливо подпрыгивая на упругой траве, он до отказа наполнил легкие богатым кислородом воздухом. — Когда есть возможность слегка размять ноги, нельзя ее упускать.
Не теряя времени, мы двинулись вперёд, прекрасно понимая, что очень скоро шкипер прикажет вернуться. Невозможно убедить этого человека, что без риска и потерь невозможно открыть ничего нового. Осторожность и нерешительность Мак-Нолти была просто невероятной.
Подойдя к опушке леса, шестеро зеленых туземцев остановились и стали с опаской наблюдать за нашим приближением. Если они поспешили отступить, как только увидели противника в открытом поле, то теперь, когда позади них вздымался густой лес, обрели уверенность. Повернувшись к нам спиной, один из них наклонился и принялся строить рожи, просунув лицо между колен. Гримасы показались нам лишенными всякого смысла.
— Ну и что это значит? — проворчал Джепсон, сразу же проникшись неприязнью к любителю гримасничать — да ещё из-под морщинистого зада.
Уилсон хихикнул и сообщил:
— Я такое видел и раньше. Это означает презрение и насмешку. Похоже, распространено по всему космосу.
— Я бы вполне мог прижечь ему задницу, — агрессивно заявил Джепсон.
Он сделал шаг и рухнул — нога попала в ямку. Зеленые испустили радостный вой и принялись швырять в нас камнями, которые не долетали до цели. Мы помчались вперёд. Слабое тяготение позволяло нам совершать прыжки, достойные олимпийских чемпионов.
Пятеро туземцев исчезли в лесу, а шестой с ловкостью белки вскарабкался по стволу ближайшего дерева. Почему-то зеленые считали, что деревья защитят их от любых неприятностей.
Мы остановились примерно в восьмидесяти ярдах от того дерева, на которое взобрался абориген. Вполне возможно, что оно готовилось щедро угостить стрелками. Все отлично помнили, на что оказался способен небольшой куст. Мы растянулись в цепь, чтобы упасть на землю при малейшем признаке опасности, однако продолжали осторожно продвигаться вперёд. Ничего не произошло. Мы ещё немного продвинулись. И опять ничего. Так, медленно и осторожно, мы приблизились к мощному дереву с длинными толстыми ветвями. От него шёл необычный аромат, похожий на смесь запахов ананаса и корицы. Барабанный бой заметно усилился.
Впечатляющее дерево. Волокнистая зеленая кора, ствол никак не меньше восьми футов в диаметре, и только на высоте двадцать пять футов — первые мощные ветви, каждая заканчивается огромным лопатовидным листом. Мы смотрели на ствол и не могли понять, как наш противник сумел взобраться по нему, да ещё с такой легкостью.
Мы раз десять обошли вокруг дерева, пытаясь найти его среди огромных ветвей, сквозь которые струился зеленый свет. Абориген как в воду канул. Мы не сомневались, что он все ещё на дереве, просто удачно спрятался. Он не мог перепрыгнуть на соседнее дерево, да и незаметно соскочить на землю было совершенно невозможно,
— Настоящая загадка! — заявил Джепсон и отошел на несколько шагов, чтобы получше рассмотреть дерево.
Одна из ветвей со свистом рассекла воздух и ударила его по спине. Мне показалось, что я слышу ликующий крик дерева.
Лопатовидный лист, распространяя аромат ананаса и корицы, ловко подхватил Джепсона, и через мгновение, крича от ярости и страха, он оказался в воздухе. Потеряв дар речи, мы сбились в кучу, потрясенно глядя на своего несчастного товарища. Мы видели, что Джепсон прилип к внутренней стороне листа и его тело медленно покрывается слоем какой-то желтовато-зеленой дряни, хотя он отчаянно сопротивлялся, пытаясь освободиться. Похоже, жидкость была необычайно клейкой.
Мы крикнули, чтобы он не дергался — иначе желто-зеленая гадость попадет в лицо. Лишь наши громкие ругательства привлекли его внимание. Вся его одежда была покрыта густым клеем, а одна рука плотно прижата к боку. Он выглядел ужасно. Не оставалось никаких сомнений, что, как только мерзкая субстанция попадет на лицо, он задохнётся.
Молдерс попытался забраться по стволу, но ничего не вышло. Он отошел немного назад, но тут же вернулся, поскольку заметил ещё один лист, который приготовился напасть.
Самое безопасное место находилось под несчастным Дженсоном. Он висел на высоте двадцать футов, и лист помаленьку выделял клейкую массу. Через полчаса наш товарищ будет покрыт с головы до ног — и значительно сократит этот срок, если снова вздумает сопротивляться.
Бой далеких барабанов не прекращался, словно кто-то отсчитывал последние мгновения обреченного на смерть.
Показав рукой на золотой цилиндр «Марафона», оставшийся в пятистах футах, Уилсон сказал:
— Не будем терять время. Нужно вернуться за веревками и стальными крючьями. Тогда удастся его снять.
— Нет, — возразил я. — Мы снимем его гораздо быстрее.
Я попрыгал, выясняя, хорошо ли пружинит трава. Удовлетворенный результатом, я поднял лучевой пистолет и прицелился туда, где клейкий лист крепился к ветви.
— Прекрати, безмозглый идиот! — завопил Джепсон, — Из-за тебя…
Луч мгновенно отделил лист от ветви. Дерево совершенно обезумело. Джепсон пролетел двадцать пять футов до земли, успев отпустить по парочке отвратительных ругательств на каждый фут. Продолжая меня поносить, он с диким воплем рухнул на траву, лист крепко держался за его спину. Мы попадали рядом с ним на землю — и с радостью зарылись бы в нее, если бы догадались захватить шанцевые инструменты. Дерево остервенело размахивало ветвями с огромными липкими листьями, пытаясь отомстить своим обидчикам.
Один особенно упорный лист совсем немного не доставал до моей головы, которую я пытался, подобно страусу, воткнуть поглубже в землю. Ароматы ананаса и корицы стали намного сильнее. От одной только мысли о том, как я буду задыхаться, если хорошая порция липкой массы упадет на лицо, мне стало дурно.
Через некоторое время дерево немного успокоилось и прекратило хлестать. Мы подползли к Джепсону и оттащили его вместе с листом в сторону.
Он не мог идти, поскольку его ноги были намертво склеены вместе. Левая рука оказалась крепко прижатой к туловищу. Казалось, Джепсон сильно пьян — он непрерывно ругался и жаловался. Прежде он никогда не отличался такой виртуозностью. Но когда мы оттащили его подальше от леса, я произнёс кое-какие слова, которых он не употреблял.
Молдерс, привычно сохранявший спокойствие, молчал, с интересом прислушиваясь к перебранке. Мы тащили лист с Джепсоном и теперь уже не могли его отпустить, даже если бы захотели. Мы несли его лицом вниз — так полицейские тащат в участок пьяного в стельку матроса. Наш нелегкий труд стал ещё более неприятным из-за юного балбеса Уилсона, который радовался чужому несчастью. Он следовал за нами с нахальной ухмылкой и непрерывно щелкал проклятым фотоаппаратом, который я с огромным наслаждением затолкал бы ему в пасть — вот только руки были заняты! Уилсон казался невероятно счастливым из-за того, что клей на него не попал.
Эл Стоу, Бреннанд, Армстронг, Петерсен и Дрейк встретили нас у корабля. Они с большим интересом посмотрели на Джепсона и выслушали его. Мы предупредили, чтобы они к нему не прикасались. Когда наш маленький отряд добрался до входного шлюза «Марафона», настроение у нас испортилось окончательно. Тяготение здесь составляло лишь две трети земного, но нам пришлось нести Джепсона пятьсот ярдов, и теперь он казался тяжелее мамонта.
Мы опустили его на траву перед открытым шлюзом — естественно, нам пришлось быть рядом с ним. Из леса все ещё доносился барабанный бой. Эл скрылся в шлюзе и вскоре вернулся с Сэмом и Уолли, которые должны были помочь нам освободиться от ноши. Клейкая масса успела за это время застыть. У меня возникло ощущение, что на руки надеты стеклянные перчатки.
Сэм и Уолли попробовали растворить клей холодной водой, теплой, горячей и очень горячей — с неизменным нулевым результатом. Главный инженер Дуглас попытался применить ракетное топливо, которым он часто выводил пятна, полировал бронзовые детали, убивал тараканов и даже натирал себе поясницу для борьбы с люмбаго. Если верить Дугласу, топливо могло применяться ещё в восемнадцати случаях. Но нас и оно не выручило.
Затем испробовали очищенный бензин, которым Стив Грегори заправлял зажигалки всех членов экипажа. Пустая трата времени. Бензин легко разъедал резину и некоторые другие материалы, но только не эту дрянь. Молдерс сидел, безмятежно глядя по сторонам голубыми глазами, его руки лежали на траве.
— Да, попали вы в историю, — с фальшивым сочувствием сказал Уилсон. — С жевательной резинкой!
Появился Сэм с йодом. Растворения не произошло, но поверхность застывшей массы стала пузыриться и отвратительно вонять. Лицо Молдерса слегка погрустнело. Раствор азотной кислоты чуть повредил поверхность застывшей дряни, но не более того. К тому же применять кислоту было слишком рискованно.
Сэм с хмурым видом удалился на корабль в поисках новых растворителей, а к нам опять спустился Эл Стоу. Приблизившись, Эл споткнулся — удивительно, ведь он обладал прекрасным чувством равновесия. Его мощное плечо ударило молодого Уилсона между лопаток, и ухмыляющаяся обезьяна рухнула прямо на ноги Джепсона — клейкая масса на них ещё не успела окончательно затвердеть.
Уилсон попытался высвободиться, быстро понял, что это не в его силах, и тут же сменил радость на печаль. Джепсон сардонически рассмеялся — впервые с того момента, как на него накинулся огромный лист.
Подняв упавший фотоаппарат, Эл принялся перебрасывать его с одной широкой ладони на другую, а потом сказал с неизменной серьезностью:
— Никогда не спотыкался. Какая неприятность.
— Ничего себе неприятность! — завопил Уилсон, явно мечтавший, чтобы Эл расплавился.
И тут вернулся Сэм с большим стеклянным кувшином. Как только он брызнул какой-то бесцветной жидкостью, ядовитая зеленая корка тут же превратилась в жидкую слизь, и мои руки обрели свободу.
— Нашатырный спирт, — пояснил Сэм.
Он мог бы ничего не говорить, едкий запах было трудно с чем-то перепутать. При помощи этого замечательного растворителя Сэм быстро нас освободил.
После чего я помчался за Уилсоном, которому пришлось трижды обежать вокруг корабля. Он был моложе, и мне не удалось его догнать.
Мы уже собрались подняться на борт и обо всем рассказать шкиперу, когда злосчастное дерево вдруг вновь разъярилось. Даже на таком большом расстоянии мы слышали, как его ветви яростно рассекают воздух. Остановившись у шлюза, мы с удивлением наблюдали. Когда заговорил Эл Стоу, его голос звучал хрипло, с металлическими нотками.
— Где Кли Янг?
Оказалось, что никто из нас не знает. Припоминая, как мы тащили Джепсона, я понял, что марсианина с нами не было. В последний раз я видел Кли Янга, когда он одним глазом следил за ветками дерева, а другим смотрел в противоположную сторону.
Армстронг побывал на корабле и быстро вернулся с вестью, что Кли Янга на борту нет. Вытаращив глаза не хуже, чем исчезнувший марсианин, молодой Уилсон признался, что не помнит, как Кли Янг выходил из леса. Тут мы выхватили лучевые пистолеты и побежали к злополучному дереву. И все это время дерево отчаянно размахивало ветвями, словно обезумело от страха и дало бы деру, если бы не корни. Приблизившись к чудовищному растению, мы обошли его по кругу, держась подальше от коварных ветвей. Марсианина нигде не было.
Мы обнаружили его на высоте сорок футов. Пять его могучих щупальцев обхватили мощный ствол дерева, а другие пять крепко держали зеленого аборигена. Пленник отчаянно вырывался, громко призывая сородичей на помощь своим тонким писклявым голоском.
Кли Янг начал осторожно спускаться по стволу, и, как ни странно, мы не обнаружили на нем никаких следов клея. То, как он выглядел и двигался, наводило на мысль о невероятной помеси университетского профессора и осьминога. С закатившимися от ужаса глазами абориген отчаянно колотил кулаками по шлему Кли Янга. Кли попросту не обращал внимания на сопротивление своей добычи, но, оказавшись на уровне ветви, пленившей Джепсона, он прекратил спуск. Продолжая крепко держать зеленого, он пополз по ветке, пока не оказался на ее конце, лишенном листа. Теперь он и абориген раскачивались с амплитудой двадцать футов.
Выбрав подходящий момент, Кли Янг отпустил конец ветви и ловко приземлился. Через несколько мгновений он уже находился вне досягаемости ветвей злобного дерева. Из-за деревьев раздался пронзительный вопль, и оттуда вылетел сине-зеленый снаряд, слегка похожий на кокосовый орех, который шлепнулся у ног Дрейка. Странный снаряд раскололся, его оболочка оказалась не толще и не прочнее яичной скорлупы, а внутри было пусто. Кли Янг, даже не моргнув, понес брыкающегося аборигена на «Марафон».
Дрейк решил задержаться, с любопытством посмотрел на подобие кокоса и пренебрежительно пнул его ногой. Невидимое содержимое «кокоса» вылетело наружу и ударило его по щекам, попало в глаза. Дрейка вырвало с такой силой, что он упал. У нас хватило ума не проводить расследование на месте — подхватив товарища, мы побежали вслед за Кли Янгом. Дрейк немного пришел в себя только после того, как мы оказались рядом с кораблем.
— Ну и ну! — прохрипел он, прижимая руки к животу. — Какая страшная вонючка! По сравнению с ней скунс испускает аромат розы! — Он вытер губы. — У меня желудок вывернулся наизнанку.
Мы подошли к Кли Янгу; пленника уже отвели на камбуз, чтобы накормить. Сорвав с себя шлем, Кли сказал:
— На это дерево не так уж трудно взобраться. Конечно, оно пыталось меня достать, но ему никак не дотянуться до собственного ствола. — Он недовольно фыркнул и потёр плоское лицо гибким кончиком огромного щупальца. — Не понимаю, как вы, двуногие, можете дышать этим супом вместо нормального воздуха. В нем можно плавать!
— Где ты нашёл зеленого, Кли? — спросил Бреннанд.
— Он прилип к стволу футах в сорока от земли. У него отличная маскировка — я не видел его до тех пор, пока не оказался совсем рядом. — Марсианин взял шлем. — Поразительный пример мимикрии. — Одним глазом глядя на свой шлем, он направил второй на заинтересованного Бреннанда и сделал презрительный жест. — Как насчет того, чтобы переместиться в такое место, где высшие формы жизни способны жить в мире и комфорте?
— Сейчас все организуем, — обещал Бреннанд. — Только не надо так задаваться, раздутая ты карикатура на резинового паука.
— Ха! — с большим достоинством парировал Кли Янг. — Кто изобрёл шахматы, но не может отличить белой пешки от черной ладьи? Кто не умеет играть даже в «утку на скале» без тяжелых последствий? — Высказав столь компетентное мнение о некомпетентности землян, он нахлобучил шлем на голову и жестом попросил меня откачать немного воздуха, что я и сделал. — Спасибо! — сказал он сквозь диафрагму. — А теперь пришло время разобраться с зеленым.
Капитан Мак-Нолти лично допрашивал аборигена. Шкипер сидел за металлическим столом и с важным видом смотрел на пленника. Абориген стоял перед ним, с ужасом озираясь. Теперь-то нам было видно, что на нем надета набедренная повязка под цвет кожи. Спина была заметно темнее груди, кожа на ней грубее, с какими-то наростами — идеальная имитация коры дерева, на котором он искал спасения. Даже его набедренная повязка сзади была темнее. Я сразу же обратил внимание на широкие босые ступни с длинными пальцами — почти такими же, как на руках. Если не считать набедренной повязки, он был нагим. И не имел никакого оружия. Диковинная хризантема на его груди вызвала всеобщий интерес.
— Он поел? — озабоченно спросил шкипер.
— Было предложено, — ответил Эл, — но он даже не прикоснулся к еде. Как я понял, он хочет только одного: вернуться на дерево.
— Хм-м-м, — проворчал Мак-Нолти. — Всему своё время. — Затем с видом благожелательного дядюшки он обратился к аборигену: — Как твоё имя?
Сообразив, что обращаются к нему, зеленый принялся размахивать руками и разразился длинной тирадой. Говорил он быстро и мелодично.
— Понятно, — пробормотал Мак-Нолти, когда поток туземного красноречия иссяк, и вопросительно посмотрел на Эла Стоу, — Как думаешь, этот парень обладает телепатическими способностями, как те наши приятели, похожие на лангустов?
— Сомневаюсь. Я бы предположил, что умственное развитие этого существа — на уровне конголезского пигмея, а то и ниже. У него нет даже копья, не говоря уже о луке или трубке для стрельбы отравленными колючками.
— Ты прав, его интеллект не производит сильного впечатления, — глубокомысленно согласился Мак-Нолти. — Но все же надо достигнуть взаимопонимания. Мы пригласим лучшего лингвиста, чтобы он ознакомился с основами языка этого парня и попробовал его научить нашему.
— Давайте я попытаюсь, — предложил Эл. — У меня хорошая память.
Огромный, но очень пропорционально сложенный Эл двигался бесшумно благодаря мягким подошвам сапог. Аборигену не понравились размеры Эла и его горящие глаза. Зеленый отступил к стене, взгляд заметался по комнате в поисках спасения.
Увидев, что внушает пленнику страх, Эл остановился и слегка шлепнул себя по лбу — такой шлепок снес бы мою голову с плеч.
— Голова, — сказал Эл. Он повторил это движение с полдюжины раз, приговаривая: — Голова, голова.
Зеленый просто не мог не понять.
—
Вновь коснувшись головы, Эл осведомился:
—
—
— Видите, это совсем просто, — одобрительно сказал Мак-Нолти, решивший продемонстрировать собственные лингвистические способности. —
— Не обязательно, — возразил Эл. — Тут все зависит от того, как он понял мои действия.
— Да, я как-то об этом не подумал, — огорченно пробормотал шкипер.
— Будем заниматься этим, пока не наберется достаточное количество слов, чтобы составить простейшие предложения. Тогда из контекста мы сумеем понять смысл новых слов. Мне потребуется два или три дня.
— Ну, тогда вперёд. Постарайся, Эл.
Перейдя с пленником в комнату отдыха, Эл позвал Миншалла и Петерсена. Он решил, что три головы лучше, чем одна. Миншалл и Петерсен были отличными лингвистами и говорили на идо,[3] эсперанто, венерианском, высоком марсианском и низком марсианском — на низком лучше. Только они из всего экипажа могли дать достойный ответ шахматным маньякам на их собственном жаргоне.
Я нашёл Сэма в оружейной — он сдавал уже ненужную экипировку.
— Видел из шлюпки что-нибудь интересное, Сэм? — поинтересовался я.
— Не слишком много. Полет получился совсем коротким — мы успели проделать сто двадцать миль. Ничего, кроме леса с несколькими полянами. Две поляны были побольше других, размером с целый округ. Самая большая примыкает к огромному голубому озеру. И ещё мы видели несколько рек и ручьев.
— И никаких признаков цивилизации?
— Никаких, — Он указал в сторону коридора, ведущего в комнату отдыха, где Эл с помощниками пытались найти общий язык с аборигеном. — Наверное, мы просто не можем ничего увидеть с высоты. Все скрывает густая листва. Уилсон проявляет свои плёнки — быть может, на них окажется что-нибудь, чего мы не заметили. Впрочем, я в этом сильно сомневаюсь.
— Должно быть, ты прав, — кивнул я, — Вы пролетели сто двадцать миль в одном направлении, этого слишком мало, чтобы судить о целой планете.
Тут мне в голову пришла замечательная идея. Выйдя из оружейной вместе с Сэмом, я помчался в радиорубку. Стив Грегори сидел возле своей аппаратуры и изображал напряженную деятельность.
— Помнишь тот странный свист и шум, который мы слышали на Машинерии? Если на этой планете существует высшая жизнь, то она должна производить какие-то звуки в эфире. И ты сможешь их поймать.
— Да, конечно, — Его кустистые брови пребывали в покое, но впечатление испортили большие уши, которые вдруг зашевелились. —
— Так почему бы тебе не заняться этим прямо сейчас? Нам сейчас любая информация пригодится. Чего ты ждешь?
— Вот что, приятель, — с напором осведомился он, — а ты почистил пистолеты, проверил боеприпасы, у тебя все в порядке?
Я удивлённо посмотрел на него.
— Конечно проверил. Арсенал всегда в полном порядке. Это моя работа.
— А это — моя! — кивнул он на рацию и вновь принялся размахивать ушами. — Ты опоздал ровно на четыре часа. Я прочесал все частоты сразу же после того, как мы приземлились, и не нашёл ничего, кроме слабого шипения на волне двенадцать целых три десятых метра. Что вполне соответствует параметрам Ригеля. Похоже, ты считаешь меня таким же любителем всхрапнуть, как Саг Фарн?
— Вовсе нет. Извини, Стив, мне просто показалось, что это гениальная идея.
— Все в порядке, сержант, — сменил он гнев на милость. — Каждый должен заниматься своим делом. — И от нечего делать крутанул ручку настройки.
Приемник заурчал, словно пытался откашляться, а потом раздались пронзительные звуки:
—
Наверное, ничто другое не смогло бы так быстро нарушить покой роскошных бровей Стива. Могу поклясться, что они добрались до волос, проползли по макушке и притормозили только возле воротника.
— Азбука Морзе, — жалобным голосом капризного ребёнка сообщил он.
— Я всегда считал, что азбука Морзе используется на Земле, а инопланетяне с ней не знакомы, — прокомментировал я, — В любом случае, если это морзянка, ты сумеешь понять сообщение. — Я ещё послушал это пронзительное
— Нет, не морзянка, — возразил Стив сам себе. — Но это радиопередача, точно. — Он бы нахмурился, но я не стал ждать, пока Стив вернет брови обратно.
Бросив на меня трагический взгляд, он принялся записывать сигналы.
Пора было готовить скафандры, пистолеты, установки и все остальное, поэтому я поспешил вернуться в оружейную, чтобы заняться своим делом. Когда сгустились сумерки, Стив все ещё возился в радиорубке. Эл со своей командой тоже трудился.
Но это продолжалось недолго.
Солнце село, зеленое сияние померкло. Бархатная пелена окутала лес и поляну. Я шагал по коридору в сторону камбуза, мимо комнаты отдыха, когда дверь распахнулась и наружу выскочил зеленый абориген. На его лице отражалось отчаяние, а ноги двигались с невероятной быстротой, словно его ждал приз в тысячу международных долларов.
В тот самый момент, когда из комнаты отдыха раздался крик Миншалла, зеленый врезался в меня. Он вертелся как угорь, колотил меня кулаками по лицу, а ногами пытался оторвать мои конечности от туловища. От худого жилистого тела исходили слабые ароматы ананаса и корицы.
Наконец подоспели остальные, схватили его и принялись уговаривать. Зеленый понемногу успокоился. Его черные глаза с тревогой смотрели на Эла Стоу, говорившего совершенно непонятные мне слова, а руки мотались, точно ветви дерева на ветру. Эл и его помощники успели значительно продвинуться в изучении чужого языка, хотя и не достигли полного взаимопонимания.
Наконец Эл сказал Петерсону:
— Передай шкиперу, что, по моему мнению, Калу нужно отпустить.
Петерсен кивнул и через минуту вернулся.
— Капитан говорит, что он не возражает.
Эл проводил нашего пленника до внешнего люка, что-то сказал ему на прощание и отпустил. Зеленого не пришлось уговаривать, он тотчас спрыгнул вниз. Должно быть, кто-то в лесной чаще был ему должен за набедренную повязку, поскольку пятки так и замелькали. Эл стоял у люка, глядя сияющими глазами в темноту.
— Зачем ты выпустил птичку из клетки, Эл?
Он повернулся ко мне:
— Я просил его вернуться на рассвете. Возможно, так и будет, но я не уверен. Подождем. Мы не успели как следует изучить его язык, но выяснили, что он довольно прост. Мы узнали, что его зовут Кала и он из племени Ка. В племени все имена начинаются на Ка, например Калии, Кануу или Каниир.
— Как в марсианских родах: Кли, Лейдс и Саг.
— Да, — согласился он, не заботясь о том, что марсиане могли обидеться из-за такого сравнения. — Он также поведал мне, что у каждого человека есть своё дерево, а у мошки — свой лишайник. Я не совсем понял, что он имеет в виду, но Кала заявил, что каким-то таинственным образом его жизнь прервется, если после наступления ночи он не окажется рядом со своим деревом. Это не подлежало обсуждению, он слезно просил его отпустить. Более того, он предпочел бы смерть ночной разлуке с деревом.
— Звучит нелепо. — Я высморкался и улыбнулся пришедшей в голову мысли. — Даже нелепее, чем слова Джепсона.
Эл задумчиво смотрел в темноту, откуда прилетали странные ночные запахи и глухие удары таинственных барабанов, не смолкавшие ни на минуту.
— И ещё мы узнали, что во мраке живут существа, более могущественные, чем Ка. Он сказал, что у них много
— Чего у них много? — удивился я.
— Гамиша, — ответил Эл Стоу. — Мне так и не удалось понять смысл этого слова. А Кала снова и снова его повторял. Он сказал, что у «Марафона» много гамиша. И что у меня много гамиша. И у Кли Янга. А вот у капитана Мак-Нолти, как выяснилось, мало гамиша. А у Ка его нет совсем.
— И Ка его боится?
— Не думаю. Скорее, относится к гамишу с благоговением. Насколько я понял, все необычное, или удивительное, или уникальное полно гамиша. То, что лишь слегка отличается от нормы, имеет мало гамиша. Наконец, обычное вообще не имеет гамиша.
— Вот тебе и трудности понимания. Все совсем не так просто, как думают некоторые шишки на Земле.
— Да, ты совершенно прав. — Взгляд сияющих глаз переместился на Армстронга, который стоял, прислонившись к артиллерийской установке. — Тебе ещё долго караулить?
— До полуночи, а потом меня сменит Келли.
Выбор Келли в качестве ночного дозорного показался мне неудачным. Этот татуированный экземпляр был намертво приклеен к здоровенному гаечному ключу и в любой острой ситуации использовал именно его, а не новомодные лучевые пистолеты или скорострельные пушки. По слухам, он не выпускал из рук этот кусок железа даже на собственной свадьбе, и жена пыталась с ним развестись, утверждая, что гаечный ключ отрицательно влияет на ее душевное состояние. Лично я считаю Келли неандертальцем, случайно перенесенным на множество столетий вперёд, в чуждое ему время.
— Мы не станем рисковать и закроем люк, — решил Эл Стоу. — Обойдемся без свежего воздуха.
Вот такие замечания и делали Эла особенно человечным — он мог сказать о свежем воздухе так, словно и впрямь по нему истосковался. Небрежное упоминание о воздухе заставляло забыть, что Эл не сделал ни одного вдоха с того момента, когда старый Кнут Йоханнсен поставил его на ноги и отправил навстречу судьбе.
— Давайте задраим люк.
Повернувшись спиной к темному лесу, Эл сделал несколько шагов в сторону освещенного коридора.
Из темноты донесся тоненький голосок:
—
Эл застыл на месте. Под самым люком послышался торопливый топот. Стеклянный шар влетел в раскрытый люк, пронесся над плечом Эла, ударился о щиток артиллерийской установки и разбился на мелкие осколки. Во все стороны брызнула золотистая жидкость, которая моментально испарилась.
Развернувшись на одной ноге, Эл глянул в темноту. Испуганный Армстронг отскочил к стене и положил руку на кнопку общей тревоги. Однако он так и не успел нажать, а начал тихо соскальзывать на пол, словно наткнулся на невидимую стену.
С пистолетом наперевес я осторожно двинулся вперёд и даже успел бросить взгляд на стоящего возле люка Эла. Это была ошибка — мне следовало нажать на кнопку обшей тревоги.
Ещё три секунды, и пар из разбитого сосуда добрался до меня, как только что — до Армстронга. Эл стал раздуваться прямо у меня на глазах, словно воздушный шарик; круглое отверстие люка росло вместе с фигурой Эла, ставшей гигантской. Наконец шар лопнул, я рухнул на пол, и мой разум унесся в небеса.
Не знаю, сколько времени я пролежал, но когда удалось открыть глаза, показалось, будто я слышу крики и топот множества ног вокруг моего распростертого тела. Должно быть, произошло немало событий, пока я валялся, словно кусок мяса. Собственно, я и сейчас лежал на мягком, влажном от росы дерне, слева находился пульсирующий лес, равнодушные звёзды взирали на меня с темного купола ночи. Я был спеленут, точно египетская мумия. Рядом лежала мумия Джепсона, а с другой стороны — мумия Армстронга. Дальше отдыхали ещё несколько человек.
В трехстах или четырехстах ярдах от нас раздавались громкие крики, нарушающие тишину ночи, — мне удалось различить земные ругательства и высокие голоса зеленых чужаков. По-видимому, там находился «Марафон» — я видел лишь столб света, льющийся из открытого люка. Свет моргал, тускнел, а два или три раза и вовсе исчезал. Очевидно, там шло сражение, и что-то его загораживало от нас.
Джепсон храпел так, словно прилег вздремнуть воскресным утром в провинциальном городке, но Армстронг уже пришел в себя и тут же принялся разъяснять зеленым подробности их интимной жизни. Он делал это с энтузиазмом и немалой изобретательностью. Потом, перекатившись на бок, начал грызть веревки Блейна. Из темноты появилась фигура, смутно напоминающая человеческую, треснула Армстронга по голове, и тот надолго успокоился.
Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и удалось различить несколько фигур, стоящих рядом в полутьме. Лежа неподвижно, я размышлял о Мак-Нолти, «Марафоне», старом Флеттнере — изобретателе корабля, а также о многочисленных деятелях, поддерживавших нас морально и финансировавших наше путешествие. Должен признать, что ничего хорошего мне в голову не пришло. У меня давно возникли подозрения, что рано или поздно они окажутся виновниками моей смерти; похоже, предчувствия меня не обманули.
Где-то в глубинах моего сознания ворчливый голос произнёс: «Сержант, а ты помнишь, как обещал маме не ругаться? Не забыл, как отдал венерианскую гуппи и банку сгущенного молока в обмен на фальшивый опал? Покайся, сержант, пока у тебя ещё есть время!»
Так я мирно лежал и предавался тщетным сожалениям. За столбом света визгливые вопли раздавались все громче, а голоса людей практически смолкли. Я слышат, как разбивается что-то хрупкое. Возникли темные тени, которые принесли несколько тел, бросили их рядом с нами и вновь скрылись во мраке. Мне хотелось сосчитать пленников, но темнота не позволяла это сделать. Все вновь прибывшие были без сознания, но быстро приходили в себя. Я узнал сердитый голос Бреннанда и астматическое дыхание шкипера.
Холодная голубая звезда сияла сквозь тонкий край облака, ночь подходила к концу. Наступившая пауза показалась мне ужасной: глубокую мрачную тишину нарушали лишь шорохи множества ног в траве и звуки далеких тяжелых ударов, доносившиеся из леса.
Вокруг собралось множество каких-то существ. Вся поляна была заполнена ими. Меня подняли их руки, кто-то проверил надежность пут, после чего я оказался в сплетенном из прутьев гамаке. Далее я путешествовал на высоте плеча — ну в точности убитый африканский кабан, которого несут вслед за охотником местные носильщики. Охотничий трофей — вот во что я превратился. Интересно, упрекнет ли Бог меня за гуппи?
Караван углубился в лес, меня транспортировали головой вперёд. Следом несли другой гамак, и мне казалось, что за мной движется целая вереница носильщиков.
Ближе всех ко мне был Джепсон; он громко и подробно жаловался на мир, причинявший неприятности с того момента, как Джепсон здесь появился. Он, не будучи лично знаком с астрономом, который выбрал именно эту планету для исследования, награждал его такими выразительными именами и украшал столь роскошными эпитетами, что даже мне они показались избыточными.
Караван обошел ствол почти невидимого дерева и смело ступил под ветви следующего, когда сзади раздался оглушительный взрыв и столб огня озарил небо. Огонь показался мне зеленоватым. Мы остановились. Двести, а то и триста глоток радостно закричали — волна прокатилась мимо меня и затихла в сотне футов за процессией.
«Они взорвали «Марафон», — подумал я. — Ну вот, теперь все кончено. Никакой надежды на возвращение домой».
Между тем визг и писк вокруг нас прекратились, над лесом поднималась стена ревущего пламени. Мой гамак заметно раскачивался — носильщики были охвачены тревогой. Они ускорили шаг, вскоре мы уже неслись вперёд на огромной скорости — я и не думал, что такое вообще возможно. Мы мчались между деревьями, иногда сворачивая в сторону за миг до столкновения; иногда мне даже казалось, что это вовсе не деревья. Мое сердце бултыхалось где-то в районе сапог.
Раздался оглушительный гром, в небо взметнулось алое копье и пробило облака. Эту сцену я уже видел множество раз, но думал, что не увижу больше никогда. Мы наблюдали старт космолета! Это был «Марафон»!
Неужели эти существа обладают такими талантами, что сумели моментально разобраться в системе управления чужого судна и полететь по своим делам? Быть может, это те самые высшие особи, о которых упоминал Кала? Я просто не верил своим глазам: опытных астронавтов несут в плетеных гамаках, а космолет уносится в небо. К тому же взлет «Марафона» вызвал у аборигенов испуг и удивление. Мне никак не удавалось разгадать тайну происходящего.
Огненный след взлетевшего корабля указывал на север, а наш караван продолжал двигаться ускоренным маршем. Один раз мы остановились, и пленившие нас существа сбились в кучу; очень скоро я сообразил, что они собираются перекусить. Ещё двадцать минут спустя произошла короткая остановка, и впереди поднялся ужасный гвалт. Мои носильщики держались рядом, но в голове колонны о чем-то яростно спорило множество голосов, а деревья размахивали могучими ветвями.
Однако довольно скоро шум прекратился. Мяуканье перешло в визг и закончилось кашлем. Мы двинулись дальше, по широкой дуге огибая какое-то огромное растение, которое я тщетно пытался разглядеть. О, если бы этот мир обладал луной! Но луны не было: лишь звёзды, тучи, грозный лес и глухой барабанный бой.
Первые лучи восходящего солнца рассеивали мглу, когда мы обошли невинного вида рощицу молодых деревьев и оказались на берегу широкой реки. Только теперь мы сумели как следует рассмотреть свою стражу, которая споро заставила собраться на берегу носильщиков, с облегчением опустивших нас на землю.
Эти существа оказались похожими на Ка, только были выше и стройнее. И ещё они обладали большими умными глазами. Их кожа выглядела грубой и серой; грудь каждого украшала хризантема. В отличие от Ка на них была необычная складчатая одежда; на плетеных ремнях висели деревянные трубки для стрельбы колючками и чаши с основанием в форме луковицы. Некоторые несли корзины со стеклянными шарами вроде того, который бросили в открытый люк.
Изо всех сил выгибая шею, я пытался увидеть ещё что-нибудь, но обнаружил лишь Джепсона и Бреннанда в таких же точно гамаках, как у меня. В следующее мгновение нас без особых церемоний бросили на берег у самой воды. Повернув ко мне лицо, Джепсон проворчал:
— Вонючие мерзавцы!
— Расслабься, — посоветовал я. — Если мы сыграем по их правилам, у нас будет поводок подлиннее.
— Не люблю парней, — злобно прошипел он, — которые хохмят в самый неподходящий момент.
Я ничего не ответил. Бесполезно тратить силы на человека, впавшего в депрессию.
Лучи солнца все увереннее проникали сквозь зеленый туман, висевший над зеленой рекой. Я уже мог разглядеть Блейна и Миншалла, лежащих на спине рядом с Армстронгом; дальше виднелся округлый животик Мак-Нолти.
С десяток стражников прошли вдоль берега, распахивая наши куртки и рубашки, так что у каждого из нас обнажилась грудь. Они несли чаши с луковичными основаниями. Двое занялись мной. Они были заметно удивлены — и я пришел к выводу, что поразила их вовсе не густая растительность на моей груди.
Не нужно быть большим умником, чтобы сообразить: они ожидали увидеть хризантему. Очевидно, не понимали, как можно без нее жить. Позвав своих товарищей, они принялись оживленно обсуждать возникшую проблему, пока я лежал у их ног, точно жертвенная овца. Наконец они пришли к выводу, что совершили грандиозное открытие и нужно продолжать исследования.
Схватив Блейна и дуралея, который играл в «утку на скале», туземцы развязали их, раздели догола и принялись рассматривать, как породистый рогатый скот на деревенской ярмарке. Один ткнул Блейна в солнечное сплетение, где должна была располагаться хризантема, после чего Блейн с возмущенным криком прыгнул на обидчика и сбил с ног. Второй нудист не стал дожидаться приглашения и бросился на врага. Армстронг, никогда не считавшийся слабаком, напрягся изо всех сил, разорвал свои путы и с ревом присоединился к драке. Куски гамака болтались на его мясистой спине.
Все остальные земляне попытались освободиться от своих пут, но больше никому не удалось повторить подвиг Армстронга. Между тем к схватке присоединились зеленые, в сражающихся землян полетели хрупкие шары. Механик и Блейн рухнули без чувств одновременно. Армстронг продержался дольше, он даже сумел сбросить двух аборигенов в реку и вырубить третьего. Но потом зашатался и упал.
Вытащив своих соплеменников из реки, зеленые быстро связали Блейна, механика и Армстронга. Они вновь начали совещаться. Естественно, я почти ничего не понимал из их чириканья, но складывалось впечатление, что они пытались определить, сколько у нас
Меня стали раздражать путы. Я бы многое отдал за шанс вступить в схватку и проломить парочку зеленых голов. Изогнувшись, я пригляделся к кустику, растущему рядом с моим гамаком. Кустик покачивал короткими веточками, испуская аромат жженой карамели. Вся местная растительность шевелилась и вовсю пахла.
Неожиданно зеленые закончили спор и столпились на берегу реки. Из-за излучины появилась флотилия длинных и узких лодок, которые вскоре причалили к берегу. Нас разместили по пять пленников в лодке. Затем суденышки отплыли на середину реки. Команда каждой лодки состояла из двадцати матросов. Вдоль бортов торчало по шесть деревянных рычагов. Лодки довольно быстро заскользили по зеленой воде вверх по течению.
— Мой дед был миссионером, — сказал я Джепсону. — Однажды он попал в похожую передрягу.
— Ну и что?
— Закончил свои дни в котелке.
— Я искренне надеюсь, что тебя ждёт такая же участь, — без малейшего сострадания заявил Джепсон, все ещё не прекративший тщетные попытки разорвать свои путы.
Поскольку ничего другого не оставалось, я наблюдал за тем, как трудится команда, и пришел к выводу, что рычаги приводят в движение два больших насоса или несколько маленьких и что кораблик движется вперёд, забирая воду где-то в носовой части, и выбрасывает ее струей из кормы.
Солнце поднималось все выше. После очередного поворота река разделилась на два рукава, течение ускорилось — посреди реки возвышался скалистый остров примерно в сотню футов длиной. Четыре огромных жутковатых дерева стояли на дальней оконечности острова, темно-зеленые стволы и ветви местами казались черными. От ствола высоко над землей почти горизонтально отходили мощные ветви, с каждой свисала дюжина толстых отростков, сильно напоминающих пальцы.
Гребцы максимально увеличили скорость. Вереница лодок устремилась в правый рукав реки, над которым нависала самая большая и грозная из ветвей. Когда первая лодка оказалась под ней, ветка жадно зашевелила пальцами. Нет, мне не показалось: я видел это так же ясно, как премию, которую выкладывали передо мной на полированный стол красного дерева. Судя по размерам ветви, она могла поживиться всеми, кто находился в лодке. Мне не хотелось думать о том, что дерево сделает со своей добычей.
Однако ничего не произошло. Как только лодка оказалась в опасной зоне, рулевой поднялся на ноги и, повернувшись к дереву, прокричал нечто непонятное. Пальцы расслабились. Рулевой второй лодки поступил так же. Наконец подошла очередь моей лодки. Я лежал на спине, способный к сопротивлению не более чем труп, и с тоской смотрел на чудовище, которое могло в долю секунды свернуть шею любому из нас. Наконец дерево осталось позади, рулевой замолчал, но его слова тут же подхватили на плывущей за нами лодке. Я ощутил, как взмокла спина.
Мы проплыли ещё около пяти миль, а потом свернули к берегу. Я лежал головой именно в эту сторону, и мне не удалось рассмотреть здания, пока зеленые не вытряхнули меня из гамака и не поставили на ноги. Я тут же потерял равновесие и уселся на землю. Ноги так затекли, что не держали. Я принялся растирать их, чтобы восстановить кровообращение, с любопытством разглядывая населенный пункт, который мог оказаться чем угодно — от бедной деревушки до крупного мегаполиса.
Цилиндрические здания были построены из светло-зеленой древесины, имели одинаковую высоту и диаметр; посреди каждого из них росло большое дерево. Листва полностью накрывала дома, делая их незаметными сверху — безупречная маскировка для тех, кто захочет обнаружить поселение с воздуха, хотя у меня не было ни малейших оснований считать, что здесь кому-то может грозить опасность сверху.
Было очень трудно определить размеры города, поскольку за ближайшими цилиндрическими домами располагалось бесконечное море деревьев, каждое из которых могло скрывать жилище зеленых. Поди угадай — то ли это береговая окраина огромного города, то ли скромная деревушка в несколько десятков домов. Стоит ли удивляться, что наши разведчики увидели со шлюпки лишь бесконечные леса. Они могли пролетать над миллионными городами, полагая, что под ними джунгли.
С оружием наготове, не спуская с нас глаз, орда зеленых топталась вокруг, а их товарищи развязывали пленников. Тот факт, что мы прибыли в этот мир на таком удивительном устройстве, как «Марафон», не произвел на них ни малейшего впечатления. Мои ноги вновь стали мне подчиняться. Я поправил сапоги, встал и осмотрелся. И испытал сразу два потрясения.
Первое обрушилось на меня, когда я подсчитал своих товарищей по несчастью. Вместе со мной было около половины экипажа «Марафона». В одном из гамаков лежал бледный неподвижный парень, который получил порцию колючек почти сразу же после посадки. Почему зеленые решили захватить с собой труп, я не понял.
Два связанных вместе гамака занимал потерявший ко всему интерес сонный Саг Фарн. Но больше марсиан среди пленников не было. Не нашёл я также инженера Дугласа, Баннистера, Кейна, Ричардса, Келли, Эла Стоу, Стива Грегори, молодого Уилсона и дюжину других.
Быть может, они все погибли? Но почему в таком случае зеленые притащили с собой одно тело, но бросили на поле боя остальные? Значит, наши товарищи спаслись? Или есть ещё один отряд пленников, отправленный в другое место? Узнать их судьбу не представлялось возможным.
Я толкнул Джепсона в бок.
— Эй, послушай, ты заметил?..
Страшный рев заставил меня замолчать. Все зеленые смотрели в небо, размахивали оружием и яростно жестикулировали. Они что-то кричали, но рев перекрывал все звуки. Обернувшись, я почувствовал, что глаза вылезают из орбит — шлюпка с «Марафона» промчалась на бреющем над поверхностью реки, а потом взмыла и скрылась за кронами деревьев.
Однако по реву двигателей я легко определил, что она делает разворот по большой дуге. Звук стал громче — шлюпка вновь пошла на снижение. В следующее мгновение она появилась перед нами, стремительно теряя высоту, и даже задела воду — во все стороны полетели зеленые брызги, а на берег набежала волна. Потом двигатели завыли дурными голосами, и шлюпка унеслась прочь с такой быстротой, что я даже не успел понять, кто выглядывал из кабины пилота.
Поплевав на кулаки, Джепсон с угрозой посмотрел на зеленых.
— Скоро эти гниды своё получат!
— Ну, как не стыдно! — укоризненно сказал я.
— А что касается тебя… — Он не успел закончить фразу, поскольку в этот момент высокий, худой и агрессивный абориген ткнул его в грудь и что-то вопросительно пропищал.
— Только вздумай это сделать ещё раз! — оскалился Джепсон, толкнув зеленого в ответ.
Туземец, не ожидавший такой реакции, едва не упал. Однако тут же сделал резкое движение правой ногой. Сначала я подумал, что он попытался лягнуть Джепсона, но ошибся. Движение оказалось куда более опасным. Абориген швырнул в Джепсона какое-то живое существо, необыкновенно быстрое и злобное. Я успел заметить, что оно похоже на змейку и — для разнообразия — было не зеленым, а оранжевым с мелкими черными пятнышками. Змейка упала на грудь Джепсона, укусила его, а затем помчалась вниз с такой быстротой, что мои глаза едва успевали проследить за ее перемещением. Оказавшись на земле, она шмыгнула к своему хозяину.
Обернувшись вокруг зеленой щиколотки, змейка сразу же потеряла интерес к происходящему — теперь ее легко было принять за безобидное украшение. Многие другие аборигены носили на ногах похожие «украшения», причём все они были оранжево-черными. Лишь у одного я заметил желто-черное существо.
В глазах Джепсона застыло изумление, он открыл рот, но не сумел произнести ни звука, хотя ему очень хотелось. Он зашатался. Абориген с желто-черным маленьким чудовищем на лодыжке с академическим интересом наблюдал за Джепсоном.
Я сломал ему шею.
С таким же хрустом ломается гнилое метловище.
Желто-черная гадина покинула своего хозяина в ту самую секунду, как хрустнула его шея, но при всей своей резвости на сей раз она опоздала. Когда Джепсон упал лицом вниз, мой сапог раздавил псевдозмею.
Поднялся настоящий тарарам. Я слышал, как Мак-Нолти кричит:
— Не сметь! Прекратить!
Даже в такой момент этот чокнутый служака беспокоился, что его могут понизить в звании за плохое обращение с инопланетянами.
— Ещё один! — орал Армстронг, после чего раздавался громкий всплеск.
Вовсю заработали трубки для стрельбы колючками, справа и слева разбивались стеклянные шары. Джепсон лежал на траве совершенно неподвижно, а вокруг кипело сражение. Рядом со мной оказался Бреннанд. Он сам задыхался, но не выпускал из мертвой хватки горло зеленого.
Мне попался следующий абориген. Я попытался представить, что это жареный цыпленок, от которого надо оторвать ножку. Зеленого было очень трудно удержать, он мотался, точно мячик-раскидайчик. Ломая его, я краем глаза увидел, как Саг Фарн схватил сразу пятерых — вот кому можно позавидовать, не руки, а настоящие анаконды. Мой противник вознамерился схватить хризантему, которой у меня отродясь не было, и до крайности удивился, не обнаружив ее. Так и не придумав другого способа одолеть меня, он отправился в реку.
Затем у моих ног взорвалось несколько шаров сразу. Я успел услышать торжествующий вопль Армстронга, сопровождавшийся громким всплеском, а последнее, что я запомнил, — как щупальце Саг Фарна схватило одного из шести туземцев, бросившихся на меня. Я упал.
Почему-то я не потерял сознание сразу, как в прошлый раз. Возможно, я получил только часть необходимой дозы, или в этих шарах содержалась не такое сильнодействующее вещество. Так или иначе, но меня повалили пятеро аборигенов, небо сплясало какой-то безумный танец, а мои мозги превратились в холодную комковатую кашу.
Когда я пришел в себя, оказалось, что мои руки вновь крепко связаны.
Слева от меня группа туземцев образовала здоровенную кучу — я не видел, кто оказался под ними, но отчетливо слышал их крики. Армстронг испустил оглушительный вопль, достойный недорезанной свиньи. Прошло ещё несколько минут, заполненных сопением и повизгиваниями, а потом куча распалась, и я увидел рядом связанных Блейна и Сага Фарна. Справа неподвижно лежал Джепсон. Я нигде не заметил шлюпки и больше не слышал шума ее двигателей.
Не теряя времени, зеленые погнали нас в лес или в город, уж не знаю, как это правильно назвать. Двое тащили Джепсона в плетеной корзине. Даже довольно далеко от реки вокруг почти каждого дерева был выстроен дом. Нам часто попадались местные жители, которые равнодушно провожали нас взглядом.
Миншалл и Мак-Нолти шли вслед за мной в этом нашем последнем параде.
— Я обязательно поговорю с их вождем, — со значением заявил шкипер. — И укажу ему на то, что досадные эксцессы явились результатом необъяснимой агрессивности его людей.
— Вне всякого сомнения, — не без сарказма отозвался Миншалл.
— Несмотря на трудности при установлении контакта, — продолжал Мак-Нолти, — я по-прежнему считаю, что нас должны принимать со всей необходимой вежливостью.
— О, безусловно, — отозвался Миншалл. Его голос стал ужасно серьезным, словно он был президентом общества гробовщиков, — И мы считаем, что нас принимали далеко не по первому разряду.
— Совершенно с тобой согласен, — одобрительно сказал шкипер.
— Поэтому любые проявления враждебности будут достойны всяческого осуждения, — добавил Миншалл все с той же абсолютной серьезностью.
— Конечно, — воодушевленно согласился Мак-Нолти.
— Не говоря уже о том, что они вынуждают нас выпотрошить всех зеленых на этой вонючей планете.
— Что? — Мак-Нолти споткнулся и едва не упал, а на его лице появилось выражение ужаса. — Что ты сейчас сказал?
Миншалл был сама невинность.
— Ничего, шкипер. Я даже рта не открывал. Наверное, вам просто показалось.
Для меня осталось тайной, что собирался ответить возмущенный капитан нашего корабля, поскольку зеленый заметил, что Мак-Нолти слегка приотстал, и ткнул его в спину. Сердито фыркнув, шкипер ускорил шаг и погрузился в молчание.
Наконец длинные ряды домов-деревьев остались позади, и мы вышли на прогалину вдвое больше той, на которой пропавший «Марафон» сделал посадку. Она имела форму круга, ровную поверхность устилал мягкий изумрудно-зеленый мох. Солнце, успевшее подняться довольно высоко, освещало зелеными лучами странный амфитеатр, по периметру которого собрались толпы молчаливых аборигенов; за нами наблюдали тысячи глаз.
Наше внимание привлек росший в центре круга исполин среди деревьев планеты. Я не смог даже приблизительно определить его высоту, но не сомневаюсь, что калифорнийское мамонтово дерево выглядело бы рядом с ним малышом. Диаметр ствола — никак не меньше сорока футов, размах огромных ветвей поражал воображение. Если эти космические зулусы намерены нас повесить, то лучшего места им не найти. Наши тела будут выглядеть точно мошки, болтающиеся между землей и облаками.
Должно быть, Миншалла посетили аналогичные мысли, поскольку он сказал Мак-Нолти:
— Превосходная новогодняя елочка. Интересно, кому из нас выпадет честь украсить собой верхушку.
— Не нужно воспринимать происходящее так болезненно, — сердито проговорил Мак-Нолти. — Туземцы не поступят столь противозаконно.
Тут крупный абориген с морщинистым лицом указал на шкипера, и шестеро зеленых подскочили, прервав его рассуждения о соблюдении межзвездного кодекса. С полнейшим пренебрежением к обычаям и законам, которые так чтил Мак-Нолти, они потащили его к дереву.
До этого момента мы как-то не обращали внимания на барабанный бой, глухо разносившийся по всему открытому пространству. Мы успели к нему привыкнуть — так человек перестает замечать тиканье знакомых часов. Теперь он стал заметно громче, а его ритм показался мне особенно зловещим. Эти размеренные удары усиливали драматизм нашего положения.
Зеленый свет придавал лицу шкипера сходство с лицом мертвеца, но он шёл навстречу своей судьбе, не оказывая сопротивления. И даже умудрялся шагать с важным видом, а вся его фигура выражала достоинство и непоколебимую веру в высокие идеалы. Я никогда не видел человека, который бы так слепо верил в законы. Мак-Нолти не сомневался: эти бедные невежественные люди не причинят ему вреда, не заполнив прежде все необходимые бланки с соответствующими печатями и подписями. Если ему и суждено умереть, то только после соблюдения формальностей.
На полпути к дереву шкипера встретили девять высоких аборигенов. Они были одеты так же, как и все остальные, однако их манеры наводили на мысль о том, что они отличаются от всех остальных. Колдуны, решил мой возбужденный разум.
Конвоиры передали Мак-Нолти с рук на руки и поспешно отошли к краю арены, словно опасались, что сейчас из-за дерева выскочит сам дьявол. Однако никакого дьявола мы не увидели; лишь чудовищное дерево вяло помахивало ветвями. Но теперь, когда мы знали, на что способны некоторые растения в этом зеленом мире, было совсем несложно предположить, что
Девятка споро раздела Мак-Нолти до пояса. Он говорил, не закрывая рта, но мы находились слишком далеко, чтобы понять смысл лекции. Впрочем, девятка не обращала на его слова ни малейшего внимания. Аборигены тщательно осмотрели его грудь, посовещались между собой, а потом потащили его к дереву. Мак-Нолти сопротивлялся, не теряя достоинства. Однако церемониться с ним не стали, а просто подняли на руки и понесли к дереву.
— У нас ещё остались ноги, не так ли? — сквозь зубы прошипел Армстронг и изо всех сил лягнул ближайшего стража.
Но прежде чем мы успели его поддержать и устроить ещё одну бесполезную драку, наше внимание привлек гул с неба. Он постепенно перекрывал привычный барабанный бой. Затем гул перешёл в оглушительный рев, и серебристая шлюпка возникла над роковым деревом.
Что-то вывалилось из стремительно опускающейся шлюпки. Над падающим предметом вдруг раскрылся зонтик, резко затормозив падение. Парашют! Я разглядел, как на ремнях раскачивается фигура, а потом она скрылась в густой листве. Мы даже не успели понять, кто пытается прийти к нам на помощь.
Девятка бесцеремонно бросила Мак-Нолти прямо на мох и, задрав головы, стала смотреть вверх. Как ни странно, явление с небес вызвало у аборигенов любопытство, а не страх. Дерево не шевелилось. Неожиданно в его кроне сверкнул луч пистолета. Отрубленная ветка рухнула на землю.
В тот же миг тысячи похожих на почки бугорков, прятавшихся среди листьев, раздулись, словно воздушные шарики, быстро достигли величины гигантских тыкв, а потом лопнули с глухим треском. Воздух наполнился таким густым желтым туманом, что не прошло и минуты, как дерево скрылось в нем.
Аборигены заухали, как огромная стая растревоженных сов, и обратились в бегство. Девять стражей Мак-Нолти мигом забыли о его существовании и последовали за своими соплеменниками. Луч пистолета успел достать двух из них прежде, чем они пробежали десяток шагов; остальные семеро помчались ещё быстрее. Мак-Нолти пытался разорвать веревки, а туман медленно приближался к нашему шкиперу.
Вновь высоко в листве сверкнул луч. Вторая огромная ветка полетела на землю. Темный ствол дерева едва проступал сквозь пелену тумана. Желтые испарения всего тридцати футов не доставали до шкипера, а тот смотрел на дерево, словно зачарованный. Его руки были крепко притянуты веревкой к бокам. Из тумана доносились хлопки лопающихся «почек», но теперь уже не так часто.
Мы кричали растерявшемуся Мак-Нолти, чтобы он воспользовался нижними конечностями, но шкипер сделал всего несколько шаркающих шагов и остановился. Армстронг сверхчеловеческим усилием освободился от своих уз, выхватил из кармана складной нож и принялся резать веревки, которыми мы были связаны. Первыми он освободил Миншалла и Блейна, и они тут же помчались на помощь к Мак-Нолти, который, подобно древнему Аяксу, бросал вызов чужим богам — туману оставалось преодолеть всего десять футов. Они успели вовремя и привели шкипера к нам.
Как раз к тому моменту, когда мы освободились, шлюпка вернулась, но тут же скрылась за клубами желтого тумана. Мы разразились хриплыми радостными криками. Затем из тумана появилась могучая фигура, несшая в руках два тела. Это был Эл Стоу. На спине у него болталась рация.
Он подошел к нам — большой и могучий, с обычным огнем в глазах — и бросил на землю два трупа.
— Вот, взгляните, что этот туман сделает с вами, если немедленно не унесете отсюда ноги!
Мы взглянули на двух аборигенов, которых он подстрелил. Однако вовсе не действие лучевого пистолета вызвало ужасающий распад плоти. Мгновенное разложение привело к тому, что туземцы больше напоминали скелеты. Остались лишь жалкие ошметки мышц. Нетрудно было представить, что произошло бы с Элом Стоу, будь он таким же, как мы.
— Возвращаемся к реке, — сказал Эл, — даже если придётся сражаться. «Марафон» приземлится на большой прогалине, на берегу. Мы должны любой ценой пробиться к реке.
— И помните, ребята, — заявил успевший прийти в себя Мак-Нолти, — я не хочу, чтобы вы устроили бойню.
Ну, насмешил! Все наше вооружение состояло из лучевого пистолета Эла, складного ножа Армстронга и наших кулаков. А по пятам следовал смертельный туман. Между нами и рекой раскинулся огромный город, где обитало несметное количество врагов, об оружии которых мы имели лишь смутное представление. Поистине мы находились между желтым дьяволом и зеленым морем.
Мы двинулись в обратный путь; первым шёл Эл, за ним Мак-Нолти и дюжий Армстронг. Дальше шагали двое мужчин, тащивших Джепсона, к которому вернулась способность шевелить если не ногами, то языком. Двое других несли тело, которое зеленые доставили от самого «Марафона». Не встречая сопротивления и без всяких происшествий мы продвинулись на двести ярдов в лес, где и похоронили человека, который первым ступил на землю этой планеты. Он остался лежать, молчаливо согласившись со своей судьбой, а вокруг кипела непонятная жизнь джунглей.
Мы преодолели следующую сотню ярдов, и нам пришлось хоронить ещё одного участника экспедиции. Второй игрок в «утку на скале» решил, что должен искупить свою вину, и пошёл первым. Мы медленно и осторожно продвигались вперёд, ожидая засады, готовые к нападению куста, мечущего ядовитые колючки, или дерева с клейкими листьями.
Шедший первым человек резко повернул в сторону от дерева, оказавшегося пустым жилищем зеленых. Он так внимательно наблюдал за темным входом в дом, что не заметил соседнего дерева, под которым неожиданно оказался. Дерево было средней величины, с серебристо-зеленой корой и длинными изящными листьями, с которых свисали волокнистые нити, не доставая трех или четырех футов до земли. Последовала ослепительная голубоватая вспышка, запахло озоном и горелым волосом — и он упал замертво.
Желтый туман наступал, но все же мы вернулись обратно, чтобы похоронить убитого молнией рядом с погибшим раньше товарищем. Обойдя по широкой дуге опасное растение, которое назвали вольт-деревом, мы вышли на конец главной улицы. Мы приобрели одно преимущество, но лишились другого. Дома стояли по прямой линии и на довольно большом расстоянии друг от друга; мы могли шагать по середине улицы, не опасаясь нападения чудовищной растительности. Однако теперь мы бы стали легкой мишенью для аборигенов, если бы они захотели помешать нам вернуться домой. Но у нас не было выбора, поэтому мы смело пошли вперёд, несмотря на уязвимость нашего положения.
Когда мы упрямо шагали по центральной улице, готовые к любым неприятным неожиданностям, Саг Фарн сказал мне:
— Знаешь, у меня появилась идея, которую было бы неплохо развить.
— О чем ты? — с надеждой спросил я.
— Представь себе доску двенадцать на двенадцать клеток, — предложил он, напрочь забыв о наших сиюминутных проблемах. — Мы сможем поставить на доску по четыре дополнительные пешки и по четыре новые фигуры. Я предлагаю назвать фигуры лучниками. Они смогут перемещаться на две клетки вперёд, а есть — только по диагонали, на одну клетку. Тебе не кажется, что такая игра будет исключительно сложной?
— Я надеюсь, что ты проглотишь шахматную доску вместе с фигурами и испортишь себе желудок, — разочарованно ответил я.
— Зря я забыл, что по части интеллектуальных способностей и интересов ты не отличаешься от низших позвоночных. — Сделав такое наглое заявление, он достал бутылочку с
Мы вовсе не пахнем так, как утверждают марсиане! Эти змеерукие — ужасные лжецы!
Чтобы прекратить наши споры, Эл Стоу прорычал:
— Пожалуй, хватит. — Достав рацию, он заговорил в микрофон: — Это ты, Стив? — После паузы добавил: — Да, мы ждем в четверти мили от берега. Мы не встретили сопротивления, но его нам обязательно окажут. Ладно, остаемся на месте. — И после ещё одной паузы: — Да, мы дадим тебе направление.
Обратив взгляд горящих глаз к небу, он прислушался, прижимая наушник к уху. Мы все прислушивались вместе с ним. Некоторое время до нас доносились только несмолкающие удары далеких барабанов этого безумного мира, но мы потом различили жужжание гигантского шершня.
Эл взял микрофон:
— Мы вас слышим. Вы летите в правильном направлении. — Звук двигателей стал громче, — Вы приближаетесь. — Он подождал ещё несколько секунд. — Теперь ушли немного в сторону, — Шум двигателя резко усилился. — Вот так! — закричал Эл. — Вы почти над нами!
Он с надеждой посмотрел вверх, и мы все последовали его примеру. В следующее мгновение шлюпка пронеслась над нами на огромной скорости. Тем не менее пилот нас заметил — кораблик описал широкую дугу и вернулся к нам, не снижая скорости. Мы закричали от радости, словно маленькие дети.
— Видел нас? — спросил в микрофон Эл. — Тогда попытайся сбросить груз.
И вновь шлюпка сделала круг и устремилась прямо на нас. Она напоминала огромный снаряд, выпущенный из старинной пушки. Через несколько мгновений на землю полетели какие-то вещи, а потом раскрылись парашюты. Шлюпка умчалась прочь, проделав дырку в северной части неба. Если бы не зловещие деревья, она могла бы приземлиться и отвезти хотя бы некоторых из нас в безопасное место.
Мы поспешили к сброшенным припасам, стали нетерпеливо разрывать упаковку, чтобы добраться до содержимого. Скафандры на всех. Что ж, очень неплохо, они помогут нам защититься от любых газов. Лучевые пистолеты с полным боезапасом. Набор стимуляторов. Небольшой контейнер с тщательно упакованной полудюжиной маленьких атомных бомб. По аптечке на каждого.
Один тюк висел на ветке — зацепился парашют. Оставалось надеяться, что там нет взрывчатых веществ. Мы перерезали стропы выстрелами лучевых пистолетов, и тюк упал на землю. В нем оказались концентраты и пятигаллоновый контейнер с фруктовым соком.
Сложив парашюты и разобрав припасы, мы двинулись к берегу. Первую милю прошли довольно легко; деревья, снова деревья и дома, покинутые обитателями. Именно на этом этапе путешествия я заметил, что дома строились только вокруг деревьев одного вида. И бесполезно искать жилища около деревьев с листьями-прилипалами или под ветвями тех деревьев, что умеют бить молниями. Насколько безвредны деревья-жилища? Никто из нас не горел желанием экспериментировать. Никто, кроме Миншалла.
Не обращая внимания на предостережения Мак-Нолти, который кудахтал, точно курица наседка, Миншалл осторожно, держа наготове лучевой пистолет, вошёл в один из покинутых домов. Через несколько секунд он вышел и сообщил, что внутри никого нет, но дерево, стоящее в центре жилища, грохочет, словно племенной тамтам. Он приложил ухо к стволу и услышал биение могучего сердца.
Далее нам пришлось выслушать долгое выступление Мак-Нолти о том, что не следует калечить столь удивительные деревья на чужой планете. Что, если они обладают разумом? Тогда они по межзвездному закону получают статус аборигенов, а следовательно, их охраняет такой-то параграф такого-то закона Транскосмического Кодекса, регулирующего отношения между различными планетами. Он погрузился в сложнейшие аспекты межзвездного права с огромным энтузиазмом, не отдавая себе отчета в том, что недавно его, возможно, собирались сварить в кипящем масле.
Когда Мак-Нолти замолчал, чтобы перевести дух, Эл Стоу заметил:
— Шкипер, не исключено, что у этого народа свои законы, которые хотят навязать нам.
Я посмотрел туда, куда указывал палец Эла. Говорят, что рекорд по быстроте надевания скафандра — двадцать семь секунд. Я уложился в двадцать, но у меня не осталось доказательств. Пришло время расплаты, подумал я. Длинная рука правосудия протянулась ко мне, чтобы рассчитаться за гуппи и банку сгущенного молока.
Примерно в полумиле нас поджидал вражеский авангард — огромные змееподобные существа, тела которых были заметно толще моего туловища и никак не короче ста футов. Они ползли к нам, но на удивление неловко; казалось, эти твари могут передвигаться только по прямой. За ними так же неуклюже следовала целая армия кустов обманчиво скромного вида. А третьим эшелоном наступала орда зеленых, которые размахивали руками и испускали победные крики — так храбры бывают те, кто чувствует себя в полнейшей безопасности. Скорость продвижения кошмарной армии определялась темпом «змей», которые перемещались совершенно непонятным образом.
Охваченные страхом, мы остановились. Ползучие твари надвигались с неотвратимостью страшной силы, готовой раздавить все на своем пути. И чем ближе они подбирались к нам, тем ужаснее выглядели. К тому моменту, когда нас разделяло триста ярдов, я уже понял, что такая «змея» могла обхватить шестерых из нас и причинить каждому куда больше вреда, чем боа-конструктор — беспомощной козе.
Мы столкнулись с дикими обитателями полуразумного леса. Я понял это инстинктивно. До нас уже доносилось слабое мяуканье. Вот те самые зеленые тигры — именно с ними пленившие нас зеленухи сражались в изумрудных джунглях. Очевидно, тигров можно приручить, направив их ярость и силу против врага. Это племя сумело добиться успеха. Наверное, оно было намного сильнее, чем Ка.
— Пожалуй, я могу с ними справиться, — сказал Эл Стоу, когда расстояние уменьшилось до двухсот ярдов.
Он небрежно активировал мини-бомбу, которая могла легко уничтожить «Марафон» или даже более крупный корабль. Главный и самый неприятный недостаток Эла Стоу заключался в том, что он никогда не относился с должным почтением к вещицам, которые могли наделать много шуму. Он с таким великолепным равнодушием подбрасывал бомбу на ладони, что мне ужасно хотелось оказаться в другой части космоса; и я уже был готов разрыдаться, когда Эл размахнулся и швырнул бомбу.
Мы бросились на землю. А она пучилась, как живот тяжелобольного. Огромные сгустки плазмы и куски зеленоватой волокнистой плоти взмыли вверх, на несколько незабываемых мгновений застыли в воздухе, а затем дождем посыпались на землю. Мы вскочили на ноги, пробежали вперёд сотню ярдов и вновь залегли, когда Эл метнул вторую бомбу. Ее взрыв навел меня на мысль о вулканах, проснувшихся неподалеку от моих многострадальных ушей. Не успел стихнуть грохот, как появилась шлюпка, спикировала на задние ряды врага и добавила парочку своих бомб.
— Вперёд! — закричал Эл.
Перекинув через плечо так и не обретшего способность двигаться самостоятельно Джепсона, он ринулся в атаку. Мы старались не отставать.
Первым препятствием на пути стала огромная воронка, на дне которой корчились какие-то изувеченные желтые черви. Огибая ее по краю, я перепрыгнул через шестифутовый кусок змея, который все ещё спазматически дергался. Между двумя воронками валялось множество изуродованных чудищ. Они были зелеными снаружи и внутри, а поверхность тел покрыта странными, похожими на волосы, завитками, которые продолжали шевелиться, словно пытались отыскать ушедшую жизнь.
Сто ярдов, разделявших два кратера, мы преодолели в рекордное время. Эл, несмотря на ношу, продолжал возглавлять наш отряд. Я вспотел, как бык во время случки, и благодарил планету за низкую гравитацию — в противном случае я бы не смог бежать так быстро.
Мы вновь разделились, чтобы обогнуть вторую воронку. Тут и произошло наше столкновение с врагом, начался рукопашный бой, все смешалось.
До меня добрался куст. Земное воспитание помешало отнестись к нему с должным уважением, несмотря на все наши последние злоключения. Я смотрел совсем в другую сторону, а он рванулся вперёд, схватил меня за ноги и дернул. Я растянулся на земле, потеряв оружие и проклиная всех и вся. Куст принялся методично осыпать мой скафандр серым порошком. В следующее мгновение длинное мощное щупальце протянулось над моей головой, схватило куст и разорвало его на части.
— Спасибо, Саг Фарн! — Я схватил упавший на землю пистолет, вскочил на ноги и побежал дальше.
Второе вражеское растение стало жертвой моего меткого выстрела, а потом мощный луч поджарил внутренности озверелого аборигена. Саг Фарн прикончил очередной куст и с презрительной ухмылкой бросил ошметки на землю. Странный порошок вроде бы не оказывал на него никакого влияния.
Эл оторвался от нас ярдов на двадцать. Он немного подождал, потом швырнул очередную бомбу, упал, почти сразу же вскочил и побежал дальше с Джепсоном на плече. Шлюпка вновь снизилась, продолжая косить задние ряды врагов. Из-за моей спины ударил луч, едва не задел шлем моего скафандра и сжег куст. В наушниках не стихала ругань по меньшей мере шести моих товарищей. Справа огромное дерево взмахнуло длиннющими ветвями и обрушилось на землю, но я не собирался на него глазеть.
Затем змея поймала Блейна. Как она умудрилась выжить в таком аду, осталось тайной. Она лежала среди частей тел и дергалась в конвульсиях, но когда Блейн попытался перепрыгнуть через нее, она ловко обвилась вокруг него. Его предсмертный хрип был ужасен. Скафандр не выдержал давления, брызнула кровь. Я в ужасе остановился, и на меня наткнулся Армстронг.
— Вперёд! — рявкнул он, энергично толкая в плечо.
Лучом пистолета он разрезал зеленого констриктора на несколько кусков. Мы побежали дальше, оставив позади раздавленный труп Блейна.
Мы преодолели первые два заслона и оказались среди вопящих аборигенов, чье число заметно уменьшилось. Хрупкие шары разбивались вокруг, но скафандры защищали нас от усыпляющего газа. И вообще мы бежали так быстро, что газ не успел бы сделать своё дело, Я прикончил трех зеленых подряд, а Эл оторвал голову ещё одному, даже не замедлив шага.
Мы уже задыхались от усталости, когда противник не выдержал и обратился в бегство. Оставшиеся аборигены мигом исчезли в своем лесу, когда шлюпка в очередной раз начала пикировать на них.
Путь был свободен. Однако мы постарались не снижать скорость и с оружием наготове побежали дальше. И очень скоро очутились на берегу реки. Здесь нас ожидало самое изумительное зрелище во всем разведанном космосе — «Марафон».
И тут Саг Фарн едва не напугал нас до смерти, когда мы с радостными криками устремились к шлюзу. Он опередил всех, вытянул обрубок щупальца и сказал:
— Лучше пока не входить.
— Почему? — резко спросил Эл. Его сияющие глаза обратились на обрубок щупальца, и он спросил: — Что с тобой случилось?
— Мне пришлось сбросить большую часть конечности, — небрежно ответил Саг Фарн, словно речь шла о смене шляпы. — Из-за того порошка. Это миллионы микроскопических насекомых. Они поедают все, к чему прикасаются. А теперь взгляните на себя.
Клянусь. богом, он не ошибся! Прямо у меня на глазах материал, из которого был сделан скафандр, покрывался пятнами. Рано или поздно пятна превратятся в дыры — и тогда микронасекомые займутся мной!
Никогда в жизни мне не было так страшно. Следующие полчаса мы провели, обливаясь потом, пришлось переключить пистолеты на самую малую мощность, чтобы сжечь весь порошок на скафандрах. Молодой Уилсон, никогда не упускавший возможности унизить своего ближнего, схватил фотоаппарат и заснял наши развлечения. Не сомневаюсь, что придет время, когда мир увидит эти отвратительные кадры, и вы будете радоваться, что вас ужасы системы Ригеля не касаются. Уилсон также сфотографировал лес, реку и пару перевернутых лодок аборигенов — тут мне и представился случай изучить двустворчатые лопасти. Наконец мы радостно ввалились в корабль.
Как только шлюпка была поставлена в док, «Марафон» стартовал. Признаюсь, я почувствовал себя на миллион долларов, когда в наши иллюминаторы полился славный желтый свет нашего солнца; призрачная зелень больше не превращала наши лица в физиономии ходячих мертвецов.
А пока мы с Бреннандом стояли рядом и смотрели, как стремительно удаляется от нас жуткий зеленый мир.
К нам подошел Эл и сообщил:
— Сержант, мы летим прямиком домой.
— Почему? — Бреннанд указал в сторону быстро уменьшающегося шара. — Мы улетаем с пустыми руками.
— Мак-Нолти считает, что мы узнали вполне достаточно. — Эл немного помолчал, дожидаясь, пока смолкнут вспомогательные двигатели. — Шкипер заявил, что мы — исследовательская экспедиция, а не передвижная бойня. С него хватит, он подумывает об уходе в отставку.
— Он нам лапшу на уши вешает! — заявил Бреннанд без малейшего почтения к нашему капитану.
— Кстати, а
— Ну, нам известно, что на планете превалируют симбиозы, — ответил Эл. — Человек живёт с деревом как единый организм. Для этого и служит та странная штука на груди у туземца.
— Наркотики за кровь, — с отвращением пробормотал Бреннанд.
— Но, — продолжал Эл, — есть существа высшие по сравнению с Ка и со всеми остальными, они способны покидать свои деревья и путешествовать днем и ночью. Они умеют доить деревья и носить в чашах эту животворную жидкость, питаясь ею по мере надобности. Он сумели занять главенствующее положение в отношениях со своими партнерами, и они — единственные на всей планете — свободны.
— Однако даже самые сильные пали! — сказал я.
— Вовсе нет, — возразил Эл. — Мы сумели вырваться из их власти — но не покорили их. Мы вернулись с потерями и до сих пор не нашли способа вылечить Джепсона.
Он повернулся, чтобы уйти, но тут мне в голову пришла новая мысль.
— Послушай, а что произошло после нападения на корабль? И как вам удалось нас найти?
— Мы проигрывали бой. Лучшим проявлением отваги было отступление. Поэтому мы улетели прежде, чем враги успели захватить корабль. После этого найти вас не составило труда. — Я мог бы поклясться, что в его неизменно светящихся глазах промелькнули веселые искорки, — С вами остался Саг Фарн. А на корабле находился Кли Янг и остальные марсиане. — Он выразительно покачал головой, — А у марсиан много гамиша.
— Они же общаются между собой телепатически! — воскликнул Бреннанд, хлопнув себя по коленям. — Я совсем забыл. А Саг Фарн и слова не проронил. Этот косоглазый паук все время дрых.
— Тем не менее, — заметил Эл, — он поддерживал постоянную связь со своими сопланетниками.
Мы сошли с мостика и свернули в коридор. Затем раздался предупреждающий вой сирены, и мы с Бреннандом были вынуждены стоять, обнявшись как братья, пока корабль переходил в режим Флетгнера. Зеленый мир превратился в точку с быстротой, которая не уставала меня поражать. Мы с Бреннандом переглянулись, наши внутренности постепенно возвращались на прежние места. Наконец Бреннанд хитро ухмыльнулся, подошел к насосам правого отсека, нажал на кнопку и подождал, когда давление поднимется с трех футов до пятнадцати.
— Там марсиане, — напомнил я. — И им это не понравится.
— А я и не хочу, чтобы им понравилось. Я отучу этих резиновых клоунов скрывать от нас важную информацию!
— Боюсь, Мак-Нолти это тоже не понравится!
— А кого интересует, что нравится Мак-Нолти, а что нет! — рявкнул Бреннанд.
И тут из-за угла вышел Мак-Нолти, с большим достоинством перемещая своё солидное брюшко.
Бреннанд тут же повысил голос:
— Тебе должно быть стыдно! Разве можно так говорить? О нем нужно отзываться с уважением и всегда называть шкипером.
Вот что я вам скажу: если вы когда-нибудь станете членом экипажа космолета, не слишком беспокойтесь о корабле — остерегайтесь лучше своих так называемых «товарищей».
Я рассчитывал на двенадцать месяцев заслуженного отдыха среди знакомых пейзажей Земли, но все пошло наперекосяк. Один парень из обсерватории, бесчеловечный любитель совать нос куда не просят, сумел внушить сильным мира сего, что в окрестностях Кассиопеи может существовать жизнь. И множество телеграмм полетело к усталым простофилям с приказом вновь кропить алтарь науки кровью их сердец.
Моя телеграмма пришла в три часа теплого ясного дня, когда я раскачивался в уютном кресле-качалке на веранде. Должен заметить, это весьма неподходящее время и место, чтобы с восторгом отнестись к предложению отдать родине свои руки или ноги. Мне ужасно хотелось сообщить об этом почтальону — но его вины тут не было. Поэтому я всего лишь растерзал телеграмму на мелкие клочки и развеял их по воздуху.
— Черта с два! — пообещал я сильным мира сего, продолжая раскачиваться с закрытыми глазами.
На следующий день я собрал вещички и отправился на восток, заглотив наживку исключительно потому, что у меня не хватило мужества отказаться. У меня никогда не хватало сил быть трусом.
Вот почему я, в который уже раз, стоял возле иллюминатора и мрачно наблюдал, как растет огромный новый мир. Несмотря на полное отсутствие энтузиазма, я был так поглощен зрелищем, что забыл пристегнуть ремни, когда «Марафон» устроил любимый фокус Флеттнера перед посадкой. Однако многолетние навыки сделали своё дело, и я успел пристегнуться в самый последний момент. И вновь испытал так хорошо знакомое ощущение, когда тебя выворачивает наизнанку и обратно.
Мой пост находился в оружейной, там я и оставался, пока в кают-компании выбирали по жребию тех, кто подставит свою задницу под пинки инопланетян. Теперь количество желающих выходить наружу без разрешения или оружия значительно уменьшилось. По крайней мере, никто не вылез через вспомогательные двигатели, ослушавшись приказа Мак-Нолти.
В иллюминатор была видна любая растительность, какую только можно себе представить. Однако растения объединяла одна общая черта: каждое из них держалось особняком. Высокое или низкое, узкое или широкое, каждое занимало свою собственную территорию — и вокруг него обязательно было свободное пространство. Здесь вы могли бы свободно гулять часами и ни разу не споткнуться — впрочем, кто знает, какие опасности поджидали зазевавшегося туриста?
Самым распространенным цветом здесь был зеленый, но с примесью желтого и коричневого. Хлорофилловые реакции наблюдались во всех уголках космоса, где солнечная радиация делала их возможными. Там, где солнечные лучи падали на землю, они казались золотыми. Солнце этого мира по многим параметрам напоминало наше солнце, но было жарче, поскольку планета кружила по более близкой к нему орбите.
Изучая этот новый мир, я ощутил смутную тревогу. Этот благородный принцип — живи и давай жить другим — почему-то наводил на мысль об искусственности. Однако я не видел, чтобы внизу присутствовал какой-то порядок, даже ровных рядов не наблюдалось. Тем не менее сложилось впечатление, что эту растительность культивировали существа, имеющие с нами очень мало общего. Возможно, местный агроном слонялся без всякой цели, вслепую разбрасывая семена, но при этом заботился о том, чтобы разные виды росли отдельно. Так человек сажает дуб в двадцати футах от капусты.
Подошедший Бреннанд заметил:
— Иной раз кажется, что существует закон, управляющий чужими мирами: они выглядят совершенно невинными, а сами готовы в любой момент укусить.
— Ты полагаешь, этот мир готовит какую-то пакость?
— Есть такое предчувствие. Не верю, что мы попали в райские сады.
— Насчет сада ты метко заметил.
— Что ты хочешь сказать? — с любопытством спросил Бреннанд.
Я показал на иллюминатор:
— Где тут борьба за жизненное пространство?
Он выглянул наружу:
— Ну, все просто. Земля недостаточно плодородна, поэтому растительность такая редкая.
— Ты так считаешь? — спросил я, показывая на мохнатые растения, похожие на кактусы, величиной с половину «Марафона».
— Все здесь растет случайным образом, — уклонился он от ответа. — Не станешь же ты сажать морковку рядом с крыжовником.
— Но другие могут.
— Зачем?
— Проклятье! — пробормотал я. — Спроси что-нибудь полегче. Спроси, зачем я здесь, когда мог бы остаться дома, в тепле и уюте.
— Зачем спрашивать, и так ясно, — воодушевился он. — На «Марафоне» нет утренней почты.
— И что с того?
— А с почтой приносят счета, письма угрожающего содержания…
— Ха! — Я внимательно посмотрел на Бреннанда. — Судишь о других по себе? Вот скажи, почему ты драпанул с Земли, как будто за тобой черти гнались? Небось, натворил чего-нибудь?
— Мы говорим не обо мне, — напомнил Бреннанд. — Мы обсуждаем тебя и твои мотивы. А со мной все предельно просто — я люблю большие деньги. Такие путешествия очень неплохо оплачиваются.
У меня имелся отличный ответ, но я так и не успел его озвучить. Появились два инженера — Амброуз и Макферлайн — и потребовали, чтобы я выдал им все необходимое для выхода.
— А где другие? — осведомился я, доставая лучевые пистолеты, аптечки первой помощи, пищевые концентраты и тому подобное.
— А других не будет.
— Хочешь сказать, что Мак-Нолти решил отправить на разведку всего двоих?
— Точно. Двое вполне могут управлять шлюпкой.
— С каждым новым рейсом старик все осторожнее, — прокомментировал Бреннанд.
— Хотите взять скафандры?
— Нет. — Амброуз кивнул на иллюминатор. — Скафандр весит тринадцать фунтов, и в нем пахнет старым козлом.
— Так вот что за аромат я ощущал все это время, — Я презрительно ткнул большим пальцем в сторону Бреннанда. — Думал, это от него.
— Правильно было бы сказать, что это
Макферлайн, худой, жилистый и рыжий, засунул за пояс лучевой пистолет, размял руки и обратился к нам с предложением:
— На случай, если не вернусь: хочет кто-нибудь поцеловать меня на прощание? — Потом он скорчил рожу: — Ну-ну, пошутил… — И вышел из оружейной.
Через пару минут шлюпка стартовала и вскоре исчезла на западе. Ещё довольно долго мы слышали шум ее двигателей.
Я зашел к Стиву Грегори, который сидел в своей рубке и задумчиво ковырял в носу.
— Что новенького, Стив?
Он бросил мрачный взгляд на панели приборов и проворчал:
— Шипит и щелкает, больше ничего. — Он ткнул пальцем в толстую книгу, лежащую на столе. — Если верить этому радиокорану, показания приборов полностью соответствуют характеристикам солнца, которое носит название Зем двадцать семь. Именно оно озаряет этот мир своими лучами.
— И ничего другого?
— Абсолютный ноль. — Наклонившись вперёд, он включил связь со шлюпкой. — Говорите, шлюпка, мы хотим узнать, как у вас дела.
Скрипучий голос — мне так и не удалось понять, кому он принадлежал, Амброузу или Макферлайну, — ответил:
— Мы удалились на сорок четыре мили, летим на высоте восемь тысяч.
— Что-нибудь видите?
— Ничего интересного.
— Хорошо. Конец связи. — Стив откинулся на спинку кресла. — Эх, была ведь надежда, что наша предыдущая экспедиция станет для меня последней. Я совсем уж собрался уволиться и провести много долгих спокойных вечеров у камина.
— У меня были такие же намерения, — признался я. — Может, на мне проклятие лежит? Зря я так поступил с гуппи.
— Что ещё за гуппи? — Его брови поползли вверх.
— Не имеет значения. Когда-то я совершил поступок, который черным пятном лег на совесть.
— А кто может похвастаться чистой совестью? — отозвался Стив. — В старые добрые времена на Венере я продал свою метрику за…
Что-то щелкнуло в одном из его приборов. Он поспешил нажать на кнопку.
Послышался довольно громкий голос:
— Говорит шлюпка. Семьдесят миль к западу, высота четыре тысячи. Кружим над большим озером. Такое впечатление, что на берегу лагерь.
— Подождите-ка. — Стив повозился с переключателями, а потом заговорил в микрофон: — Капитан, Амброуз на связи. Он полагает, что нашёл представителей местной жизни.
— Свяжи его со мной, — приказал Мак-Нолти.
Стив повиновался. Мы услышали весь разговор.
— Что там у тебя, Амброуз?
— Лагерь на берегу озера.
— Ага! И кто в лагере?
— Никого там нет, — ответил Амброуз.
— Никого? Ты хочешь сказать, что он брошен?
— Не стал бы утверждать, но с высоты это выглядит именно так. Мы насчитали около сотни небольших хижин пирамидальной формы. Они расположены по концентрическим окружностям. Но между ними ничего не движется. — Он сделал паузу, потом спросил: — Капитан, вы не возражаете, если мы сядем и осмотрим лагерь?
Мак-Нолти это не понравилось. Он долго молчал, наверняка пытался найти способ изучить лагерь, не приближаясь к нему. Наш шкипер из тех редких храбрецов, которые готовы рисковать только в том случае, когда не имеют ни единого шанса на проигрыш. Наконец мы услышали его негромкий голос, словно Мак-Нолти обращался к кому-то другому:
— Они хотят высадиться. Что ты об этом думаешь?
— Кто не рискует, тот не выигрывает, — послышался низкий голос Эла Стоу.
— Да, наверное, ты прав, но… — Снова наступила пауза, затем голос Мак-Нолти зазвучал громче: — Послушай, Амброуз, там найдется местечко для «Марафона»?
— Только если вы готовы сжечь десять акров кустарника или раздавить половину хижин.
— Хм… Вот что я тебе скажу: пролети-ка над лагерем пару раз. Они обязательно выскочат из домов.
Амброуз вздохнул:
— Хорошо, капитан, сделаем — но я не думаю, что там кто-нибудь есть. — Долгое молчание, затем вновь голос Амброуза: — Никакого результата.
— Не показываются?
— Да. Мы едва не задели верхушки нескольких хижин и подняли тучи пыли. Здесь никого нет.
— Ладно. Садитесь, но соблюдайте осторожность. — Голос шкипера вновь стал едва различим, — Знаешь, Эл, в следующем рейсе командовать будет другой капитан…
Стив отключил звук и сказал:
— У него такие же проблемы, как у нас с тобой. Он тоскует по «Маргаритке» и регулярным рейсам на Венеру. Там все было таким спокойным и знакомым.
— Кто-то должен быть героем, — заметил я.
— Да, конечно. Но славу нужно делить с другими. Иногда ее бывает слишком много.
Он нахмурился, глядя на свои приборы, и мы вновь услышали голос Амброуза, на который накладывался какой-то шум:
— Осторожнее, Мак. Видишь тот ряд справа по борту? Да, все в порядке. А теперь тормози! Вот и все!
Шум стих. Затем последовал разговор, но инженеры находились слишком далеко от микрофона, и мы не могли ничего разобрать до тех пор, пока Амброуз и Макферлайн не начали кричать друг на друга. Похоже, они спорили, кому выходить наружу, а кому оставаться в шлюпке. Слегка покрасневший Стив не сразу заставил спорщиков умолкнуть.
— Вы, кретины! — орал он, позабыв о правилах вежливости. — Выдерите друг у друга по волосу. Тот, у кого окажется более длинный, выйдет наружу, а второй останется.
Наступило долгое молчание, закончившееся лязгом открывающегося люка.
Через некоторое время Стив нетерпеливо спросил:
— Ну, и кто оказался счастливчиком?
— Макферлайн, — угрюмо сообщил Амброуз.
Он отошел от микрофона, но связь выключать не стал. Некоторое время мы слышали его нетерпеливые шаги. Вероятно, он ходил от иллюминатора к иллюминатору и с завистью наблюдал за прогуливающимся Макферлайном.
Потом Амброуз пробормотал что-то неразборчивое, но явно сердитое. Шаги стали затихать. Люк вновь открылся, и мы услышали далекий голос Амброуза:
— Ну, что тебе нужно, хвастун?
Ответа мы не расслышали. Потом раздался глухой удар, словно кто-то спрыгнул из люка в густую траву, И наступила тишина. Минуты сменяли друг друга, каждая словно столетие.
У Стива задергались веки. Затем пришли в движение брови. Когда начали шевелиться уши, у меня лопнуло терпение.
— Давай не будем так нервничать. Лучше попробуем поговорить с Амброузом.
Бросив на меня злой взгляд, Стив принялся нажимать на кнопку вызова. Амброуз не отвечал. Как и Макферлайн. В шлюпке царила мертвая тишина, но фоновый шум говорил о том, что канал связи по-прежнему включен.
Стив хрипло кричал в микрофон:
— Шлюпка! Вы меня слышите? Это «Марафон». Отвечайте, шлюпка!
Тишина.
— Амброуз! — заорал Стив во весь голос. — Амброуз! Ты где?
Никакого ответа.
— Может, он решил кое-куда сходить, — с сомнением предположил я.
— Интересно, куда? — прикинулся дурачком Стив.
— Ну, усы причесать… Мы ведь часто говорим: отойду кое-куда. Знаешь, есть такая маленькая комнатка?
— Сейчас не время, — бросил Стив.
— Почему? Он не обязан сидеть возле передатчика все время.
— Он на разведке! — отрезал Стив. Он немного пожонглировал бровями, а потом добавил: — Ладно, даю ему десять минут.
Когда десять минут прошли, Стив сделал все от него зависящее, чтобы привлечь внимание Амброуза.
Шлюпка не отвечала.
Естественно, нам пришлось доложить Мак-Нолти. Он кипел и брызгал слюной, а потом решил обсудить проблему с Элом. Они пришли к выводу, что пока рано считать происшедшее несчастьем. Скорее всего, любопытство Амброуза перевесило осторожность, и он отправился посмотреть на находку своего напарника. Или спустился помочь Макферлайну дотащить до шлюпки что-нибудь тяжелое. Однако он должен был предупредить Стива. Амброуз был обязан сообщить о своих намерениях и о причине выхода из шлюпки. По возвращении он получит хорошую головомойку.
Мы сидели и слушали. Было решено подождать ещё час и только после этого поднимать тревогу. Я покинул Стива и зашел на камбуз перекусить. Молодой Уилсон уже сидел там и поглощал кофе.
— Как дела на шлюпке? — поинтересовался он.
— Тайна, покрытая мраком, — Я налил себе чашку черного кофе и положил в тарелку какой-то дряни.
— А нельзя ли поподробнее?
— Парни сели возле какого-то поселения и замолчали. Стив ничего не может от них добиться.
— Поселение? И какие же существа там обитают?
— Никакие. Там никого нет. Поэтому Амброуз и Макферлайн вышли наружу — и поселение опустело окончательно.
— Они пропали?
— Я бы так не сказал.
— Но тебя это не слишком удивило бы. — Он бросил на меня хитрый взгляд.
— Да, именно так.
— Все начинается сначала. И что решил Мак-Нолти?
— Пока ничего.
— Ничего! Двоих парней могут зажарить и съесть, пока мы тут отдыхаем.
Я доел то, что лежало в моей тарелке, и допил кофе.
— До встречи в духовке у туземцев.
Большую часть следующего часа я провел в оружейной. Но никак не удавалось сосредоточиться на работе, поскольку не терпелось узнать новости. Я вернулся в рубку к Стиву.
— Какие…
— Ш-ш-ш! — Он поднес палец к губам, — До сих пор ни звука, но там что-то происходит.
Он усилил громкость. Послышался знакомый лязг открывающегося и закрывающегося люка. Затем шаркающие шаги. Стив нажал на кнопку вызова. Мы услышали, как на далекой шлюпке зазвенел звонок.
В ответ тут же раздался какой-то странный шум. Кто-то зашипел или сплюнул. И у меня появилось жутковатое впечатление: звонок напугал незнакомца. Шаги больше не повторились. Никто не поспешил ответить, как мы рассчитывали. Только плевок — и тишина.
Стив нахмурился и вновь нажал на кнопку вызова. Никакого ответа. Однако мы оба не сомневались, что на шлюпке кто-то есть. Стив быстро вдавил кнопку несколько раз подряд, что не могло не вызвать раздражения у Амброуза и Макферлайна. С тем же успехом он мог класть друг на друга три лимона.
— Черт возьми, что у них стряслось? — сердито спросил он.
— А ты гаркни как следует, — предложил я. — Там довольно мощные динамики, слышно от носа до кормы.
Схватив микрофон, Стив взревел:
— Эй!
В ответ раздался такой свист, какой издает локомотив, когда спускает пар; вслед за ним послышались удаляющиеся шаги, хлопнула дверца люка. После чего наступила тишина. Тот или те, что находились в шлюпке, спешно ее покинули.
Стив, вытаращив глаза, повернулся ко мне.
— И что ты по этому поводу скажешь? — спросил он.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже, — пробормотал он, растерянно глядя на микрофон. — Думаешь, они так себя ведут, поскольку боятся получить приказ возвращаться?
— Вполне возможно, — не стал спорить я. — Нельзя исключать ни одного варианта, который способен придумать человеческий разум. Существует один шанс из миллиона, что они наткнулись на космический бар, где пара пышных брюнеток подает чудесные коктейли. Но я не слишком в такое верю. Меня беспокоит то, что мы слышали по радио.
— Согласен с тобой. Я доложу Мак-Нолти. — Переключившись на капитанский мостик, Стив сказал шкиперу: — Только что кто-то входил в шлюпку, но не пожелал ответить на мой вызов.
— Ты уверен?
— Да, капитан. Уверен так же стопроцентно, как и в том, что на моем лице есть нос. Кто-то был в шлюпке.
— Ты меня убедил, — заявил Мак-Нолти. — Как думаешь, это были Амброуз или Макферлайн?
После некоторых колебаний Стив ответил:
— Если это были они, то, значит, оба не желают иметь с нами дела. Они не ответили на мой вызов. А когда я закричал «Эй!», они убежали прочь.
— Худые новости, — решил Мак-Нолти. — Нам не следует терять времени… — Он замолчал, а динамик вдруг пронзительно вскрикнул: — Эй!
И после паузы Мак-Нолти добавил:
— Что
— Это шлюпка. — Размахивая ушами так, что поднялся лёгкий ветерок, Стив принялся нажимать на кнопки и щелкать тумблерами. — Я переключаю ее на вас.
— Послушай, Амброуз, — важно начал Мак-Нолти, — что за игры?
— Послушай Амброуз, — глумливо и высокопарно (если такое сочетание возможно) заговорила шлюпка, — что за игры?
— Говорит капитан Мак-Нолти! — взревел наш достойный шкипер, у которого тут же повысилось кровяное давление.
— Говорит капитан Мак-Нолти, — визгливо передразнила шлюпка.
Мы слушали тяжелое дыхание капитана, затем он негромко, но с угрозой спросил:
— Стив, это ты со мной шутишь?
— Нет, сэр, — ответил Стив, потрясенный до глубины души.
Мак-Нолти вновь взревел:
— Амброуз, я приказываю немедленно вернуться, и ты это сделаешь, если не хочешь серьезных неприятностей!
Наступила долгая пауза, во время которой шлюпка пронзительным и насмешливым голосом повторила последнюю фразу капитана. После чего в разговор вступил другой голос.
— Кто это? — спокойно спросил Эл Стоу.
— Кто это? — осведомилась в ответ шлюпка.
— Йамишь вэнк вузинек, — произнёс Эл бессмысленный набор звуков.
— Йамишь вэнк вузинек, — эхом отозвалась шлюпка, словно ей было все равно, на каком языке говорить.
— Стив, отключай связь. Мы пошлем катер, чтобы выяснить, что там происходит.
Стив отключил связь и сказал мне:
— Наверное, Амброуз купил себе попугая.
— Или перерезал горло. — Я провел пальцем по своей глотке и захрипел.
Стиву моя шутка не понравилась.
На катере полетело девять землян. Пара марсиан согласилась оторваться от шахматной доски, но пока у нас не было оснований полагать, что понадобится их помощь, к тому же они занимали очень много места. Эл Стоу также не полетел, о чем следовало пожалеть, учитывая необычность обстоятельств. Мы ещё не понимали, как он мог нам пригодиться.
В кресле пилота сидел Баннистер. Катер сразу поднялся на высоту десять тысяч футов. В этом мире облачность была довольно слабой, поэтому видимость оставалась великолепной. Под нами расстилался обычный ландшафт: леса, простиравшиеся на несколько миль, реки и ручьи; вдалеке высились горы. И нигде мне не удалось заметить признаков разумной жизни.
Сидевший рядом со мной молодой Уилсон не выпускал из рук фотоаппарата, снабженного множеством приспособлений, а на объективе красовался зеленый фильтр. Он посматривал в объектив, затем переводил взгляд на солнце и нетерпеливо облизывал губы. Впереди, около Баннистера, устроился мрачный тип по имени Вейч, который поддерживал непрерывную связь со Стивом.
Вскоре катер начал снижаться и сделал плавный поворот направо. Баннистер наклонился вперёд, пытаясь найти подходящее место для посадки. Мы увидели пятнышко реки и концентрические круги из хижин. Рядом стояла шлюпка. Продолжая разворачиваться, мы снизились ещё больше и сразу поняли, что не сможем приземлиться, не повредив что-нибудь, — шлюпка занимала все свободное место.
Нам ничего не оставалось, как сделать второй заход. Мы снизились, вернулись и вновь пролетели над поселением на высоте, не превышающей пятисот футов, и увидели слонявшихся возле шлюпки Амброуза и Макферлайна, которые смотрели на нас.
Я глазам своим не верил: неужели можно быть такими легкомысленными! Мы промчались над ними за две секунды, но Уилсон успел несколько раз их заснять через иллюминатор.
Поскольку Уилсон занимал большую часть места возле иллюминатора, я не слишком хорошо разглядел инженеров, но сложилось впечатление, что они совершенно не пострадали и чувствуют себя прекрасно. И ещё мне показалось, что Амброуз держит в руках нечто вроде корзины с фруктами, что меня ужасно разозлило. Наверное, они прогуливались по окрестностям и набивали себе брюхо, пока на «Марафоне» тревожились из-за них и даже послали на выручку катер. Но они заплатят за свою наглость — Мак-Нолти сдерет с них шкуру.
Мы ещё раз развернулись и пролетели над шлюпкой. Баннистер делал угрожающие жесты, но Макферлайн весело помахал ему рукой, словно приветствовал доброго приятеля по воскресной школе. Уилсон вновь его сфотографировал.
Между тем Вейч продолжал бубнить в микрофон:
— С ними все в порядке. Должно быть, на шлюпке что-то случилось с передатчиком.
Уж не знаю, что «Марафон» на это ответил, но Вейч сказал напоследок:
— Хорошо. Мы сбросим им записку и вернемся назад.
Он быстро написал на листе бумаги несколько строк, засунул его в специальный контейнер и, когда мы пролетали над шлюпкой в последний раз, сбросил. Я увидел, как лента затрепетала в воздухе, контейнер упал в двадцати ярдах от нахальных бездельников. Через несколько минут поселение скрылось из виду.
Я направлялся в оружейную, когда меня подозвал Стив. Он смотрел на меня так, словно пытался определить, пьян я или трезв.
— Ты уверен, что с этими двумя бродягами все в порядке?
— Да, я видел их собственными глазами. А в чем дело?
— Ну… ну… — Он сглотнул, бросил тоскливый взгляд на свою рацию и повернулся ко мне. — Передатчик может выйти из строя. Не существует такой аппаратуры, которая всегда будет исправна.
— Ну и что?
— Но я никогда не слышал, чтобы испорченный передатчик повторял одно и то же слово в слово.
— Ну, а теперь услышал! — сказал я. — Все когда-нибудь случается в первый раз.
— Но это противоречит логике, — не сдавался Стив.
— Как и моя тетя Марта. У нее десять пальцев на ногах.
— У всех десять пальцев на ногах, — угрюмо ответил он.
— Да, но у нее два на левой и восемь на правой.
Он нахмурился:
— Меня не интересуют уродцы. Им место в цирке. Я утверждаю, что не может быть такой неисправности, которая приводит к возникновению эха.
— Но как тогда объяснить произошедшее?
— Никак, — Он тяжело вздохнул. — В этом все и дело. Я слышал то, что слышал, с моими ушами все в порядке, и радио здесь ни при чем. Кто-то с нами шутит дурные шутки, но мне не смешно.
— Амброуз не станет так глупо себя вести, — заметил я.
— Да и Макферлайн не похож на малолетнего придурка.
— Не похож, — согласился я.
— И кто же тогда?
— Заткнись, я не верю в полтергейст.
Я отправился в оружейную, чувствуя растущее беспокойство, но стараясь делать вид, что все в порядке. Стив знает своё дело. Он мастер по связи. И Стив уверен, что рация не может выкинуть такой фокус.
Значит, кто-то другой дразнил Мак-Нолти. Не Амброуз и не Макферлайн. Но больше там никого нет! И все же мы слышали эти слова своими ушами.
Чем больше я размышлял о случившемся, тем более необъяснимым оно казалось. Впрочем, чего ещё ждать, когда прилетаешь на незнакомую планету?
Успокоенный нашим отчетом, Мак-Нолти разрешил, чтобы немного размять ноги, выйти наружу отряду числом не более дюжины и со строгим приказом держать лучевые пистолеты наготове и далеко не отходить от корабля. Увы, ваш покорный слуга не вошёл в число счастливцев.
Они пришли ко мне за оружием. Среди них был Джепсон, сильно пострадавший в предыдущем рейсе.
— Ну и в какую историю ты намерен попасть на сей раз? — осведомился я.
— Не собираюсь никуда попадать, — заверил меня Джепсон.
Молдерс, высокий швед, взял лучемет и заметил:
— Я постараюсь держаться от тебя подальше. Мы достаточно долго пробыли вместе, когда приклеились друг к другу.
Они ушли. Солнце уже клонилось к закату, так что на прогулку осталось совсем немного времени.
Когда тени заметно удлинились, Мак-Нолти вновь заволновался. Шестеро вернулись обратно по собственному желанию, не найдя снаружи ничего интересного. Взвыла корабельная сирена, призывая остальных. Я заметил, что расчет артиллерийской установки проверяет своё многоствольное оружие. Начиналось что-то серьезное. Наверняка Стив должен знать, что происходит. Я решил его навестить.
— Ну, что случилось? — спросил я.
— Катер сбросил записку Амброузу и Макферлайну, не так ли?
— Верно. Я видел, как контейнер упал радом с ними.
— Так вот: они не отреагировали. — Он ткнул пальцем в сторону иллюминатора — становилось темно. — Солнце уже садится, а они не возвращаются. И не отвечают на мои вызовы. Меня уже тошнит от звона. Я кричал в микрофон, пока не охрип. Генератор на шлюпке работает, канал связи открыт, но Амброуз и Макферлайн с тем же успехом могли бы находиться в другой части космоса.
— Ничего не понимаю. — Я был в искреннем недоумении. — Сам их видел, они прогуливались возле шлюпки. Ничего плохого с ними не произошло. Да и шлюпка не пострадала.
— Мне все равно, — упрямо повторил он. — Здесь что-то не так, я уверен.
Мне было нечего добавить, я пошёл в свою каюту, там улегся на койку и раскрыл книжку, но никак не мог сосредоточиться на чтении. Подозрение, что кто-то сыграл с нами злую шутку, не проходило, а только усиливалось. И чем больше я размышлял, тем загадочнее выглядело то, что произошло со шлюпкой.
Спустилась ночь. Лишь звёзды давали немного тусклого света. Я все ещё ломал голову над задачкой, когда в дверь постучали и вошёл Уилсон.
Выражение его лица заставило меня сесть. Он выглядел так, словно только что поздоровался за руку с призраком.
— Что с тобой? — спросил я. — Расстройство желудка? Если так, то тебе нужно совсем в другое место.
— Не знаю, что у меня получилось, — Он присел на край стола, попытался собраться с мыслями, но ничего не вышло, — Я иду к Мак-Нолти. Но сначала хочу показать их тебе, чтобы ты меня успокоил — вдруг я спятил?
— О чем ты?
— Вот о чем. — Он бросил мне на колени три фотографии.
Я рассеянно посмотрел и отметил, что они сделаны во время полета на катере. Если учесть, что условия для съемок были не самыми лучшими, у Уилсона получилось вполне прилично — четко, контрастно, словно он фотографировал в студии.
— Хорошая работа, — похвалил я Уилсона. — Ты умеешь обращаться с камерой.
Он пораженно посмотрел на меня, а потом сказал:
— А ты не хочешь посмотреть повнимательней? Если помнишь, я фотографировал Амброуза с Макферлайном. Больше никого.
Я послушно поднес фотографии к глазам. После чего вскочил с койки и включил весь свет в своей каюте, чтобы убедиться. Колени вдруг обмякли. Длинная холодная сосулька растаяла у меня на спине.
На фотографии не было Амброуза.
И не было Макферлайна.
На их месте возле шлюпки торчали два отвратительных предмета, напоминающих массу спутанных черных жирных веревок.
— Ну? — спросил Уилсон, не сводивший с меня глаз.
Я вернул фотографии.
— Советую тебе немедленно отнести их в нос. А я приготовлю лучевые пистолеты и все остальное — нам они наверняка потребуются!
Через десять минут раздался общий сигнал тревоги. Я уже успел подготовиться и прибежал первым. Мы собрались в кают-компании, полные дурных предчувствий. Вошёл Мак-Нолти, за которым, сверкая глазами, следовал огромный Эл Стоу.
— Мы вступили в контакт с высшей формой жизни на этой планете несколько часов назад, но сами того не поняли, — с горечью начал Мак-Нолти. — Туземцы настроены враждебно и застигли нас врасплох. Четверо наших людей исчезли.
— Четверо? — невольно переспросил я.
Мак-Нолти посмотрел на меня, а потом вновь обратился ко всем собравшимся:
— Я дал разрешение выйти наружу двенадцати членам команды. Вернулись только десять человек. Джепсон и Пейнтер не отреагировали на сирену. Амброуз с Макферлайном не подчинились приказу вернуться. Мне ничего не остается, как считать их пропавшими без вести. — Он помрачнел. — Мы не должны больше нести потери!
Собравшиеся беспокойно перешептывались. Кли Янг наклонился и тихо сказал мне и Бреннанду:
— Он считает потерянные фигуры, но не просчитывает свои ходы. Как можно выиграть партию, не завладев инициативой…
Ему пришлось замолчать, поскольку Мак-Нолти продолжал:
— Неизвестно, что за враг нам противостоит. Но мы знаем, что он обладает гипнотическими способностями, которые нам следует принимать во внимание. Вне всякого сомнения, он использовал гипноз, чтобы выманить Амброуза из шлюпки, убедив, что его вызывает Макферлайн.
Бреннанд, который был не в курсе последних событий, спросил:
— А что вы подразумеваете под гипнотическими способностями, капитан?
— Например, мы видим то, что хотим видеть. Мы столкнулись с мощным оружием, которое воздействует на психику, и теперь необходимо соблюдать крайнюю осторожность!
— А оружие врага действует на Эла? — осведомился Бреннанд, — Может оно ввести его в заблуждение?
Хороший вопрос. Светящиеся глаза функционировали не так, как наши. Оптические нервы состояли из тончайших серебряных нитей, а мозг Эла Стоу был уникальной электронной машиной. Фотоаппарат Уилсона туземцы обмануть не сумели, и я решил, что Эла им также не удастся обвести вокруг пальца.
Однако Эл улыбнулся и сказал:
— Мне ещё только предстоит пройти проверку.
— Это также не подействует на марсиан, — заявил Кли Янг, воинственно размахивая щупальцами. Его глаза смотрели в противоположные стороны, и мне стало не по себе. — Нет сомнения в том, что наше зрение превосходит зрение землян.
— Чушь! — прервал его Бреннанд.
— Глаза тут ни при чем, ведь туземцы воздействуют на мозг, — добавил Эл Стоу.
— Это будет не так просто, — заявил Кли Янг. — Всем известно, что разум марсиан…
Взмахом руки Мак-Нолти заставил его замолчать.
— Сейчас не время сравнивать достоинства разных форм жизни. Мы должны выяснить, какова судьба наших товарищей, и попытаться их освободить, если они ещё живы. «Марафон» будет здесь, а отряд под командованием Эла Стоу отправится на поиски Джепсона и Пейнтера. Одновременно десять человек и один марсианин полетят на катере к шлюпке и совершат посадку неподалеку, даже если им придётся сжечь несколько хижин. Они попытаются разыскать Амброуза и Макферлайна. Мне нужны добровольцы. Десять мужчин и один марсианин с трудом разместятся на катере. Однако полет будет совсем недолгим, к тому же нет способа добраться туда иначе. И чем больше будет поисковая партия, тем лучше.
Марсианина включили в состав отряда, несмотря на его большой вес, поскольку Мак-Нолти надеялся, что в словах Кли Янга есть доля истины — кто знает, куда на самом деле смотрит марсианин? Эл Стоу возглавил другой отряд по той же причине: командир, которого невозможно загипнотизировать, лучший из всех возможных вариантов.
Я вызвался лететь на катере. А также Баннистер, Бреннанд, Кли Янг, Уилсон, Келли и несколько других. Велев оставшейся части команды разойтись по местам, Мак-Нолти обратился к добровольцам.
— Шесть человек и марсианин отправятся на поиски, — приказал капитан. — Вам следует держаться вместе, вы постоянно должны видеть друг друга. Четверо не должны покидать катер ни при каких обстоятельствах, — Он строго посмотрел на нас и добавил: — Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. Четверо из вас не оставят катер, даже если ушедшие на поиски вернутся и будут на коленях просить вас выйти. Не забывайте, это могут быть чужаки, загипнотизировавшие ваших товарищей!
— А если они не станут просить? — спросил Келли, кожу которого покрывала татуировка.
В правой руке он сжимал неизменный гаечный ключ.
Мак-Нолти некоторое время смотрел на ключ, а потом ледяным тоном ответил:
— Ты вполне можешь оставить свой замечательный инструмент на «Марафоне». Полагаю, лучевой пистолет намного эффективнее. — Мак-Нолти презрительно фыркнул и продолжал: — Если они не попросят вас выйти, то не возникнет никаких проблем.
— И тогда мы их впустим? — со значением произнёс Келли.
Ха! На нашего шкипера стоило посмотреть. Он открыл рот, потом его челюсти клацнули; он порозовел, а затем побагровел. Повернувшись к Элу Стоу, он начал делать какие-то непонятные движения руками.
— Он задал интересный вопрос, Эл. Если поисковый отряд надолго скроется из виду, как оставшиеся на катере узнают, что его можно впустить внутрь?
Эл ненадолго задумался.
— Самое простое — отдельный пароль для каждого. Того, кто не сможет его сказать, следует немедленно сжечь из лучевого пистолета. Конечно, может погибнуть тот, кто страдает забывчивостью, но мы не имеем права рисковать.
Шкиперу, как и нам, не слишком понравилась идея Эла. Всем хотелось придумать что-нибудь более надежное, чем пароль. Если туземцы могут заставить нас воспринимать ложные визуальные образы, то нельзя исключить, что они сымитируют нужные звуки или уверят нас в том, что мы слышим пароль. У меня возникло неприятное подозрение, что они способны убедить нас составить завещание в их пользу. Однако никто не придумал ничего лучше. Идеальным решением был бы анализ крови, но как его сделать, если за твоими товарищами гонится вражеская армия? Люди могут умереть страшной смертью, пока мы будем проверять, кто они на самом деле!
Предоставив Мак-Нолти разбираться со вторым отрядом поисковиков, мы постарались снять все лишнее с катера, захватив с собой лишь то, что могло понадобиться. Катер был в три раза больше шлюпки и предназначался для перевозки крупногабаритных грузов. На борту всегда находились тонна продовольствия, запас воды на пару месяцев, баллоны с кислородом, скафандры, космический компас, мощный радиопередатчик и тому подобное. Вытащив все это наружу, мы взяли на борт артиллерийскую установку, ящик с бомбами и ещё несколько «подарков» для местных жителей.
Когда я брел по коридору, сгибаясь под тяжестью запасных лент для артиллерийской установки, то заметил одного из механиков, который открывал люк. Другой стоял, опираясь спиной о стену, и ковырял в зубах. Оба напомнили мне портовых грузчиков, равнодушно наблюдающих за погрузкой мешков с венерианскими болотными бобами.
Обычно я не сую нос в чужие дела — только так и удается жить в мире с другими людьми, когда мы все надолго заперты в жестянке, где можно ненароком наступить на горло соседу. Наверное, последние события сделали меня излишне раздражительным — я так резко застыл на месте, что снарядные ленты звякнули.
— Кто приказал открыть люк?
— Никто, — равнодушно сообщил любитель зубочисток — Пейнтер вернулся и хочет войти.
— А откуда ты знаешь, что это он?
— Мы видели его в иллюминатор. — И механик очень выразительно посмотрел на меня — мол, тебе здесь нечего делать. — Он постучался. Возможно, что-то случилось с Джепсоном и ему требуется помощь.
— Возможно, — ответил я, сбрасывая на пол ленты и доставая лучевой пистолет. — А возможно и нет!
Механик смотрел на меня так, словно я лишился рассудка. Между тем люк распахнулся, открыв черноту ночи. Пейнтер ворвался в проём, словно за ним гналась тысяча дьяволов, и решительно двинулся вперёд по шлюзовой камере.
— Стой, где стоишь! — громко приказал я.
Он не обратил на мои слова ни малейшего внимания. А ведь Пейнтер знал меня достаточно хорошо, чтобы спросить: «Сержант, какая муха тебя укусила?» И если бы он так поступил, это сошло бы ему с рук. Но он не сказал ни слова.
Долю секунды я наблюдал за ним, не в силах поверить своим глазам — ведь это был Пейнтер, от сапог до лысины. Он был так похож на Пейнтера, что мне стало страшно, я же мог совершить хладнокровное убийство.
Однако я выстрелил. Луч ударил ему прямо в живот, прежде чем он успел сделать ещё шаг.
И тут волосы у меня встали дыбом, а оба механика схватились за головы. Что-то щелкнуло у меня перед глазами, и Пейнтер исчез, словно режиссер вырезал ножницами неудачный эпизод в фильме. А на его месте возникла корчащаяся масса черных веревок, пытающихся завязаться в миллион узлов. Кончики и петли вылезали из путаницы, дрожали и подергивались. Я не заметил глаз, носа, ушей или других узнаваемых органов; был лишь шар, состоящий из жирных витков; он корчился, словно дюжина питонов в предсмертных судорогах. Шар покатился обратно и выпал наружу, но я успел ещё раз угостить его лучом.
— Быстро! — рявкнул я, чувствуя, как по спине бегут струйки пота. — Закрывайте люк!
Механики неловко выполнили мой приказ, двигаясь словно во сне. Один нажал на рычаг, дверь медленно стала закрываться. Я стоял до тех пор, пока они не завернули все болты. В шлюзовой камере остался запах — наверное, так пахнет жареный козел, с которого забыли содрать шкуру.
Я вскинул ленты на плечо как раз в тот момент, когда появился Эл Стоу. Он понюхал воздух, посмотрел на механиков, пытавшихся делать вид, что они здесь ни при чем, и сразу понял: произошло что-то серьезное.
— В чем дело? — резко спросил Эл.
— Пейнтер вернулся, — сообщил я. — Только это был не Пейнтер.
— И вы его впустили?
— Да. И это был Пейнтер, тут не могло быть никаких сомнений. Я знал его лучше, чем свою мать.
— И поэтому…
— Но он не мог или не хотел разговаривать. Не отвечал на мои вопросы. — По спине сбежала вторая струйка пота. — Я выстрелил ему в живот, и он тут же превратился в чудовище из кошмара.
— Хм-м! Какая жалость, что меня здесь не было — тогда бы удалось проверить, действует ли гипноз на меня. — Он немного подумал и продолжал: — Судя по всему, они не способны говорить. А это существенно упрощает нашу задачу.
— Когда мы летали на Венеру, было ещё проще, — заметил я не без ностальгии.
Не обратив на мою реплику никакого внимания, Эл Стоу сказал:
— Теперь мы знаем, что они поймали Пейнтера и, возможно, Джепсона, в противном случае они бы не смогли создать такую правдоподобную копию, — Он повернулся к механикам. — И не вздумайте больше открывать дверь без разрешения шкипера. Это приказ!
Они хмуро кивнули. Эл пошёл дальше, а я поспешил на катер. Через час он должен был стартовать. Мы взошли на борт, было очень тесно — во всяком случае, танцевать удалось бы только на головах. Кли Янг надел шлем, чтобы дышать разреженным воздухом, а его длинные гибкие конечности оказались на коленях у некоторых из нас. Одно из щупальцев, заканчивающееся присоской размером с блюдечко, устроилось у
В кресло пилота вновь уселся Баннистер, и мы полетели в черноту ночи. Тем не менее наш пилот без труда удерживал курс на шлюпку. На носу располагался мощный прожектор, а также на борту хватало приборов для полетов вслепую. Но больше всего помогло то, что рация на шлюпке продолжала работать и мы пеленговали ее без труда.
Скоро мы подлетели к поселению, и в свете нашего прожектора шлюпка засияла, точно лежащий на боку серебряный цилиндр. Прожектор лишь скользнул по пирамидкам, но мне показалось, что несколько темных бесформенных обитателей перемещаются от одной хижины к другой. Впрочем, уверенности у меня не было.
Баннистер сбросил напалмовые бомбы, как только мы миновали поселение. Тут же по земле прочертилась огненная линия длиной четыреста-пятьсот ярдов. Мы пролетели дальше, давая возможность пожару разгореться, описали широкую дугу — даже пришлось пролететь над холмами — и вернулись к озеру. Наконец мы зависли над хижинами на высоте около пятидесяти футов, так что все вокруг задрожало, а потом совершили посадку на выжженном нашими бомбами участке.
Четверо остались стеречь катер и защищать его от чужаков, а также от тех из нас, кого подведет память. Другие затвердили пароли. Мой был —
Покончив с приготовлениями, мы проверили лучевые пистолеты; каждый из нас захватил по бомбе. Бреннанд открыл люк и вышел наружу. За ним последовали Молдерс, Келли, я, затем Кли Янг и Уилсон. Я помню, как смотрел на танцующую девушку, которая была вытатуирована на руке Келли, когда соскакивал на землю. Ему пришлось расстаться с гаечным ключом — в правой руке был зажат лучевой пистолет. На меня свалился Кли Янг, так что я едва не запутался в его щупальцах. Не без труда я высвободился, сделав несколько удачных замечаний насчет красной планеты, где так успешно разводят слабоумных осьминогов.
Мрак вокруг был просто адским. Мы с трудом различали скелетообразные очертания непострадавших деревьев и кустов, которые начинались за выжженной территорией. У нас были мощные фонари, но мы опасались их использовать — кто знает, каковы истинные возможности противника? Когда сталкиваешься с неведомым врагом, соблюдай осторожность, даже если приходится перемещаться ощупью, как слепцу.
Но мы знали, где находится поселение, оставалось лишь преодолеть выжженный участок земли. Мы продвигались вперёд гуськом — туда, где, по логике, следовало искать Амброуза и Макферлайна. Или их тела.
Неприятности начались, как только кончилась выжженная земля. А до лагеря оставалось десятка два шагов. Перед нами лежала полоса деревьев и кустов, не тронутых пожаром. Дальше виднелись первые хижины. Мы вряд ли сообразили бы, что это хижины, если бы не знали, что они находятся именно там. Впрочем, наши глаза успели привыкнуть к темноте, и мы уже могли кое-что различать.
Бреннанд, который шёл во главе нашего отряда, ступил под деревья. Шедший в двух шагах за ним Молдерс замер. Послышался странный звук —
Третьим шёл Келли, который остановился и хрипло прошептал:
— Здесь что-то нехорошее происходит. Я зажгу фонарь.
Мы осторожно подошли к нему, Келли включил фонарик и направил его луч вперёд. В круге света мы увидели лежащих Бреннанда и Молдерса, они походили на детей, притомившихся и уснувших на травке. И не видать врага, лишившего их сознания, не видать следов чужой жизни, из темноты не доносятся таинственные звуки. Но тут Молдерс зашевелился, сел и с глупым выражением лица осторожно погладил макушку. Бреннанд дважды дернулся и что-то невнятно промычал.
Мигая от яркого света, Молдерс пожаловался:
— Мне дали по башке! — Он с трудом поднялся на ноги и огляделся, постепенно свирепея. — Похоже, это было дерево!
Без лишних слов он выхватил лучевой пистолет и принялся стрелять в пятифутовое дерево. Мне показалось, что он спятил. А ещё через несколько мгновений я решил, что разум отказывает мне.
Только что перед нами стояло самое обычное дерево с длинными блестящими листьями; вне всякого сомнения, это было растение. Но как только луч Молдерса ударил в ствол, оно исчезло, словно сон. И на его месте возникли ужасные плетеные шары — ничего страшнее мне видеть не приходилось.
Рядом стояло такое же дерево. И хотя мое внимание было сосредоточено на чудовищных шарах, краем глаза я заметил, что дерево дрогнуло, словно собиралось что-то предпринять. Не помню, чтобы я когда-нибудь с такой быстротой выхватывал из кобуры лучевой пистолет. Никто и чихнуть не успел, а я уже открыл огонь. Спустя мгновение второе дерево превратилось в нагромождение жирных черных шаров.
Мы с Молдерсом продолжали стрелять. Невероятные сгустки чуждой жизни вызывали страх. Во-первых, они не издавали ни звука. Во-вторых, отсеченные и упавшие на землю фрагменты извивались, словно с ними ничего не произошло.
Мы рассекли деревья, наверное, на пару сотен кусочков, но они продолжали корчиться, точно части гигантского червя. Никто не вмешался в нашу схватку, соседние деревья застыли в неподвижности. Возможно, они были настоящими деревьями — кто знает.
Когда мы закончили стрельбу, Бреннанд поднялся на ноги и осторожно ощупал череп. Он огляделся по сторонам и желчно сказал Кли Янгу:
— Ты видел их. — Бреннанд указал на корчащихся червяков. — И как они выглядели?
— Должен с сожалением признать, — вздохнул Кли Янг, — что они были очень похожи на деревья.
— Ну, теперь мы все видим, какие преимущества дают глаза на шарнирах! — ядовито заметил Бреннанд. Он ещё раз потрогал голову, словно хотел убедиться в том, что она осталась на своем месте, и пнул шестидюймовый кусок извивающейся мерзости, — Вперёд!
И мы побежали к хижинам. Очень скоро все вместе ввалились в одну из них. Сооружение оказалось неожиданно большим: одна комната, никаких перегородок. Стены и крыша были сделаны из тростника, сплетенного так плотно, что он служил надежной защитой от ветра и дождя. Вся постройка покоилась на фундаменте из мощных свай, напоминающих бамбук. Пол покрывали циновки из травы, украшенные сложным повторяющимся узором из завитков. Возле одной из стен стояли три круглых стола в фут высотой и диаметром четыре фута. Я называю их столами, но с тем же успехом они могли исполнять роль стульев или кроватей.
С перекрещенных потолочных балок свисала диковинная утварь. Некоторые предметы были из дерева, другие — из тусклого металла, по цвету напоминающего свинец. Большинство из них имели узкие изогнутые носики с тонкими отверстиями, которые можно было заткнуть обычной булавкой. Мне сразу пришли на ум существа, которые что-то сосут из этих носиков маленькими ртами, размером с пуговицу от рубашки.
Затем наше внимание привлек висящий на стене инструмент, на который упал луч фонаря Бреннанда. Он имел круговую шкалу с сорока двумя точками. Другой диск, с единственной точкой, был наложен на первый — он едва заметно перемещался, переходя от одной точки на большей шкале к другой. Очевидно, это были часы, хотя мы и не слышали тиканья или каких-то других звуков. Мы получили доказательство, что имеем дело не с дикарями, а с существами, достигшими определенного уровня развития.
У меня сложилось впечатление, что в этой хижине никто не живёт. Между тем местные часы неумолимо отсчитывали единицы местного времени. Мы внимательно осмотрели все помещение, но больше ничего не нашли. В тот момент я мог бы поклясться самой страшной клятвой, что в хижине никого нет. Я почувствовал слабый неприятный запах, но не придал значения — возможно, так пахли обитатели хижины.
Хижина номер два ничем не отличались от первой. Она была пустой. Правда мебель в ней была расставлена иначе, и я насчитал пять круглых столов или кроватей. И два прибора со шкалами. Но владельцы отсутствовали. Мы оглядели помещение шестью парами глаз, не говоря уже о Кли Янге, как всегда глядевшем в разные стороны, и не обнаружили ни единого живого существа.
К тому моменту, когда мы заканчивали обход хижин, стоящих по внешнему кругу — я насчитал тридцать штук, — все были убеждены, что их обитатели сбежали, как только услышали рев двигателей катера, но оставили пару стражей, которые должны были узнать наши возможности. Ну, кое-что мы им показали.
Однако меня не покидало беспокойство — ведь мы разгуливали по чужому городу! Если аборигены умеют обрабатывать металлы и конструировать такие сложные инструменты, как часы, то почему бы им не создать какое-нибудь оружие, заметно превосходящее лук и стрелы?
Из чего следовало, что у нас могут быть большие неприятности.
Чего же они ждут? Почему не наносят удар?
А впрочем, если бы враг напал на одну из множества земных деревень, где ни у кого нет оружия, то результат был бы аналогичным. Когда требуются войска, их вызывают по телефону или по рации. Быть может, мы оказались в далекой провинции и жители просто убежали за помощью. В таком случае, нам ещё предстоят самые разнообразные развлечения.
Тут я ошибался. На самом деле все это время нас водили за нос.
Выходя из тридцатой хижины, Бреннанд хмуро сказал:
— Мы попусту тратим время.
— Целиком и полностью с тобой согласен, — отозвался Уилсон.
— Я поддерживаю, — заявил Келли.
Я не стал ничего говорить. Они выразили мои мысли. Я вышел из хижины, размышляя о том, что мы занимаемся ерундой. Пора возвращаться на катер и улетать.
— А как насчет шлюпки? — спросил Кли Янг.
— Пусть остается здесь, — равнодушно ответил Бреннанд.
— Ну, а Амброуз и Макферлайн? — не унимался марсианин, глядя на Келли и Бреннанда вытаращенными глазищами.
— Две иголки в стоге сена размером с планету, — заявил Бреннанд, — Мы можем искать их до тех пор, пока не отпустим седые бороды длиной целый фут. Пора возвращаться.
— И что мы скажем Мак-Нолти? — осведомился Кли Янг.
— Мы не нашли Амброуза и Макферлайна потому, что их здесь нет.
— Но это не факт.
— Для меня — факт! — заявил Бреннанд с непонятным упрямством.
— В самом деле? — В наступившей тишине Кли Янг оглядел всех нас, а потом спросил: — Все думают так же?
Мы кивнули. Да, и я вместе с остальными — вот какой я был болван.
— Очень странно, — задумчиво проговорил Кли Янг, а потом с нажимом добавил: — Но
— И что с того? — резко спросил Келли.
Кли Янг повернулся к нему.
— Мой разум устроен не так, как ваш. Да, мои глаза можно обмануть — но только не все остальное!
— О чем ты?
— О той части моего сознания, которая не связана с визуальным восприятием.
— Что ты хочешь этим сказать? — вмешался Бреннанд.
Крепко сжимая в одном щупальце лучевой пистолет, а в другом фонарь, Кли с опаской посмотрел по сторонам и сказал:
— Мы прилетели сюда только для того, чтобы отыскать Амброуза и Макферлайна, если они ещё живы. А теперь вы все готовы об этом забыть. И
Боже, какой шок я испытал! Несколько секунд в моем разуме не на жизнь, а на смерть сражались прямо противоположные идеи. Я лишь смутно видел лица остальных, но рядом стоял Уилсон — и его лицо выражало мучительные сомнения. Дальнейшие поиски бесполезны: я знаю это совершенно точно. Нас обманывают, убеждая вернуться на катер. А затем в моем мозгу что-то щелкнуло — факт победил фантазию. Должно быть, со всеми остальными произошло нечто похожее, поскольку Молдерс презрительно фыркнул, а Келли громко выругался.
— Мы осмотрим все оставшиеся хижины! — раздраженно воскликнул Бреннанд.
Мы тут же приступили к поискам во внутреннем круге. Конечно, дело пошло бы намного быстрее, если бы каждый взялся осмотреть по хижине, но мы получили жесткий приказ держаться вместе. Теперь мы поняли, что поступали правильно. Пару раз я едва не предложил ускорить процесс, разделившись на группы, но всякий раз успевал прикусить язык. Нет, я не стану плясать под дудку этих омерзительных монстров, прячущихся где-то в темноте.
Мы добрались до двенадцатой хижины второго кольца, и Бреннанд первым вошёл внутрь, направив перед собой луч фонаря. Мы уже привыкли повторять одни и те же действия, но старались сохранять бдительность. Я случайно оказался последним и уже собирался вслед за Уилсоном войти в хижину, когда откуда-то справа, из темноты, послышался шорох. Я остановился у двери и направил луч света на звук.
И увидел Амброуза, стоящего возле третьей, если считать от меня, хижине. Он замахал рукой, словно свет мешал ему увидеть того, кто держит фонарь. Амброуз выглядел таким довольным, словно только что женился на дочери местного вождя и решил остаться здесь.
— Идите сюда, тут один из наших! — крикнул я, заглянув в хижину.
Они выбежали наружу и уставились на освещенного мною Амброуза.
— Привет, Амброуз! — крикнул Бреннанд.
— Привет! — громко и отчетливо ответил Амброуз, а потом повернулся и скрылся в хижине.
Стоит ли говорить, что мы тут же подбежали к ней — а что, если там Макферлайн, который нуждается в помощи. Такое объяснение показалось нам наиболее правдоподобным — зачем ещё Амброуз столь поспешно удалился? Я был так уверен, что мы найдем в хижине лежащего на полу Макферлайна, что уже потянулся за аптечкой. Мы вбежали в хижину. Шесть лучей пронизали комнату.
В хижине никого не оказалось.
Никого!
В стенах не было отверстий, отсутствовала вторая дверь. Бреннанд освещал вход в хижину с того самого момента, как Амброуз в ней скрылся. Мы тщательно осмотрели помещение, мы звали Амброуза, но не нашли в комнате укрытия даже для крысы.
Мы стояли в полнейшей растерянности, во мне закипала ярость. И тут на Молдерса снизошло озарение.
— А почему нас заманили именно в
— Конечно! — выдохнул пораженный Бреннанд. Он подскочил к двери. — Плевать на приказ, мы разделимся на две тройки, чтобы осмотреть хижины одновременно.
Молдерс, Келли и я вбежали в хижину номер тринадцать. Пусто. Обстановка ничем не отличается от тех, где мы уже успели побывать. Двое моих спутников не стали терять времени. Решив, что все самое интересное происходит в соседней хижине, они выскочили наружу, чтобы присоединиться к группе Бреннанда. Я собирался последовать за ними, когда сзади раздался сдавленный стон.
Я остановился в дверях, повернулся и осветил комнату. Звук повторился, а потом я расслышал серию глухих ударов, словно кто-то стучал доской по густой траве.
Опять иллюзии, подумал я. Хотя до сих пор почти все иллюзии помалкивали, я был готов ко всему. Я мог бы поклясться, что Амброуз сказал «Привет!» Бреннанду. Затем мне в голову пришла новая мысль: среди разумных веревок были способные имитировать нашу речь, ведь кто-то передразнивал Мак-Нолти по радио — и это не могло быть иллюзией. Значит, они обладают голосом.
— Кто здесь? — задал я идиотский вопрос и приготовился стрелять, если хижина начнет меня передразнивать.
Однако в ответ с новой силой возобновились стоны и стук. Мой разум спорил сам с собой.
«Нам разрешили отходить друг от друга только на несколько ярдов. Все остальные собрались в соседней хижине, они увидят, если со мной что-нибудь случится снаружи — кто-то хочет, чтобы я прошёл в глубь комнаты, чтобы треснуть меня по башке».
Любопытство толкало меня в одну сторону, осторожность — в другую. И тут вернулся Келли — узнать, что меня задержало. Вопрос решился сам собой.
— Постой у входа, — сказал я. — Будешь меня прикрывать — там происходит что-то странное.
И я вновь вошёл в хижину, держа в одной руке фонарик, а в другой пистолет. Я сразу же направился в дальний левый угол, откуда доносились сдавленные стоны. Они стали громче, когда я подошел ближе, словно кто-то хотел сказать «теплее», как в детской игре, когда нужно найти спрятанную вещь. Теперь я слышал эти звуки так же отчетливо, как вой двигателей «Марафона» во время посадки. Чувствуя, что выгляжу полнейшим болваном в глазах Келли, я направил луч фонаря вниз, опустился на колени и принялся шарить руками по полу. И почти сразу же моя рука наткнулась на тяжелый сапог.
В следующее мгновение Келли произнёс неприличное слово и выстрелил в мою сторону. Жар слегка опалил мне волосы над воротником. Что-то зашевелилось у меня за спиной, несколько металлических предметов со звоном покатились по полу. Одновременно передо мной появился Амброуз.
Он возник из пустоты, словно могущественный волшебник произнёс заклинание. Когда заработал лучевой пистолет Келли, кто-то у меня за спиной потерял самообладание, и я увидел лежащего на спине Амброуза, связанного и с кляпом во рту. Я находился в таких расстроенных чувствах, что не мог поверить своим глазам. Вытащив кляп, я направил на Амброуза пистолет и сказал:
— Быть может, ты Амброуз, но уверенности у меня нет. Так что не повторяй мои слова, словно ты эхо. Выбери несколько своих и произнеси вслух.
Должен заметить, что Амброуз сделал мастерский выбор! Он выдал такую тираду, что Келли от восхищения даже потерял дар речи. Амброуз говорил быстро, уверенно и с большим чувством. В обычной жизни он человек спокойный, никому бы и в голову не пришло, что он способен обогатить свой язык
Сбросив путы, Амброуз встал, убедился в том, что цел и невредим, и спросил:
— Вы нашли Мака?
— Пока нет, — ответил Уилсон.
— Десять к одному, что он в соседней хижине, — заявил Амброуз.
— Ты проиграл пари, — сообщил Уилсон. — Мы только что выяснили: там никого нет.
— А
Посмотрев на меня так, словно я безнадежно спятил, Уилсон спросил:
— Черт возьми, зачем?
— Однако отличная мысль! — Келли облизал губы и поудобнее перехватил лучевой пистолет.
— Вы видите то, что вам предлагают видеть, — добавил я. — И если предлагают ничего не видеть…
— Послушайте меня, — вмешался Амброуз. — Эти клубки змей заставят вас поверить во все, что угодно. — Он шагнул к выходу. — Давайте осмотрим соседнюю хижину.
Мы направились к хижине номер четырнадцать. Шесть лучей осветили комнату от пола до потолка. Пусто. Проклятье, любому
Стоя посреди хижины, Амброуз позвал:
— Мак, постарайся издать хоть какой-нибудь звук.
Тишина.
Это выглядело очень глупо со стороны: Амброуз стоял в пустом помещении и пытался отыскать человека. Я представил себе лежащего Макферлайна, который отчаянно старается сбросить путы, оставаясь невидимым для наших глаз.
И тут у меня возникла замечательная идея, настоящее озарение.
— Эй! — воскликнул я. — Давайте направим все лучи в одну сторону!
— Для чего? — удивился Молдерс.
— Для того, — ответил я, наслаждаясь наступившим молчанием, — чтобы получить четкую тень. Ведь если в комнате кто-то есть, то он должен отбрасывать тень.
— Да, ты прав, — согласился Уилсон, восхищаясь моим умом.
Амброуз нетерпеливо взмахнул рукой, опустив меня с небес на землю.
Пустая трата времени. Мы не сможем увидеть не только сам объект, но и тень, которую он отбрасывает. Эти змеи — мастера морочить голову.
— И не только морочить! — проворчал Бреннанд, поглаживая солидную шишку на макушке.
— Ладно, Мак, — продолжал Амброуз, — если ты не в силах подать голос, то попробуй двигаться. Я буду стоять на месте, а ты подкатись ко мне. — Он немного подождал, глядя себе под ноги. Потом Амброуз развел руками и перехватил мой вопросительный взгляд. — Я пойду вдоль этой стенки. А ты двигайся мне навстречу с противоположной стороны. Остальные пусть походят в центральной части. Если наступите на что-нибудь, хватайте!
Опустившись на четвереньки, он пополз вдоль стены, ощупывая рукой пол. Я последовал его примеру. Поскольку я уже нашёл таким способом Амброуза, его идея не казалась мне столь безумной, как остальным. Тем не менее я чувствовал себя паршиво. Да, я продолжал прекрасно видеть окружающий мир, но меня смущало, что я больше не могу полностью полагаться на глаза. Конечно, я говорю о следствии, а не о причине. Глаза функционировали нормально; просто кто-то воздействовал на разум, мешая видеть то, что есть на самом деле.
Пока остальные бродили по центральной части помещения, я добрался до угла, повернул и двинулся вдоль следующей стены. После того как я свернул опять и вытянул вперёд руку, мои пальцы коснулись чего-то невидимого. Я сжал руку и ощутил скользкую эластичную трубку. Мне никак не удавалось ее выпустить. Чужак отчаянно дернулся, и я упал лицом вниз.
Келли сразу же понял, что произошло. Заметив, что я упал, он прицелился и нажал на курок. Луч ударил в пол впереди меня, в футе от сжатого кулака. Через долю секунды начался ужасный гвалт. Я обнаружил, что одной рукой цепляюсь за клубок черных веревок, который пытался тащить меня к двери, пока Келли отсекал от него куски. Бреннанд, недолго думая, всадил заряд прямо в его центр.
Амброуз попросил нож, чтобы перерезать веревки на Макферлайне. Кли Янг попытался ухватить чужака своими мощными щупальцами, но побоялся, что попадет под огонь пистолетов. Уилсон танцевал боевой танец посреди хижины и вёл непрерывный огонь из своего оружия. Однажды луч прошёл совсем рядом с толстым задом Келли, в другой раз — в дюйме над моей головой, проделав в стене дыру размером с обеденную тарелку. Уж не знаю, как ему удалось совершить такой подвиг: пару раз его луч изогнулся вопреки всем законам физики.
Наконец я отпустил то, что бестолково сжимал в руке. На ладони осталась вонючая серая слизь. Существо было рассечено на множество частей, но наши лучевые пистолеты продолжали его кромсать. Однако даже самые маленькие фрагменты все ещё шевелились, истекая темной жидкостью. По моим прикидкам, шар имел диаметр четыре фута и весил никак не меньше ста пятидесяти фунтов.
Между тем Макферлайн с кислым выражением лица избавлялся от травяной веревки.
— Почему ты не остался в шлюпке и не позвал на помощь? — сердито спросил он у Амброуза.
— Потому что появился твой близнец и поманил меня за собой, словно случилось нечто очень важное, — ответил Амброуз. — Тогда я не знал того, что мне известно сейчас. Поэтому я выпрыгнул наружу, мне даже в голову не приходило, что это мог быть не ты. Меня тут же связали. — Он фыркнул и добавил: — Я получил хороший урок. В следующий раз с места не сдвинусь, когда ты будешь умирать в муках.
— Благодарю, — проворчал Макферлайн. — Настанет день, и я отвечу тебе тем же. — Он сплюнул на кусок черной змеи, пытавшейся свернуться в кольцо возле его сапога. — Мы так и будем трепаться здесь всю ночь?
— Это ты жуешь жвачку, — проворчал Бреннанд. Он приблизился к двери и посветил фонарем в ту сторону, откуда мы пришли, — Мы проводим вас обоих до шлюпки. Сразу же стартуйте и возвращайтесь на «Марафон». Там вы сможете продолжить препирательства…
Он смолк, рука с фонарем дрогнула, затем он засунул другую руку в карман и крикнул:
— Их тут сотня!
На несколько мгновений ночь превратилась в день. Земля качнулась, крыша хижины взлетела в небеса, как древний аэроплан. Через секунду с небес посыпались извивающиеся обрывки змей.
Несмотря на то что живущие на планете существа научились обрабатывать металлы, оружия у них не было. Вероятно, они развивались иным способом, потратив миллионы лет на оттачивание мастерства обмана. Так или иначе, но наши возможности оказались для них такими же удивительными, как их иллюзии — для нас.
Мы выскочили из хижины, чтобы воспользоваться паникой, начавшейся после взрыва бомбы, и помчались мимо хижин, потерявших крыши или разрушенных до основания. У каждого из нас была наготове бомба — вдруг враг вновь попытается напасть или обрушит мощную иллюзию на наше сознание. Но никто не встал у нас на пути, дорогу не преградила стая озверевших динозавров.
Я бежал в темноте вместе с остальными и размышлял о причинах такого поведения туземцев. Если бы я умел творить иллюзии, то первым делом продемонстрировал бы разъяренного слона. Но потом я сообразил, что любые иллюзии, которыми наши недруги пользовались для покорения местных форм жизни, показались бы нам абсолютно чуждыми — скорее всего, мы бы ответили бомбой. Да, имея с нами дело, они были сильно ограничены в возможностях. Но если придет день, когда они как следует познакомятся с людьми…
Получалось, что они именно по этой причине захватили в плен Амброуза и Макферлайна. Первое правило на войне: узнай врага. Четверо захваченных людей должны были выдать сведения, необходимые для победы над нами. Возможно, у аборигенов и был шанс победить. Честно говоря, я в этом сильно сомневался, но никогда не следует недооценивать противника.
Мы благополучно выбрались из поселения, понимая, что шлюпка находится где-то совсем рядом. Из-за темноты и кругового расположения хижин было трудно ориентироваться. До этого момента я следовал за товарищами, точно овца, но ведь Бреннанд без колебаний выбрал направление — казалось, он знает, что делает. А вдруг Бреннанд в спешке ошибся? Мы сбавили шаг, такое впечатление, что аналогичные мысли появились и у остальных. Неужели шлюпка находится так далеко от поселения?
Затем Бреннанд повернул свой фонарь, и луч наткнулся на блестящую корму шлюпки, оказавшуюся слева от нас. Очевидно, мы отклонились в сторону.
Когда мы подошли к шлюпке, Амброуз повернулся к нам и сказал:
— Спасибо, ребята. Мы возвращаемся. Встретимся на корабле.
И с этими словами он взялся за перила и сделал несколько смешных движений ногами, как если бы крутил педали велосипеда, пригнувшись к рулю. Выглядело это довольно глупо. Затем я вдруг понял, что шлюпка исчезла, а Амброуз пытается взобраться по несуществующей лестнице.
Кли Янг произнёс слово на высоком марсианском, для которого нет эквивалента на земных языках, и по дуге повёл лучом пистолета, рассчитывая достать аборигена, устроившего эту ловушку. То, что рядом находится один или даже несколько врагов, не вызывало сомнений. Вот только какое расстояние достаточно для воздействия на нашу психику? Десять ярдов или тысяча? В результате мы обнаружили лишь кусты и небольшие деревца, или что-то очень похожее на кусты и деревья. Выяснить, кто есть кто, можно было только одним способом: потратить драгоценное время и сжечь всю растительность вокруг нас.
Макферлайн не без злорадства спросил Амброуза:
— Неужели ты будешь каждый раз попадаться на их уловки?
Рассердившийся Амброуз прошипел:
— Заткнись, пока я тебе не врезал!
— Сейчас сам получишь! — прорычал Макферлайн, готовясь к кулачному поединку.
Бреннанд встал между ними и рявкнул:
— Неужели у вас не хватает мозгов сообразить: кто-то очень хочет, чтобы вы подрались?
— Ты прав, — поддержал его Молдерс, — давайте договоримся: если кому-то захочется свернуть соседу шею, пусть отложит это удовольствие до возвращения на корабль.
— Пожалуй, в ваших словах что-то есть, — признал слегка смутившийся Макферлайн. — К тому же сейчас нам нужно подумать совсем о другом. Где шлюпка?
— Она не может находиться далеко, — предположил я. — Даже сотня чудищ не утащит многотонную шлюпку.
— Что ж, будем двигаться по спирали, — решил Бреннанд. — Рано или поздно мы на нее наткнемся. — Он посмотрел по сторонам, не зная, в каком направлении идти.
— Давай налево, — предложил Келли и не поленился сообщить причину: — Я уже туда повернулся.
Мы пошли налево, стараясь не упускать из вида окраину поселения. В этот момент мне не пришло в голову, что эти хижины могут быть иллюзией, как и шлюпка, в то время как настоящие дома стоят в другом месте. Полагаю, мы могли бы бродить так кругами лет сто. Или даже по прямой, считая, что движемся по спирали, все дальше и дальше отходя от катера и шлюпки.
Быть может, бомба прикончила самых толковых врагов, оставив тех, кто не смог воспользоваться своим шансом, поскольку хижины оказались настоящими, и мы нашли шлюпку, пройдя всего четыреста ярдов. На сей раз Амброуз сначала ощупал перила и только после этого начал осторожно подниматься. Оказавшись возле люка, он ласково похлопал по корпусу.
— Ну, как я уже говорил, спасибо, ребята!
Он отпер люк и вошёл внутрь, за ним последовал Макферлайн. Теперь вы понимаете, насколько мы были одурманены, если все шестеро стояли и прощались с товарищами, собираясь топать до катера, как только они закроют люк. Макферлайн и в самом деле захлопнул дверцу, но тут же распахнул ее и посмотрел на нас с превосходством человека, умеющего использовать свою голову по назначению.
Снисходительно улыбнувшись нам, словно мы были безмозглыми венерианскими гуппи, он сказал:
— Похоже, никто из вас не хочет, чтобы его подвезли?
Бреннанд подскочил на месте, покачал головой и закричал:
— Вот это да! Нам вовсе не нужно идти к катеру, чтобы вернуться назад!
И он побежал вверх по лесенке. Остальные — за ним, последними оказались я и Уилсон. Мне пришлось немного подождать, пока Кли Янг заберется внутрь — он заполнял собой весь проём люка. Потом поднялся я и вошёл в шлюз, у меня за спиной послышались шаги Уилсона. Вероятно, он так спешил, что поскользнулся — металлические ступеньки были влажными от росы. Я увидел, как рука с фонариком описала широкую дугу, и фонарик погас. Я стоял и ждал, пока он заберется со второй попытки.
— Ты поднимаешься по лестнице с ловкостью жирафа, — с насмешкой сказал я, когда Уилсон оказался на верхней ступеньке.
Он ничего не ответил, что было очень на него не похоже. Когда я собрался поднять трап, он с застывшим лицом прошёл мимо меня, и повеяло серой слизью.
Иногда приходится отбросить благородные чувства и угрызения совести.
Я пнул его в живот.
В следующее мгновение передо мной оказался шар, который заметался, пытаясь ударить меня по ногам и повалить на пол. Его энергии хватило бы, чтобы крутить динамо-машину в течение недели. К тому же он был удивительно скользким, и я не мог его удержать. Да и вытащить пистолет мне никак не удавалось. Я уже подумывал о том, что проигрываю схватку по очкам, когда Кли Янг просунул щупальце в шлюз, схватил моего противника и раз двадцать стукнул о металлическую переборку, после чего выбросил в открытую дверь.
Не задержавшись ни на секунду, чтобы поблагодарить марсианина, я схватил фонарь, выдернул из кобуры лучевой пистолет и буквально слетел вниз по лестнице. В трех или четырех ярдах от нее по земле катался Уилсон, который боролся с двумя здоровенными клубками вертящихся змей. Очевидно, аборигены хотели связать Уилсона и отвести глаза возможным спасателям. Уилсон им все испортил, вынудив сосредоточить все силы на борьбе с ним — результат получился специфическим. Изображение то появлялось, то исчезало, как в плохом кино. Несколько мгновений я их видел, потом все пропадали и появлялись вновь. Я успел сделать удачный выстрел и отсек петлю, которая обвилась вокруг головы Уилсона. Затем по лестнице скатился Кли Янг и вступил в драку, отодвинув меня в сторону.
Надо признать, что марсианин был прекрасно приспособлен к такой борьбе. Не обращая внимания на регулярное исчезновение врага, он захватил огромными щупальцами всех участников потасовки, обездвижив их своими присосками. Затем он разделил их, случайно треснув Уилсона по уху. Одним щупальцем он поставил Уилсона на лестницу, а двумя другими принялся вколачивать врагов в землю. Некоторое время он развлекался таким образом, пару раз меняя ритм, чтобы продемонстрировать, что он контролирует ситуацию. Наконец он поднял туземцев в воздух и со всего размаха стукнул одного о другого. К этому моменту кино прекратилось. Жертвы Кли более не пытались выдать себя за кого-то другого. Он забросил обоих за деревья.
Покончив с делами, он взобрался по лестнице и протиснулся в люк. Я поднял трап, запер дверь направился в кабину — сообщить Амброузу, что все на борту и можно стартовать.
Макферлайн сидел на корточках рядом с Амброузом в крошечной кабине и говорил по радио со шлюпкой.
— Почему это вы нас собьете, если мы стартуем первыми?
Голос с катера отвечал:
— На «Марафон» вернуться первыми должны мы.
— Почему?
— Потому что у нас список ваших паролей. Как на «Марафоне» узнают, что это и в самом деле вы?
Нахмурившись, Макферлайн ответил:
— Да, да, звучит разумно. Но есть и другая точка зрения.
— О чем ты говоришь?
— Вы самые настоящие лоботрясы — ведь у вас нет паролей. Как людям на «Марафоне» узнать, что вы это
— Мы не выходили наружу, — возмущённо заявил голос.
— Ха! — глумливо воскликнул Макферлайн, которому разговор доставлял все большее удовольствие. — Это
Послышался шум, а потом другой голос заявил:
— Эти шестеро должны были вернуться сюда. Они поступили иначе. Ты утверждаешь, что они на вашей шлюпке — но это ты так говоришь!
Посмотрев на меня через плечо, Макферлайн прорычал:
— Поговори с этими убогими болванами, сержант. Скажи им, что вы здесь в целости и сохранности.
Вероятно, его слова услышали на катере, поскольку тут же последовал вопрос:
— Это ты, сержант? Назови свой пароль!
—
— А кто ещё с тобой?
— Все на месте.
— Никто не пострадал?
— Никто.
После коротких раздумий собеседник сказал:
— Ладно, мы возвращаемся. Вы следуйте за нами. И садитесь после нас.
Макферлайн, который не любил получать приказы от младших чинов, ощетинился.
— Я не буду…
— Нет, будешь, — хладнокровно возразил голос с катера. — Поскольку наш катер вооружен, а ваша шлюпка — нет. Попробуй отмочить какую-нибудь шутку, и мы вас собьем. Шкипер нам только спасибо скажет!
Последний довод оказался решающим, Макферлайн выключил передатчик и угрюмо уставился в темноту. Через полминуты темноту прорезала огненная вспышка — стартовал катер. Мы проследили за удаляющейся яркой точкой, а потом я вцепился в ручки кресла, и Амброуз поднял шлюпку в воздух.
Вопреки ожиданиям наше возвращение не вызвало паники. Я бы не удивился, если бы меня подвергли серии тестов, подтверждающих, что я истинный землянин: отпечатки пальцев, анализ крови и так далее. Все было гораздо проще: мы оставались в переходном шлюзе до тех пор, пока каждого из нас не осмотрел Эл Стоу.
Я с огромным трудом отмыл руки от слизи: она размазывалась по ладони тонким слоем и норовила уничтожить мыльную пену. Затем проверил оружейную — все в порядке. Если мы вскоре стартуем, то все будут заняты, поэтому нужно узнать последние новости у Стива. По пути к нему я встретил Джепсона и зловеще расхохотался.
— Значит, ты все ещё жив, — сказал я, — Что с тобой произошло?
— Меня похитили, — без особого удовольствия ответил он.
— Ясное дело. Давно пора привыкнуть.
В ответ он фыркнул и заметил:
— Я бы мог привыкнуть, если бы это всякий раз происходило одинаково. Но враги изобретательны.
— И как это произошло на сей раз?
— Я болтался в лесу вместе с Пейнтером. Мы отошли от остальных, но находились рядом с кораблем. Пейнтер увидел, или решил, что увидел, на земле металлическую штуковину вроде украшения. Он отстал на пару шагов и наклонился, чтобы поднять. Если ему верить, пальцы ничего не нащупали.
— А что потом?
— Кто-то треснул его по голове, когда он наклонился. Я услышал, как он упал, и повернулся. Клянусь, он стоял, как и прежде, держа в руке свою находку. Ну, я подошел, чтобы посмотреть, и —
— С тобой обошлись так же, как с Пейнтером.
— Да. Он утверждает, что это сделало дерево, но я не уверен. Когда я пришел в себя, оказалось, что меня связали по рукам и ногам, а в рот засунули пучок травы. Мало того, меня куда-то тащили два покрытых слизью урода. — Он скорчил рожу. — Видел бы ты их!
— Я видел, — заверил я Джепсона. — Но только после того, как они скинули пижамы.
— Потом они бросили меня и ушли, но вскоре вернулись вместе со связанным Пейнтером. И вновь удалились — вероятно, в поисках новых жертв. Мы лежали совершенно беспомощные, пока не замелькали фонари, кто-то начал стрелять из лучевых пистолетов, поднялся ужасный шум. И нас нашли. Ребята сказали, что они прикончили с десяток тварей, которые для них выглядели как деревья — но только не для Эла Стоу. Эл шёл впереди и указывал, в кого стрелять.
Пригодились его глаза-камеры!
Такой уж он есть — и наше счастье, что он с нами.
— Ну, мы бы все равно нашли способ борьбы с аборигенами, — заверил я Джепсона. — Я плачу налоги, чтобы яйцеголовые ни в чем не испытывали недостатка. Если они хотят, чтобы я и впредь летал на дальние планеты, пусть сделают проволочную шляпу или ещё какое устройство, чтобы оно защищало меня от подобных образин.
— Это уж точно! — воскликнул Джепсон. — Следующая экспедиция должна носить проволочные шляпы.
Стив грыз галету, сидя в своем чулане.
— Что новенького? Если ты, конечно, в курсе. А ты всегда в курсе, Большие Уши.
— Разве сам не знаешь? — парировал он. — Нет, конечно, не знаешь. Ты ничего не знаешь, Мозг с Горошину.
— Ладно, — сказал я, прислонившись к двери. — Теперь, когда мы представлены друг другу, гони информацию.
— Мы стартуем, как только все соберутся на борту и Мак-Нолти изучит отчёты.
— Так быстро? Мы и суток здесь не провели.
— Хочешь задержаться? — осведомился Стив.
— Черт возьми, нет, конечно!
— И я тоже. И чем скорее мы вернемся, тем скорее я получу толстую пачку банкнот.
— Однако мы мало что успели найти, — возразил я.
— Шкипер полагает, более чем достаточно. — Положив ноги на столик, где стояла вся его аппаратура, он продолжал: — Наши начальники на Земле выбирают планету так: закрывают глаза и бросают в звездную карту дротик. А потом говорят с умным видом: «Там может быть разумная жизнь, слетайте, проверьте». И нам остается только лететь и выяснять, правы ли они были в своем предположении. Что ж, мы получили ответ на этот вопрос — и мы возвращаемся домой, пока никому не оторвали голову и не выпустили внутренности.
— Меня это вполне устраивает, но только с одной оговоркой, — заявил я. — И оговорку эту я могу сформулировать двумя словами: никогда больше!
— Ты это говорил в прошлый раз.
— Может, и говорил, но…
Завыла сирена, я прервал разговор и побежал на своё место, чтобы поскорее пристегнуть ремни и пережить старт. Я так и не сумел привыкнуть к тому, как стартует и садится «Марафон», хоть и участвовал в этом тысячи раз. Я уже давно мечтал врезать Флеттнеру пару раз по физиономии за его изобретательность.
Мы успели пролететь двадцать миллионов миль, прежде чем Баннистер заглянул в оружейную и осведомился:
— Что так возмутило Мака, когда он ругался в шлюпке?
— Точно не знаю, но мне кажется, его подстрекали устроить скандал. Древнее правило: разделяй и властвуй. Но у них ничего не вышло, поскольку Мак слишком цивилизованное существо, чтобы зайти так далеко.
— Хм! — Баннистер почесал в затылке — мои слова произвели на него впечатление. — Изобретательные ребята.
— На мой вкус — даже слишком.
— А представь, что им бы удалось попасть на борт. Как бы мы себя чувствовали, если бы настоящие парни перемешались с воображаемыми — и мы бы не могли отличить одних от других?
— Ну, эту мысль можно развивать до бесконечности, — сказал я, поскольку и сам уже размышлял на данную тему. — В особенности если хочешь напугать себя до смерти.
Он ухмыльнулся:
— Я куда сильнее пугаюсь, наблюдая за образованными пауками, что обитают в правом отсеке.
И с этими словами он удалился, а я вернулся к своим делам. Мои мысли обратились к упомянутым Баннистером марсианам, разумным существам, не менее удивительным для нас, чем те, с которыми мне довелось встретиться в последних экспедициях. Но мы успели привыкнуть к марсианам и даже переживаем, когда они умирают. Да, это отличные парни. Их все любят. И никто не боится.
Но тогда в чем смысл последней фразы, произнесенной Баннистером? И почему он так странно ухмыльнулся? Похоже, он хотел привлечь мое внимание к каким-то нелегальным делишкам, которые обделываются в марсианском отсеке с разреженным воздухом.
Эта мысль грызла меня до тех пор, пока я не плюнул на свои дела и не пошёл проверить.
Когда я приник глазом к смотровому отверстию, волосы у меня на голове встали дыбом. Банда с красной планеты, как обычно, собралась вокруг доски, за исключением похрапывающего в углу Сага Фарна. По одну сторону доски расположился Кли Дрин. Я заметил, что он играет белыми.
Напротив него большой шар вытянул одну из своих жирных черных веревок и коснулся черного слона, но не передвинул. Марсиане сделали глубокий вдох, словно произошло нечто важное.
Ого! Я не стал ждать, что будет дальше, а сразу поспешил в нос «Марафона», искря каблуками на скользких поворотах. В результате я с разбега наткнулся на Эла Стоу. С тем же успехом можно было бы прыгнуть на скалу. Он схватил меня могучей рукой и посмотрел горящими глазами.
— Что-нибудь случилось, сержант?
— Ещё бы! — Я ощутил его силу и убедился, что он не иллюзия, — Они на борту!
— Кто — они?
— Веревочные гипнотизеры. По меньшей мере один из них. Сейчас он дурит марсиан за шахматной доской.
— Очень в этом сомневаюсь, — совершенно спокойно ответил Эл. — У него было слишком мало времени, чтобы научиться играть как следует.
— Ты хочешь сказать… — Я пораженно уставился на Эла. — Ты
— Конечно. Сам поймал. А потом Кли Морг упросил отдать его им — ведь из герметично закрытого отсека не сбежать. И Кли Морг совершенно прав, хотя марсиане желали заполучить шар совсем по другой причине.
— Да? — Я был совершенно сбит с толку. — И какова же эта причина?
— Ты бы и сам мог догадаться, ведь тебе хорошо известны нравы марсиан. Они решили, что игра станет гораздо интереснее, если их гость будет передвигать фигуру на одну клетку, создавая иллюзию, что она отправилась на другую. — Он помолчал. — А значит, им придётся внимательней изучать каждый ход и напрягать логическое мышление, чтобы понять, что произошло на самом деле. Мне оставалось только развести руками. Похоже, банда с красной планеты окончательно спятила. Но дело не в этом, а в том, что странное существо нашло с марсианами общий язык и даже разделяет интерес к шахматам. Настанет день, когда оно выиграет чудовищно уродливый кубок, который я не стал бы терпеть возле своего кресла-качалки даже в качестве ночного горшка.
Покорители космоса! Тьфу, да и только! Все они чокнутые, как вы и я!
О начале 2032 года возвестил взрыв семнадцатого космического корабля «Земля — Марс». Взрыв был самый что ни на есть заурядный, и тем не менее это событие вызвало некоторый переполох. Для сенсации имелись две причины. Во-первых, ничего более выдающегося на первые полосы газет в тот момент не нашлось. Во-вторых, в ракете находился человек. Предыдущие шестнадцать неудач уже научили публику не удивляться таким случаям. Обыватель воспринимал каждое известие о катастрофе марсианской ракеты точно так же, как довольно частые, несмотря на официальные заверения, сообщения о падении самолетов. Из шестнадцати провалов восемь пришлось на долю американцев, пять — русских, по одному — англичан, французов и канадцев; всеми кораблями управляли автоматы. Долларов сгорело в избытке, но человеческих жертв до сих пор не было.
Общественное мнение, реагируя на повторяющуюся перед каждым запуском шумиху, перебирало возможные причины постоянных неудач. И нашло две: либо инженеры не столь непогрешимы, как считается, либо имел место искусный саботаж со стороны некоей международной диверсионной организации, поставившей перед собой задачу не допустить ракеты на Марс. Официальная пропаганда усиленно пережевывала вторую версию, причём не столько потому, что власти придерживались ее сами, сколько для того, чтобы отвлечь внимание от первого, гораздо более опасного для них предположения. И те, кто попался на эту удочку, упорно искали возможных диверсантов.
Поскольку на этот раз обратились в пыль триста миллионов рублей и вместе с ними русский космонавт Микитенко, диверсия не могла быть делом рук самой России. Следовало найти какую-то другую причину, и налогоплательщик, на собственной шкуре испытавший достижения науки, опять обратился к первой версии. Нужно добавить, что подобным умонастроениям немало способствовала болтовня леваков и безответственных теоретиков об уничтожении капиталистами излишков продукции. Это напугало людей. Обычно безропотный Джон Доу представил, как его кровные деньги горят в огне, и завопил во весь голос.
Такой была ситуация, когда Джон Дж. Армстронг читал в «Геральд» статью профессора Мэндла. Согласно его теории. Марс окружала смертоносная электромагнитная оболочка, радиус которой менялся со временем и составлял примерно от десяти до двенадцати тысяч миль. Гипотеза, однако, основывалась на довольно скудной информации.
Армстронг был плотным, широкоплечим мужчиной в твидовом костюме и ботинках на толстенной подошве. Мышление его отличалось осмотрительностью и взвешенностью. В жизненных состязаниях он чаще всего приходил к финишу в числе первых, и делал это с такой же обманчивой неторопливостью, как железнодорожный локомотив, хотя и менее шумно.
Спинка кресла прогнулась до предела под его весом в две сотни фунтов. Он вгляделся в мерцающий экран телевизора. На экране проецировалась та самая страница из «Геральд», которая заварила в его голове кашу из всевозможных теорий.
Наконец он набрал номер Мэндла. На экране появилось лицо профессора, молодое, смуглое, в обрамлении курчавых волос.
— Не думаю, что вы меня знаете. Меня зовут Джон Дж. Армстронг, — сообщил он Мэндлу. — Я имею отношение к ракете номер восемнадцать, которая строится сейчас в Нью-Мехико. Закончат ли ее вообще — вопрос сложный, пресса завывает на эту тему, как стая волков, а если эстафету подхватит Конгресс, нам, скорее всего, придётся бросить эту затею и заняться чем-то другим.
— Да, я в курсе. — Лицо Мэндла выразило сочувствие.
— Я прочел вашу статью в сегодняшней «Геральд», — продолжал Армстронг. — Если ваша теория не высосана из пальца, корабль можно смело сдавать в утиль. Поэтому я хотел бы задать вам пару вопросов. Первый: известными вам способы, посредством которых можно измерить параметры этого слоя, не губя корабль? И второй — как вы считаете, можно ли вообще преодолеть это препятствие? — Он помолчал и добавил: — Или Марс останется для нас недоступным на веки вечные?
— Теперь слушайте, — ответил Мэндл. — Информация, переданная искусственными спутниками, однозначно доказывает, что вокруг Земли существует ионизированный слой. Вокруг Марса может существовать похожий слой, но необязательно идентичный земному. О его природе можно лишь догадываться. Из семнадцати кораблей одиннадцать взорвались на расстоянии десяти — двенадцати тысяч миль от планеты, то есть преодолев девяносто пять процентов пути. Как вы сами понимаете, для простого совпадения это слишком. Мы имеем дело с некоей закономерностью…
— Хм! — пробурчал Армстронг. — Остальные шесть так далеко не проникали, а два вообще взорвались на старте…
— Следует учитывать человеческий фактор, дефекты в конструкции, низкую квалификацию, ошибки в расчетах и прочее, и прочее. Все ракеты были без экипажей, ведь мы все ещё продвигаемся к цели на ощупь, методом проб и ошибок. Я считаю, что даже при объединенных усилиях всей планеты первые корабли были обречены на гибель, причём задолго до того, как они достигли окрестностей Марса.
Армстронг поскреб подбородок волосатой рукой.
— Что ж, может, и так. Но они легко преодолели слои Эплтона и Хевисайда, спокойно перенесли скачок температуры и интенсивности космических лучей, так почему они должны взрываться в этом марсианском слое, даже если он и существует?
— Потому что он другой. — В голосе Мэндла появились нетерпеливые нотки. — Может быть, он провоцирует спонтанный распад топлива или корпуса корабля. Но это не очень корректное допущение. Скорее можно предположить, что он вызывает столь интенсивный перегрев, что корабль вспыхивает, как врезавшийся в атмосферу метеор. И если причина тому — какое-то неведомое поле вокруг планеты, то выхода я пока не вижу. Но если дело всего лишь в трении, тогда барьер можно преодолеть, просто снизив скорость.
— Этот восемнадцатый корабль задуман как пилотируемый, — мрачно заметил Армстронг. — Камикадзе по имени Джордж Куин намерен обосноваться в его носовой части. Нам не хотелось бы, чтобы он поджарился. Что же делать? Мэндл колебался, о чем-то размышляя. — Единственное, что можно сделать… — медленно произнёс он, — нужен автоматический зонд, который пойдет впереди. Если оба корабля снабдить датчиками, которые… — Не мигая, его темные глаза твёрдо смотрели на Армстронга, а затем лицо медленно сползло с экрана.
Глядя на опустевший экран, Армстронг ждал, когда собеседник появится снова. Пауза затягивалась. В конце концов, нахмурившись, он нажал кнопку срочного вызова. На экране возникла девушка-диспетчер.
— Я разговаривал с профессором Мэндлом, Вестчестер 1042, — пожаловался Армстронг. — Что случилось?
Девушка исчезла и через минуту появилась с сообщением:
— Извините, сэр, абонент не отвечает.
— Какой у него адрес?
Ее улыбка была любезной.
— К сожалению, сэр, нам разрешено сообщать адреса абонентов только полиции.
— Тогда соедините меня с Вестчестерским полицейским участком, — отрезал он.
С дежурным офицером Армстронг церемониться не стал.
— Говорит Джон Дж. Армстронг, Гринвич 5717. В доме профессора Мэндла, Вестчестер 1042, что-то случилось. Прошу вас отправиться туда как можно скорее!
Он отключился, затем набрал номер «Геральд», запросил добавочный «двенадцать» и сказал:
— Привет, Билл! На пустяки времени нет. Мне срочно нужен адрес профессора Мэндла, чью статейку ты засунул в последний выпуск. Можешь устроить? — Он немного подождал и, получив адрес, громыхнул в трубку: — Спасибо! Перезвоню позже.
Схватив шляпу, Армстронг выскочил на улицу, втиснул могучее тело в автомобиль и завел двигатель. Почему-то он был уверен, что профессор Мэндл никому и ничего уже не скажет.
Предчувствие его не обмануло. Скрюченный, уже начавший коченеть труп лежал на ковре под телефоном. Лицо Мэндла было спокойно.
По комнате расхаживал властного вида седоусый мужчина.
— Вы тот самый Армстронг, который нам позвонил? Быстро соображаете. Мы выехали сразу и все равно опоздали…
— В чем причина? — осведомился Армстронг.
— Пока не могу сказать. На первый взгляд он протянул ноги без чьей-либо помощи. Вскрытие покажет. — Он оценивающе взглянул на Армстронга. — Когда покойный разговаривал с вами, он был чем-нибудь взволнован, испуган, показался ли он вам обеспокоенным?
— Нет. Ничего подобного, насколько можно судить по экрану. — Армстронг недоверчиво посмотрел на труп. — Совсем ещё молодой парень. Наверное, меньше тридцати. Странно, не правда ли, когда такие молодые люди вдруг умирают?
— Вовсе нет, — усмехнулся полицейский. — У нас такое случается каждый день. — Он перевёл взгляд на вошедшего в комнату товарища.
— В мясной фургон, кэп? — гаркнул тот с порога.
— Да. Тащите его отсюда. Ничего интересного тут больше нет. — Он снова повернулся к Армстронгу: — Если вас интересуют результаты вскрытия, могу позвонить. Вы говорили, Гринвич 5717?
— Верно.
Полицейский капитан проявил легкое любопытство:
— Вы родственник?
— Нет. Я консультировался с ним по одному техническому вопросу. Меня аж передернуло, когда он вот так, прямо на полуслове…
— Пожалуй, кого угодно передернуло бы. — Капитан помахал шляпой, мрачно обвёл глазами комнату и небрежно натянул ее на голову. — Хотя нам не привыкать, — добавил он и вышел.
Армстронг направился в «Геральд» и, вызвав Билла Нортона, предложил позавтракать в небольшом уютном кафе, славившемся необыкновенными бифштексами.
Первое слово он произнёс только после того, как проглотил все, что заказал.
— Мэндл мёртв. Сыграл в ящик, когда говорил со мной. Паршивый трюк — так надуть, когда разговор ещё не окончен.
— Бывают трюки ещё паршивее, — сообщил Нортон. — Однажды один парень вдруг взял и спятил в тот самый миг…
— Давай без репортерских воспоминаний, — перебил Армстронг. — Просто я теперь в каком-то дурацком, подвешенном состоянии. Я подозреваю, что Мэндл действительно что-то добыл, и хочу знать что.
— Увы, слишком поздно. — Нортон мрачно и равнодушно кивнул. — Время течет, вспять не повернет. — Он перевёл взгляд на свою тарелку: — Спасибо за бифштекс, дружище.
— К черту бифштекс! — Стол заскрипел, когда Армстронг ухватился сильными руками за его края. — Чего стоил Мэндл? Кем он был в своей науке — настоящим ученым или выскочкой?
— Можно спросить у Фергюсона. Он редактор по науке, и он взял ту статью. И раз он ее взял, значит, Мэндл был серьезной фигурой. Может быть, его слова когда-нибудь даже высекут на камне. Ферги специализируется на последних новинках в науке и сам так учен, что покупает этот ликер не квартами, а литрами.
— Кажется, ты говорил, что он не пьет?
— Ну, ты же понимаешь, о чем я говорю. — Зевая, Нортон вежливо прикрыл рот ладонью. — Он малость не от мира сего.
— Слушай, Билл, сделай доброе дело, а? У меня нет контактов со всеми этими изобретателями слоев, и я начинаю об этом жалеть. Расспроси Фергюсона о Мэндле. Мне это нужно. Это плюс имя и адрес любого другого здешнего парня, которого он считает достаточно толковым, чтобы подобрать то, что уронил Мэндл.
— Ты так говоришь, будто тебе грозит потеря денег.
— Мне грозит потеря семи новых и чертовски дорогих игрушек. В том числе уникальной камеры. Помимо прочих хитрых штучек в корабле Куин захватит с собой пятидесятифунтовую камеру, которая отснимет многометражный цветной фильм. Это обошлось мне в двести тысяч баксов, но зато я приобретаю права на прокат фильма о путешествии на Марс. Это просто одна сплошная головная боль, но если я не получу фильм, половина моего состояния вылетит в трубу. — Он на миг задумался. — Я многое ставлю на кон, хотя шансы не равны, и я не хочу заведомого проигрыша.
Нортон ухмыльнулся и сказал:
— Поэтому ты хочешь быть уверенным, что Куин вернется национальным героем?
— Именно! Не говоря уже о том, что я не хочу, чтобы Куин поджарился. — Армстронг посерьёзнел. — Он сумасброд — как любой из тех, кто считает, что к Марсу можно промчаться пулей, в то время как дорогу ещё надо расчищать. Но мне он нравится. Даже если он потеряет камеру и все остальное, я хочу, чтобы он вернулся обратно, не подпалив штанов.
— Очень мило с твоей стороны! — Нортон встал, похлопал себя по животу, отдуваясь. — Прямо беда с этими космическими катастрофами. Слишком далеко от нас. А что далеко — то неинтересно. Не мог бы ты уговорить Куина хлопнуться где-нибудь поближе? И заодно, скажем, снести Эмпайр Стейт Билдинг?
— Если ему суждено навернуться, надеюсь, он сделает это прямо на притон дядюшки Джо, где днюет и ночует вся твоя кровожадная репортерская братия.
Нортон рассмеялся:
— Ладно! Налущу на тебя Ферги. Тогда и позвоню.
— Хорошо бы тебе поторопиться. Заказав вторую чашку кофе, Армстронг задумчиво отхлебывал из нее маленькими глотками, глядя в спину удаляющегося Нортона.
— Событие, повторившееся столько раз, не может быть случайным, — заявил Мэндл. — Это — явление, которое говорит о существовании какого-то закона. Логично, ничего не скажешь. Одна и та же комбинация иногда выпадает раз за разом, об этом знает любой игрок в кости, но вряд ли она выпадет семнадцать раз подряд. Мэндл что-то разнюхал… но что? Закон? Какой закон? Чей закон?
Армстронг устало прикрыл глаза. «Чей закон?» — как глупо! Все равно что «Кто виноват?». Типично русский вопрос. Физические законы — не плод человеческого ума, они такие, какие есть, и альтернатив нет. Так называемые социальные законы — всего-навсего этические соглашения, которые запросто изменяются в зависимости от места и времени действия. Никакие человеческие указы и постановления не могли взорвать одиннадцать кораблей на расстоянии больше сорока миллионов миль. Нет, конечно, нет. Ответственность за случившееся несет нечто, находящееся далеко за пределами этого мира.
За пределами этого мира? А что за его пределами? Именно это и пытались обнаружить те корабли. Именно это должна заснять его суперкамера. Как бы то ни было, в одном можно быть уверенным твёрдо: в новых мирах таятся новые законы.
Или новые люди пользуются новыми законами…
Или старые люди пользуются старыми законами…
Хмурясь от того, куда завели его мысли, Армстронг допил кофе и направился к выходу. В дверях, уловив в зеркале своё отражение, он остановился и некоторое время изучал собственные черты. На широком смуглом подвижном лице ясно выделялись серые глаза, и это создавало впечатление твердости, надежности и… обыденности.
— У какие у тебя большие зубы, бабушка, — произнёс Армстронг. Отражение оскалилось и ответило: — Это чтобы легче съесть тебя, моя дорогая! — Слишком я расфантазировался, — пробормотал он сокрушенно. Хотя именно благодаря фантазии появились суперкамера, солнечный компас и другие идеи, в тот момент он был чересчур зол на себя, чтобы отдать ей должное. — Пора образумиться!
Последнее мрачное замечание стало пророческим, хотя Армстронг об этом не подозревал. Первым раздался звонок от Нортона.
— Ферги говорит, что Боб Мэндл в последнее время считался одним из самых многообещающих астрофизиков. К его теориям присосалась толпа народу. Я видел у Ферги последнюю статью Мэндла. Там целая прорва безумных рисунков и формул, а речь идет о каких-то кривых Мэндла, которые хитрым способом взаимодействуют с другими каракулями — фигурами Лиссажу. И это взаимодействие якобы доказывает, что фотоны имеют массу покоя. Лично мне абсолютно наплевать; есть у фотона масса покоя или нет. Но Ферги считает, что эта статья — серьезная заявка на открытие чего-то там такого-эдакого.
— А как насчет остальной информации? — напомнил Армстронг.
— Ах да! Ближайший аналог Мэндла — профессор Мэндл.
Армстронг продолжал терпеливо смотреть на экран и, встретив наконец взгляд Нортона, коротко рявкнул:
— Повтори!
— Единственная здешняя светлая голова уровня Мэндла — профессор Мэндл. С моим телефоном все в порядке. Что-то не так с твоим?
— Я слышал тебя и в первый раз. Просто мне сейчас не до смеха. С чего ты взял, что я валяю дурака? У меня пока ещё хватает ума не конкурировать с тобой! Нортон ухмыльнулся в экран. — Ферги сказал, что это должен знать любой, у кого мозги в черепе не болтаются, как грецкий орех. — Он снова ухмыльнулся. — Клэр Мэндл.
— Девушка?!
— Его сестра. Педантична, как квадратный корень. Если она снисходит до того, чтобы послушать волчий вой, то исключительно для изучения эффекта Допплера.
— Хм! — только и мог сказать пораженный Армстронг. Нортон снова стал серьезным.
— Но Ферги утверждает, что она такой же классный специалист, каким был ее брат. Конечно, есть ученые и покруче Клэр Мэндл — например, ветхий старикашка по фамилии Горовиц, но у него есть существенный недостаток — он живёт в Вене. Этот Горовиц — Фергюсон его просто боготворит — взвесил фотон с точностью до ста с лишним знаков после запятой при помощи математических фокусов вокруг реакции на хлорофилл. Кстати, ты не знаешь, что это такое?
— Поскольку в одной из моих игрушек используется фотосинтез, минимальное представление я должен иметь, — криво улыбнувшись, ответил Армстронг.
— Ты просто гениален! Для меня что колонизация, что личная гигиена — все едино. Такое уж я дремучее существо. Что-нибудь ещё хочешь узнать?
— Больше, кажется, ничего. Спасибо, Билл.
— Не за что. Я расплатился за бифштекс. Когда ты созреешь накормить меня следующим?
— Когда телепатически узнаю, что ты проголодался. — Армстронг выключил аппарат и погрузился в размышления, но телефон внезапно зазвонил вновь.
На сей раз это оказался капитал полиции.
— Вскрытие показало, что причина смерти — тромбоз сосудов сердца, — сообщил он. — На обычном языке это означает, что там кровь свернулась.
— Причина естественная?
— Разумеется! — Полицейский капитан начал раздражаться. — Почему бы и нет?
— Я только хотел узнать, и все, — успокоил его Армстронг. — Мало знать — хуже, чем не знать ничего. Разумеется, это простое совпадение, но мне известно, что кровь может свертываться при отравлении ядом гадюки Рассела. Хотя, конечно, отсюда ничего не следует…
Раздражение капитана усилилось, он стал более настойчивым.
— Если вы что-то подозреваете, ваш долг — сообщить об этом нам!
— Видите ли, я знаю одно — запуски ракет словно заколдованы. Поэтому, когда первый человек, который мог дать нам хоть какие-то зацепки, вдруг отправляется на тот свет, я начинаю задумываться — а нет ли тут чего-то большего, чем простое невезение?
— Чего, например?
— Вы меня подловили! — признался Армстронг. — Я играю вслепую.
— Смотрите, не сверните себе шею, — предостерег капитан.
— Постараюсь.
После того как капитан отключился, Армстронг обдумал предстоящий разговор с Клэр Мэндл. Ясно, что неудобно докучать ей сейчас, когда на нее свалилась внезапная смерть брата. Лучше немного выждать. По крайней мере, неделю. Но неделя — это куча времени, и, значит, можно съездить в Нью-Мехико, проверить, как там идут дела. Кроме того, путешествие поможет ему избавиться от навязчивой идеи, какого-то непонятного, дурацкого предощущения, что и восемнадцатый по счету корабль не достигнет цели, если он, Армстронг, не сделает то, что сделать должен… Но здесь-то и крылся подвох — о том, что нужно делать, Армстронг и понятия не имел.
Снова засев за телефон, он позвонил в аэропорт и заказал билет на утренний рейс до Санта-Фе. Собираясь поужинать, он решил пройтись до ресторана пешком: иногда это полезно — больше увидишь и обдумаешь.
Ресторан он выбрал неудачно. Еда была приличная, но подавали ее при помощи роликовой обслуживающей системы — так на фермах распределяют корм скотине. В зале оказался небольшой пятачок для танцев, на котором, в самый разгар его трапезы, с десяток пар затеяли наимоднейшую «трясучку» под равномерное, бьющее по нервам бренчание шести контрабасов и электрической арфы. Оркестр бухал, как мефистофелевский метроном. Выпучив глаза и раскрыв рты, слипшиеся в экстазе парочки дрожали с головы до пят. Арфа и контрабасы довели их почти до истерики. Армстронг вышел, не закончив ужина.
Он подошел к витрине небольшого магазинчика. Его внимание привлек один экспонат — причудливо изогнутый обрубок дерева, чем-то напоминающий омара, из которого выступали два тонких родиевых стержня: один торчал прямо, другой целился в сторону. Табличка внизу гласила: «Автор — Тамари. Возвышение Психеи. Цена 75 долларов».
Армстронг почувствовал, как сжались челюсти, когда он поймал взглядом собственное отражение в стекле витрины. Какое-то время он смотрел на самого себя так, словно это был совершенно чужой человек.
«Кто хлебал из моей чашки? — запричитал крошечный медвежонок».
Он топнул ногой, словно стряхивая что-то, и направился к ближайшей телекабине. Незанятой оказалась только кабина с «Дейли»; он вошёл в нее, откинулся на сиденье, бросил монетку и стал просматривать появившийся на экране вечерний выпуск.
О космических кораблях никак не упоминалось, за исключением заметки о том, что правительство России с признательностью оценило многочисленные выражения сочувствия, поступившие практически от всех государств. Ни словечка о демонстрациях и протестах против продолжения запусков. Наверное, газеты, пока могли, воздерживались от подобных публикаций. Престиж нации требовал, чтобы старты ракет продолжались.
Весь выпуск оказался на редкость «беззубый»; главный акцент делался на разлив Миссисипи и дело Вентворса об убийстве. Юного Вентворса признали невменяемым, и «Дейли» намекала, что если бы он не был Вентворсом, то погорел бы непременно. Но парень был Вентворсом, и три психиатра, с ученым видом поразглагольствовав об агрессивных неврозах, в итоге его спасли. Оправдали гонорар. А в какой-нибудь Бирме или Сомали людей вешают как раз за то, что они в самом деле спятили. Неважно, что ты сделал, важно — что ты думал, когда это делал.
— Чертовщина какая-то! — громко произнёс Армстронг. — Что это сегодня со мной?
Выйдя из кабины, он поставил себе диагноз: барахлит печень, надо принять слабительное. Если бы он определил у себя сифилис, эдипов комплекс или сверхчувственное восприятие, то и тогда он не был бы дальше от истины.
«Истина — это драгоценный камень с множеством граней», — определил принц Гаутама. Но Будда забыл добавить, что чем дальше уходишь от одной грани, тем ближе подходишь к другой. Впрочем, Армстронг также не думал об этом. Ни теперь, ни потом!
Строительный комплекс и стартовая площадка Нью-Мехико находились милях в пятидесяти севернее Галлупа. С точки зрения тех кто там работал, единственным достоинством этого места была его дешевизна. Двадцать лет назад отсюда стартовала ракета номер два, и когда она взорвалась в космосе, словно чудовищная петарда, опечаленные создатели покинули несчастливое место. Конструкторы девятой ракеты, лучше финансируемые — отчасти даже правительством, — снова использовали здешний комплекс, модернизировали его, но затем тоже бросили. И вот сейчас создатели номера восемнадцатого надеялись на лучшую участь.
Армстронг нашёл космодром до странности безлюдным и тихим. Немногословные охранники впустили его через стальные ворота с тройными запорами, и, пройдя полпути до административного корпуса, он повстречался с Куином.
— Хэлло, малыш! — проговорил достававший Армстронгу до плеча Куин. — Что тебя вдруг сюда занесло?
— Ты ни строчки не пишешь своему благодетелю, — в тон ему ответил Армстронг.
Куин ухмыльнулся:
— Тоже мне благодетель! Лоусон со своей математикой уже от меня бегает. Сейчас ты его нигде не найдешь. Я его прямо замучил, заставляя подсчитывать твою долю. Он говорит, что если фильм займет десять минут, ты получишь десять миллионов зелененьких.
— Из которых семьдесят процентов заберет правительство, а пятнадцать — ты. — Согнав с лица улыбку, Армстронг спросил: — Погоди-ка, ты хочешь сказать, что Лоусон не работает? Что тут вообще происходит — местный день независимости?
— Работа встала вчера. Вашингтон прекратил финансирование из-за какого-то вопроса из сферы высокой политики. Наши спонсоры перепугались и пошли в ту же масть. Осталась тонюсенькая струйка, которой хватает на недельные выплаты, но и только. Вдобавок компания «Рибера Стил» задержала поставки из-за нехватки бериллия для обшивки. — Он снова ухмыльнулся. — Потому и суета.
— Это преступление!
— Отнюдь. Чем дольше это продолжается, тем больше срок моей жизни.
Армстронг внимательно посмотрел на него:
— Ты можешь не лететь, Джордж. Ты можешь выйти из игры в любой момент.
— Я знаю. — Задиристый взгляд Куина устремился в небо. — Я всего лишь подурачился. От этого корабля, раз он отправляется в полет, меня за уши не оттащишь. Мне этим заниматься, мне — и никому другому! Не забывай.
— Когда ещё все начнётся…
— Когда-нибудь начнётся. Работу тормозят технические неурядицы и бюрократические препоны, но в конце концов она будет сделана. Я нутром чую.
— Какой молодец! — похвалил Армстронг. — Слава Богу, что тут есть хоть один оптимист.
— Вообще-то я никогда не был завзятым оптимистом. Но ведь ты не грустил, когда мы виделись здесь в прошлый раз. Ты сам говорил, что на номер девять ушло два года и что эта — намного лучше той. — Он с любопытством рассматривал Армстронга. — Между прочим, сам-то ты сейчас от оптимизма ох как далек. Хандришь. Нужно встряхнуться!
Джон Армстронг на минуту задумался. Мимо, насвистывая «Крошка, танцуй веселей», прошёл рабочий в замасленной робе. Армстронга передернуло.
— Может, ты прав, — признал он. — Я в последнее время совсем не отдыхал. Всякий бред в голову лезет…
— Причина проста, — с уверенным видом заявил Куин. — Ты работал как вол, чтобы успеть сварганить в срок несколько безделушек для корабля. Ты подстегивал свои мозги как только мог. Сейчас работа кончена, а шарики все ещё крутятся. И это тебя беспокоит. Ты просто должен переключиться на что-нибудь простенькое, полезное для здоровья и возбуждающее, например на ограбление банка…
— Спасибо за совет, доктор Куин. — Он улыбнулся. — Ну, пошли мучить нашего друга Фазергила.
Проходя мимо недостроенного корабля, они остановились и молча его осмотрели. Ракета располагалась внутри ажурной фермы — тусклый черный цилиндр в восемьдесят футов высотой. Ферма возвышалась ещё на восемьдесят футов — то есть на предполагаемую длину корабля после того, как будет прилажена головная ступень. Это означало, что корпус готов лишь наполовину, да и начинки ещё маловато. Работы впереди было много.
В административном корпусе, в персональной берлоге-кабинете, они нашли темноволосого энергичного малого, явно обожавшего цветы, которые стояли даже на его рабочем столе.
— А, Джон! Привет? — Он протянул холеную руку, затем указал на кресла, аккуратно уселся в своё, поправил безупречный узел галстука и подвинул на дюйм вазу с цветами. — Ну-с? — со слащавой веселостью произнёс он. — Чему мы обязаны таким удовольствием?
— Мне скучно, — сообщил Армстронг, уставясь на Фазергила твердым немигающим взглядом.
— В самом деле? — Фазергил беспомощно развел руками. — Ты выбрал очень неподходящий момент. Мы связаны по рукам и ногам перебоями со снабжением… нерешительность правительства… Прорва всяких «не»…
— Каких именно? — бесцветным голосом осведомился Армстронг.
— А?
— Ты упомянул про какие-то «не», которые связывают вас по рукам и ногам.
Фазергил глотнул, посмотрел на цветы, затем на потолок и снова на цветы.
— Ну? — подстегнул собеседника Армстронг. Сбоку задумчивым взглядом их изучал Куин, но Армстронг не обращал на это внимания.
— Мелочи, — слабым голосом произнёс Фазергил.
— Какие мелочи? Все, что способно подрезать проекту крылышки, не может считаться мелочью. Кто говорит, что это мелочи?
Весь вспыхнув, Фазергил выпрямился в кресле.
— Ты не имеешь права говорить со мной в таком тоне? Что, черт возьми, за манеры?!
— Полегче, Джон, — озабоченно предупредил Куин.
Армстронг подался вперёд, его серые глаза загорелись.
— Почему мы должны сидеть и ждать пластин от «Рибера Стил», когда у «Бетльхэма» столько бериллия, что из него можно построить линкор? Фазергил дернулся в кресле.
— Откуда тебе это известно?
— «Бетльхэм» завалил рекламой своего бериллия все коммерческие издания.
— Все равно я не могу разорвать контракт, — возразил Фазергил.
— А я и не думаю, что можешь. Но ничто не мешает «Бетльхэму» поставлять бериллий от имени «Риберы». Это обычная торговая практика. Кто решил, что «Рибера» должна заполучить этот контракт в первую очередь?
— Вомерсли.
— Сенатор Вомерсли? — Кустистые брови Армстронга изогнулись дугой.
Передвинув цветочную вазу ещё на дюйм, Фазергил кивнул. Выражение лица у него было таким, словно его пытали.
— Итак, что насчет этих «не»? — упорствовал Армстронг.
— Ох, ради святого Петра! — Фазергил в тщетной надежде принялся сквозь очки изучать потолок. — Разработчики вдруг сменили атомное горючее, вместо плутония взяли торий. Какие-то туманные соображения из области динамики ядерного распада… Но это не так уж важно, раз двигатели ещё не закончены. Ещё говорят, что кремний-бериллиевая облицовка тоже не слишком надежна. Ее нужно сделать толще или как-то усилить… Это предложение исходит от фирмы «Североамериканские трубы».
— Что ещё?
— Кто-то украл рентгеновский сканер, и теперь нам нечем исследовать сварные швы. Пришлось затребовать другой сканер. Его ещё нет.
— Все?
— Забастовка водителей грузовиков задержала поставки на несколько дней. С этим мы справились, пригрозив задействовать железнодорожную ветку.
— Фазергил начал обретать уверенность. Он посмотрел на Армстронга:
— Что с тобой творится? Ты ведешь себя так, словно тебя назначили официальным толкачом. Или ты приобрел на Марсе алмазные копи?
Армстронг встал и кривовато улыбнулся.
— Что ж, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, — произнёс он загадочно. — Премного благодарен за новости, простите, что влез в ваши дела.
Фазергил поднял руку и стал поглаживать свою набриолиненную голову, словно вытесняя из нее все мысли об Армстронге.
— У меня хлопот полон рот, — проговорил он, снова принимая гостеприимный вид, — но я всегда рад тебя видеть, Джон…
На улице Армстронг обратился к Куину:
— Тебе все равно сейчас делать нечего, Джордж. Как насчет того, чтобы протянуть руку помощи старому приятелю?
— Что ты задумал?
— Я хочу, чтобы ты засунул нос в чужие дела и раскопал для меня кое-какие имена. Пришли их по почте, как только раздобудешь. Мне нужно имя того парня, который спер сканер; имя того, кто порекомендовал сменить топливо; имя человека из «Североамериканских труб», который возжелал усилить обшивку. Если сумеешь выяснить, кто подзуживал водителей грузовиков, пригодится и это.
Джордж Куин недоверчиво оглядел Армстронга и сказал:
— Сдается мне, что ты спятил!
— Большинство людей на земле думает, что спятил именно ты, — парировал Армстронг. Он пожал руку Куину, заставив того сморщиться от боли. — Мы, шизики, должны держаться друг за дружку.
— Ладно. — Куин помрачнел. — Если ты играешь в Шерлока, так и быть, я буду Ватсоном.
Армстронг хлопнул Куина по спине, выразив таким способом одобрение. Да, надо держаться друг за дружку…
Внезапно им снова овладело мрачное настроение. Казалось, будто мозг сжала гигантская четырехмерная амеба… Засунув руки поглубже в карманы, Армстронг, тяжело ступая, направился к воротам. Лучше убраться отсюда, пока изучающий взгляд Куина не превратился в неодобрительный.
Дома, в своей нью-йоркской квартире, он оценил ситуацию под другим углом зрения. У него была небольшая, но отлично оборудованная лаборатория в Коннектикуте, в которой он провел свои лучшие часы, воплощая «в металл» свои идеи. Место, куда спешишь только тогда, когда тебя обуревает жажда творить… Но являться туда в поисках прибежища от мирской суеты… Нет, это совсем не радовало.
В настоящий момент Армстронгу было нечего разрабатывать. Его прибор и без того являлся основой дюжины многообещающих устройств, и для любого вольного, не работающего по найму, изобретателя это представляло большой успех. Но он не мог заставить себя загореться вдохновением, без которого всякий лабораторный труд обречен на провал. Вдохновение всегда приходило внезапно — непредвиденное, незваное. Сейчас его не было, и именно поэтому он, Армстронг, догадался, что его, Армстронга, беда заключается в праздности ума.
Измученный безвыходностью положения, его мозг рыскал в поисках хоть какого-нибудь занятия. Он искал ту самую черную кошку, за которой мог бы гоняться в темной комнате.
Дойдя в приступе самокопания до подобного вывода, девять человек из десяти решили бы, что им следует либо посетить психиатра, либо совершить кругосветный вояж. Либо, на худой конец, вступить в гольф-клуб. Реакция Армстронга была иной и совершенно для него типичной. Его ум хочет гоняться за призраками? Пожалуйста! Но погоня должна быть безопасной и, по возможности, захватывающей. Почему бы не попытаться выследить мифического дракона? В мрачной лесной чащобе и впрямь можно повстречать нечто огнедышащее. И уж если он так решил, это означало, что дни дракона сочтены. Из акульей хватки Армстронга не так-то легко вырваться.
Приняв наконец решение, он успокоился и, приехав на машине в Нью-Джерси, позвонил в дверь Эдди Дрейка.
— Ба! — воскликнул Дрейк. — Человек-Гора пожаловал! — Он сделал приглашающий жест. — Садись вот сюда — это самое прочное кресло в доме. Ну, сколько тебе нужно взаймы?
— Раз ты так щедр, одолжу сигарету, — Армстронг прикурил, закинул ногу за ногу и вперил взгляд в свои огромные ботинки.
— Эдди, семь лет назад ты работал с ракетой номер девять.
— Не напоминай о ней, — огорчился Дрейк.
— Это не твоя вина.
— Вообще ничья, — заметил Дрейк.
— Ты уверен?
Дрейк выронил зажигалку, поднял ее с ковра и запротестовал:
— Что-то я тебя не понимаю! Номер девять гробанулся на полдороге к Марсу. Каждый из нас сделал все от него зависящее. Очевидно, этого оказалось недостаточно. Так чья тут вина?
— Меня интересует вовсе не результат. Меня интересуют те препятствия, о которые ты спотыкался в процессе работы, их, так сказать, природа.
— Ясно. — Дрейк посмотрел на него с хитринкой во взгляде. — У тебя проблемы с номером восемнадцать, и ты ищешь зацепки?
— В некотором смысле — да.
— Не удивляюсь. Ладно, чем могу, помогу. — Дрейк задумался, вспоминая давно минувшее. — Самой большой нашей бедой была авария двигателей. На испытательных стендах они вели себя великолепно. На первых испытаниях после установки в корабль — тоже. И только при повторных испытаниях… С превеликим трудом мы их заменили, и это обошлось нам в пять месяцев сумасшедшей работы.
— Кто выполнял монтаж двигателей?
— «Саузерн Атомикс Компани».
— Кто их проектировал, знаешь?
— Не имею понятия. Может быть, сумею выяснить.
— Буду очень обязан, если сумеешь, — сказал Армстронг. — Какие ещё случались неприятности?
— Всякая ерунда, мелочи. — Пришлось изрядно повозиться со схемой управления. На испытаниях полетели два микропроцессора, заменили другими. Много было столкновений с местными чиновниками, которым не нравилась суета в их округе, и они хотели, чтобы мы убрались от них хоть в Китай. Мы не могли послать их к чертовой матери, потому что правительство упорно делало вид, что не замечает строительства корабля…
Дрейк сощурил глаза, изучающе глядя на Армстронга, и продолжил:
— Но худшее началось потом… Стартовала эта штуковина, как ты помнишь, на глазах всей планеты. И взорвалась на полпути. Скажу тебе, грохот стоял такой, что, мне кажется, я слышу его до сих пор. Всякие доблестные налогоплательщики, иностранцы, религиозные проповедники, финансисты и политические экстремисты писали ядовитые письма в газеты, в Конгресс и всем имевшим хоть какое-то отношение к кораблю. Дюжина придурков написала и мне, предлагая арестовать тех, кто взорвал ракету. Ещё двое признались, что это сделали они. Десять сообщили, что то была Божья кара. Один прислал мне по почте свою налоговую декларацию и потребовал, чтобы я ее оплатил… — Он хмыкнул. — Когда номер восемнадцать накроется, ты очень скоро узнаешь, кто виноват, — доброхоты сообщат тебе письменно.
— Как ты думаешь, кого они назовут?
— Католиков, евреев, негров, масонов, Ку-Клукс-Клан, Армию Спасения, ветеранов второй мировой войны, свидетелей Иеговы, англичан, русских, капиталистов, анархистов, банкиров, арабских нефтяных магнатов… — Он остановился и перевёл дыхание. — Список можно продолжить.
— Прямо кладезь информации! — Ты увидишь, что мир битком набит мелочными ненавистниками, напыщенными пессимистами и извращенцами.
— Почему же битком? — не согласился Армстронг. — Нет, я бы так не сказал. Кое-где царит рассудительное спокойствие. Ладно… давай вернемся к этому позже. Эд, кто поставлял автоматику и сопла двигателей?
— Автоматику делала компания «Дистанционное управление». Сопла — «Североамериканские трубы».
— Хм! Ещё один пунктик — ты знаешь, кто начал против вас агитацию среди населения? Если не знаешь, то можешь выяснить?
— Знаю, — тут же ответил Дрейк, скорчив гримасу. — Имел счастье несколько раз мило беседовать с этим типом. Его зовут Мервин Ричардс, у него впалые щеки и ввалившиеся глаза. Любит совать свой нос в чужие дела. Способен заговорить до смерти кого угодно и чертовски напугал тогда окрестных жителей.
— Нас он пока не беспокоил.
— Я думаю, этого не случится. Последнее, что я о нем слышал, — он подался во Фриско разыгрывать роль верховного служителя культа эктоплазменного резонанса. Черт знает что это такое.
— Понятно. — С минуту Армстронг размышлял, затем спросил: — Не знаешь, где Кларк Маршал?
— Наверное, где-нибудь во Флориде. Хочешь допросить и его?
— Да. Уж что-нибудь я из него вытяну. — Армстронг встал, пожал Дрейку руку: — До встречи, Эд. Не забудь о тех именах для меня.
По дороге домой Армстронг остановился у библиотеки городка Джерси и какое-то время потратил, просматривая справочники и книги по ракетной технике. Он выписал девять фамилий, две из которых нашёл в Манхэттенском телефонном справочнике. Он позвонил этим двоим и учинил им форменный допрос, получив в ответ целый ливень саркастических замечаний и язвительной брани. Однако он вытянул из них, хотя и с трудом, обещания сотрудничать, а большего пока и не требовалось. После библиотеки он направился домой и записал все то, что узнал к этому моменту. Затем перечитал написанное и задумался. Не так уж много. Всего лишь куча малопонятной чепухи. Впрочем, материала прибавится, когда Куин, Нортон, Дрейк и другие добудут информацию.
Хотя картина в любом случае получится туманной. Есть риск, что, в конце концов, он останется один на один с безумной гипотезой, которую ни проверить, ни как-нибудь использовать не сумеет, но все равно убивать время таким образом — лучше, чем писать на стенах: «Голосуйте за Мориарти».
Что дальше? Ещё семь фамилий, за которыми можно поохотиться завтра и послезавтра. После этого пора будет поговорить с Клэр Мэндл. Он вдруг подумал, что в целом мире никто не помешает ему довести дело до конца. Целеустремленность и основательность! Если бы ему пришло в голову заняться сомнамбулизмом, он наверняка стал бы чемпионом среди лунатиков.
Расчехлив пишущую машинку, Армстронг отпечатал письма — четыре в Англию и три во Францию. Письма были ясные, убедительные, призывали к сотрудничеству, но он сомневался в успехе. Безотлагательность имеет тенденцию таять пропорционально расстоянию. Даже самые крупные неприятности выглядят значительно мельче, если случаются за несколько тысяч миль. Может, европейцы откликнутся и пришлют информацию, может, нет, но попробовать стоило.
Отправившись на традиционную прогулку, во время которой он привык размышлять, Армстронг опустил письма в почтовый ящик и двинулся к центру города. Здесь на каждом углу переливались, мигали, вспыхивали огни: «Розовый Бурбон», «Закусочные Перлица», «Виталакс даст вам жизнь», «Танец такси», «Кит Руни в «Удаче ирландца», «Виталакс», «Виталакс», «Виталакс»… Вкрадчиво, соблазнительно, убедительно, и снова — вкрадчиво, соблазнительно — до тех пор, пока… Потому что, если вранье повторять слишком часто, в него поверят. Бог есть любовь. Студенты-бездельники любят добрую старую выпивку. Жизнь прекрасна! Если новость удовлетворяет этому лозунгу, она достойна… Что значит «удовлетворяет» и кто так говорит? Виталакс даст вам жизнь. Сильные руки защитят мир. Все новости… Виталакс…
Должно быть, он непроизвольно заговорил вслух, потому что какой-то мужчина остановился, посмотрел на него и сказал:
— Извините?..
— Нет, нет, ничего, — заверил Армстронг. — Я просто болтал с Твилипом. — Заметив непонимающий вид прохожего, он пояснил: — Он совсем крошечный и зеленый, а на хвосте у него узелок. Я ношу его в кармане жилета. — Армстронг ухмыльнулся, показав зубы.
— А-а! — Мужчина посмотрел на него странным взглядом и поспешил удалиться.
Войдя в ближайшую закусочную, Армстронг занял столик в углу и попросил пинту крепчайшего яванского кофе. В ожидании заказа он поглаживал волосы руками. Ему казалось, что его мозг заполняется маленькими голубыми пузырьками, лопающимися с характерным «плоп-плоп-плоп». На самом деле, конечно, никаких пузырьков не было, а такими ему представлялись греховные замыслы. Впрочем, он вовсе не мечтал вывалять кого-нибудь в смоле и перьях или подлить кому-нибудь масла в ботинки. Пока.
Принесли кофе, он отхлебнул немного, разглядывая поток прохожих. Блики от окон и рекламы освещали их, будто актеров на сцене. Лица бесстрастные, лица возбужденные, лица вытянутые, лица круглые, лица энергичные, лица счастливые, лица мрачные, лица красивые, лица самодовольные, лица пустые, лица плачущие, лица любопытные — все разные и вместе с тем объединенные каким-то сходством. И это сходство было краеугольным камнем власти.
Какой власти? Линкольна? Ленина? Королевы Елизаветы? Власти Робеспьера? Конфуция? Или легкомысленного и просвещенного герцога де Морни, который не думал о людях, пока вдруг случайно с ними не сталкивался?
Формы власти столь же разнообразны, сколь различны сами люди.
Бармен за стойкой включил радио, и медленно потекла соната Генделя в исполнении Филадельфийского симфонического оркестра. Музыка успокаивала. Медленный величавый ритм очищал мозг от всего ненужного, как автомобильный «дворник». Она напрочь стерла «Танцующую крошку», отфильтровала дурацкий «Виталакс» и сделала симпатичными лица людей.
Вдруг музыка смолкла, и вместо нее раздался бесстрастный четкий-голос:
— Экстренное сообщение! Полчаса назад произошла крупная катастрофа на гигантской российской атомной станции в Уральских горах. Взрыв зарегистрирован всеми сейсмическими станциями. О жертвах не сообщается, но есть опасения, что они могут быть очень велики. Дальнейшая информация будет передаваться по мере поступления. — Голос умолк, затем добавил: — Сообщение зачитано с любезного разрешения фирмы «Гильде Брау», производителя лучшего в мире пива. — Снова зазвучал Гендель. Теперь музыка звучала словно реквием.
Негромко выругавшись, Армстронг покинул кафе и влился в толпу. Стемнело, небосвод был черным и траурным, и только в одном месте злобно глядел вниз гигантский белый глаз луны. Непрерывный поток ярких движущихся огней озарял небо над Манхэттеном и дальше, над Бронксом. Где-то между потоком света и Луной, высоко на крыше невидимого небоскреба медленно полз малиновый червяк, образуя слова: «Она любит мятную жевательную резинку!»
За спиной Армстронга радио переключилось на другую станцию и заиграло с новой силой. Песня называлась «Ещё одна танцующая крошка», и ритм ее сотрясал тело с головы до пят.
«Услышав, как музыка насмехается над царством их теней, они поняли вдруг, что умерли…»
Армстронг не мог вспомнить, откуда знает эти слова и когда они запали ему в душу.
Но все это выбило его из колеи. Прыгнув в подвернувшееся такси, он поспешно покинул это место, сам не зная, от чего убегает.
Семерка была не таким уж счастливым числом. Он встал со звонком будильника, чувствуя, что неплохо выспался, и это странным образом контрастировало с перипетиями вчерашнего дня. Затем принял душ, побрился и включил запись утренних новостей. Русские объявили, что пятьдесят квадратных миль превратились в пустыню, а воронка в эпицентре оказалась почти в двадцать метров глубиной. Причина взрыва неизвестна. Общество Друзей предложило двадцать авиагоспиталей и перебросило их от китайской границы на место катастрофы. Юный Вентворт продал права на экранизацию своей автобиографии.
В ярости Армстронг выключил телевизор и остаток дня провел в поисках тех семи человек.
Двое, как выяснилось, умерли. Один был в Европе — незнамо где. До троих он дозвонился по телефону. Первый из них пребывал в легкомысленном и беззаботном настроении, двое других были сердиты, нетерпеливы, язвительны и даже не пытались скрыть, что считают его надоедливым дилетантом. Последнему из семерки он послал письмо. Все. Он сделал, что мог. Без свежей информации дальнейшее расследование невозможно. Конечно, если не считать Клэр Мэндл.
Утром следующего дня Армстронг мчался к Территауну, держась крайней левой полосы. Клэр Мэндл оказалась молодой женщиной, темноволосой, с живым лицом и совсем не похожей на своего брата. Она была одета в зеленый вельветовый костюм, сшитый у хорошего портного, и держала себя со спокойной уверенностью. Присмотревшись, Армстронг решил, что самая привлекательная ее черта — глаза, темные и миндалевидные; они делали ее похожей на эльфа.
Клэр Мэндл легко опустилась во вращающееся кресло, положила руки на колени и приготовилась слушать. Армстронг быстро пересказал события.
— …Затем ваш брат начал развивать свою идею… и вот здесь-то это и произошло. — Он задумался на несколько секунд. — Я чувствовал, что не имел права беспокоить вас до сегодняшнего дня…
Ее красиво изогнутые брови чуточку поднялись.
— Вы считаете, что я смогу дать вам недостающую информацию?
— Меня уверили, что вы — единственный человек, который в состоянии это сделать.
— Мы с Бобом работали вместе, но только изредка, — задумчиво проговорила она. — У нас были разные области научных интересов. Чтобы ответить на ваши вопросы, я должна просмотреть его бумаги и кое-что вспомнить.
— Я был бы очень признателен, если бы вы именно так и сделали, — уверил он. — Я могу вам позвонить?
— Конечно. — Он пристально посмотрел на нее спокойными серыми глазами. — Но я предпочел бы встретиться где-нибудь в городе. Мы могли бы обсудить дело за ленчем.
Ее смех напомнил ему звон серебряных колокольчиков.
— Вы времени даром не теряете!
— У меня имеются скрытые мотивы, — сообщил Армстронг.
— В самом деле? — Она обнаружила женское любопытство. — Какие же?
— Я хотел бы познакомить вас с одним своим приятелем, газетным коршуном. Он мне сказал, что у ваших волос квадратные корни.
В ответ прозвучал смех — такой же, как прежде, мягкий и низкий.
— Договорились! Поставить на место газетчика — благая цель, и я готова раскрыть правду. — Она напоминала Армстронгу эльфа, подглядывающего изумленными глазами в замочную скважину. — Я вам позвоню, когда все сделаю.
— Благословляю вас! — произнёс Армстронг, неожиданно заметив, что голос его охрип.
Сев в автомобиль, он завел мотор, отъехал на приличное расстояние и только тогда решился дать себе волю — изобразить нечто в духе тирольской песни.
Братец, за удовольствия надо платить!.. Смотри, куда это тебя заведет!.. Она полюбит мятную жвачку!..
Он оборвал рулады, сердито уставился в ветровое стекло и остаток пути не раскрывал рта.
После полудня подал весточку Куин, сообщив четыре фамилии.
— Вот они, Шерлок. Может, ты чего-нибудь из них и вытащишь. — Он прищурился и показал язык. — Полюбуйся! Таким ты был неделю назад.
— Что же, по-твоему, случилось неделю назад?
— Ничего. Поэтому ты так и выглядел.
Армстронг в ответ проворчал что-то невразумительное. Аккуратно занеся имена в свою записную книжку, он спросил:
— Что-нибудь ещё у вас происходит?
— У нас начались гонки шакалов.
— Ну и как, они уже собрались у трупа?
— Обглодали до косточек. Сенатор Кармайкл во всеуслышание огласил, сколько зелененьких потрачено на полеты к Марсу до сего дня. А также сколько потратить ещё предстоит. Он говорит, что это позор. Сенаторы Райт, Эмблдон и Линдл поют ту же песню. Прямо-таки хором.
В книжном шкафу у Армстронга имелся экземпляр «Политического зоопарка». Сняв его с полки, он прочитал краткие биографии сенаторов Кармайкла, Райта, Эмблдона и Линдла. Затем, вспомнив про Вомерсли, просмотрел соответствующую статью тоже. Это ни к чему не привело: он не нашёл ничего интересного. Комплименты и плохо замаскированная лесть вперемежку с перечнем политических побед и счастливых историй о бедных фермерах. Эти пятеро отличались друг от друга совершенно ординарными качествами, а другими, столь же ординарными, были похожи. Армстронг искал другое (если это вообще могло быть найдено) — странности, необычности, какие-то свойства, присущие им всем одновременно. Из «Зоопарка» же удалось выудить только одно — общей у пятерых сенаторов оказалась привычка носить брюки.
Конечно, глупо гоняться за воображаемыми диверсантами в одиночку и без подходящих средств, стараясь переплюнуть ФБР. Но сама охота его практическому уму не казалась глупой. Армстронгу уже приходилось гоняться за призраками, и в конце концов каждый раз обнаруживалось, что выглядят они на удивление реальными. Поистине, то была редчайшая, «эдисоновская» случайность, но когда однажды ночью произошел мгновенный всплеск напряженности магнитного поля и иридиево-кобальтовая игла, развернувшись перпендикулярно силовым линиям, медленно начала колебаться… И дело Даже не в самом феномене, а в погоне за ним, потому что когда человек два года подряд преследует цель, настигает ее и патентует солнечный компас, то к этому моменту у него развивается нюх на всякий любопытный запах, не хуже, чем у охотничьей собаки. Рассуждая таким образом, Армстронг примирялся со своей непоседливостью и учился извлекать из нее пользу. Кроме того, у него было ещё одно оправдание перед самим собой: он никогда не позволял своему разуму вертеться вокруг какой-нибудь бесполезной и никчемной задачи.
Следующий логический шаг — отстегнуть зелененьких и купить пару добавочных неглупых мозгов. За развлечения нужно платить и не скупиться, иначе шутки могут кончиться плохо — в разгар веселья можно схлопотать удар отравленным кинжалом.
Подходящим союзником казался Хансен, его репутация во всех отношениях была безупречна.
Армстронгу потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до здания из коричневого камня, на втором этаже которого размещалось агентство Хансена.
Высокая томная блондинка, взяв визитную карточку Армстронга, скрылась за дверью и почти сразу вернулась со словами:
— Мистер Хансен примет вас прямо сейчас, мистер Армстронг.
Хансен оказался почти такого же роста, как его клиент, разве что не столь широкоплечим. Предложив Армстронгу кресло, он сел за стол и сквозь очки внимательно оглядел гостя с головы до пят. Осмотр был неторопливый, непринужденный и откровенный.
— Ваше резюме? — улыбнулся Армстронг.
Не отводя испытующих глаз и не изменившись в лице, Хансен осведомился:
— Чем могу быть полезен, мистер Армстронг?
— Мне нужна информация о некоторых людях. — Армстронг вытащил из кармана листок и протянул его Хансену.
Детектив просмотрел список.
— Пятеро из них — сенаторы.
— Это имеет значение?
Пронзительные глаза снова впились в Армстронга.
— Все зависит от того, что вы подразумеваете под информацией. Если вам нужны их биографии — нет проблем! Но если речь идет о компромате, я должен знать точно, кто вы такой и как намерены использовать материал. Если дело мне не понравится, я за него не возьмусь. — Его тонкие губы сжались. — Таковы мои принципы.
— Весьма достойный подход, — одобрил Армстронг. — Чтобы рассеять ваши сомнения, есть простое решение. Вам нужно всего лишь постараться узнать мое имя.
— Какое?
— Джон Дж. Армстронг.
— Да-а, — согласился Хансен. — Этого вполне достаточно. — Правой рукой он поигрывал золотым перстнем с печаткой, блестевшим на пальце левой руки. — Прошу вас подробнее.
— Мне не нужны пухлые романы об этих людях. Меня не интересуют их дни рождения. Мне нужна как можно более полная и исчерпывающая информация об организациях, к которым они принадлежат, их деловых интересах, клубах, дружеских связях, политических, религиозных или этнических объединениях, вообще, о любых норах, в которые они могли бы провалиться…
— Это будет нетрудно, — заметил Хансен.
— Значит, обойдется дешево. — Армстронг широко улыбнулся, когда его собеседник вздрогнул. — Чем лучше вы выполните это задание, тем легче вам будет в дальнейшем.
— Да! — удивлённо произнёс Хансен, передвигая лист. — Так это не все?
— Это только начало. Скоро у вас появится другой список, а после него ещё один. Если у меня хватит денег и терпения и если мои друзья из сострадания не отговорят меня от этого дела, вам предстоит собрать сведения о целом батальоне.
— Мы сделаем все возможное. Уверен, вы будете довольны. — Хансен опять поиграл перстнем. — Информация по каждому объекту обойдется в сорок долларов. Все дополнительные затраты будут указаны в счете. Не проконсультировавшись с вами, мы не пойдем на крупные расходы.
— Да хранит вас за это Бог! — с озорным пафосом ответил Армстронг и отсчитал деньги.
Нажав кнопку на столе, Хансен приказал появившейся блондинке:
— Положите деньги в сейф, Мириам, и дайте мистеру Армстронгу расписку.
Автомобиль двигался в сторону редакции «Геральд»; небрежно развалясь за рулем, Армстронг проводил мысленный смотр своих войск. Из профессионалов у него имелся Хансен и батальон его помощников. Отряд волонтеров состоял из Нортона, Дрейка, Куина… Пожалуй, и все. Ещё сюда он мог добавить и эльфа-Клэр. Было бы неплохо, чтобы и впредь никто из них не знал, что делают другие. В конце концов, члены любой разветвленной структуры просто не в состоянии знать все о характере деятельности своей организации, да и не должны это знать. Они должны видеть цель и идти к ней или, по крайней мере, верить, что идут. А его задача — убедить их в этом.
Когда Армстронг подъехал к редакции, Нортон был занят. Его провели в комнату отдыха — большую, обставленную с кричащей роскошью и заваленную бумажными копиями недавних выпусков. Он лениво начал их просматривать и в первой же наткнулся на кое-что интересное. Заголовок на седьмой странице гласил: «Самолеты пожирают расстояния», и тут же на десятой оказались трагические снимки авиационной катастрофы в Айове, где погибло несколько десятков людей. Расстояние до могилы! Он перевернул страницу. «Виталакс»… «Гильде Брау»… «Час хладнокровия»… «Внешняя оболочка слоновой кости содержит бенадиум, чудесный порошок для ваших зубов».
Армстронг рывком перевернул страницу. «Четыре свободы». «Шелковый магнат предъявляет обвинение Аркадии». «Протест Греции». «Медь на свалке». «Мысль о сегодняшнем дне»… Мысль о сегодняшнем дне… Он моргнул и прочитал заметку, набранную маленькими буковками в небольшом столбце.
«Воистину говорю я вам, будет ли польза людям, если они завоюют весь мир, но потеряют свою бессмертную душу?»
Именно в этот момент в комнату с веселым кличем влетел Нортон:
— Эй, парень, у меня просто зверский телепатический аппетит! — Он остановился, глянул на Армстронга и добавил гораздо спокойнее: — Что с тобой, бедолага?
— Да так, лезет в голову всякий бред, — медленно произнёс Армстронг. — Наверное, мне вообще не стоило высовывать нос из лаборатории.
— Отнюдь нет, — возразил Нортон. — У тебя та же беда, что у Кассия, — ты слишком много думаешь. И слишком редко обедаешь в компании, — ввернул он.
— Так. Намек понят. Где ты желаешь объедаться за мой счёт на этот раз?
Нортон закатил глаза:
— Ну зачем так грубо?
— Зато вполне в духе нашей беседы.
— Давай тогда его сменим. Предлагаю навестить обжираловку Папазоглуса. Говорят, он готовит мясо каким-то новым способом.
Добравшись до Пятидесятой улицы, они запарковали машину на подземной стоянке и после короткой прогулки по двум кварталам подошли к заведению грека — современному кафе, наполненному аппетитными ароматами.
Мясо «по-новому» оказалось здоровенным, наполовину обугленным бифштексом с грибами. Нортон, по своему обыкновению, расправился с ним так, словно голодал по меньшей мере лет тридцать.
— Уф-ф! — Он откинулся на стуле и обратил на Армстронга лоснящийся сытый взгляд. — Ну вот. Сейчас я не в состоянии даже пошевелиться. Можешь давать работу. Что я должен сделать на сей раз?
— Кажется, пропал Кларк Маршал. Эдди Дрейк считал, что он во Флориде, но так и не сумел напасть на его след. Вот я и подумал, может, кто-нибудь из твоих тамошних газетных волков раздобудет о Маршале какие-нибудь сведения? Несколько дней назад его видели в Ки-Уэсте.
— Не лучше ли этим заняться полиции?
— Я не могу идти в полицию, у меня нет причин подозревать, что с Маршалом что-то случилось. Скорее всего, он собрал вещички и легким аллюром отправился в неизвестном направлении. Но ведь он — личность заметная, и наверняка кто-нибудь из твоих любителей бифштексов знает, куда он девался.
— Да, он личность известная, верно. Был! Ему трижды выпадало писать о космических кораблях — о номерах первом, десятом и четырнадцатом. — Нортон печально покачал головой. — Бедный старина Кларк! Он пропал после того, как взорвался последний. — Он задумчиво и холодно посмотрел на Армстронга. — Ты никогда с ним не встречался?
Армстронг пожал плечами:
— Я видел только его фотографию и читал несколько давнишних статей. Ещё я читал его письмо в газеты, где предрекалось, что номер восемнадцатый тоже обречен. Сдается мне, он здорово скис от несбывшихся надежд.
— Он больше чем скис. Он свихнулся. — То есть?
— У него развилось что-то вроде мании преследования. Он метался по стране с видом первохристианского мученика — от чего-то убегал.
— Или за чем-то охотился?
Нортон с трудом поднялся:
— Послушай. Я не против побегать вместе с тобой за привидениями, делая перерывы для добрых бифштексов. Но не добавляй к прочим своим иллюзиям ещё одну: будто Кларк Маршал и всякие бродяги, двоеженцы и прочие выродки, которые где-то скрываются, окажутся в одной упряжке с тобой и что они тоже мечтают ловить призраков. Не воображай, Бога ради, что весь этот дурной мир — твой надежный тыл. — Нортон устало плюхнулся обратно на стул. — Потому что он совсем ненадежен!
— Я все это знаю, — сказал Армстронг. — Мир таков не только для меня. Он ненадежен для кого угодно и для чего угодно.
Сцепив пальцы на сытом брюхе, Нортон снизошел до возражения на последнее замечание.
— Мир? — проворчал он. — Нет! Если не дерутся народы — слава Богу, сейчас этого нет, — то дерутся семьи, наконец, отдельные люди. — Он прикрыл глаза. — И иногда они колотят манекены, просто забавы ради… — Нортон открыл глаза. — Пища! Жратва! — тоном проповедника выговорил он. — Мир постоянен в еде. Весь мир ест — это инстинкт.
— За исключением тех случаев, когда он постится или объявляет голодовку.
— Проклятие! — устало воскликнул Нортон. — Мир постится по религиозным мотивам, голодает по политическим и иногда уничтожает продовольствие по экономическим.
— Хорошо. Ты меня убедил. Мир действительно непостоянен. Ни в чем. А знаешь почему?
— А ты?
— Ха! Любой газетчик это знает, а кроме газетчиков — ещё множество людей. Потому, что мир глуп.
— Я бы так не сказал, — заметил Армстронг.
— А я бы сказал. — Нортон удовлетворенно похлопал себя по животу. — Ты слишком долго жил с закрытыми глазами, чтобы видеть, как самозабвенно глуп этот мир. Несколько лет назад один из наших ребят попросил сотню прохожих назвать фамилию матери президента Джексона. Сорок семь ответили правильно — миссис Джексон. Пятьдесят три сказали, что не знают или не могут вспомнить. — Нортон самодовольно взглянул на Армстронга. — В прошлом году двести тысяч русских побывали в мавзолее Ленина, словно это храм Божий. А у французов появилась мода татуировать на мочках ушей три черточки — за свободу, равенство и братство. Годом раньше, когда император Таиланда сломал ногу, весь двор ковылял на костылях, потому что моду там задают члены королевской семьи. Было время, когда все британские аристократы носили помочи из змеиной кожи по той же самой причине.
— Может быть, но…
— Нет, продолжим, — гнул своё Нортон, не переставая любоваться собой. — Аккурат к двадцатилетнему возрасту начинаешь понимать, что нет на свете невозможных безумств. Ты читал когда-нибудь «Краткий экскурс в историю человеческой глупости» Питкина?
— Кажется, нет.
— Поверь мне, ключевое слово здесь — «краткий». Ни Питкин, ни его сыновья, ни внуки не прожили бы столько, чтобы написать «полный» экскурс. Марафонские танцоры, пожиратели яиц, земляных орехов, любители ходить на шестах были во все века. Глупость восходит к истокам человеческой истории. Пирамиды — такая большая глупость, что тысячи глупцов сочиняют о них глупые теории с первого дня их существования.
— Да не хочу я с тобой спорить…
— Ради всего святого! — взмолился Нортон. — Дай же мне хоть слово сказать! Глупость — понятие относительное. Например, я считаю себя умным, потому что повидал на своем веку немало людей гораздо глупее себя. Но и мой ум относителен, потому что, по большому счету, я тоже глуп, хотя не так безнадежно, как некоторые тупицы. Вообще, на свете немало людей с проблесками ума, которые в состоянии воспользоваться глупостью окружающих. Одни, чтобы облегчить себе махинации, придумывают новые законы — это политики. Другие зарабатывают на жизнь, прикрываясь уже готовыми законами, и становятся журналистами, торговцами, производителями оружия, гадалками на кофейной гуще… Ещё они могут запускать ракеты. Третьи доходят до того, что игнорируют любые законы, становятся обманщиками и плутами. — Нортон мечтательно улыбнулся. — Есть старинное изречение, что природа создала мошенников для того, чтобы учить уму-разуму дураков.
— Ты закончил? — дружелюбно улыбнулся Армстронг.
— Да. — Нортон ещё раз с видимым удовольствием похлопал себя по животу. — Это бифштекс. Из-за него я так миролюбив.
— Ну, тогда, — продолжил Армстронг, — мне сдается, что твои рассуждения смахивают на бред: ты начал со следствий и прошёл весь путь в обратную сторону, к выдуманной причине.
— Выдуманной?
— Именно. С чего ты взял, что это глупость?
— А что же ещё?
— Не знаю.
— Вот! — Портов торжествовал. — Ты не знаешь!
— Ну и что? Что доказывает мое невежество?
— Оно ничего не доказывает, — неохотно признал Нортон. — Но оно и не опровергает мою теорию о том, что мир есть, всегда был и, вероятно, всегда будет безнадежно глуп. Видишь ли, слишком уж хорошо в эту теорию укладываются факты.
— Я сочиню тебе десяток таких теорий, — сообщил Армстронг. — И все они объяснят те же факты ещё лучше? — Он встал, встретившись с удивленным взглядом собеседника. — Как ты заметил, беда в том, что я слишком много думаю. — Армстронг взял шляпу. — Надеюсь, ты не настолько глуп, что забудешь разузнать о Маршале? — Он помахал ручищей: — До скорого, непоседа.
— А ты — бродяга! — громко крикнул Нортон вдогонку. Хмуро уставившись в пустую тарелку, он облизал губы и вдруг помрачнел ещё больше. — О, змей! Он не заплатил за бифштексы!..
Пять дней понадобилось Хансену, чтобы раскопать подробности. С точки зрения Армстронга, дело продвинулось быстро, и его оценка крепкого долговязого детектива выросла до высшего балла.
Раскрыв аккуратно напечатанное послание Хансена, Армстронг тщательно его прочел, вполголоса бормоча отдельные фразы.
«Ирвин Джеймс Линдл, совладелец компании «Рид энд Линдл» в Уичите, штат Канзас. Сенатор, член Комитета по общественному питанию и Комитета по связям с Латинской Америкой. Принадлежит к Ассоциации производителей сельскохозяйственной техники. Национальной ассоциации производителей… м-м… Вторая авеню… Епископская Капелла в Уичите, Международный Ротари-клуб, Канзасский кегельный клуб, номер 414 Американского Легиона, клуб снайперов… м-м… попечитель Американского движения молодежи…»
Информации оказалось море — Хансен выполнил работу добросовестно. Внимательно изучив пункты, Армстронг пересчитал их и обнаружил, что Линдл состоял членом ни много ни мало тридцати восьми организаций. На другом листе Вомерсли побил этот рекорд — у него было сорок четыре. Эмблтон опустил планку до двадцати одного. Пометив каждое досье соответствующим числом, Армстронг обнаружил, что первым идет Вомерсли с сорока четырьмя, а замыкает список Мервин Ричардс всего лишь с одиннадцатью. Но этого изобилия было далеко не достаточно. Ему понадобится информация обо всех, перечисленных в письме, которое он получил от Куина и переслал Хансену только вчера. А ещё кое-что должно поступить от Нортона, Дрейка и других. Тратить время и силы, чтобы решить головоломку на десять процентов, было не в его привычках. Предстоит собрать ещё много кусочков, чтобы подобрать ключик ко всей мозаике, разобраться, какие фрагменты пропущены, а может, и узнать, где их прячут.
Пронзительно заверещал видеотелефон, и Армстронг оставил своё занятие. На экране появилось лицо Клэр Мэндл.
— Добрый день, мистер Армстронг!
— Добрый день, Клэр, — ответствовал он с неподдельным энтузиазмом. — Когда мы идем обедать?
— Я заставила вас ждать?
— Почти неделю.
— Простите. Я не думала, что это так срочно.
— Конечно, вы не думали. Вы сама благопристойность! — Он наградил ее насмешливым взглядом. — Но теперь вы убедились, что мои намерения честны…
— У вас есть намерения? — с озорным видом перебила она.
Это вывело Армстронга из равновесия. Он поджал губы, борясь с желанием сказать какую-нибудь едкость. Клэр смотрела на него своими раскосыми глазами, и это никак не способствовало его душевному покою.
— Я говорил вам о них, — тихо произнёс он. — Вы мне нужны для представительности. Она улыбнулась и снова изящно кольнула его: — И где же вы хотите устроить представление моей персоны?
— Вы выбираете самые ужасные слова, — пожаловался Армстронг. — Как насчет «Лонгчампа»?
— Сегодня вечером?
— Да! — прямо расцвел он.
— Ничего себе! — удивилась она. — О какой же науке может идти речь?
— Вы когда-нибудь на себя смотрели в зеркало? — парировал Армстронг.
— Я не имела в виду вашу внешность. Только ваше поведение.
— А! — Он широко улыбнулся. — Это специально — дабы доказать, что действие и противодействие не всегда равны и противонаправлены.
— Мы можем обсудить этот вопрос позже, — сказала она. — В половине девятого в «Лонгчампе». Вам удобно?
— Договорились! — Почему-то его голос звучал выше и тоньше обычного, и Армстронг тут же попытался исправить недоразумение: — В восемь двадцать. Вдруг вы придете раньше.
Раньше она не появилась, но и не опоздала. Такси остановилось у главного входа ровно в восемь тридцать; он встретил ее, проводил внутрь, подвинул стул. Под манто на ней было платье из мерцающего зеленого материала, безупречную прическу увенчивал предмет, слишком маленький для шляпки и слишком большой для цветка.
Заметив, что его восхищенный взгляд не отрывается от этого предмета, она сообщила:
— Это просто украшение.
— Вижу! — подтвердил он с полным отсутствием такта.
Слегка нахмурившись и покусывая нижнюю губу, Клэр сменила тему:
— Я просмотрела статьи Боба.
— И что вы нашли? — спросил Армстронг, опустив взгляд.
— Он систематизировал информацию об одиннадцати кораблях, которые взорвались, почти достигнув Марса. Такую информацию, например, как их расстояние от планеты в момент взрыва и последние переданные на Землю данные телеметрии. Главный его вывод представляется бесспорным — корабли разрушились не случайно. Все катастрофы вызваны одной и той же причиной.
— Тот самый слой?
Клэр заколебалась:
— Может быть. — В ее глазах мелькнул тревожный огонек. — Один из кораблей резко вильнул в сторону, видимо из-за внезапного выхлопа бокового сопла. Его траектория сильно искривилась, прежде чем гироскопы вновь вернули его на курс. В результате этот корабль подошел почти на две тысячи миль ближе к планете, чем все остальные. Затем он взорвался.
— И что?
— А то, что данное обстоятельство сильно беспокоило Боба. В его теорию слоев этот двухтысячемильный нырок не укладывался. Естественно, он попробовал заделать брешь и обнаружил, что стоит перед двумя возможностями: либо информация о корабле недостоверна, и в действительности он взорвался на том же расстоянии от поверхности, что и другие, и тогда с теорией все в порядке; либо, если информация точна, — Клэр в сомнении помедлила, — то очень похоже, что корабль уничтожили намеренно. Лазером.
— Как?! — воскликнул он. — Отсюда? За сорок восемь миллионов миль?
— Очевидно, нет. Насколько мне известно, на Земле нет оружия такой мощности. Я вообще не представляю, каким образом можно генерировать лазерный луч в сотую долю от требуемой мощности. — Она на миг задумалась. — Остается только луч с Марса, хотя считается, что Марс необитаем. Впрочем, эта мысль столь абсурдна, что ее вряд ли стоит принимать в расчет. Остается лишь теория Боба, которая, понятное дело, рассыпается, если информация о том корабле точна.
Официант принес заказ, и они прервали беседу. Только когда он удалился настолько, что не мог их услышать, Армстронг сказал:
— Все споры о причинах проистекают от нашего невежества. Или неведения. Корабли передали по радио прорву информации: температура, интенсивность космического излучения, расход топлива и прочее. Но это не то.
Она кивнула в ответ на его вопрошающий взгляд, и он продолжил:
— Как нам узнать главное? У вас есть какие-нибудь соображения? — Это может сделать караван. — Караван?
— Да, и чем длиннее, тем лучше. — Она пригубила из своего бокала. — Пилотируемый корабль-матка, впереди которого один за другим летят зонды. Первый зонд будет приманкой. Когда он взрывается, следующий за ним отклоняется от курса на заданный угол. Если и он аналогичным образом врезается в преграду, описывает дугу третий зонд. Тем временем корабль-матка, идущий в арьергарде, при первом же взрыве поворачивает к Земле, собирая всю информацию, которую успеет принять от всех зондов. — Она с задумчивым видом водила своим бокалом по белой скатерти. — Даже если эта методика не позволит получить достаточно данных, она, по крайней мере, прояснит один вопрос.
— Какой именно?
— Она установит причину гибели кораблей. Излучение, или же имеет место диверсия. Если диверсия, то никакое, даже самое поспешное отступление их не спасет. Но если хотя бы один вернется невредимым, тогда причиной можно считать слой Мэндла.
— Просто, слишком просто. — Он опечалился. — Это обойдется минимум в двести миллионов долларов.
— Да, я знаю, — искренне посочувствовала она. — Но раз уж информация находится за миллионы миль, кто-нибудь должен рискнуть ее добыть. Ведь другого способа не существует. — Лицо ее посветлело, и она наградила Армстронга ободряющей улыбкой. — Для начала могу ссудить вам десятку.
— Спасибо, не надо, — сказал он. — Если бы две сотни миллионов баксов потребовались для того, чтобы взорвать к чертям всю цивилизацию, их бы быстренько нашли. Но для такого проекта — нет! Десять миллионов на боевой самолет; десять центов на космические исследования — вот такие у нас дела.
Ее прохладная рука легонько коснулась его лапищи:
— Мрачный вы человек!
Он беспокойно заерзал, и она улыбнулась опять:
— Шкала ценностей в нашем мире не так уж плоха.
— Да?
— Безусловно. Вполне естественно, что на оружие деньги дают охотнее, чем на рискованные предприятия. В конце концов, страх — чувство самое глубокое, более… человеческое, что ли, из всех. Избавиться от страха — это гораздо актуальнее, чем удовлетворить любопытство. Если вы посадите на Марс свою ракету, то это не сделает дома людей прочнее, не спасет чью-нибудь жизнь и не будет гарантом свободы.
— Свобода, — усмехнулся он. — Какие только зверства не совершались под ее знаменем! — Он снова занервничал, тяжелые челюсти сжались. — Все зависит от того, что подразумевать под словом «свобода». — Затем он вдруг сменил тон и добавил; — Извините. Мы ведь пришли сюда не затем, чтобы спорить друг с другом? Давайте оставим эту тему.
— Согласна. — Она оглядела людей за соседними столиками. — Где этот газетный волк, который должен меня оценить?
— Его не будет. Я передумал и не позвал его.
— Как же так?
Он попробовал недовольно взглянуть на нее, но не смог придать лицу соответствующего выражения. Гримаса, появившаяся на его лице, заставила ее брови подняться в удивлении.
— Двое — это тоже компания, — сообщил он.
— А ужасная мина, которую вы на себя только что нацепили, должна, по-видимому, означать угрозу?
— Если угодно. Я чертовски скверно разыгрываю сцены.
— Вы думаете, это необходимо?
Он оживился и уверил:
— Нет, конечно! Просто я пытался убежать от своих мыслей и убежал слишком далеко. Совсем как тот человек, которому вырвали зуб, и он смеется, только чтобы показать, что ничего не почувствовал.
— Воистину, странен мужской ум, и извилисты тропы его, — философски заметила Клэр. Она перевела взгляд куда-то за его плечо, глаза ее вдруг сузились, она наклонилась вперёд и тихо произнесла: — У моего брата Боба была одна причуда. Может быть, он рассказывал вам. Он не верил в совпадения.
— Да, он говорил мне. Почему вы вспомнили об этом сейчас?
— Потому что именно сейчас я кое-кого увидела. — Ее голова придвинулась ближе. — Через четыре столика позади вас — рыжий, веснушчатый человек в светло-сером костюме. Сегодня утром, когда я вышла из дома, он прошёл мимо меня. Я посмотрела на него совершенно случайно, конечно, и забыла бы напрочь, если бы он снова не пересек мне дорогу в тот момент, когда я вышла на улицу вечером. Теперь он — здесь. Три раза за день — это уже многовато. — Она весело усмехнулась. — Если он так же любопытен, как и Боб, и, в свою очередь, запомнил меня, он наверняка подумает, что я против него что-то замышляю.
— Вы уверены, что не ошиблись? — спросил Армстронг, не оборачиваясь.
— Убеждена.
— И вы никогда, не замечали его раньше?
— Не припоминаю.
Армстронг немного подумал, затем пожал плечами:
— Может, это какой-нибудь робкий обожатель? Стесняется подойти. Предпочитает восхищаться издалека.
— Не говорите глупостей, — укорила она.
Он снова пожал плечами и взглянул на часы.
— Вы позволите, я выйду на минутку? Скоро вернусь. — Дождавшись ее кивка, Армстронг поднялся и небрежно направился к выходу, по-прежнему не глядя по сторонам.
Снаружи имелась телефонная будка. Войдя в нее, он опустил монетку и стал набирать цифры, следя за экраном.
Автоответчик провозгласил: «Агентство Хансена! Вы можете подключиться к ночной линии связи по четвертому сигналу или записать своё сообщение по десятому сигналу. Один… два… три… четыре…»
— Подключаюсь, — моментально среагировал Армстронг. Крохотный голубой курсор замигал на цифре четыре, послышался характерный звук зуммера.
Затем раздался резкий щелчок, цифра четыре растаяла, и появилось суровое лицо Хансена. На голове у него красовалась шляпа. Он бесстрастно смотрел на Армстронга, не произнося ни слова.
— Уходите или пришли? — осведомился Армстронг.
— Ухожу. Впрочем, никакой разницы. Эта линия включается в любом случае, здесь ли я или нет. — Он холодно глядел с экрана. — В чем дело?
— Я-в «Лонгчампе» с приятельницей. Кажется, за ней следят.
— Ну и что? Нет закона, запрещающего за кем-нибудь следить, особенно за дамой.
— А если это не просто так? Вдруг ей грозит опасность?
— Чепуха! — На бесстрастном лице сверкнули глаза. — Вы начитались дурацких книжек. Но если парень до сих пор не имел дела с полицией, вы ничего с ним не сделаете, пока он сам не схватит вас за горло.
— Просто замечательно! — В Армстронге взыграл боевой дух. — Значит, я позвонил вам просто так, чтобы вы спели мне колыбельную?
— Оторвитесь от него, уходите оттуда.
— Удирать — занятие, недостойное мужчины.
— Или, — продолжил Хансен, игнорируя это замечание, — можно завлечь его в какое-нибудь укромное местечко и пересчитать ему ребра.
— Я уже прикидывал. Это ничего не даст.
— Или, — добавил Хансен по-прежнему невозмутимо, — сделайте то, что обычно делаю я, — сами выследите «хвост» и выясните, кто стоит за его спиной. Всегда лучше знать чужие козыри.
— У меня была такая мысль. Но раз уж я с дамой, я не могу следить за парнем, который следит за ней, тем более что я должен ее охранять. Придется этим делом заняться вам.
— Вы можете оставаться на месте, пока я не приеду? — спросил Хансен.
— Вообще-то мы собирались на выставку на Шестой авеню, но, так уж и быть, подождем, когда вы к нам присоединитесь.
— Мне нужно пятнадцать минут. — Хансен сдвинул шляпу на затылок. — Когда появлюсь, вы меня не видите — понятно?
— Да я вас вообще знать не знаю, — согласно кивнул Армстронг. Выключив монитор, он вернулся к Клэр.
— Четвертый столик свободен, — сокрушенно сказал он, тяжело опускаясь в кресло.
— Боже мой! — воскликнула Клэр, приложив к блеснувшим глазам платочек размером чуть больше почтовой марки. — Вы о том человеке? Ну, вы не лучше Боба! — Отрезвленная его спокойным взглядом, она добавила: — Он вышел сразу за вами.
Армстронг сделал знак официанту. Лучше пока замять это дело. Пусть она успокоится, в ближайшие четверть часа ее ничто не должно огорчать. Но за кем следил рыжий сейчас, за Клэр или за ним?
С минутным опозданием прибыл Хансен в сопровождении Мириам и приземистого малого, на вид отпетого хулигана, в грозящей лопнуть по швам кожаной куртке. Трио с достоинством продефилировало мимо Армстронга, взглянув на него, как на пустое место, и заняло столик в глубине зала, левее.
Болтая с Клэр и одновременно стараясь не пропустить все ещё отсутствовавшего соглядатая, Армстронг дал Хансену с друзьями время на то, чтобы пропустить по стаканчику, затем встал и помог своей даме надеть манто.
Они направились на выставку и провели два часа среди впечатляющих голограмм-экспонатов, наблюдая демонстрацию передвижной телеустановки с десятифутовым экраном. Они сошлись во мнении, что цветовая насыщенность и объемность изображения выше всяких похвал. Телевидение почти достигло предела своих возможностей.
Оттуда они направились в ночной бар, а затем Армстронг на своей машине отвез Клэр домой. По дороге ничего не случилось, и до самого возвращения к себе он не замечал Хансена или ещё кого-нибудь. Чувствуя раздражение оттого, что ничего необычного не происходило, Армстронг задумался: а не слишком ли он драматизирует всякие пустяки?
Мысленно перебирая детские воспоминания, Армстронг подумал, что всегда и во всем был воплощением нормальности. Ни живостью ума, ни причудливостью фантазий, ни вздорностью капризов он не превосходил любого здорового ребёнка. Лишь позже он развил в себе свою одержимость и склонность к мрачным предчувствиям. Почему, почему, почему? Он сердито смотрел в стену, которая, казалось, молча вторила: «Почему, почему, почему?»
Начало светать, затем наступило утро, а он все ломал голову над одними и теми же вопросами, с томительной безысходностью не находя на них ответа. Усталый, он тупо слонялся по квартире, пока наконец в половине одиннадцатого не позвонил Хансен.
— Я потратил на это дело много времени, — заявил Хансен, — зато впервые оказался участником целой кавалькады.
— Что значит «кавалькады»?
— Возглавляли ее вы и ваша подруга. Затем — тип, который следил за вами. Провисев у него на «хвосте» целый час, я вдруг обнаружил, что кто-то висит на «хвосте» у меня. Поэтому мы с Питом разделились, и, таким образом, я отвязался от этого последнего шпика. Он прицепился к Питу, а я последовал за ним. Выстроилась такая цепочка: вы, затем ваш «хвост», затем Пит, затем тот, другой тип, затем я. Хорошо ещё, что вам не взбрело в голову кататься всю ночь — к утру за вами таскалась бы половина Нью-Йорка.
Армстронг нахмурился. Этот рассказ озадачил его вконец.
— Что дальше?
— Первый отстал, когда вы приехали домой. Топтун отправился на подземную стоянку на Восьмой авеню, пересел в другую машину и поехал вот по этому адресу на Сайпрес Хиллз. — Хансен зачитал адрес, затем продолжил: — Конечно, остальные участники парада тоже побывали на Сайпрес Хиллз: там Пит бросил все и отправился домой. Тот, кто следил за Питом, последовал за ним, но на полпути отстал. Для этого Мириам пришлось проделать прямо-таки цирковые номера с нашим автомобилем. В результате остались двое — этот последний хвост и я. Ни за что не угадаете, куда он меня привел.
— Куда? — осведомился Армстронг.
— Четвертый этаж Манхэттенского банка. Он вызвал ночной лифт с таким видом, будто направляется к себе домой. Дальше идти я не мог.
— А что находится на четвертом этаже?
В первый раз на длинном лице Хансена появилось какое-то выражение: странная смесь разочарования и приятного предвкушения того, что он сейчас скажет своему собеседнику.
— Судя по индикатору, лифт действительно остановился на четвертом этаже. К тому же в окнах четвертого этажа горел свет… — Хансен, словно дразня собеседника, умолк. — Весь четвертый этаж, как оказалось, занимает местное отделение ФБР.
— Что? — вырвалось у Армстронга.
— То, что слышали. — Хансен опять был невозмутим. — И поэтому я считаю своим долгом поинтересоваться: что все это значит и во что вы меня впутали?
— Мне-то, черт возьми, откуда знать?! — Почти сразу Армстронг почувствовал, что произнёс не те слова, которые следовало.
— Что ж, в таком случае, — с мрачным скепсисом заметил Хансен, — советую вам съездить туда и самому расспросить ФБР. — Сурово посмотрев на Армстронга, он отключился.
Армстронг сел и стиснул голову руками. Что губит ракеты: лазер с Марса или диверсия на Земле?.. Удирать — занятие для женщин… «Виталакс» даст вам жизнь — даст ли?.. Лучше съездить туда и спросить у ФБР… Сильные руки сохранят мир. Кратер в две мили глубиной и диаметром в пятьдесят…
Я — Озимандис, царь царей, — пристально вглядываюсь а деяния свои — с высоты величия своего и скорби своей…
«Гильде Бра»… «Виталакс»… Лучше пойти и спросить ФБР…
Лучше пойти и спросить ФБР!
У человека из ФБР было такое широкое и костистое лицо, какого Армстронгу видеть ещё не доводилось. Больше всего он походил на портновский манекен. Сидя за черным полированным столом, он прислонил визитную карточку посетителя к небольшому календарю и принялся изучать Армстронга бесстрастными зеленоватыми глазами.
— Какие у вас проблемы, мистер Армстронг?
— За мной следят. Кто-то из вашей компании. Я желаю знать почему.
— Конечно, это ваше право! — Представитель ФБР едва заметно улыбнулся. — Собственно, мы и рассчитывали, что вы придете к нам после того, как Хансен снабдил вас информацией.
Армстронг откинулся в кресле и едко осведомился:
— Откуда вам известно, чем снабдил меня Хансен?
— Наш сотрудник доложил, что Хансен не отставал от него почти весь вечер. Агент не пытался скрыться, так как Хансен достаточно хорошо нам известен. — Человек за столом опять улыбнулся. — И, без сомнения, он доставил себе некоторое удовольствие, приведя прославленного Хансена сюда.
— Фу! — отвращением выдохнул Армстронг.
— Однако, — продолжил тот, — должен вам сообщить, что вам не о чем беспокоиться. Вас снабдили «сопровождающим» исключительно потому, что мы отечески присматриваем за мисс Мэндл.
— Тогда почему вы предполагали, что я к вам приду?
— Потому что ваш приход доказывает, что у вас нет ни малейшего представления о том, почему за вами следят. Это, в свою очередь, доказывает, что вы не знаете, почему нас интересует мисс Мэндл. — Он отсутствующим взглядом посмотрел на календарь. — Вы рассказали ей о событиях последней ночи?
— Нет.
— Она знает, что за ней следят?
— Не думаю. Она сначала обратила внимание, но затем решила, что это совпадение. — Армстронг почувствовал легкое раздражение. Его собственное маленькое расследование грозило превратиться в нечто значительно большего размаха. — Но почему всё-таки вы установили надзор? В чем вы ее подозреваете?
Проигнорировав вопрос, агент пристально взглянул на Армстронга и осведомился:
— Не кажется ли вам, что мисс Мэндл слишком быстро отказалась от мысли о слежке? Не думаете ли вы, что она разыграла спектакль? Ее поведение показалось вам естественным, или она была чем-то взволнована?
Армстронг ответил:
— Любой человек в здравом уме с первого взгляда понял бы, что мисс Мэндл далека от самой мысли о преследовании. Преследовать ее нет никаких причин. Зачем это понадобилось вам?
— А вам? — спросил агент. — Это мое дело, — фыркнул Армстронг.
— Конечно! И наше — тоже! — Федеральный агент встал. — Видите ли, мистер Армстронг, нам нужно убедиться, что мисс Мэндл не осведомлена о некоем обстоятельстве, о котором, как мы надеемся, она не знает. Либо — если она всё-таки в курсе дела, то не сообщила ли она о нем кому-нибудь ещё. Из ваших слов следует, что мисс Мэндл этой информацией не обладает… — Почему не спросить ее прямо?
— Потому что мисс Мэндл, с ее умом ученого, сразу же осознает значимость предмета. Боюсь, что с помощью дедукции она быстро докопается до истины, чего нам бы не хотелось.
— Значит, эта информация — научного характера?
— Можете так считать. — Взяв визитную карточку, он протянул ее Армстронгу — деликатный намек, что разговор закончен.
Армстронг поднялся и сунул карточку в карман жилета.
— Это имеет отношение к полетам на Марс?
Федеральный агент и глазом не моргнул:
— Сожалею, но в настоящий момент не могу ответить на ваш вопрос.
— Допустим, я сообщу мисс Мэндл, что ФБР наступает ей на пятки?
— Нас больше устроило бы, чтобы вы этого не делали. Но мы не можем принудить вас молчать. — Федеральный агент спокойно рассматривал Армстронга. — Мисс Мэндл, скорее всего, недолго будет нас интересовать. Но если вы вмешаетесь, мы расценим это как враждебный акт и возьмемся за вас тоже. Тем не менее вы вольны поступать как считаете нужным.
— О, черт! — Армстронг был озадачен и отнюдь не обрадован. — Мне не нравится наш разговор — сплошные загадки и ничего конкретного. По крайней мере, вы могли бы объяснить, почему за нами следил ещё и тот тип с Сайпрес Хиллз.
Агент нахмурился.
— Кое в чем нам предстоит разобраться. Впрочем, Хансен тоже не дремлет, и вы, вероятно, узнаете причину почти одновременно с нами.
— Отлично. — Твердо ступая, Армстронг направился к выходу. — На том и закончим.
— Сожалею, но не могу ничем помочь, — произнёс хозяин кабинета, когда Армстронг уже закрывал за собой дверь.
Выйдя на улицу, Армстронг направился к ближайшему видеофону, позвонил Хансену и с подробностями пересказал весь разговор.
— Короче, — заключил он, — ФБР «пасет» бедняжку Клэр на тот самый случай, если она обнаружит, что Санта-Клаус — это всего-навсего ее собственный переодетый папочка, и устроит революцию среди разочарованных детишек.
— Вы просто паразитируете на моем уме, — мягко произнёс Хансен.
— Что? — Армстронг, моргнув, уставился в бесстрастное лицо.
— Этот толстяк из Бюро надавал вам целую кучу козырей.
— В самом деле? Каких?
— Во-первых, они не могут допрашивать мисс Мэндл, ибо боятся, что она их перехитрит и узнает истину. Во-вторых, они рассчитывают, что одной лишь ее проницательности явно не хватит, чтобы добыть эти факты. В-третьих, они боятся, что она узнает эти факты каким-либо иным путем. В-четвертых, они также боятся, что кто-нибудь, владеющий данной информацией, предоставит ее ей.
— Дальше, — подбодрил Армстронг.
— Они не могут проверить того, кто мог бы сообщить ей эти данные. Почему? Ответ прост: потому что он мёртв! Кто же из тех, кто сейчас мёртв, был так близок к Клэр Мэндл, что…
— Боб Мэндл.
— Однако вы понятливы. — Темные глаза Хансена твёрдо, не мигая, смотрели с экрана. — Вне всякого сомнения, она имела отношение к чему-то, чем он непосредственно занимался, а его сестра — нет. Может быть, ещё один Манхэттенский проект. Может, правительство где-нибудь на чердаке собирает квантовую бомбу. Не знаю. И будь я проклят, если хочу это знать. Предпочитаю держаться подальше от таких дел.
— Ваше дело — сторона, можете не волноваться, — уверил Армстронг.
— А вы меня не успокаивайте. Я звонил в ФБР ещё до того, как вы туда собрались. Мне ответили, что против вас у них ничего нет. — Хансен посмотрел вниз на свой стол. — Только что я получил ещё три рапорта. Вы за ними приедете или предпочитаете получить по почте?
— Отправьте почтой, — распорядился Армстронг. Выключив видеофон, он подошел к машине и сел, не заводя мотор. Несколько минут он с отсутствующим видом глядел в ветровое стекло, пока его мозг перетряхивал факты.
Предположим, он позвонит Клэр и решительно спросит… Что дальше? В любом случае, как задать вопрос? «Располагаете ли вы какой-либо официальной информацией, владеть которой вам не следует?» Черт возьми, это глупо! «Говорил ли вам Боб когда-либо то, что он не должен был говорить, и если да, то что именно?» Да ему укажут на дверь, не успеет он и глазом моргнуть!
Она выгонит его, даже если он пустит в ход все своё обаяние, и будет права, трижды права, тем более что, скорее всего, она ничего-таки не знает. С другой стороны, если Боб что-то и рассказал ей, как брат сестре, по-родственному, вряд ли она выложит это по первому требованию совершенно чужому человеку. К тому же подобный инцидент отнюдь не улучшит их отношений. Значит, допрос Клэр Мэндл исключен. Армстронг сразу же выбросил эту мысль из головы.
Что всё-таки хочет от нее ФБР? Он чувствовал, что здесь скрывается пропущенное звено его собственной головоломки. Причём звено ключевое. Может быть, ухватившись за него, он вытянет всю Цепь?..
В этом деле спешить нельзя. Самая быстрая дорога к истине — в данном случае — отнюдь не прямая. То, что не должна знать Клэр Мэндл, вероятно, не следует знать и ему. Если об этом умолчали в ФБР, то можно побиться об заклад, что никакой другой бюрократ с ним не разоткровенничается.
Армстронг встрепенулся, решив хотя бы на время выбросить из головы осточертевшие мысли. Доехав до центра, он поставил машину на стоянку и вошёл в кинотеатр на Пятидесятой улице. Там показывали кинохронику — отличное средство успокоить разыгравшееся воображение.
Щурясь в полутьме, он нашёл свободное кресло, сел и поднял взгляд на экран. Там, посреди живописного ландшафта Северной Дакоты, возвышались свадебные виселицы, многократно раскритикованные как признак безвкусицы и дурного тона. В петлях, пропущенных под мышками, раскачивались бок о бок жених и невеста, глупо улыбаясь в камеру, а священник с козлиной бородкой, подвешенный таким же образом, бормотал соответствующие молитвы. Развалясь в кресле, Армстронг хмуро смотрел на эту сцену.
Кадр сменился. На сей раз беспорядки в Индии. Мусульмане, атакующие процессию буддистов, и вооруженная дубинками полиция, избивающая и тех, и других. Крупным планом — потные, фанатичные физиономии, трупы в сточных канавах. Мимолетные кадры горящего древнего храма, и на его фоне мрачная фигура Великого Бога Ганеши…
Затем спуск на воду «Железного Герцога», крупнейшего английского линкора. Разбитая о борт бутылка шампанского, поднятый флаг и какой-то тип с лошадиным лицом, дирижирующий военным оркестром. Сильные руки защитят мир.
Первый полет нового русского бомбардировщика. Аплодисменты, музыка, дробь марширующих колонн. Сильные руки защитят мир.
Крошечные точки, с огромной скоростью несущиеся по небосводу, — новейшие американские стратосферные истребители, за час покрывающие тысячи миль. Победа, победа, аллилуйя! Сильные руки защитят мир.
Затем последовала круговерть новых фасонов шляпок, платьев и купальников, каких-то бесполезных технических новинок, а под занавес — панегирик новейшему музыкальному автомату — с клавиатурой, позволяющей выбирать нужную мелодию, с экраном, изображающим соответствующих исполнителей. Зрителям и слушателям предлагался рекламный ролик: накурившиеся марихуаны юнцы, терзающие слух шлягером «Крошка, танцуй веселей». Что ж, солидно, восемь ударов на такт.
Его глаза привыкли к полумраку; Армстронг посмотрел по сторонам, изучил поблекшую блондинку в соседнем кресле. Ее челюсти что-то пережевывали, глаза впились в экран, левая нога постукивала в ритм громыхавшему музыкальному автомату. Начальная стадия сонолепсии.
Армстронг глянул в противоположную сторону. Там, вяло раскрыв рот уставясь в пустоту, дергался прыщавый тинейджер, безуспешно стараясь вписаться в ритм.
Толкнув тинейджера локтем, Армстронг рявкнул:
— Брысь!
Юнец перестал трястись и повернул очкастую физиономию к Армстронгу:
— А? Что?
— Прочь! — поднявшись во весь рост, прорычал Армстронг. Юнец рефлекторно поджал ноги, но лишь только Армстронг прошёл, снова уставился в экран, открыв рот, а мысль о том, что же такое ему сказали, не успев даже оформиться в его голове, бесследно растворилась.
Армстронг отправился домой. Что-то шевелилось и корчилось в глубине его сознания, словно искалеченная змея. Таинственное и неуловимое нечто, которое он никак не мог ухватить, ощущение чего-то смутно знакомого и столь же смутно опасного… Обычно, когда на него накатывало такое состояние, он справлялся с ним одним и тем же способом: сначала пытался распознать эту мысль, а потом, потерпев неудачу, от нее избавиться.
На сей раз ему помогла крошечная булавочная головка, поблескивающая в центре двери, словно глаз насекомого. Остановившись с ключом в руке, он внимательно осмотрел мерцавшую бусинку, затем быстро глянул на верхнюю и нижнюю лестничные площадки. Не дотрагиваясь до двери, он убрал ключ в карман и тихонько удалился.
Очутившись на улице, Армстронг посмотрел на окна своей квартиры, убедился, что они не светятся, и из угловой аптеки на противоположной стороне позвонил Хансену.
— В мою дверь вмонтирована катодная трубка типа «муравьиный глаз». Она зажигается, если дверь открывают, не воспользовавшись специальным непроводящим ключом. Сейчас эта трубка горит. Кто-то забрался в квартиру.
— Вызовите полицию, — предложил Хансен.
— Сначала я так и хотел сделать, но лотом мне пришла в голову идея получше. Я хочу, чтобы вы позвонили мне домой. Если кто-то снимет трубку, вы скажете, что это полицейская проверка, и попросите позвать меня. Если у них имеется сканер, отключающий экран, вы потребуете его заблокировать. — Он воинственно оскалился. — Это заставит гостей пуститься в бега. А я посмотрю, куда они направятся.
— О’кей, — согласился Хансен. — Хотел бы я знать, чем все это кончится. Начинаем. — Он отключился.
С небрежным видом Армстронг вышел из аптеки и, пройдя по улице, скользнул в темный подъезд напротив своего дома. Ждать пришлось дольше, чем он предполагал. Прошло пятнадцать томительных минут, затем двадцать. Никто не вышел из дома, никто туда не вошёл. Армстронг нервничал. Черт возьми, неужели незваные гости почуяли неладное? Но это могло случиться, только если они знают Хансена в лицо. И это тоже весьма примечательный факт.
Армстронг то и дело смотрел на часы. Шла уже двадцать вторая минута, когда на улице внезапно появились два автомобиля. Они с визгом остановились у его подъезда. Из первой машины выпрыгнули четверо полисменов, из второй появился Хансен. Взгляд его был настороженным.
Выйдя из своего укрытия, Армстронг перешёл улицу.
— Что-нибудь не так?
— Я звонил три раза, — сообщил Хансен, — но так и не дождался ответа. Вы о себе знать не давали, поэтому я решил вызвать полицию.
— Хм-м!
— Я же не знал, где вы. Может, вы зашли в квартиру и нарвались на неприятности. Так что не обессудьте. Пойдемте, надо посмотреть, что там делается.
Все шестеро поднялись по лестнице и подошли к двери, на которой поблескивал крохотный огонек. Вставив ключ в замок, Армстронг отпер дверь, широко распахнул ее, и в тот же миг могучий полицейский, оттолкнув его в сторону, проскользнул в дверной проём с пистолетом на изготовку, шаря свободной рукой в поисках выключателя. Наконец вспыхнул свет. Полицейский сделал четыре шага, остановился и воскликнул:
— Труп, будь я проклят!
Оттеснив Армстронга, в квартиру вошли остальные. Внутри царил неописуемый беспорядок. Дверцы шкафов были распахнуты, ящики выдвинуты, их содержимое валялось на полу. От сквозняка в воздухе порхали бумажки. Даже ковры оказались изодраны в клочья. В центре стояло кресло — в нем покоился труп, и его спокойная лоза жутко контрастировала с хаосом вокруг. Крови на теле не было, и, если бы не упавшая на грудь голова, ничто не указывало бы на то, что жизни в нем не больше, чем в манекене.
Приподняв волосатой рукой подбородок покойника, первый полицейский вгляделся в мертвое лицо.
— Готов! — Он обежал взглядом присутствующих. — Кто-нибудь его знает?
Не сводя глаз с худощавого, посиневшего лица и жестких взъерошенных волос, Армстронг сказал:
— Я не вполне уверен, потому что никогда не встречался с ним лично, но думаю, что этого человека звали Кларк Маршал.
— Тот самый, помешанный на ракетах? — быстро вставил Хансен. Армстронг кивнул.
— Если вы вызовете Билла Нортона из «Геральд» и покажете ему картинку по монитору, он его опознает. Нортон хорошо знал Маршала.
Взявшись за телефон, полицейский несколько раз набрал номер, затем бросил это занятие.
— Черта с два! Отключен. — Он обвёл комнату профессиональным взглядом. — Тот, кто здесь поработал, видать, чертовски спешил. — Полицейский пожал плечами и сказал, обращаясь к своим товарищам: — Я вернусь к машине и вызову экспертов. Попрошу их взять с собой Нортона. — Он вышел.
Другой полицейский сказал Армстронгу:
— Обычно воры не громят все подряд, а громилы не воруют. Похоже, тут побывали и те, и другие. Что им было нужно? У вас есть какие-нибудь соображения на этот счёт? Если да, то посмотрите, нашли ли они то, что искали.
— Что они могли искать — не представляю, — Армстронг пожал плечами.
Стоявший рядом Хансен улыбнулся и подчеркнуто широко зевнул, на лице его был написан откровенный скепсис. Армстронг обернулся к нему:
— Это правда. Я совершенно без понятия. — Он помолчал, затем со злобным удовлетворением добавил: — Но, если повезёт, я скоро узнаю, кто это сделал.
— Ваше доверие в высшей степени льстит мне, — сказал Хансен.
— От скромности вы не умрете, — ядовито усмехнулся Армстронг. — Если бы я полагался только на других, я бы никогда ничего не добился, даже если бы все вокруг так же честно отрабатывали свой гонорар. Я имел в виду не вас и не полицию. Я имел в виду конструкцию настенных часов.
— О! — Слегка смутившись, Хансен направился к внушительному механизму, висевшему на дальней стене. Теперь, подойдя ближе, он видел, что подвеска была толще обычной, а внутри поблескивало что-то, похожее на линзу. Если бы не замечание Армстронга, он сто раз прошёл бы мимо, не обратив внимания на эту деталь. Хансен уязвлённо облизал тонкие губы.
Пока трое полицейских с нескрываемым удивлением наблюдали за этой сценой, Армстронг легким движением потянул часы на себя и, услышав щелчок, освободил от фиксаторов и положил их на стол.
В открывшейся нише Армстронг аккуратно разъединил несколько проводов и достал небольшой блестящий прибор, в торце которого была вмонтирована трубочка с линзами на концах. Все это он положил рядом с часами.
— Внутри этой штуки, — сообщил Армстронг, — семьсот футов одномиллиметровой плёнки. Ее можно проявить. Эта камера включается, как только срабатывает сигнализатор на двери. Если Бог на нашей стороне, дело в шляпе.
— Ну и ну! — прошептал кто-то из полицейских, затем добавил ещё более уважительно: — Вот это парень!
Армстронг немедленно принялся за дело и не успел ещё закончить, когда прибыли эксперты и Нортон.
— Это Кларк, ясное дело! — возбужденно сказал Билл. — Боже мой! Я с ним только вчера разговаривал…
— Да? — Армстронг умело заправил кассету в аппарат и начал перематывать плёнку. — Он говорил, что придет сюда?
— Я сам направил его к тебе. Я позвонил ему и сказал, что некто Армстронг спятил точно так же, как и он, и хочет его видеть. Сумасшедших тянет друг к другу, верно? Сегодня утром он объявился. Я раз шесть пытался до тебя дозвониться.
— Меня не было дома. Большую часть дня я провел в ФБР.
— Он был как рыба на сковородке, — говорил Нортон. — Вел себя так, словно за ним охотился дух его дедушки. В конце концов я дал ему твой адрес, и он сказал, что поедет к тебе сегодня, только позже. — Нортон провел рукой по взъерошенным волосам. — В голове не укладывается! Он просил дать ему адрес, где его ждала смерть! Надо же!
Поглядывая на часы, Армстронг проявлял плёнку.
— «Рыба на сковородке». Что это значит? Он боялся?
— Ну, этого бы я не сказал. Скорее, он был похож на человека, который ждёт, что на него вот-вот вденут смирительную рубашку. Как будто он что-то прятал, а что — сам толком не знал. И это чертовски ему мешало. — Нортон всмотрелся в аппарат, над которым колдовал Армстронг: — Что за чертовщиной ты занимаешься? Масло взбиваешь?
— Примерно. Хочу смазать дорогу, чтобы кое у кого колеса забуксовали!
Оттеснив Нортона в сторону, в комнату вошёл капитан полиции. — Вы Джон Дж. Армстронг?
— Да.
— Врач говорит, что этот человек умер три-четыре часа назад. Причина смерти пока неизвестна. — Капитан смерил Армстронга взглядом. — Где вы находились в это время?
— В ФБР.
— Вот как? — Капитан от неожиданности вздрогнул. — Если в этом деле участвует ФБР, то, пожалуй, я позвоню им прямо сейчас.
— Это было бы весьма кстати, — одобрил Армстронг. Вытянув из бачка конец плёнки, он вставил его в электросушилку и, когда капитан вышел, подмигнул Нортону.
Хансен просунул голову в дверь:
— Долго ещё? — Минут пять.
— Я включу проектор и подготовлю экран. — Спасибо. — Продолжая перематывать плёнку, Армстронг услышал, как в соседней комнате зазвонил видеофон, и флегматично заметил Нортону: — Смотри-ка, они восстановили связь. Держу пари, что это звонит миссис Сондерс из Хартфорда, и она сейчас скажет, что у нее там настоящий погром. Поговори с ней и попроси ее не переживать.
Не успел Нортон сделать штаг, как в комнату вошёл полицейский.
— Теперь с телефоном все в порядке. Вам звонят — сказали, что пытаются дозвониться уже несколько часов, какая-то миссис Сондерс из Хартфорда. Говорит, что ваша лаборатория разгромлена и сейчас там черт-те что творится. С ней беседуют тамошние полицейские.
Нортон уставился на полицейского, потом на Армстронга, потом опять на полицейского. С трудом проглотив комок в горле, он выговорил:
— Будь я проклят, если меня прельщают лавры пророка! — Затем он направился к видеофону.
Озадаченному полицейскому Армстронг объяснил:
— Билл ответит. Я так и думал, что лаборатория не избежит той же участи. Вряд ли эти ребята упустили бы ее из виду. — Вставив плёнку в микропроектор, он посмотрел в объектив и присвистнул: — Отлично! Ловушка сработала? — И Армстронг направился в соседнюю комнату. Там находились пятеро полицейских в форме плюс четверо экспертов, Хансен и Нортон. Последний как раз закончил утешать миссис Сондерс.
— Она говорит, что все перевернуто вверх дном. Трудно сказать, уцелело ли хоть что-нибудь вообще.
Армстронг хмыкнул, выключил свет и нажал кнопку на проекторе. Яркий луч, прорезав темноту, осветил небольшой экран на противоположной стене. На экране появилось миниатюрное, размером два на три фута, изображение комнаты. Зрители увидели, как дверь медленно приоткрылась.
Какой-то человек осторожно проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь, проверил, надежно ли она заперта, и после этого быстро обследовал квартиру. Он был среднего роста и телосложения, с рыжими волосами, одет в серый костюм.
— Парень из Сайпрес Хиллз, — шепнул Хансен, ткнув Армстронга локтем. Тот кивнул.
Подойдя к маленькому деревянному бюро, стоявшему левее двери, рыжий ловко открыл его и быстро просмотрел содержимое. Он явно спешил — ненужные бумаги и документы разрывались и как попало бросались на пол. Очевидно, он не нашёл того, что искал. Опустошив бюро, он простучал его со всех сторон в поисках тайников, перевернул и обследовал дно. Затем, убедившись, что в бюро ничего больше спрятано быть не может, человек повернулся к дюралевому письменному столу и с той же лихорадочной поспешностью проделал с ним те же операции. Не повезло ему и здесь.
На секунду он остановился и посмотрел на часы. Бледно-голубые глаза взглянули прямо в камеру, но их хозяин так и не заподозрил, что каждый его шаг фиксируется на пленке. На лице было написано одно только нетерпение.
С новой энергией он принялся сбрасывать с книжных полок книги, основательно перетряхивая их одну за одной. После этого его внимание переключилось на кресла и диван, он перевернул их и тоже простучал. Затем настал черед ковров и паркета, для чего рыжему пришлось опуститься на четвереньки.
Не удовлетворившись, он направился в спальню, пропав из поля зрения камеры, но плёнка продолжала воспроизводить шум его движений и звук передвигаемой время от времени мебели. Это продолжалось минуты две, а затем кто-то громко постучал в дверь.
Рыжий вновь появился на экране. Он быстро, по-кошачьи, приблизился к двери, осторожно встал сбоку и, глядя своими тусклыми глазами на замок, приложил ухо к косяку. Достав из кармана предмет, похожий на небольшой фонарь, он сжал его в правой руке.
Невидимый посетитель постучал снова. Рыжий не шевелился. Потом стук раздался в третий раз. Около трех минут рыжий стоял у двери, готовый, видимо, ко всему, а затем… Пленка кончилась. Армстронг включил свет.
— Проклятие! — взвыл полицейский капитан. — Если бы побольше метража!
— Это тот тип, которого мы вели до Сайпрес Хиллз, — заявил Хансен. Он мрачно посмотрел на тело, уже перенесенное на диван и накрытое простыней. — Жаль, что вы не сняли до конца! Хотел бы я узнать, как это случилось!
— Десять против одного, что Кларк не ушёл, как надеялся этот рыжий, — предположил капитан. — Он постучал раза три, потом прогулялся за газетой или сигаретами, вернулся, сел около двери и стал ждать, когда вернется мистер Армстронг. А когда взломщик открыл дверь, Кларк застукал его с поличным. Что случилось потом, каждый может себе представить, но этот рыжий — именно тот, кто нам нужен. — Он взглянул на Хансена: — Вы знаете, где он живёт?
— Я знаю, куда он меня привел. — Хансен назвал адрес в Сайпресс Хиллз. — Ещё за ним следило ФБР. Может, у них информации больше.
— Это мы тоже отработаем. — Капитан повернулся к Армстронгу: — Вам придётся отдать этот фильм нам. Боже, что за улика! — Его мясистое лицо выражало восхищение. — Самая изящная ловушка, которую я видел в жизни и которая сработала. Поздравляю! Жаль, что у вас нет другой такой штуки в Хартфорде.
— Найдется и там. Если я вам больше не нужен, то я хотел бы именно туда и отправиться.
— Конечно, поезжайте! Будь я проклят, если у меня есть причины вас задерживать.
— Спасибо. — Армстронг достал ключ от входной двери и протянул его Хансену: — Закроете потом, ладно? Я позвоню вам в контору сразу, как вернусь: — Он снова посмотрел на капитана полиции. — Если появятся люди из ФБР, надеюсь, вы им все объясните.
Кивнув Нортону, который уже спешно царапал в блокноте какие-то каракули о покойном Кларке Маршале, он вышел и сел в машину.
Он ехал очень быстро, но спокойно. Серые глаза с обманчивой небрежностью следили за дорогой, изредка поглядывали в зеркало заднего вида и снова возвращались на стремительно бегущую ленту асфальта.
Через час с небольшим Армстронг достиг развязки, где сходились пять дорог. Такой случай упускать было жалко. Обогнав тяжелый грузовик и увернувшись от двух встречных «седанов», он свернул, стремительно описал круг и вновь выскочил на ту же трассу. И, не теряя времени, развернул машину поперек дороги, прямо перед носом зеленого туристского микроавтобуса, который вот уже полчаса следовал за ним как на привязи.
Как ни быстр был маневр, водитель зеленой машины успел среагировать. Увидев перед собой автомобиль Армстронга и заметив, что другая полоса занята приближающимся грузовиком, он резко затормозил и остановился буквально в ярде от преграды. Включив заднюю скорость, он попытался развернуться, но тут уже Армстронг оказался на высоте. Подбежав к зеленой машине, он резко распахнул дверцу и рванул рыжего водителя за левую руку.
Подобно многим атлетически сложенным людям, Армстронг имел лишь приблизительное представление о собственной силе. Он выдернул рыжего из-за руля, как куклу, и не успел тот коснуться ногами земли, как огромный кулак ударил его прямо в челюсть. Рыжий, пролетев по воздуху пару ярдов, грохнулся наземь и затих. Словно свечка потухла.
Слегка удивленный тем, что его удар оказал подобный эффект, Армстронг подул на костяшки пальцев, огляделся и обнаружил, что собрал аудиторию. Из грузовика, остановившегося ярдах в пятидесяти, высунулся водитель и с любопытством смотрел на происходящее; какая-то легковушка притормозила у обочины, и непомерно толстая женщина с целым выводком ребятишек таращила на него глаза, как будто здесь снимают кино. Позади машины Армстронга плавно остановился черный лимузин, из которого не спеша вышли два человека. — Отыскав носовой платок, Армстронг перевернул бесчувственного рыжего лицом вниз, завел ему руки за спину и приготовился связать, когда заметил, что к нему приближается парочка из черной машины. Оба были плечистые парни, но Армстронгу не чета.
Один из них выставил ногу и слегка пнул ботинком лежавшего пленника.
— Вы нас опередили, мистер Армстронг, — заметил он, и в его руке сверкнула золотая бляха. — Мы офицеры ФБР. — Он задумчиво посмотрел на рыжего. — Мы сразу его засекли, как только он увязался за вами. Зря вы так. Лучше бы веревочке виться дальше — глядишь, этот тип размотал бы ее столько, что хватило бы его связать.
— Вы опоздали, — отрывисто сказал Армстронг. — Им уже интересуется полиция.
— О, в таком случае вы выполнили работу на отлично, — признал агент. — Мы бы его запросто взяли, только вот полиция всегда забывает нас об этом попросить. — Он вытащил наручники: — Разрешите? Мы доставим его в лучшем виде.
— Я бы с удовольствием, — отчетливо произнёс Армстронг, — но мне не нравится форма ваших ушей.
С этими словами он ударил офицера в зубы. Таким ударом можно было свалить и быка… Человек с глухим стуком растянулся плашмя.
Одновременно Армстронг сделал «нырок». Толстуха, которая, раскрыв рот, все ещё выглядывала из окна своей машины, должно быть, подумала, что у него глаза на затылке, так как напарник поверженного офицера, махнув своей дубинкой по воздуху, вдруг согнулся, почти упал на широкую спину Армстронга и тут же был опрокинут на землю. Первый агент попытался встать, и Армстронг прыгнул к нему, одновременно ударив второго ботинком в живот. Это вышло случайно, но удачно, и теперь он мог не опасаться валяющегося в пыли первого.
Быстрота, столь необычная в таком крупном и массивном человеке, казалось, принесла ему легкую победу, но нельзя учесть все. Занятый двумя противниками, Армстронг не заметил, как очнулся рыжий. Тот выбросил вперёд ногу — в самый нужный момент, и Армстронг грохнулся на асфальт.
Не в силах вздохнуть, он перекатился на спину и услышал женский истошный вопль. Кто-то схватил его за ноги. Бледно-голубые глаза заглянули ему в лицо, а затем что-то взорвалось в его голове. И сразу все поглотил-мрак…
Сознание возвращалось медленно. Он лежал на траве, а на голове набухала шишка. Тупая пульсирующая боль мучительно отдавалась в глазах. Когда мгла рассеялась, Армстронг увидел над собой водителя грузовика и патрульного полицейского мотоциклиста. Он сел, потирая раскалывающуюся голову, и огляделся по сторонам.
Машина с толстухой исчезла, впрочем, как и машина рыжего и черный лимузин. Его собственный автомобиль стоял на обочине, а за ним притулился полицейский мотоцикл.
— Фу! — выдохнул он, осторожно поглаживая голову.
— Эти парни здорово вас отделали, — смущенно сказал водитель. — Они так быстро смотались, что я не успел запомнить номера машин.
— За ними едет мой напарник, — вставил полицейский. — Мы опоздали только на минуту, так что, может, ещё успеем догнать. — Он взглянул на Армстронга: — Вы сумеете их опознать? Вы их знаете?
— Нет. Пока не знаю, — мрачно ответил Армстронг. Стараясь сидеть прямо, он сжимал голову так; словно боялся, что она рассыплется на мелкие кусочки. — Двое хотели меня надуть. Представились агентами ФБР. Якобы они меня охраняли. На самом деле они сопровождали третьего.
— Как вы узнали, что они не из ФБР?
— Никогда не слышал, чтобы люди из ФБР разъезжали в иностранных спортивных машинах или использовали наручники европейского образца.
— Значит, им будет предъявлено ещё одно обвинение, — размышлял вслух полицейский. — И серьезное — имперсонация представителя закона. В любом случае, я должен представить рапорт. Пожалуйста, ваше имя и адрес. — Повернувшись к шоферу грузовика, полицейский прибавил: — Ваши — тоже, вы свидетель. — Записав данные, он спросил Армстронга: — Далеко вы направляетесь?
— В Хартфорд.
— Не наш округ, но сейчас это не имеет значения. Я поеду за вами следом. Если они за вас взялись, то могут попробовать ещё раз.
Усевшись за руль, Армстронг отправился дальше; полицейский мотоцикл стрекотал позади. Вести машину было трудно, на каждый удар пульса голова отзывалась, как чугунный шар. С усилием удерживая набрякшие веки, он всматривался вперёд, чувствуя, как внутри поднимается злость. Оказалось, что это была не слишком удачная идея — вот так, с налету, покончить с рыжим. Единственное, чего он добился, — заработал шишку на голове.
Или не только? Продолжая размышлять, Армстронг пришел к выводу, что теперь у него есть вполне определенная уверенность — казалось бы, бессмысленные поиски кусочков им же самим придуманной головоломки вовсе не являются бессмысленными. Общая картина существовала, нужно только ее построить, а для этого — найти и собрать все фрагменты. Его дом и лабораторию обыскали не шутки ради. И рыжий с приятелями не просто так повис у него на хвосте. За всем этим угадывалась цель, и ее можно выяснить, если он, Армстронг, проявит чуть больше упорства и если ему немного повезёт.
Эти мысли настолько успокоили Армстронга, что он прибыл в Хартфорд в куда более спокойном состоянии. Полицейский на мотоцикле отстал, дав на прощание двойной сигнал, и помчался обратно, на свой участок. Армстронга встретила миссис Сондерс; она нервно ломала руки и уверяла, что вышла всего на пару часов.
— Я успела только завернуть за угол!..
Обронив пару успокоительных фраз, Армстронг извлек из тайника скрытую камеру, обработал плёнку и вставил ее в проектор.
То, что он увидел, было почти полным повторением сцены из первого фильма, разве что здесь взломщиком оказался худощавый тип с впалыми щеками, который сделал своё дело без всяких помех. Прибыли двое хартфордских полицейских в штатском, и Армстронг прокрутил фильм ещё раз, для них. Однако полицейские не опознали человека со впалыми щеками и вскоре удалились, забрав плёнку как вещественное доказательство. Армстронг прибрал в лаборатории, проверил оборудование и наконец убедился, что ничто ценное не пострадало.
Ясно, что оба взломщика не нашли того, что искали. Может, они решат, что он носит это с собой? На всякий случай надо следить в оба!
Лишь через три дня он увиделся с Хансеном. Томная Мириам провела его в кабинет, где детектив беспокойно ерзал в скрипучем кресле.
— Я ошеломлен той скоростью, с какой мы бегаем по кругу, — устало заявил Армстронг.
Хансен нахмурился, порылся в столе, достал ключ от квартиры Армстронга и бросил его на стол.
— Обычно я чего-то добиваюсь, когда знаю, куда идти. Чего, черт побери, вы от меня хотите, если я работаю в потемках? Вы просите от меня информацию и время от времени зовете на помощь…
— Просто все очень скверно, — смягчился Армстронг. — Поверьте, я не стал бы держать вас в потемках, если бы сам видел хоть какой-то луч света.
— Вы всерьез хотите уверить меня в том, что топчетесь, как пьяный слон в посудной лавке, не понимая, что творится вокруг?
— Именно так! И, черт возьми, как хочется изменить ситуацию!
— Боже мой! — не поверил Хансен. — Вы-суете свой нос в чужие дела, бросаете деньги на ветер, людей преследуют и убивают — а вы не знаете, почему!
— Послушайте! Дело не во мне. Можете думать, что я просто помешался. Но остальное идет своим чередом. Вот в чем вся штука!
— Вздор, — сказал Хансен. — Своим чередом отчалит гроб на катафалке. И в нем будете вы. — Он нахмурился ещё больше. — И никто не поймет почему. — Хансен наклонился над столом и добавил: — И никто не будет знать — кто следующий?
— Вы попали в точку, — согласился Армстронг. — Это было бы неплохо — узнать, кто на очереди, после того, как меня похоронят. — Неожиданная мысль вдруг пришла ему в голову, и он с энтузиазмом добавил: — Например, вы!
— Не исключено, — мрачно заметил Хансен.
— Но, — продолжил Армстронг, — если я протяну ноги, людям следует знать, почему я их протянул. Это могло бы побудить кого-нибудь подхватить эстафетную палочку. А когда убьют и его, у меня на том свете появится друг.
— Мой бизнес ограничен этим светом, — чопорно заявил Хансен. — Астральные сферы меня заинтересуют, когда там станут платить полновесной монетой.
— Отлично. — Жестом руки Армстронг как бы отмел неприятные мысли. — Я расскажу вам то немногое, что знаю, а дальше поступайте, как сочтете нужным. Короче, мне пришла в голову мысль, что катастрофы в космосе не случайны. Возможно, это чей-то умысел. Может быть, кто-то подстраивает их.
— Кто?
Армстронг наградил Хансена презрительным взглядом.
— Как вы думаете, если я знаю ответ, то зачем я, черт возьми, прыгаю, как мартышка в клетке?!
Хансен промолчал, и тогда он продолжил:
— Эту предпосылку я принял в основном ради собственного развлечения. Или ещё по какой-то причине, которую я сейчас уже не в состоянии объяснить. Если допущение неверно, то все мои заключения тоже будут неверными, как бы логичны они ни были. Я отталкивался от того, что катастрофы космических кораблей организуются неизвестными лицами. Что же отсюда следует в первую очередь?
— Продолжайте.
— Эти аварии происходили в разное время, корабли создавались различными группами ученых и в различных государствах. Следовательно, никакой, даже сверхгениальный маньяк-одиночка не может быть ответственным за все катастрофы. Следовательно, за этим стоит организация, причём она должна быть действительно международной и лишенной всяких патриотических мотивов. Здесь мы подходим к первому противоречию. — Армстронг задумчиво почесал подбородок. — Предположим, русские хотели бы помешать нам достичь Марса раньше их; по той же причине французы могут притормозить англичан, и так далее, но зачем какой бы то ни было международной организации останавливать всех подряд? Чего они добиваются? Каковы их цели?
— Почем я знаю? — пожав плечами, сказал Хансен.
— Да, тут вроде никакого смысла нет, — кивнул Армстронг, — и именно это беспокоит меня больше всего. Неделю назад я представлял себе два решения: первое — что они продают свои услуги всем государствам по очереди, но тогда эту банду уже давно вытащили бы за ушко да на солнышко. Второе — я спятил, и мне мерещится всякая чертовщина. — Армстронг яростно поскреб голову. — Черт побери, но ведь шишка на черепе мне не мерещится.
— Подозреваю, что, погнавшись за призраком, вы, сами того не желая, наткнулись на нечто конкретное, но абсолютно из другой оперы, — предположил Хансен. — Как тот парень, который копал колодец, а выкопал труп.
— Может быть, но вряд ли. — Армстронг на миг задумался. — Если организация существует, то искать ее нужно повсюду, потому что она наверняка прячется под самой невинной вывеской. Вот почему я держу вас на сборе информации. Хочу подвести подозрения под общий знаменатель.
— А! — заметил Хансен. Глаза его блеснули, и он снова воскликнул: — А!
— Беда в том, что у меня слишком мало данных. Да ещё эти полицейские истории, слежки и погромы… Отвлекает. Вы получили письма из Англии и Франции?
Хансен достал из ящика четыре письма.
— Извините, мне следовало отдать их вам сразу. Они пришли вчера днем. — Хансен покрутил свой перстень. — Как я понимаю, вам нужна информация об одиннадцати людях, которые упоминаются в этих письмах?
— Обязательно? — Армстронг быстро просмотрел письма и протянул их назад. — Что ж, кое-кто ответил. Даже больше народу, чем я ожидал. Некоторых людей чертовски легко напугать. Крикнешь им: «Эй!» — и они уже молчат. — Засунув руки в карманы, он вытянул ноги и вздохнул: — Хорошо бы иметь окурок сигареты с места каждого преступления, а потом поговорить по душам с тем парнем, который этот окурок выбросил. Как в кино. — Армстронг мрачно взглянул на слушавшего его Хансена. — Разве вы не согласны, что любое преступление можно раскрыть по окурку, на котором написано имя убийцы, а?
— Так не бывает, — усмехнулся Хансен. — Во всяком случае, у меня. Мне приходится трудиться в поте лица — но в конце концов получается то же самое.
— Потеть, конечно, приходится. Всякий раз, когда мы надеемся, что к чему-то пришли, вдруг обнаруживается, что мы не пришли ни к чему. Рыжий исчез вместе со своими спасителями, и с тех пор о них ни слуху ни духу. Квартира в Сайпрес Хиллз оказалась арендованной человеком, который уже исчез, и опять никакого ключика. Никто не может нащупать след того типа, который разгромил мою лабораторию. Кларк Маршал умирает от тромбоза сосудов сердца, точь-в-точь как Боб Мэндл, и ни один эскулап не находит в этом ничего необычного…
— Но хоть что-нибудь они узнали? — Что они могут? Божатся, что симптомы самые обычные, и такая смерть не может быть насильственной. И что сам человек не может ни съесть, ни выпить, ни ввести себе шприцем ничего, что привело бы его к подобному концу. Отсюда следует, что обе смерти были естественными, несмотря на то что последняя произошла при чрезвычайно подозрительных обстоятельствах. Вот так-то!
Оба надолго замолчали, размышляя, затем Хансен заметил:
— Мистер Армстронг, я пришел к выводу, что у всех людей, о которых вы собираете информацию, есть одно общее качество.
Армстронг подобрал ноги.
— Какое? — отрывисто спросил он.
— Все они живы.
Снова вытянув ноги, Армстронг расслабился. — Конечно, живы. Зачем мне информация о мертвых?
— Почему нет? Некоторые из них вполне могли делиться на этот ваш неуловимый общий знаменатель, когда были живы.
— Не исключено.
— А кое-кто вполне мог умереть естественной смертью.
— Что вы имеете в виду?
— То, что их, возможно, скрутил тромбоз сосудов сердца.
— В самом деле! — Армстронг мысленно повертел идею так и сяк. — Хорошо, предположим, мы обнаружили дюжину умерших от этой болезни — ну и что? Любой врач скажет нам, что для такого города, как Нью-Йорк, это — капля в море. Тем не менее я все же согласен, что это что-нибудь может значить. Но что?
— У меня есть на этот счёт одно соображение, — произнёс Хансен. — Вы ловко подловили рыжего этой вашей камерой, но одновременно убедились, что рыжий тоже не промах. Между прочим, наверняка вы заметили то же, что и я, и подумали об этом раз пятьдесят с тех пор. — Хансен снова покрутил перстень. — А полиции это и в голову не пришло.
— Да, — медленно согласился Армстронг. — Та штука, которую рыжий держал в руке, когда стоял у двери. Она напоминала фонарь. Но кто, скажите на милость, будет стоять за дверью с фонариком на изготовку? Это нелепо. Тем не менее он держал его так, как держат оружие. — Армстронг взглянул на Хансена: — Мне кажется, у него был газовый баллончик.
Хансен кивнул:
— Согласен. — Он облизал тонкие губы. — Я могу строить предположения об этом оружии только на основе известных фактов, пусть даже они не совсем обычны. Но я никогда не поверю, что подобная штука — некое абсолютно неизвестное приспособление. Я пришел к выводу, что мы видели карманный газовый баллончик. Поэтому вчера днем я позвонил доктору Лоури и спросил, знает ли он какой-нибудь газ, способный вызвать тромбоз сосудов сердца.
— И что он ответил?
— Он ответил, что сама мысль об этом абсурдна.
— Ну вот, мы снова в тупике, — проворчал Армстронг.
— Он дает по десять долларов за каждое своё слово, и слов было немало, что такого газа не существует. — Снова облизав губы, Хансен добавил: — Но…
— Не тяните, Хансен? Вы не давали обет молчания?
— Но газовый раздражитель, достаточно мощный, чтобы вызвать дыхательные спазмы, в принципе мог стать причиной смерти человека с определенной стадией тромбоза. Пульс у жертвы учащается до неимоверной частоты и как поршнем загоняет тромб прямо в сердце.
— Ни черта это нам не даст, — заявил Армстронг, снова откидываясь в кресле. — Я своими глазами видел, как загнулся Мэндл. Он ни разу не кашлянул.
— Знаю. Я поинтересовался. Я также присутствовал на вскрытии тела Маршала. Так вот, он не вдыхал ни газ, ни что-либо другое, что оставило бы следы в его легких. Кроме того, у него не было судорог — это установлено.
— И мы опять вернулись к исходной точке. Газовый баллончик рыжего, оказывается, вовсе не газовый. — Кустистые брови Армстронга сошлись вместе. — Сдается мне, мы заплутали в трех соснах.
— С вас сто долларов, — напомнил Хансен. — Надо торопиться получить свои деньги, пока клиент не загнулся.
Армстронг встал, отсчитал деньги.
— Дайте срок, и я выберусь из этого тупика, даже если придётся рискнуть своей шеей. Хотя, надеюсь, когда я получу от вас все досье, я смогу проложить другой путь. Но для этого мне нужна информация — и чем раньше, тем лучше.
— Это уж моя работа, — сказал Хансен. — И, поверьте, я не сижу сложа руки. У меня есть кое-какие соображения.
Армстронг уже наполовину открыл дверь, но задержался.
— Не откажетесь сообщить? — спросил он.
— Дело в корреляции. Эти ребята обшарили ваш дом и лабораторию не просто так. Они что-то искали, хотя мы и не знаем, что именно. Если кто-то из вашего списка тоже подвергся обыску или был убит, это станет для меня отличным указателем. Сейчас я отрабатываю эту версию.
— Вы тратите время впустую. — Армстронг с интересом наблюдал, как Хансен открыл рот, а затем закрыл его, не сказав ни слова. — Этой версией я уже сыт по горло. Почему? А потому, что я понял — ФБР знает, что у меня искали, но предпочитает молчать. И ещё они знают, что этого у меня быть не могло…
— Значит, они просто гнусные, мерзкие вруны! — Хансен почесал лоб. — Черт побери! С каждой минутой мы погружаемся все глубже и глубже и даже не знаем — во что!
Смиренно ссутулив широкую спину, Армстронг закрыл дверь и направился домой.
Кто-то, быть может сам Хансен, прибрал его квартиру, что его очень порадовало. Отряхнув плащ, Армстронг повесил его на вешалку, достал потайную камеру, перезарядил ее, подготовил к работе и вставил обратно в тайник.
Затем он позвонил Клэр Мэндл. Она казалась такой же опрятной и приветливой, как всегда.
— О, это вы, мистер Армстронг!
— Джон! — поправил он.
— Вот ещё, — парировала она. — Мы не настолько близко знакомы.
— Именно поэтому пусть пока будет Джон. Для более серьезных дел ещё слишком рано.
— Отсюда я заключаю, что вы звоните мне не для профессиональной консультации, а просто поговорить о цветах, которые появляются весной! У вас опять скрытые мотивы. — Она мелодраматически вздохнула. — Ну хорошо, можете изложить Дело… Джон!
— Послушайте, — произнёс он, — я позвонил, чтобы выяснить, можем ли мы опять где-нибудь встретиться?
— Встретиться-то мы можем. Только надо ли? — Я хотел задать вам один очень важный вопрос.
— Неужели! Так быстро! — Она взглянула на него в притворном изумлении.
Он продолжал срывающимся голосом:
— Если у меня не окажется возможности задать его при встрече, я вынужден буду спросить прямо сейчас!
В ответ Клэр чуть опустила глаза. Красиво играет, подумал Армстронг, медленно наливаясь краской.
— Кто-нибудь побывал у вас? Кто-нибудь рылся в ваших бумагах? — проскрежетал он сквозь зубы.
Она озадаченно взглянула на него:
— Откуда вы узнали?
— Значит, кто-то был! — мрачно заметил он. Но про себя порадовался — само небо посылало ему отличную возможность сблизиться с ней. — Клэр, если вы хотите узнать подробности, это должно обсуждаться за чашкой чая, а не по телефону.
— Это ультиматум?
— Да.
— Браво! — заключила она. — Ладно, я сдаюсь. Сегодня?
Армстронг истово закивал и подумал, что ведет себя совсем по-детски; впрочем, его это не смутило. Ее улыбка была искренней.
— На том же месте в тот же час?
— Приходите пораньше!
Он проследил, как растаяло на экране ее изображение, потом вдруг пнул диванную подушку ногой, несколько раз хлопнул в ладоши, пару раз проорал во все горло:
— Здорово! Здорово! Здорово! — И, успокоившись, отправился бриться.
Клэр явилась минута в минуту — в превосходно сшитом костюме и маленькой фетровой шляпке.
— Ну, — сказала она, когда они сели за столик, — как вы собираетесь посвятить меня в эту тайну?
Он сидел сцепив руки и напряженно глядел на нее. Молчаливое созерцание продолжалось довольно долго, и спустя какое-то время она усмехнулась, достала пудреницу, изучила себя в зеркальце, но обнаружить пятнышко на носу не удалось. Убрав пудреницу, Клэр наклонилась вперёд и легонько ударила его по руке:
— Проснитесь! Я задала вам вопрос!
Покачав головой, Армстронг проникновенно произнёс:
— Воображение! Красота! Ум! Ах, черт возьми!
— В чем дело?
— Ни в чем. Скажите мне, почему вы так совершенны?
— Наверное, потому, что вы не носите очки, — усмехнулась Клэр. — Кроме того, уж не хотите ли вы меня обольстить?
— Боже сохрани! — горячо сказал Армстронг. — Хотя…
Она снова ударила его по руке, на этот раз сильнее.
— Хватит на меня смотреть, вы не в зоопарке? Возьмите себя в руки и рассказывайте об этих мародерах.
Обидевшись, Армстронг открыл было рот, чтобы дать достойный ответ, но в последний момент передумал и произнёс:
— Ладно. Слушайте. Мою берлогу прочесали граблями три или четыре дня назад. То же самое сотворили с моей лабораторией в Хартфорде. Что они искали — для меня загадка, и она не дает мне покоя. — Он внимательно посмотрел на нее. Сейчас нельзя ошибиться. Иначе можно угробить все дело. — Так как это произошло вскоре после нашей последней беседы, я задумался — нет ли здесь какой-либо связи. Иначе говоря, нас могли заподозрить в обмене какой-то информацией — тогда вы тоже должны были стать жертвой.
— Ясно. — Она была озадачена. — Чем же таким интересным мы могли обменяться?
— Наверное, тем, что искали в вашем доме, — подчеркнул Армстронг.
Клэр не обиделась, лицо ее стало ещё серьезнее.
— Кто-то проник в дом вчера, перерыл все мои бумаги, перевернул вверх дном содержимое стола и библиотеки, но ничего не взял.
— Вы уверены, что не упустили какую-нибудь мелочь?
— Вполне.
— Может быть, что-то из архива вашего брата?..
— Оттуда тоже. — В ее взгляде появилась усмешка. — Что особенного могло быть в бумагах Боба?
— Я знаю, что он работал с правительственным заказом высшей степени секретности.
— Кто вам это сказал?
— ФБР.
Трудно было судить, попал ли удар в цель. Клэр прекрасно владела собой и восприняла эту информацию спокойно. Казалось, она просто задумалась над ответом.
— Боба привлекали к какому-то космическому проекту. Это я знаю точно. Но в бумагах ничего подобного нет. Единственное исключение — та статья, в которой он объяснял свою теорию слоев. Очевидно, он не вёл записей на эту тему и передавал материалы прямо правительству, уничтожая черновики. Боб всегда был очень методичен и чрезмерно осторожен.
— Так и должно быть, если человек связан с секретной работой, — одобрительно сказал Армстронг.
— Насколько мне известно, сейчас готовится старт корабля под номером восемнадцать, — продолжала Клэр, — Боб наверняка занимался именно этим проектом. Я думаю, корабль будет совершенно новой, особой конструкции, основанной на последних разработках…
— Номер восемнадцать, можно сказать, уже почти при смерти, — возразил Армстронг и, внезапно решившись, принялся подробно описывать свой недавний визит в Нью-Мехико, спарринг-матч с Фазергилом и то, что узнал от Куина. — Не знаю, что подумаете вы, — заключил он, — но мне кажется, что такие задержки неспроста. Корабль как будто задерживают изо всех сил, заботясь только об одном — чтобы это не слишком бросалось в глаза.
Клэр задумалась, ее глаза вдруг стали серьезными. Наконец она сказала:
— Возникает любопытный парадокс. Корабль финансируется правительством, и большинство препятствий кажутся инспирированными опять же правительством. — Правительство строит этот корабль и само же тянет с окончанием работ. Возможно, в игре участвует кто-то ещё, и это усложняет ситуацию, но давайте пока сконцентрируемся только на правительственном аспекте. Почему власти тянут с постройкой корабля?
— Конечно, не потому, что у них нет на это денег. Спросите что-нибудь полегче!
— Мы должны ответить на этот вопрос. Потому что под кажущимися противоречиями всегда кроется логика.
— Единственное, что приходит на ум, — строительство корабля могут тормозить, когда появляется альтернатива уже созданным разработкам. Но зачем они ломают уже построенное, если можно заранее спланировать сроки монтажа под окончание испытаний каждого конкретного устройства? Я знаю, что бюрократы — не люди, но не настолько же!
Она неодобрительно сморщила носик.
— По-моему, слишком уж просто. Вы сами-то верите в это?
— Не верю. Но попробуйте сочинить что-нибудь получше.
Клэр снова задумалась, и Армстронг, заказав напитки, воспользовался случаем, чтобы внимательно ее рассмотреть. Она, казалось, не замечала его пристального взгляда; в молчании прошло несколько минут, затем ее глаза вдруг вспыхнули.
— А что, если номер восемнадцать вовсе не при смерти? Что, если он вообще не рождался?
— Я вас не понимаю.
— Приманка. Подсадная утка.
— Что? — воскликнул Армстронг.
— Ш-ш! — Она посмотрела на ближайшие столики. — Не надо так кричать! — Ее голос зазвучал тише, доверительнее. — Полмира пережевывает версию о постоянных диверсиях в космической промышленности, и, конечно, правительство не могло остаться в стороне. Теперь подумайте, что бы вы сделали на их месте, если бы решили поставить суперракету на стапель, но опасались бы всех этих странных штучек, происшедших с ее предтечами? — Взгляд Клэр стал острым, пронизывающим. — Что бы вы сделали?
Он хлопнул по столу огромной ручищей:
— Черт возьми! Я строил бы ее спокойно и тайком в какой-нибудь глуши, да хоть на Северном полюсе! И я строил бы другую, о которой знала бы каждая собака, в Нью-Мехико, специально для диверсантов.
— Умный мальчик! — похвалила Клэр.
— Только есть тут одна загвоздка, которая меня тревожит, — добавил Армстронг, не обратив внимания на ее сарказм.
— Откройте мне душу.
— В один прекрасный день кое-кому придётся за все это отчитаться. Или оправдаться, если угодно.
— Но вас волнует не только это, верно? — подчеркнула Клэр.
— Конечно? Я вам уже говорил, кто меня волнует!
Впервые она покраснела, и он отметил это с удовлетворением. Словно прочитав его мысли, Клэр достала пудреницу и слегка приложила к лицу подушечку. Армстронг следил за нею молча.
Закончив, она едко заметила:
— Мало кому удавалось угнаться за двумя зайцами.
— А вдруг я стану счастливым исключением? — возразил Армстронг. Он подозвал официанта и, когда на столе появились новые бокалы, доверительно наклонился к молодой женщине: — Давайте прекратим подпускать друг другу шпильки. Дело-то нешуточное. У меня все внутри переворачивается.
— Да что вы говорите! — прошептала она, сделав маленький глоток из своего бокала.
— В последние дни мне не дает покоя странное чувство, — упрямо продолжал Армстронг. — Не знаю, может, я просто свихнулся.
— Что за чувство?
— Смесь дурных предчувствий, раздражения, подозрения и вообще взвинченность.
— И давно это с вами?
— Не знаю. Давно. Или недавно. Я читаю новости, и оно появляется сразу же. Я смотрю на небо, и оно уже тут как тут. Слушаю радио, и оно пеленает меня, словно кокон. Я могу быть на седьмом небе — и вдруг самая пустячная мелочишка подрезает мне крылья. Я становлюсь капризнее примадонны.
— Вам нужна хорошая доза «Виталакса», — поставила диагноз Клэр.
Он хмуро, чуть ли не свирепо глянул на нее.
— Вот от таких слов оно и возникает! И каждый день я трачу на борьбу с ним все больше и больше сил!
Поставив бокал на стол, Клэр серьезно заметила:
— Можно сказать иначе, Джон. Вам необходимо как следует отдохнуть.
— Не думаю. Физически я совершенно здоров. Меня тревожит состояние моей психики. И на то есть основания. — Армстронг спокойно посмотрел на нее. — У меня нет доказательств, но что-то упорно подсказывает мне, что это важный кусок той загадки, которую я пытаюсь разрешить.
— Вы хотите сказать, что ваша раздражительность связана с проблемой ракет?
— Клэр, да неужели она может быть связана с чем-нибудь другим? Я уверен в этом так же, как в том, что вы сидите передо мной.
— Вы пытались докопаться до первопричины?
— Да, конечно, — только не сработало. Не понимаю, что за чертовщина. — Армстронг уныло посмотрел по сторонам и искоса глянул на Клэр. — Например, считая как-то вечером ворон, я вдруг заметил темнокожего ладного парня в зеленом тюрбане. Очевидно, свами — его звали Шри Банерджи или как-то похоже. Я немедленно стал размышлять об индусском аскетизме. Я думал о тех, кто годами пристально вглядывается в солнце, пока не ослепнет совсем, а затем продолжает это занятие уже незрячим весь остаток своей жалкой жизни. Я думал о других, которые держат руку поднятой, пока она не высохнет, и о третьих, которые сидят на корточках, пока ноги их не деформируются, и этих людей приходится потом носить на руках. Я увидел всех их словно воочию. И я почувствовал, что сердце мое сейчас выскочит из груди — так это было больно.
Странный блеск появился в глазах Клэр, когда Армстронг умолк.
— А как вы себя чувствуете со мной? Только серьезно, без острот.
— Спокойно, — сказал он. — Спокойно, безмятежно и как-то мирно.
Ее негромкий смех напоминал звон колокольчиков.
— Как если бы я была не от мира сего?
— Вы отнюдь не ангел, и слава Богу, — ответил Армстронг. — Вы женщина. Предпочитаю вас в таком качестве.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Я на него отвечу, — неожиданно сказал Армстронг, — когда буду владеть всеми фактами.
Их глаза смотрели прямо друг в друга, и слова ее стучали, как барабан, в его мозгу: не от мира сего… не от мира сего… не от мира сего… Черт подери! Люди не из этого мира! Клэр первой опустила глаза.
Был час пополудни четвертого дня, с тех пор как Хансен прислал последнее досье. Армстронг отодвинул в сторону кучу бумаг, поскреб щетину и потянулся к телефону.
— Ханни на месте?
Соединяю, — медленно выговорила Мириам.
На экране появилось-суровое лицо Хансена.
— Вы получили счёт? — спросил детектив.
— Да. Чек послан почтой.
— О’кей! Что-нибудь ещё?
— Ещё? Мой Бог, мы только начали! Я кое-что нашёл в этих досье. Вы можете приехать ко мне?
— Через двадцать минут. — Хансен исчез с экрана.
Наскоро побрившись, Армстронг заметно посвежел, но круги под воспаленными глазами все же остались. Когда прибыл Хансен, Армстронг ещё держал в руках полотенце.
— Рассказывайте, Шерлок, — бросил детектив, плюхаясь в кресло.
— Из ста семнадцати досье я выбрал тридцать четыре, которые объединены одним фактом. А именно — членством интересующих нас людей в «Норман-клубе».
— Хм! — На Хансена это явно не произвело впечатления. — Слышали о таком?
— Не помню. — Детектив беззаботно махнул рукой. — На свете столько же клубов, сколько рыб в море. Большинство из них просто мыльные пузыри. Почему же «Норман-клуб» такой особенный?
— Особенностей несколько. Для начала, клуб — международный. Филиалы есть в каждой стране, практически — в каждом городе. Клубы эти закрыты для посторонних. Только сами их члены знают, зачем они туда приходят.
— Где вы раскопали этот мусор?
— В Центральном Регистре. Да будет вам известно, что все клубы и организации обязаны регистрироваться. «Норман-клуб», по документам, всего лишь литературное объединение, и никаких политических целей не преследует. Чушь собачья, за этим явно что-то кроется.
— Гм, — произнёс Хансен. — Вы хотите, чтобы я проверял всю эту толпу?
— Нет, не хочу. Я собираюсь залезть прямо в их местный клоповник и сделать это сам, если сумею, конечно. — Армстронг швырнул полотенце на вешалку и сел, не сводя глаз с гостя. — Надеюсь, кое-что разузнаю. У того рыжего был эскорт, и думаю, что это — не просто так.
— Делайте, что хотите, — невозмутимо сказал Хансен. — Только дайте мне знать, если в вашем кошельке покажется дно.
— Я хочу, чтобы вы находились поблизости — на случай, если меня загонят в угол. — Наклонившись, Армстронг открыл шкаф и достал небольшой черный приборчик с крохотной параболической антенной на торце. Протянув его Хансену, он подробно объяснил, как им пользоваться, и закончил: — Будьте готовы к шести часам вечера, угол Шестой и Западной Пятьдесят Восьмой. Однажды вы согласились со мной работать — и это был ваш собственный, осознанный выбор. Так следуйте ему.
Хансен встал, задумчиво повертел приборчик и опустил его в карман.
— Ладно. Я там буду. Но если вы умрете от тромбоза, я тут же уношу ноги. «Норман-клуб» — ха! — Он пошёл к двери. — Хорошо бы он оказался просто сборищем придурков, которые коллекционируют французские романы. Очень на это надеюсь.
Усмехнувшись, Армстронг ничего не ответил и только хитро глянул Хансену вслед. Он обратил внимание на полушутливую догадку детектива: слово «Норман» вызывало ассоциации с Францией. Там, в Париже, также был филиал клуба. Но филиалы имелись и в других местах, там, где изучение французской литературы выглядело бы несколько странно.
Очевидно, что «Норман-клуб» преследует некие цели, отличные от заявленных. Название его вовсе не обязательно связано с Францией или даже с Европой. Оно связано… С чем?
Черт, опять двадцать пять… Мысли понеслись вскачь, перепрыгивая друг через друга, одна путанее другой, а в конце цепочки его ждёт ответ столь неясный, что, добравшись до него, он не сумеет понять, что именно получил. Это был безумный танец безумного мима, разгадать который можно лишь интуитивно, но любая попытка применить логику обречена на провал.
Нахальный клоун-мим танцевал, то появляясь, то вдруг исчезая из освещенного круга на сцене и — главное — не переставая насмехаться над зрителем:
— Давай, дружище, лови меня! Я все вижу, а ты, такой большой, не видишь ни черта! Раз, два, три, четыре, пять — где меня искать? Ни за что и никогда не поймаете меня!
От этой мысли становилось жутко. Где-то рядом скрывалась леденящую душу истина, которая ловко ускользала от Армстронга всякий раз, когда тот пытался ее схватить. Истина эта напоминала о себе постоянно — о ней говорили по радио, кричали и трубили во весь голос на переполненных улицах, с иронией она звучала в помпезных речах политиков, ее с придыханием нашептывали губы ослепших отшельников, о ней бормотали толпы молящихся.
Армстронга прошиб пот. Громоздкий и неповоротливый, как медведь в клетке, он топтался по ковру, туда-обратно, туда-обратно, туда-обратно. Под его тяжелыми шагами скрипели половицы. Туда-обратно. Когда открывается зоопарк? Пускают ли туда посетителей? Принесли они какие-нибудь булочки? «Она полюбит «Чиклеминт». Он яростно надавил правым кулаком на левую ладонь. Пора? Скоро шесть часов?
«Норман-клуб» ненавязчиво намекал о миллионах долларов в карманах его членов. У десятиэтажного здания был огромный арочный подъезд, а фасад облицован серым гранитом; и то и другое производило впечатление. За аркой находилась стеклянная вращающаяся дверь, а перед дверью располагался швейцар, наряженный, как увешанный звездами генерал игрушечной армии.
Поднявшись по широким мраморным ступенькам, Армстронг наткнулся на изящную «генеральскую» руку в белой перчатке.
— Прошу прощения, сэр, — услышал он хорошо поставленный голос.
— Пока не за что, — сказал Армстронг с дерзкой щедростью.
— Сэр, вход разрешен только членам клуба.
— А! — Армстронг сдвинул шляпу на лоб и почесал в затылке. «Генерал» наблюдал этот неизысканный жест с благовоспитанной снисходительностью, намекающей, что членство в клубе не для тех, кто привык почесываться. Между тем Армстронг оценивающе разглядывал швейцара. — Как стать членом? — спросил он.
— Нужно иметь рекомендации, сэр.
— От кого?
— От члена клуба, сэр.
— Ах да, конечно. — Армстронг слегка толкнул дверь, отчего она начала медленно поворачиваться. — Боюсь, чтобы убедить моего влиятельного друга дать рекомендацию, мне придётся сперва войти.
«Генерал» воинственно нахмурился, сделал шаг вперёд и вытянул руку шлагбаумом:
— Очень жаль, сэр…
Армстронг аккуратно наступил своей ножищей на лакированный ботинок швейцара и так же аккуратно толкнул его в грудь. «Генерал» моментально оказался в сидячем положении. Быстро оглядев улицу, Армстронг вошёл в дверь и очутился в фойе, пол которого покрывал толстый ковёр.
Некто с набриолиненными волосами взял у него шляпу и пальто и элегантным жестом указал на дверь в дальнем конце:
— Сюда, сэр.
— Благодарю вас. — Шагая по толстенному ковру, Армстронг добрался до двери, оглянулся и заметил, что снаружи, на улице, швейцар в униформе уже поднялся на ноги и принял исходное положение. Преследовать его швейцар не пытался — видно, не очень-то он был уверен в себе, а может, предоставил справляться с бесцеремонным чужаком внутренней службе. Удовлетворенно улыбнувшись, Армстронг открыл дверь и шагнул в проём.
Дверь бесшумно закрылась за ним, чуть слышно щелкнул замок, и единственный в комнате человек, сидевший за дальним столом, поднял голову. Это был смуглый, холеный мужчина с черными глазами.
Равнодушно оглядев гостя, он любезным тоном произнёс:
— Рад видеть вас, мистер Армстронг. — Затем он изящной рукой указал на кресло: — Садитесь, пожалуйста. — И нажал кнопку на столе.
Осторожно усевшись, Армстронг громко произнёс:
— Так вы меня знаете?
— Конечно, конечно. — Мужчина коротко и деланно рассмеялся. — Мы вас ждали. Мистер Ротман будет здесь с минуты на минуту. Уверяю вас, он не задержится.
— Отлично. — Армстронг закинул ногу за ногу и сердито уставился на смуглого, который, совершенно не обратив на это внимания, принялся за свои бумаги.
«Мы вас ждали!» Как, во имя всех святых, они могли его ждать? Никто не знал, что он придет сюда, кроме Хансена и разве что Мириам. Армстронг встал и направился обратно к двери. Попробовал ее открыть — как и следовало ожидать, она оказалась запертой. Он вернулся в кресло. Смуглый даже не поднял глаз и с безразличным видом продолжал возиться со своими бумагами.
— Где мистер Хансен? — обратился к нему Армстронг.
Человек посмотрел на него, в черных глазах мелькнула насмешка.
— Мистер Хансен? — Он задумался на пару секунд. — Ах да, мистер Хансен! Мы позаботимся о нем, если возникнет необходимость. — Он перевёл взгляд на другую дверь: — А вот и мистер Ротман.
Сунув руку в карман, Армстронг поднялся из кресла. Вошедший оказался крупным, кряжистым мужчиной, немного склонным к полноте. Его красная физиономия была увенчана копной вьющихся белых волос. Любезно кивнув смуглому, Ротман с протянутой рукой энергично направился к Армстронгу:
— Мой дорогой мистер Армстронг! Рад приветствовать вас! — Его рукопожатие было энергичным и радушным. Похлопав Армстронга по плечу, он хохотнул: — А вы знаете, я даже держал пари, что вы появитесь не позже чем через десять дней.
— В самом деле? — хмуро сказал Армстронг. Он был озадачен. Такого приема он ожидал меньше всего. Слишком много нелепых неожиданностей во всем этом нелепом деле… — Кто рассказал вам? Хансен? — спросил он.
— Господи, мистер Армстронг, вы нас недооцениваете. Наши источники информации гораздо более надежны. — Снова хихикнув, он повёл Армстронга к той двери, откуда вышел сам. Смуглый продолжал работать, не обращая на них внимания. — Не сомневаюсь, мистер Армстронг, что вы найдете нашу компанию совершенно непохожей на то, что вы предполагали увидеть, — но так случается почти со всеми, кто к нам приходит. Очень спокойная компания, очень. — Подойдя к двери, он широко распахнул ее: — Прошу.
Армстронг, ещё не переступив порог, успел заметить небольшую группу, человек шесть, расположившихся вокруг какого-то аппарата, похожего на гигантскую видеокамеру. Он не успел ни оценить обстановку, ни что-то предпринять, ни даже пустить в ход кулаки, к чему был внутренне готов, ни даже отпрыгнуть в сторону или броситься на пол.
Эта картинка — «видеокамера» и люди возле нее — запечатлелась у него на сетчатке за мгновение до того, как из аппарата вырвался яркий голубой луч, и… сознание покинуло Армстронга, а огромное тело рухнуло на пол.
По комнате распространялся залах озона. Позади — смуглый человек хладнокровно перекладывал бумаги на своем столе, продолжая что-то писать.
Армстронг пришел в себя в роскошно обставленной камере; в горле у него пересохло, но руки-ноги были целы. Он лежал на кровати, а вокруг стояли инкрустированный столик, небольшое бюро, пара глубоких мягких кресел, электрический радиатор, стеллаж с книгами в отличных твердых переплетах и многое другое, чего обычно в камерах не бывает. Видя все это словно в тумане, Армстронг облизал пересохшие губы, поднялся, пошатываясь, добрел до умывальника, открыл до отказа кран с холодной водой и напился.
Двери в камере не было, вместо нее имелась толстая решетка из бериллиево-стальных прутьев дюймовой толщины. Подойдя к решетке, Армстронг выглянул в коридор. Противоположная стена была глухой, но по бокам его камеры находились ещё две и, возможно, ещё несколько — дальше по коридору. Тряхнув решетку, он крикнул:
— Есть тут кто-нибудь?
Кто-то зашевелился в соседней клетке справа. Ее обитатель подошел к своей решетке, но видеть друг друга узники не могли. Невидимый сосед Армстронга заговорил; судя по голосу, он был намного старше.
— Значит, вы пришли в себя? Долго ж вы были без сознания. За последние два часа я окликал вас раз десять. Как они вас взяли?
— Не знаю. Помню яркую голубую вспышку, а потом я сразу вырубился, будто меня нокаутировали. Где мы?
— Об этом, я сам хотел спросить вас. — Сосед помолчал немного и сказал: — В любом случае, сейчас вы на ногах, пришли в себя и сможете ответить на другой вопрос — очень для меня важный.
— Валяйте, — разрешил Армстронг, тщетно пытаясь высмотреть сквозь прутья хоть что-нибудь.
— Что такое жизнь?
— А?
— Что такое жизнь? — повторил человек.
— Странный вопрос. Зачем это вам?
— Совершенно необходимо! От ответа зависит моя жизнь. Я могу ее лишиться. Или даже хуже, если, конечно, такое бывает. Не знаю. Но я должен ответить на один вопрос, а он звучит именно так: что такое жизнь?
Вцепившись в решетку с такой силой, что побелели костяшки пальцев, Армстронг процедил сквозь зубы:
— Кто задал вам этот вопрос? Кому нужен ответ? Кто и почему угрожает вам?
— Если я расскажу вам, — возразил невидимый собеседник, — то вы начнете думать об этом, вместо того чтобы искать ответ на мой вопрос. Вы найдете мне ответ, хороший ответ, и вот тогда я расскажу вам то немногое, что знаю. — Его сотряс приступ сильнейшего кашля, затем он продолжил: — Напрягите же свои умственные способности, пока вы их ещё не растеряли. Следующим будете вы. Один вопрос! И надеюсь, ради самого себя вы отыщете ответ?
— Это что — экзамен?
— Его придумали они. Провалившихся хоронят.
— Вы сошли с ума! — решил Армстронг. Оставив решетку в покое, он упал в кресло, вперив желчный взор в стену. Неужто его засунули в сумасшедший дом? Известно ведь, что туда легко попасть, но почти невозможно выйти. Если так, кто поместил его сюда и по чьему приказу? Что это, искусный и надежный метод, с помощью которого влиятельные персоны устраняют со своего пути непрошеных соглядатаев? Либо его недавняя навязчивая мысль о собственной ненормальности получила вдруг весомое подтверждение?
И значит, та голубая вспышка — всего лишь видение, бред сумасшедшего? Значит, он просто вдруг взял и попал в руки ни в чем не повинному добряку Ротману? Нервный шок, нервный тик, нервный… Или — опухоль мозга… Ну уж нет, его мозг мог выкинуть какой-либо фортель, но своё основное дело выполнял безотказно, и Армстронг сейчас ощущал прилив умственных сил.
Его задумчивый взор остановился на полке с книгами, но глаза не видели их, а уши слышали лишь тихое непрерывное бормотание узника из соседней камеры. Если они хотели его убрать, гораздо проще было сделать это раньше. Значит, они хотят вытянуть из него что-то, прежде чем заставить замолчать раз и навсегда. Возможно, их интересует секретная информация, за которой посылали рыжего. Вряд ли им требовался всего лишь удовлетворительный ответ на единственный отвлеченный вопрос. Заставлять жертву покупать себе жизнь одной крупицей философской премудрости — просто форменное издевательство.
«Что такое жизнь?»
Несмотря на весь свой рационализм, Армстронг никак не мог отделаться от этого вопроса, словно гвоздем засевшего у него в мозгу. Вопрос изводил его, пока он не встал с кресла, несколько раз прошелся из угла в угол и, в конце концов, обнаружил, что снова стоит у решетки.
— Эй! — обратился он к невидимому соседу. — А как вы сами считаете, что такое жизнь?
Сосед прекратил бормотать и подошел ближе.
— В детстве и юности меня учили, что жизнь — это средство, для достижения высших целей. Наверное, я должен ответить именно так. Но что, если этот ответ их не устроит? Вдруг они скажут, что я ответил неправильно?.. И тогда… и тогда…
— Ну? — нетерпеливо спросил Армстронг.
— Не знаю. Я не уверен, что ответ правильный, а он должен быть правильным! Вы сами поймете, как важно дать правильный ответ, когда они зададут вопрос вам!
Не обратив внимания на эту зловещую ремарку, Армстронг осведомился:
— Какие ещё варианты вы придумали?
Сосед замялся, затем с сомнением произнёс:
— Жизнь — это рост.
— Кристаллы тоже растут, — заметил Армстронг.
— Значит, неправильно. Как насчет того, что жизнь — это движение?
— Деревья не движутся по собственной воле.
— Но они растут. А рост — это форма движения.
— Планеты тоже движутся. А также спутники, астероиды и прочие штуки, которые уж точно не живые.
— Ради Бога, прекратите! Если вы так легко играете словами, то они и подавно. Я придумал дюжину ответов, и все никуда не годятся. — Его усталый голос выдавал нервное напряжение. — В каждом есть какой-то изъян. — Некоторое время сосед помолчал, затем заговорил опять: — Если бы об этом спросили вас, что бы вы ответили?
Армстронг подумал насколько минут, потом медленно произнёс:
— Я бы сказал, что жизнь — это категория материи, и не стал бы ломать голову.
Без всякого восторга человек пробормотал:
— Спасибо. Это интересно. — И, отойдя в глубь своей клетки, снова принялся бормотать себе под нос.
Впрочем, на этот раз долго думать ему не дали. Минут через десять в коридоре появились два коренастых типа с суровыми лицами; они прошли мимо Армстронга, даже не удосужившись на него взглянуть, и отперли соседнюю камеру. Армстронг встал у своей решетки.
Через несколько секунд они проследовали обратно, ведя под руки сутулого, сморщенного человечка. Близоруко щурясь поверх пенсне, человечек то и дело спотыкался, но стражники были невозмутимы, как сфинксы.
Армстронг с черным юмором сказал ближайшему:
— В тебе, похоже, не меньше двухсот фунтов — значит, и веревки потребуется футов восемь.
Охранники не прореагировали, словно были глухонемыми. С невозмутимым видом они прошли мимо, а пленник между ними продолжал монотонно бубнить своё. В конце коридора захлопнулась дверь — звук их шагов и бормотание старика будто отрезало, и наступила тишина. Очевидно, в остальных камерах никого не было. Армстронг остался наедине со своими мыслями.
Следующий час он провел, обследуя свою камеру в поисках скрытых микрофонов, сканеров и прочих шпионских штучек. Ничего. Заглянув под мебель, вынув книги, просмотрев все, до чего мог дотянуться, он лишь убил время — и это немного его развлекло, но не принесло награды за труды. Если они и установили какое-нибудь следящее устройство, то разве что под штукатуркой. Чтобы его обнаружить, пришлось бы расковыривать стены и потолок.
Довольный, что ничего не нашёл, Армстронг умылся, почистил зубы, привел себя в порядок и просмотрел корешки книг. Ни одна из них его не заинтересовала.
Вскоре появился один из охранников, просунул под решетку поднос с обедом и ушёл, не проронив ни слова. На следующее утро таким же способом Армстронг получил завтрак. Еда сделала бы честь лучшему отелю. Какую бы судьбу ему ни уготовили перед тем, как что-либо сделать, его решили откормить. Наслаждаясь едой, Армстронг решил, что за меню он им, так и быть, вынесет благодарность, если, конечно, выберется отсюда.
Но когда наступило время обеда, аппетит его поубавился из-за мыслей о все ещё отсутствующем соседе. Старик так и не появился. Значит, либо он дал верный ответ, либо все это — просто безумный трюк, где на карту ставилась жизнь и где любителям задавать слишком много вопросов предлагалось ответить всего на один вопрос, но какой! Так сказать, око за око.
Но «Норман-клуб» определенно был частью той таинственной головоломки, которую он пытался разгадать, главной частью, ключевым звеном. Это знание принесло ему мало радости; получается, что этой же информацией должен владеть и Хансен, а тогда суровый детектив был одним из лучших актеров и отпетых лжецов, с какими он когда-либо сталкивался. Хотя Армстронг подозревал кого угодно, только не Хансена. А все его собственная непроходимая глупость! Дураки обречены попадать впросак.
С мрачным видом, в двадцатый раз, он ощупал жилетный карман. Вещь, которая должна была там находиться, исчезла. Они победили в этой игре! Если бы ему удалось сохранить эту штуку, половина полицейских Нью-Йорка уже ворвалась бы в их лавочку. Поскольку ничего не случилось, значит, устройство больше не работало — они знали, как с ним обращаться.
Через несколько мгновений размышления пришлось оборвать. Под решетку просунули обед, уже успевший слегка остыть. На подносе, прислоненный к тарелке с жареным цыпленком, стоял белый конверт. Быстро вскрыв его, Армстронг прочел вслух:
«Дорогой мистер Армстронг! Ваша дальнейшая судьба зависит от того, какой вы подыщете ответ на простой вопрос, написанный ниже. Надеемся, что вы дадите обдуманный ответ, ибо ваша жизнь имеет для вас значение. Потратьте время с толком — в вашем распоряжении есть два дня для серьезных размышлений».
Подписи не было. Армстронг посмотрел на шесть слов, отпечатанных большими буквами внизу, и мысли его смешались. По спине пробежал холодок. Вот когда сбылись все суеверные страхи, вот когда оправдались плохие приметы, вот, оказывается, что означало то странное душевное беспокойство, о котором он говорил Клэр!
Это была расплата! Медленно, с почти физическим усилием его глаза прошлись по шести судьбоносным словам:
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Шесть слов состояли из двадцати восьми букв и требовали ответа, от которого зависела его судьба. Правда, в записке не говорилось о смерти прямо; угроза даже основывалась на том, что Армстронг говорил, о чем думал. Эти фокусники могли сделать с ним все, что угодно, — если их могущества хватило на то, чтобы бросить вызов правительствам многих государств и по меньшей мере на двадцать лет задержать завоевание Марса, значит, им вовсе незачем стесняться в средствах, когда дело касается одного человека. Шесть слов — они давили так, как петля сдавливает шею повешенного.
Армстронг прочитал вопрос в третий раз. Фраза была отпечатана голубым шрифтом, она казалась наглой, самоуверенной, вызывающей, словно писавший ее упивался тем, что ставил именно неразрешимую задачу.
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Щелчком отправив бумажку на крышку столика, Армстронг сел, отодвинул поднос с едой в сторону, упер локти в стол и обхватил голову руками. Жареные цыплята его больше не интересовали. Это послание напоминало звонок в опытах Павлова; только собака, вместо того чтобы истекать слюной, задумалась!
Не меняя позы, Армстронг дал волю мыслям. Если он нормален, они обязательно куда-нибудь его приведут. Если он сумасшедший, они будут просто носиться по кругу. Нортон был прав — я слишком много думаю. Можно ли существовать, не думая? «Я мыслю, следовательно, я…» Я — что?
Я — Джон Дж. Армстронг. Так утверждается. Я дал жизнь умным вещицам, задуманным Джоном Дж. Армстронгом. Некоторые люди похвалили эти вещи, расценили их как плоды здравого ума и даже оказались настолько любезны, что приписали мне искру гениальности. И… и… гений сродни безумцу! Куда это я опять? Я стою на границе? Я преуспевал по одну сторону этой границы, а сейчас оказался по ее другую сторону? Тонкая красная линия…
В любом случае, что заставляет их подозревать, что я ненормален? Откуда им известно, что они сами нормальные? Что такое нормальность? Разве есть четкое определение? Если есть, то кто его придумал? И с чего этот парень взял, что он сам нормальный? Откуда вообще человек знает, что он в своем уме?
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Ответ: конечно, я нормален. Откуда вам это известно? Я должен быть нормальным! Это почему? Потому что я так считаю. Так может считать любой псих! Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? И сумасшедших убирают с дороги, не правда ли?
Менее спятившие изолируют более спятивших. Говорят, что разница между теми, кто сидит в тюрьме, и теми, кто там не сидит, в том, что последние никогда не попадались с поличным. Разница между теми, кто в сумасшедшем доме, и теми, кто вне его…
— Заткнись! — Крик вырвался у него непроизвольно, и Армстронга даже передернуло от ярости, с которой он прозвучал. Поднявшись из-за стола, он принялся мерить шагами камеру.
Не тревожься, сынок. Это все пустяки. Сумасшедшие часто беседуют сами с собой. Иногда кричат. Иногда вопят. Иногда пронзительно визжат на таких высоких нотах, что слух не выдерживает. Иногда они шепчут, шепчут, шепчут, а их налитые кровью глаза видят то, чего нигде нет. Они вытворяют и другие фокусы. Они носят талисманы, без которых не решаются перейти улицу. У них есть счастливые числа, которые управляют их жизнью, и перед каждым делом они повторяют эти числа про себя. Когда им кажется, что никто их не видит, они трогают дверные ручки, потому что не потрогать дверную ручку — ужасная примета. Они избегают наступать на трещины между камнями мостовой, ибо наступить на такую трещину означает разделить надвое живую душу. Свихнувшемуся необходимо одиночество, потому что со временем безумие расцветает и требует все больше и больше сил, и бедняга отдает их с готовностью… Но за тобой-то не числится ничего такого, сынок. Или?..
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Разве ты забыл, что твой долг — принимать стойку «смирно» всякий раз, когда коллекция надраенных медных труб воспроизводит акустические колебания в определенной последовательности? Говоришь, ты никогда не совершил, бы подобной нелепости? Пятьдесят миллионов французов делают это всякий раз, когда оркестр играет «Марсельезу», а пятьдесят миллионов французов не могут быть все сплошь ненормальны, верно? Хватался бы ты левой рукой за правую ступню, едва заслышав «Крошка, танцуй веселей», если сто миллионов поступают именно так и ожидают, что ты последуешь их примеру? Ты не последуешь? Лжешь!
— Сумасшедшие — лгуны, — ни к кому не обращаясь, произнёс Армстронг. — Они лгут самим себе, упорно и многословно, и им легко себя обманывать, потому что они живут в придуманном, призрачном мире. Я себе не лгу. Я не идиот. Я разговаривал с собой, чтобы лучше сосредоточиться, так иногда делают и другие люди. Это просто привычка себя анализировать и не имеет никакого отношения к вопросу о здравом уме.
Эта маленькая речь успокоила его, но не убедила. Армстронг страдал грехом скептицизма, ибо слишком хорошо знал, насколько легко убедить того, кто хочет, чтобы его убедили. Он же не собирался сдаваться на милость эмоций. Ведь именно способ мышления определяет, здравый ум или нет. Если мысли приводят человека к конкретному результату — значит, этот человек разумен, нормален. Но если под влиянием эмоций человек не способен ни до чего додуматься, если эмоции возьмут верх над разумом — такой человек безумен.
Но что такое конкретный результат? И кто сказал это… и откуда он знал, что он сам нормален?
Армстронг вернулся за стол. Придвинув поднос с едой, он оглядел его без всякого энтузиазма и раздраженно пробурчал:
— Будь я проклят, если хочу есть, но я не собираюсь давать им повод думать, что они меня запугали, — это у них не получится!
Покончив с обедом, он развернул кресло к решетке и дал свободу своим мыслям, которые вертелись вокруг Клэр Мэндл, но отнюдь не имели отношения к ее научной деятельности. Армстронг вспомнил, как ее миндалевидные глаза вглядывались в его лицо. К таким глазам очень пошла бы изумрудно-зеленая шляпка эльфа с помпончиком на макушке. Когда-нибудь он обязательно купит ей такую шляпку и заставит надеть.
Армстронг сидел, не отрывая глаз от решетки. Наконец появился охранник. Он поставил под решетку чай и тарелку с пирожными и стал ждать, когда Армстронг отдаст ему пустой поднос, оставшийся от обеда.
Трюк, который задумал Армстронг, мог не сработать, но попробовать стоило. По крайней мере, они получат столько же пищи для размышлений, сколько сами дали ему. А кроме того — долой однообразие в жизни!
— Давай на пари, что сам ты такого не пробовал? — вызывающе бросил Армстронг сквозь решетку.
Охранник не отреагировал, более того, не удосужился поднять на узника глаза.
Беззаботно пожав широкими плечами, Армстронг выпустил вторую отравленную стрелу:
— А ты смотрел последний фильм с Консуэлой Игуэрола? Потрясающий фильм! Если б ты смотрел, то, наверное, до сих пор был бы в столбняке. Впрочем, выбрось это из головы, парень, — Консуэла все равно не для тебя.
Охранник нетерпеливо дернулся. Армстронг не спеша оглядел его с головы до ног, но и это не возымело никакого эффекта. Тогда он принес пустой поднос и начал просовывать его под решетку, удерживая в дюйме над полом. Но как только поднос оказался на «той стороне» и охранник наклонился, чтобы его взять, Армстронг разжал пальцы.
Ампула, прикрепленная к днищу подноса, на дальнем от Армстронга конце, треснула с характерным звуком лопнувшего стекла, и Армстронг едва успел отскочить прочь, когда струя мутного газа ударила снизу прямо в лицо охраннику. Несколько секунд тело беспорядочно дергалось, тщетно пытаясь выпрямиться, затем рухнуло вперёд, лицом в поднос.
Сдернув со стола скатерть, Армстронг начал лихорадочно размахивать ею, отгоняя от себя воздух. Потом он остановился, потянул носом, снова замахал скатертью, постепенно приближаясь к решетке и одновременно принюхиваясь, пока наконец не удостоверился, что пары рассеялись. Просунув руки сквозь прутья, он поднял охранника на ноги и прислонил к решетке.
Именно в этот момент он заметил ещё двух охранников, да и то лишь потому, что они стояли рядом, опершись о противоположную стену. Они небрежно отделились от стены, держа руки в карманах; на суровых лицах не отражалось ни страха, ни беспокойства, ни какого-либо желания вмешаться. Оба глядели на Армстронга со странным выражением вялого интереса.
Придерживая свою бесчувственную жертву одной рукой и не сводя внимательных глаз с двух зрителей, Армстронг другой рукой обыскал охранника. Обыск он проделал тщательно, обследовав все карманы, и все это время двое громил с академическим интересом следили за его действиями. Это была самая идиотская ситуация, в которую он когда-либо попадал.
В конце концов Армстронг осторожно отпустил охранника, и тот мягко сполз на пол. Армстронг поморщился. Ни ключа, ни оружия, ничего такого, что оправдало бы затраченные усилия. Парочка приблизилась к решетке и подняла своего бесчувственного товарища.
Ближайший к Армстронгу заглянул в камеру и спросил:
— Вас обыскали. Где вы взяли ампулу?
— Наконец-то слышу человеческую речь, — одобрительно заметил Армстронг. — Я думал, вы все языки проглотили. Как насчет немножко поболтать?
— Отвечайте на вопрос, — упорно гнул своё охранник.
— Вы ещё слишком молоды, чтобы знать о таких вещах. Вот вы скушаете свою манную кашку, вырастете большими, тогда папа вам все расскажет.
Как с гуся вода. Этот тип не выказал ни раздражения, ни гнева, ни какого-либо другого чувства. Воистину, кто бы ни подбирал сюда охранников, он, наверное, нанимал самых флегматичных типов на свете.
Восприняв его отказ отвечать так, словно это не имело ни малейшего значения, охранник приподнял голову и плечи пострадавшего коллеги и спросил:
— Сколько он пробудет в нокауте?
— Минут двадцать, — ответил Армстронг. — Потом он очухается без всяких последствий.
Охранник понимающе кивнул, и оба удалились, унося своего товарища.
Расстроенный Армстронг слонялся по камере. Ни ключа, ни оружия — вообще ничего. Редкостное невезение. Они опередили его и тут, заранее рассчитав, что он попытается освободиться. Именно поэтому у охранника не оказалось ничего полезного. Двойная страховка — ведь они обыскали его, пока он был без сознания.
Теперь Армстронгу стало понятным поведение двух остальных тюремщиков. Хотя, Бог свидетель, ему доставило бы больше удовольствия, если бы они набросились на него, как рассерженные гориллы, — уж тогда бы он им показал, где раки зимуют. Черта с два они бы с ним справились. А если бы и справились, то одного он успел бы приложить как следует. Увы, даже в этом маленьком развлечении ему отказали.
Зачем тебе ещё развлечения, ты, чудак с кашей в голове? Неужели тебе мало?
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
На полке с книгами имелся толковый словарь. Вытащив его, Армстронг перелистал страницы. «Нормальный — в значении: здоровый; не расстроенный умственно; в здравом уме; здравого рассудка». Конечно, в сотый раз всплыли неизбежные вопросы: «Что такое «нормальное»? Правильное? Здоровое? Кто автор определения? Кто проверял самого автора на соответствие его собственному определению? Что случится, если в психбольнице пациенты будут лечить друг друга? Вот когда жизнь не покажется медом, и никто и ни за что не ответит на главный вопрос: А судьи кто?
Поставив словарь обратно, Армстронг взял соседнюю книгу — «Змеиное гнездо» Мэри Джейн Уорд. На последней странице он прочел: «Я скажу тебе, когда это кончится — когда больных станет больше, чем здоровых, и они засадят здоровых в психушку!»
Выругавшись вполголоса, он со стуком задвинул на место и эту книгу. Больные засадят здоровых в дур дом… Или они уже это сделали? Что, если обитатели сумасшедших домов на самом деле вовсе не сумасшедшие? Бред какой-то! Как сформулировать абсолютный критерий нормальности, если не существует критерия ненормальности? Почему воинствующего индивидуалиста считают безумным, если он беден, и всего лишь эксцентричным, если он богат? Зависит ли умственное равновесие от обладания парой-другой миллионов?
Психологи и психиатры искали критерий годами и, похоже, примирились с невозможностью когда-нибудь его получить. Отсюда и пошла гулять мрачная шутка, что посреди всеобщего, поголовного и всеобъемлющего невежества и безумия почему-то лишь психиатрам дозволено утверждать — вот этот опасный маньяк может разгуливать на свободе, а вон тот вольнодумец должен быть заперт в психушку.
«Если он в здравом уме, пусть он это докажет».
И всё-таки надо найти ответ на вопрос. Ведь он точно есть, он существует, нужно только сохранить выдержку, спокойствие, собранность, устоять перед возмутительной неуместностью вопроса. Вдобавок ответ, который удовлетворит его самого, может не устроить его инквизиторов, и тогда его запросто закатают в бетон или придумают ещё что-нибудь, не менее эффективное. А что, если дать им ответ, прямо противоположный тому, какой они от него ждут. Закатить глаза, пустить слюну на подбородок, захихикать и заявить, ломая руки: «Видите, я идиот! Я всегда им был! Я самый-самый идиотский идиот в подлунном мире!» И добавить доверительным басом: «Вы знаете, кто я? Я вам скажу — я Монтигома, Виннету или Соколиный Глаз!» А в довершение — гомерически расхохотаться. То-то бы они призадумались. Но что дальше?
_ Они сделают то же самое, что и в случае, если я отвечу неправильно, — сказал Армстронг в стену.
Интересно, справился ли сосед со своим вопросом «Что такое жизнь?». Возможно, сейчас он узнал ответ, ибо нашёл его, выяснив, что такое смерть. Был этот пожилой человек первой или пятнадцатой жертвой зловещей игры? И какие вопросы задавались другим, прежде чем они вступали в неведомое? Вопросы, вопросы, вопросы… Они способны довести человека до ручки — если он уже до нее не дошел.
Армстронг устало окинул взглядом книжную полку. Если эти тома подобрали специально для него — лучше вообще их не трогать. «Змеиное гнездо» наводило на мысль именно об умышленном подборе, причём довольно коварном. Книги предназначены для того, чтобы выбить из колеи его беспокойный ум. С другой стороны, если они стояли в этой камере всегда, безотносительно к вопросу о его нормальности, от них может быть некая польза. Когда совсем будет худо, он возьмет в руки книжку, уляжется на диван и, если повезёт, на время избавится от мучительных бесконечных вопросов.
Взгляд его наткнулся на «Тиранию слов» Стюарта Чейза, он вытащил ее и бегло просмотрел; Семантика. Ну что же, это пригодится. Все, что угодно, лишь бы отнять магическую силу у воображаемых дьяволов. Испытав на себе психическую тиранию шести судьбоносных слов, он ничего не потеряет, если попытается понять своих тиранов.
Устроившись в кресле, Армстронг заставил себя отвлечься от проблем и углубился в объяснения и иронические комментарии Чейза. Все было хорошо, пока он не споткнулся об абзац, от которого мысли его снова понеслись вскачь. Тряхнув головой, Армстронг перечитал отрывок, с отвращением бормоча слова: «Навык семантического анализа позволяет нам отделить мыслительный процесс от реальных событий; делает нас способными к абстрагированию; предохраняет от соблазна заселить Вселенную несуществующими образами. Этот навык включает в себя склонность к поэзии, фантазии, творчеству, интеллектуальным развлечениям. Он удерживает нас от извечной человеческой тяги к подмене действительных причин мнимыми, выдуманными, которые вовсе не стоят того, чтобы за них драться и умирать. Этот навык предохраняет человека от опасного воздействия чужой воли, понижает степень внушаемости, сдерживает развитие психических состояний, граничащих с безумием».
Он яростно швырнул книгу в угол. «Психические состояния, граничащие с безумием». Неужели этот чертов Чейз такой великий специалист, что не боится сказать, что нормально, а что ненормально? Неужто вообще все писатели разбираются в этих вопросах? Если нет, тогда кто? Глотатели золотых рыбок? Что там сказал старый фермер своей жене? Ах, да: «Весь мир сошел с ума, кроме нас с тобой, да и ты временами чуточку странная».
Вернувшись к полке, Армстронг снял следующую книгу и открыл с обреченным видом. Если и у третьей подобный привкус, значит, совершенно ясно, все эти тома подобрали специально для него. Через три точки на плоскости можно провести только одну окружность. Следовательно, налицо подготовка, а это, в свою очередь, означает, что таинственные тюремщики действительно предвидели его появление, в чем они и признались тогда в «Норман-клубе».
Книга называлась «Человеческое мышление», автор — Бертран Рассел, и он отшвырнул ее вслед за Чейзом, когда дошел до места, где говорилось: «Некоторые считают, что психоанализ окончательно показал отсутствие в нашей вере какого бы то ни было рационального зерна именно подчеркиванием странных, почти безумных истоков самых заботливо лелеемых людьми убеждений».
Яростно выругавшись, Армстронг стал искать выключатель, чтобы погасить свет, не нашёл и, закрыв глаза, повалился на диванчик. В полночь лампы погасли сами, но прошло ещё много времени, прежде чем он погрузился в тяжелую дрему.
Ему дали помучиться ещё тридцать шесть часов, и на исходе их он понял, как быстро даже самый сильный разум пасует перед единственной навязчивой мыслью.
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Забудь об этом! Выбрось из головы! Думай о чем-нибудь другом! О чем угодно!
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Думай о Куине, который ждёт своего полета на Марс. Думай о Фазергиле. Думай о том дне, когда ты поймал черного окуня (он хоть и был большой, но все же не такой, как кит). Думай о том дне, когда ты запатентовал солнечный компас (десять тысяч плюс солидный процент). Думай об обеде, который матушка Сондерс давала в последний День Благодарения.
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
Старая добрая пытка каплями воды — бесконечное «кап-кап-кап» — вопрос, который раз за разом всплывает в мозгу и крутится, крутится, крутится, не находя ответа.
Когда появились охранники, Армстронг воспринял их приход с облегчением. Их было шестеро — сильных, с бесстрастными лицами, похожих друг на друга, как братья. Они открыли камеру, провели его по коридору, потом через анфиладу из четырех комнат и большой зал. Он ступал твёрдо и решительно, не спотыкаясь, как его предшественник. Внимательным взглядом он оценивал обстановку, больше всего сожалея о том, что эскорт оказался таким многочисленным. Двое охранников стали бы забавой для его мощных мышц, троих было бы не слишком много, и он рискнул бы испытать судьбу даже с четырьмя. Тот, кто назначил в наряд шестерых, видно, знал своё дело. Ввязываться в заведомо безнадежную драку было бы верхом глупости.
Перед огромной дверью в левой стене залы эскорт остановился, и один из охранников приказал:
— Снимите ботинки.
— Там что — мечеть? — спросил Армстронг.
— Снимите ботинки.
Наклонившись, Армстронг разулся и поставил ботинки у стены.
Один из охранников толкнул дверь, махнул рукой, и Армстронг с вызывающим видом прошёл дальше. Его ноги в одних носках бесшумно ступали по толстому ковру. Заметив кресло, он плюхнулся в него и воинственно уставился на человека, сидящего за огромным полированным столом.
Последний ответил взглядом, выражающим вежливый интерес. Типичный аристократ, подумал Армстронг. Аккуратно подстриженные седые волосы, проницательные темно-карие глаза и тонкий, крючковатый нос хозяина кабинета делали его похожим на ястреба. Губы полные, но поджатые. Линия рта свидетельствовала о наличии чувства юмора.
Бросив Армстронгу знакомый блестящий предмет, он произнёс глубоким гортанным голосом:
— Можете забрать свою зажигалку, мистер Армстронг. Остроумная штучка. Каков ее диапазон?
— Около семи миль, — коротко ответил Армстронг.
— В самом деле? Нас больше всего заинтересовал источник питания. И ещё эти крохотные магнетрончики. — Он положил на стол холеные руки и улыбнулся. — Кристалл мы, конечно, извлекли. Разве можно допустить, чтобы продолжал идти сигнал, тем более, что ваш друг Хансен преданно вас караулил. Жаль, жаль было портить вещь, но мы обязаны думать о своих интересах. Кажется, электронщики называют такое устройство скваггер?
— Бипер, — раздраженно поправил Армстронг. — Он делает «бип-бип».
— Дорогой мой! С этим «бип-бип» мы попали бы в весьма дурацкое положение, если бы заранее не подготовили вам ту дурацкую ловушку. Вы уж нас простите!
— Ничего. Трудности у вас ещё впереди, — уверил его Армстронг. — Руки-ноги у меня пока целы, и дырок в штанах нет.
Непонятно почему, но это замечание доставило его собеседнику явное удовольствие. Одобрительно рассмеявшись, он дружелюбно посмотрел на Армстронга, затем, нажав кнопку на столе, заговорил в маленький видеофон:
— Ну что? В каблуке левого ботинка? И пачка пиробумаги в правом? Почему не нашли при первом обыске?! — В его любезных глазах вспыхнули красные огоньки. — Кто обыскивал? Фамилия? — Получив ответ, он отрезал: — Пришлите его сюда немедленно, я разберусь с этим делом. — Сняв палец с кнопки, он откинулся в кресле, взглянул на Армстронга, и жесткое выражение сползло с его лица.
— Собираетесь отшлепать мальчика по попке? — спросил Армстронг.
— Лучше подумайте о том, что будет с вами, — любезно ответил собеседник. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах появился лед. — Вам был задан вопрос. Вы нашли ответ или просите дополнительное время?
— Я ничего ни у кого не прошу, а меньше всего — у вас. — Армстронг ответил собеседнику столь же твердым взглядом. — Ответ готов.
— Какой же? — Я не знаю, что я нормален.
— Это ваш полный и окончательный ответ?
— Да, — подтвердил Армстронг. — И мне наплевать, нравится он вам или нет. Можете делать с ним и со мной, что хотите.
— Ай-яй-яй? — укорил собеседник. — Давайте будем сдержаннее. Моя личная оценка вашего ответа никак не связана с последствиями, которые он повлечет за собой. Если хотите знать, я считаю ваш ответ просто блестящим.
— Премного благодарен, — вызывающе усмехнулся Армстронг. — Сомневаюсь, чтобы кто-то ответил иначе.
— Разумное допущение, учитывая противоречивые обстоятельства, в которые вы попали, — заметил его собеседник. — Но абсолютно неверное.
— Вот как?
Инквизитор вздохнул и произнёс:
— Так уж вышло, что я знаю, что нормален. Этот факт был удостоверен со стопроцентной точностью и может быть доказан вновь в любой момент, когда мне вздумается.
— Чушь! — резко бросил Армстронг. Проигнорировав это замечание, собеседник продолжил все тем же спокойным, хорошо поставленным голосом:
— Кстати, каждый индивид в этом здании отличается от большинства людей именно тем, что абсолютно нормален. Члены «Норман-клуба» — нормальны совершенно и безоговорочно. — Холодными уверенными глазами он посмотрел на Армстронга. — Это качество — необходимое условие членства. Кандидат должен быть нормальным человеком — норманом!
— Что? — Армстронг встал, его пальцы задрожали.
— Его мозг не должен зависеть от, если так можно выразиться, флюидов собственного тела, — невозмутимо продолжал собеседник. — То есть кандидат не должен быть гуманом.
— Вы хотите сказать, что не относитесь к человеческому роду? — медленно произнёс Армстронг.
— Сядьте, сядьте? Успокойтесь! Излишняя горячность говорит не в вашу пользу. — Он взмахнул рукой и подождал, пока Армстронг не заставил себя опуститься в кресло. — Если исходить из принятых в этом несчастном мире понятий, я — человек, то есть анатомически и физиологически я ничем не отличаюсь от вас. Но в более глубоком смысле — в истинном смысле — я не гуман, слава Богу! Я — норман!
— Что такое «более глубокий» смысл? Для кого он глубокий? — осведомился Армстронг.
— Это вам ещё предстоит узнать. Всему своё время. — Норман нажал кнопку и проговорил в видеофон: — Он готов для Комнаты Десять.
Армстронг снова, встал. Он ощущал себя явно не в своей тарелке — взъерошенный, потный, да ещё и в помятом костюме.
— Значит, у меня впереди полно времени, так? И вы даете мне возможность узнать, что стоит за всей этой мелодраматической галиматьей?
— Если угодно.
— Тогда к чему эта идиотская игра в вопросы, да ещё с угрозами?
Человек широко улыбнулся:
— Вопрос подобран так, чтобы подвести ваш мозг к состоянию истощения, необходимому для последующего этапа, ибо усталый мозг и восприимчив, и не агрессивен. Что касается угроз… Я могу лишь предположить, что вы были введены в заблуждение пессимизмом и слабоволием индивида в соседней… гм… комнате.
— Клетке, — поправил Армстронг.
— Хорошо — назовем ее клеткой. Но с вашей стороны было немножко наивно позволить ввести себя в заблуждение, вам не кажется? Наше сообщение не содержало угрозы. Мы вообще не желаем вам зла.
— Хорошо. Ловлю вас на слове. Отдайте мне ботинки, и я отправлюсь отсюда восвояси.
— Не сейчас. — Хозяин кабинета посмотрел на открытую дверь и вошедших охранников. — Не сейчас, мистер Армстронг. Прежде всего мы хотим предоставить вам удовольствие убедиться, что вы действительно нормальны. Я уверен, что мы не ошиблись!
— А если всё-таки ошиблись?
В глазах собеседника вновь вспыхнул нехороший огонек.
— Я буду безмерно опечален.
— Вот это я вам обещаю! — пригрозил Армстронг. Вызывающе задрав подбородок, он поднялся, вышел вместе с охранниками за дверь и обулся. Проверять ботинки не имело смысла: из краткого разговора по видеофону он понял, что из полостей в каблуках все изъято.
Выпрямившись и махнув рукой в сторону кабинета, он спросил у одного из охранников:
— Кто этот прилизанный ловкач?
— Сенатор Линдл, — ответили ему. Армстронг даже рот открыл. — Линдл?! Ну и дела! Когда он в последний раз читал Конституцию, хотел бы я знать!
— Нужно было спросить у него «самого, — парировал охранник. Он показал в конец зала: — Теперь вас ждут там. Комната Десять.
— А там — что?
Без всякого выражения охранник ответил:
— А там заглядывают под черепушку и решают — либо…
Он не договорил и резко отшатнулся от внезапного удара армстронговского кулака. Хоть Армстронг целился в челюсть, а попал в лоб, этого оказалось достаточно — охранник опрокинулся на пол, да так и остался лежать.
Остальные проявили себя настоящими «норманами». Изменение ситуации они восприняли без лишних эмоций, отреагировали быстро и согласованно. В полном молчании и с пугающим равнодушием они набросились на Армстронга и повалили его на ковёр. Напрягшись, он отшвырнул одного из нападавших, но тот выбыл из игры ненадолго, впрочем, как и первый, получивший удар в лоб, который пришел в себя и тоже присоединился к дерущимся.
Вся семерка боролась в каком-то странном неестественном молчании, то вставая на ноги, когда могучие руки Армстронга подымали весь клубок тел, то вновь образуя на ковре кучу.
Но шестеро против одного — всё-таки слишком. В конце концов, подхватив Армстронга за руки и за ноги, тюремщики отволокли несчастного в Комнату Десять.
Там его привязали ремнями к горизонтальной металлической решетке, установленной в центре непонятного и зловещего аппарата внушительных размеров. Как индюка на вертел, подумал Армстронг.
Один широкий ремень прижимал лодыжки, другой стягивал колени, ещё один удерживал бедра, четвертый обхватывал талию и пятый обвивал грудь. На шее Армстронга набухли вены, лицо налилось от напряжения кровью — и ремень на груди лопнул с громким треском. Усилие, которым он порвал двухдюймовую кожу, было впечатляющим и эффектным, но абсолютно бесполезным. Его тут же опутали ещё четырьмя ремнями, и всего их стало восемь. Затем громилы перевели дух, потерли свои синяки и шишки, взглянули на пленника — без злобы, но и без восторга — и вышли.
Оставшись один, Армстронг завертел головой в разные стороны, насколько позволяли ремни, пытаясь оценить обстановку. Если это была камера пыток, то она почему-то походила на радиостудию. Среди всякой всячины, разбросанной как и где попало, он увидел несколько мощных конденсаторов, множество резисторов, лампы с водяным охлаждением и угольными анодами размером со средний аквариум, ртутные стабилизаторы, двойные проволочные сферы, вставленные одна в другую, как в старинных вариометрах. Вся проводка была не из меди, а из тонких серебряных трубочек, в местах соединений покрытых бронзой. Некоторые трубочки проходили сквозь большие стеклянные бусины, а рядом тянулись параллельные полоски алюминиевой фольги, очевидно, для подавления помех.
На этом сходство с радиостудией исчерпывалось; насколько он мог судить, странная схема не имела ничего общего с известными стандартами. Ни один радиоинженер в здравом уме не соединил бы элементы подобным образом. Странные штуковины и паутина серебряных трубочек окружали Армстронга со всех сторон, уходя куда-то за голову, где он не мог ничего. Он решил, что это и есть агрегат для прощупывания мозгов. Его догадку подтверждал шлем, висящий над головой. Армстронг мрачно сверкнул глазами.
Похоже, эти чертовы «норманы» изобрели какой-то способ сводить людей с ума, не оставляя шрамов на теле; от нежелательного человека они могли избавиться раз и навсегда, не убивая его. Ни один психиатр ничего не заподозрит, как бы тщательно он ни обследовал жертву преступления — единственного в своем роде, которое не оставляет следов. Да, все сходится. Сделав это, они позволят ему уйти. Он останется жив, но уже не сможет отличить автомобиль от велосипеда. Армстронг снова попытался разорвать ремни. Тщетно. Они скрипели, но не поддавались.
— По-моему, это устройство поинтереснее, ваш бипер, а, мистер Армстронг? — вкрадчиво произнёс чей-то голос.
Скосив глаза, Армстронг увидел Линдла. Сейчас сенатор ещё больше походил на ястреба, но острые, словно выточенные резцом, черты его лица при этом выражали подобие дружелюбия и свидетельствовали о хорошем чувстве юмора.
— Веселитесь, пока есть возможность, — проворчал Армстронг. — Петухи тоже кукарекают, пока в суп не попадают.
— Дорогой мистер Армстронг, у меня и в мыслях не было веселиться. — Линдл сделал протестующий жест. — Я в высшей степени восхищаюсь вами, а также вашими работами, которые, если позволите заметить, считаю просто гениальными. Даже этот аппарат не идет с ними ни в какое сравнение, если учесть, какие препятствия вам пришлось преодолеть на пути к своим изобретениям.
— Не надейтесь, я вас благодарить не собираюсь. Когда-нибудь и я буду точно так же восхищаться вами — связанным.
Линдл улыбнулся:
— Скажите, когда вы были маленьким, вы сами шли к зубному врачу или вас тащил силком папа?
— Я тащил папу, — кисло произнёс Армстронг.
— Вы воинственно настроены, — все ещё улыбаясь, заметил Линдл. — Однако это не ваша вина. Я буду рад продолжить разговор позже, когда вы пройдете процедуру. — Подняв руку, он сделал знак. Старый седой человек в очках с толстыми линзами в длинном белом халате приблизился к Армстронгу и мельком взглянул на него, как будто тот был кроликом, пришпиленным к лабораторному столу для вскрытия. Линдл сказал: — Это доктор Горовиц. Оперировать будет он. Приступайте, доктор! — Бросив на жертву последний веселый взгляд, он вышел.
Горовиц включил на пульте большой рубильник. Ртутные трубки замерцали пурпурным светом, угольные аноды постепенно стали красными, затем золотистыми. Странный ровный звук, напоминающий шипение пара, раздался из аппарата, и ноги Армстронга вдруг почувствовали тепло, исходящее откуда-то из-под решетки. Комната наполнилась запахом горячего металла, горелого пластика и озона.
Тщетно стараясь разорвать путы, Армстронг пообещал Горовицу:
— Я до тебя ещё доберусь! Выверну наизнанку!
Горовиц обернулся. Глаза его за мощными линзами казались огромными, как у совы. Не ответив ни слова, он взял шлем за ободок и осторожно опустил Армстронгу на голову. Армстронг успел заметить несколько непонятных колец внутри шлема, затем наступила темнота. До слуха его донеслись чьи-то торопливые шаги, резкий щелчок переключателя, а потом он почувствовал, будто его мозг вращается внутри черепной коробки.
Он не испытывал физической боли, а только странное неприятное чувство, вроде того, что люди ощущают во сне, падая с высоты и просыпаясь в ужасе от неизбежного удара о землю. Казалось, существует земной, во плоти и крови, но какой-то вялый Армстронг, наблюдающий, как другого, одухотворенного, небесного Армстронга подвергают жестоким мукам. Оба Армстронга были половинками его самого, и сознания обеих половинок пытались воспрепятствовать этому противоестественному раздвоению.
Миллион вопросов посыпался на его разум с немыслимой быстротой, а непроизвольные ответы появлялись прежде, чем мозг успевал осознать смысл обращений. Как вы реагируете на это? Как вы реагируете на то? Значит ли это утверждение что-нибудь для вас? Верите ли вы первому, второму или третьему — и почему? Отвергаете вы четвертое, пятое или шестое — и почему? Сочувствуете ли вы седьмому? Отталкивает ли вас восьмое? Как изменится ваша точка зрения на девятое, если ваше духовное «я» снова соединится с телесной оболочкой? Миллион вопросов в минуту, тысяча в секунду, сотни в каждый миг. Некогда думать, взвешивать, рассуждать, вспоминать скрытые предрассудки, предубеждения, желания и прочие нюансы, из которых складывается личность человека. Да это и не требовалось. Нужны были автоматические, реакции. Как у амебы: задрожит, сожмется или поползет?
Представьте, что вас окунают в воду. Горячая она или холодная? Светлая или тёмная? Истина или ложь? Оцените факт. Вообще, факт ли это? Вычислите эту сумму. Согласны ли вы, что это этично? При определенных обстоятельствах?.. А что такое этика вообще? Определяют ли обстоятельства этичность поступка? Откуда вы знаете, что вы нормальны? В чем разница между правдой и ложью? Может ли нечто быть правдой для одного человека и ложью для другого? Может ли оно быть правдой сегодня, но ложью вчера — и снова ложью завтра? Может ли это быть правдой для вас, но ложью для меня? Существует ли абсолютная истина и абсолютная ложь? Универсальны ли они при всех обстоятельствах? Разумен ли довод? Разумна ли вера? Откуда вы знаете, что вы нормальны? Какой смысл вы вкладываете в следующие слова?.. Разумна ли интуиция? Зависима ли логика? Рациональна ли мысль?
Армстронг тонул в бездонном море безволия, и разум его послушно откликался на все вопросы, как бы они ни были каверзны. Сколько это продолжалось, он не имел ни малейшего понятия, ибо время и пространство перестали существовать, и во Вселенной не осталось ничего, кроме его собственного беззащитного ума, исповедовавшегося перед электронным алтарем.
Первыми признаками возврата к нормальному состоянию были жар и полное физическое истощение. Он безвольно лежал на металлической решетке, уставившись невидящим взглядом на переплетение серебряных трубочек и бусин. Эта штуковина выжала его как лимон; руки дрожали, голова раскалывалась от боли. До него медленно доходило, что ремни больше не опутывают его тело, а Горовиц стоит рядом и молча его изучает.
На скверном английском, гортанным голосом, Горовиц произнёс:
— Выпейте — вам станет лучше.
Горячая жидкость обожгла горло. Сделав большой глоток, Армстронг облизал губы и закрыл глаза; мелькнула запоздалая мысль, что он выпил, скорее всего, какой-то наркотик. Снадобье подействовало сразу, и он был настолько истощен, что, махнув на все рукой, моментально провалился в сон.
На вызов ученого явились охранники. Они подняли тяжелое тело с решетки, отнесли обратно в камеру и оставили там. Они проделали это так же флегматично, как всегда, словно таскать тела было для них будничным, рутинным занятием. Но они в своё время тоже прошли через психотрон.
Армстронг проспал целые сутки, после чего умылся, побрился, позавтракал и почти пришел в себя, когда за ним явились опять. Его снова провели по коридору, через четыре комнаты в зал; снова его провели через двойные двери, и он очутился в том же кресле лицом к лицу с Линдлом. Сенатор поднял голову, на лице его читалось удовлетворение.
— Ну, мистер Армстронг, похоже, вы прошли путь до конца. Он был долог и извилист, со множеством ловушек и препятствий, но вы его всё-таки прошли. Поздравляю.
— Это ещё не конец! И наступит он, только когда…
Линдл протестующе поднял руку:
— Знаю, знаю! Вы хотите сообщить мне все, что вы обо мне думаете. Но давайте на время оставим личности, а? У вас наверняка много вопросов, и сейчас настало время на них ответить. У нас больше нет причин скрывать от вас информацию, а наоборот, есть весомый довод в пользу того, чтобы все вам рассказать.
— Какой довод?
— Вы нормальный!
— Ха! — воскликнул Армстронг с иронией. — Неужели? Даже не верится!
Подавшись вперёд, Линдл внимательно на него посмотрел.
— Послушайте, я хочу изложить вам кое-какие факты. Готов держать пари, что вы мне не поверите, хотя от этого они не перестанут быть фактами. Однако вы можете получить информацию только при определенных условиях.
— Валяйте, — равнодушно произнёс Армстронг.
— Вы должны отбросить вполне естественную враждебность по отношению ко мне, ибо она есть порождение ваших эмоций, а не разума. Я понимаю, что насильно мил не будешь, и я не прошу ни любви, ни дружбы — пока! Но я настаиваю на том, чтобы вы выслушали меня спокойно и без предубеждения. Давайте на время забудем, что произошло, и поговорим серьезно.
Армстронг задумался. По сути дела, от него требовалось изменить самому себе, пусть и на время. Превратиться в рыбу. Заморозить эмоции. Предположим, он согласится. На время. Он выслушает этого лощеного аристократа с ястребиным профилем, но пусть он не требует от него дружбы. Сидеть и слушать, флегматично, как изваяние, — это пожалуйста. Но не больше. А уж забыть — черта с два!
— Ладно. Попробую, — произнёс он наконец.
— Вот и хорошо! — одобрительно заметил Линдл. Скрестив руки на столе, он заговорил: — Как известно, и, возможно, время от времени вы об этом задумывались, людей этого мира можно разделить на группы несколькими способами. Однако критерии классификации неоднозначны и иногда противоречат один другому. Вы можете, например, разделить людей по цвету кожи. Или по фонетическому признаку, в соответствии с языками, на которых они говорят. Либо согласно их политическим, экономическим или религиозным пристрастиям. Людей можно также разделить на мужчин и женщин, на старых и молодых, на богатых и бедных, на невежественных и образованных. Критериев очень, очень много!
Он многозначительно понизил голос.
— Но есть один критерий, который применяется реже других, хотя именно он — самый важный.
— Продолжайте, — подбодрил Армстронг.
— Каждый землянин либо «гуман», либо «норман»! — Линдл оценивающе посмотрел на собеседника. — То есть, иначе говоря, либо он безумный, либо нет; либо неразумный, либо здравомыслящий!
Беспокойно заерзав в кресле, Армстронг заметил:
— Я ничего не говорю. Предоставляю это вам.
— Нормальных, в здравом уме людей — мало, — продолжил Линдл. Его голос приобрел особый тембр, мрачный и тяжеловесный, словно он пытался подражать ангелу, читающему Книгу Судеб. — Ненормальных, наоборот, много — фактически их подавляющее большинство в этом несчастном мире. Не следует питать иллюзий: если некто менее безумен, чем остальные, это не означает, что он нормален. Относительные категории — всего лишь относительные категории. Отсюда следует, что никто в этом мире не может считаться нормальным до тех пор, пока это не подтверждено объективными доказательствами.
— И конечно, вы их придумали, — саркастически заметил Армстронг. — Помешанные определяют, кто помешан!
— Минуточку! — укоризненно произнёс Линдл. — Мы ведь договорились не проявлять враждебности, не так ли? — Он спокойно взглянул на Армстронга, помолчал, затем продолжил: — Методику эту придумал не я. Ее вообще разработали не здесь.
— Значит, ее придумали на Марсе? — весело предположил Армстронг.
— Именно.
Армстронг издал непроизвольное: «Что?» — затем прикусил губу и погрузился в молчание.
— Я вас предупреждал. Я сказал, что вы получите больше фактов, чем заслуживаете! — Тонкое лицо Линдла стало задумчивым. — Эти методы были придуманы на Марсе нашими предками сто двадцать тысяч лет назад. Они — единственное средство, при помощи которого нормальность человека можно определить достоверно.
— Наши предки… Вы хотите сказать, что люди прибыли сюда с Марса… в доисторические времена?
— Не все. Только те, у которых белая кожа. По прямой линии белые — марсиане, все до единого. И неважно — знают они это или нет, нравится им; это или нет. Желтокожие люди — единственные коренные земляне, — они жили здесь всегда. В некотором смысле мы у них в гостях. Как, скажем, американцы в гостях у индейцев. Но люди с красной кожей — венериане. Чернокожие — с Меркурия. Каждый негр — меркурианец по происхождению.
— Звучит как постулаты новой религии, — скептически заметил Армстронг. — Откуда вы все это взяли — увидели в магическом кристалле? Вам кто-то передал священные скрижали?
— Послушайте! Это же происходило сто с лишним тысяч лет назад! Здесь некому было вести записи! Да они бы и не сохранились. — Линдл говорил доверительно и уверенно. Он нисколько не напоминал фанатика или служителя культа, эдакого безумного проповедника безумного учения, верного только потому, что оно «единственно верно». Он говорил так, словно убеждал, что розы — красные, а фиалки — голубые. — Видите ли, все это — достояние внеземной истории, анналы которой намного древней и гораздо достоверней, чем легенды Земли. Эти факты имеют неоспоримые доказательства, и их можно проверить в любой момент.
— Да? — прервал его Армстронг. — Как?
— Как угодно. Например, я могу показать вам трехмерные записи происходивших событий, включая первые марсианские экспедиции на Землю и Луну. Я могу дать вам поиграть с психотроном, пока вы не убедитесь сами, что он не похож ни на один аппарат, существующий в этом мире. Однако самое эффектное и бесспорное доказательство будет обнаружено тогда, когда земляне достигнут Марса — если нам не удастся им помешать!
— А! — Армстронг положил свои мощные руки на подлокотники кресла и принял воинственный вид. — Стало быть, вы признаете, что диверсии с ракетами — ваших рук дело?
— Признаю? Мой дорогой, мы гордимся этим!
— По-моему, — отчеканил Армстронг, — вы сами сунули голову в петлю и сами затянули веревку. Вы собираетесь гордиться и в тюрьме, когда ФБР поймает вас за шиворот?
Линдл иронично хмыкнул:
— Слышу речь землянина. Американца. Причём стопроцентного.
— Может быть. Но мне нравится быть американцем. Я нормален. Вы сами это сказали. Я достаточно нормален, чтобы сохранить какое-то самоуважение. И я не собираюсь продаваться первому встречному просто потому, что этот первый встречный предложил мне большую цену.
— Каков упрямец! — Линдл рассмеялся и погрозил пальцем: — Никакой враждебности — помните? У этого разговора одна цель — мы раскрываем перед вами карты, а уж вы сами решаете, что для вас предпочтительнее. Но услышать вы должны все. Ведь вы — ученый, вы не привыкли принимать решения, исходя из непроверенных фактов, правда?
— Да. Не привык. Выкладывайте все. Я слушаю — но не надейтесь, что я просто так возьму и поверю!
— Я изложу вам вкратце ту историю, которая неизвестна большинству людей в этом мире. Неизвестна потому, что ее держат в тайне по причинам, которые вы скоро поймете. Отдельные эпизоды этой истории и кое-какие факты являются тщательно оберегаемыми секретами определенных тайных обществ, например масонов или мальтийских рыцарей. Информация, которую вы от меня узнаете, не подлежит разглашению, всуе, если можно так выразиться. Это — бисер, который не рассылают перед… обыкновенными людьми. Это знание для немногих — нормальных!
— Я весь внимание.
— Вы должны не просто слушать, — сказал Линдл. — Вы должны также думать. Думать, чтобы запомнить. А запомнив и вникнув, постараться увидеть будни этого мира под новым углом, другим взором.
Линдл проницательно взглянул на Армстронга и начал рассказ:
— Более ста двадцати тысяч лет назад раса белокожих высокоразвитых людей Марса вышла в космос и направила свои корабли к внутренним планетам Солнечной системы. Они обнаружили, что все планеты заселены существами, чрезвычайно похожими на них самих, но отстающими в развитии. Разница ограничивалась чертами лица и цветом кожи. Обитатели Меркурия — чернокожие, жители Венеры — бронзовые, земляне — желтые. Объяснение здесь очень простое: пигментация находится в прямой зависимости от интенсивности солнечного облучения. Марсиане белые, потому что они должны быть белыми.
— Тут я с вами вполне согласен, — признал Армстронг. — Так и должно быть, если это вообще может быть.
Линдл не обратил на его шутку никакого внимания.
— На ходе истории сказалось различие природных условий. Все планеты были плодородны, но ни на одной жизнь не развивалась так бурно, как на Земле. Однако в этом заключалось и ее несчастье, жизнь на Земле просто-напросто пожирала сама себя. Меркурий и Венера отставали от Марса очень ненамного — настолько ненамного, что они и сами могли бы в течение ближайшей тысячи лет выйти в космос, даже если бы белые марсиане им не помогли. Но желтые люди Земли оказались невероятно примитивными, сущими дикарями, занятыми постоянной и тяжелейшей борьбой за существование среди кишащих вокруг чудовищных форм жизни. Потенциал земной расы был не меньшим, чем у их соседей, но землянам приходилось преодолевать гораздо более трудные препятствия, и прогресс, естественно, шёл медленнее. Никому из обитателей трех других планет не было нужды тратить столько сил на борьбу за выживание, и потому их развитие шло сравнительно быстро, особенно — на Марсе. Земляне же поднимались к вершине самым трудным маршрутом. Изобилие жизни на их планете, которое может быть благом, было их бичом.
— Ну и?.. — без необходимости подтолкнул Армстронг.
— В дальнейшем, совместно осваивая космос, культуры трех планет — Марса, Венеры и Меркурия — сблизились и фактически объединились. Землю — мир джунглей и болот, ядовитых растений и опасных хищников — просто игнорировали. Она была слишком молодой, слишком дикой, чтобы стать равноправным членом Солнечного Братства. Хотя, повторяю, потенциальные возможности землян были хорошо известны, и их ждала столь же великая судьба. Но так уж получилось, что немногочисленные желтые люди Земли в те времена ещё недалеко ушли от обезьян.
— Однако же самая древняя из известных цивилизаций на Земле, как оказалось, была китайской, — хитро вставил Армстронг.
— Совершенно верно, — согласился Линдл.» — Что также является доказательством правдивости моего рассказа. Я ещё вернусь к этому обстоятельству. — Прежде чем продолжить, он взглянул на Армстронга, чтобы понаблюдать, какой эффект производят его слова.
— Довольно долго Землю не брали в расчет, о ней забыли, совсем как об Америке в период между Эриком Рыжим и Колумбом. За это время люди трех других планет стали почти богами, и лишь одна черта отделяла их от совершенства — они несли в себе семена саморазрушения, склонность к агрессии, которая время от времени грозила ввергнуть их миры в кровавые и бесполезные войны. Это был изначальный, извечный дефект менталитета, который давал всходы в каждом поколении. Распознать его не могли прежде всего потому, что, во-первых, не существовало надежной методики, а во-вторых, люди понимали, что, даже если бы методика вдруг появилась, использовать ее не имело никакого смысла, пока не решена куда более важная проблема — сепарации. Иными словами, незачем отделять агнцев от козлищ, если не знаешь, что делать с последними. Вопрос об эвтаназии даже не поднимался; уровень морали в обществе был уже достаточно высок. Для того чтобы могущественные цивилизации трех планет достигли истинного совершенства, требовался некий «мирный» способ избавления от «нечистых». И в течение многих столетий мудрейшие из мудрых не могли найти решения.
Сделав паузу, Линдл перегнулся через стол и предложил Армстронгу сигареты. Взяв одну, Джон заметил:
— Ангелам тоже свойственны вредные привычки, а? — Он усмехнулся, воткнул сигарету в рот и, машинально затянувшись, как это обычно у него получалось, полез в карман за зажигалкой. Внезапно кончик сигареты зажегся сам собой, но дым, который проник в его легкие, был не табачным, а каким-то другим, ароматным и успокаивающим.
— Даже ангелы любят утешение? — улыбнулся Линдл. — Однако продолжим. Наконец нашли решение. К любому замку можно подобрать ключик, нужно лишь время. Проблема перестала быть проблемой, когда Прахада, марсианский специалист по электронике, создал психотрон. Это было абсолютное решение. Со стопроцентной достоверностью психотрон отличал рационально мыслящих людей от мыслящих иррационально. Он не мог устранить причины, скрытые на генетическом уровне, но он со стопроцентной гарантией идентифицировал психический дефект. Это был чисто психический анализ: физические несовершенства и расовые различия аппарат игнорировал. Умственно несовершенным особям отказывалось в статусе полноправных граждан всех трех планет. Если угодно, это статус «богоподобного».
— Для многих он оказался прекрасным подарком! — вставил Армстронг.
— Вскоре после изобретения психотрона один венерианский философ разработал план, который полностью соответствовал этическому кодексу Солнечного Братства и предусматривал право несовершенных распоряжаться собственной судьбой. Одним словом, не прошедших тест на психотроне решили высылать на Землю.
Армстронг уронил сигарету, но сразу же поднял ее с ковра. Его пальцы дрожали, хотя он напряг всю свою волю, чтобы сохранить самообладание. Казалось, душа его снова распалась на две непримиримые половины. «Ну и горазд же врать этот Линдл! Да он самый натуральный псих! Только сумасшедший может придумать такой вздор!» — говорила одна половина. Другой голос с дьявольской настойчивостью твердил: «А разве не это ты подозревал все время? Ты видел, ты знал, что человеческое поведение иррационально, но у тебя не хватало духу признать этот факт. Ты не доверял своим собственным мыслям, потому что считал безумие окружающих нормой!»
Решительно выбросив из головы оба назойливых голоса, Армстронг сосредоточился на поразительной истории, которую рассказывал человек с хищным птичьим лицом.
— На самом деле предложенный план «психической чистки» ненамного отличался от гораздо более позднего плана англичан, которые, после нескольких первых экспедиций, превратили в тюрьму целый материк — и стали ссылать туда преступников и всякого рода смутьянов. Для Франции эту роль играла Гвиана. Приверженцы плана, рассматривавшие Землю, если угодно, как своего рода космическую Австралию, доказывали меркурианцам, венерианам и марсианам: «Давайте избавимся от гуманов! Мы не лишаем их права на жизнь. Мы не хотим крови! Пусть сама Природа рассудит, смогут ли выжить люди с ущербным мышлением». План был принят. На это ушла бездна сил, средств, времени — целых шестьсот лет! Но они это сделали!
— Гитлер рядом с вами просто младенец, — заключил Армстронг.
Нимало не смутившись, Линдл продолжал с задумчивым видом:
— Итак, основательно потрудившись, три планеты отфильтровали всех психически дефектных и избавились от них, невзирая на возраст, пол и степень несовершенства и не обращая внимания на их просьбы и мольбы. Меньшинство превратилось в большинство. Это лучше, чем эвтаназия, и более щадящая мера, согласитесь. — С этого момента Земля оказалась населена чернокожими изгнанниками с Меркурия, коричневыми с Венеры, белыми с Марса плюс, конечно же, местными желтыми, среди которых находились и нормальные, и психически дефектные индивиды. Вопрос об их чистке так и остался открытым. К лучшему или к худшему — время покажет. Но факт, который вы упомянули и который я просил вас запомнить — о том, что именно китайцы создали древнейшую земную цивилизацию, не случаен. Ибо среди всех обитателей планеты только они имели нормальных, которые компенсировали влияние ненормальных. Прочие, как было установлено с помощью психотрона, в той или иной степени страдали безумием — и по сей день большинство все ещё остаются таковыми!
— Знаете ли, от ваших слов человек вполне может наложить на себя руки, — заметил Армстронг. — Даже сумасшедшие не любят, когда им каждый день напоминают об их обреченности.
— Интересное суждение, хотя и абсолютно беспочвенное, — возразил Линдл. — Как я вам сказал, правду знают очень немногие, остальные пребывают в счастливом неведении. Это — во-первых. Во-вторых, тысячелетия спустя выявился факт огромной значимости, факт, который дает повод для оптимизма и может считаться оправданием для чистки. Оказалось, что здравомыслие — признак доминантный.
— Что-что?
— Здравомыслие — доминанта, — настойчиво повторил Линдл. — С течением времени, по мере смены поколений, дефект мышления постепенно сглаживается и исчезает, уступая место наследственному здравомыслию. Каждое следующее поколение и качественно, и количественно отличается от предыдущего. Так называемая «дефектная» раса, как выяснилось, находится на том же пути, только значительно отстала. В один прекрасный день она наверстает упущенное! — Линдл снова взглянул на Армстронга, чтобы убедиться в действенности своих слов. — Главная проблема сейчас в другом — несовершенные люди Земли преуспевают в науке — и особенно в космонавтике — гораздо быстрее, чем прогрессируют психологически. Они угрожают вторгнуться в «святилища» богов, хотя им ещё очень далеко до богоподобия. Некоторые обладают мозгом нормана, сохраняя при этом стиль мышления гумана. Иными словами, они стремятся заполучить приз, который предназначен вовсе не для них — по крайней мере, пока. И если мы не сумеем им помешать, то есть если мы каким-либо способом не сдержим космическую экспансию Земли, то Марс, Венера и Меркурий встретятся с проблемами, которые они уже решили сто тысяч лет назад.
— По-моему, это стыдно, — сказал Армстронг.
— Разве? — Голос Линдла звучал резко. — Подумайте ещё. Вы считаете себя американцем и землянином, потому что… потому что вы так считаете. Но ведь когда-то вы так же искренне верили в Санта-Клауса и пасхального кролика. Но вы — белый и нормальный и по определению — марсианин! И вот тут возникает вопрос о вашей лояльности.
— Слишком вы быстрый, — парировал Армстронг. — Что такого сделал для меня Марс, чтобы я вдруг проникся к нему благодарностью? Я уж не говорю о лояльности.
— Многое! Например, Марс дал вам право на жизнь, хотя не так уж трудно было вообще отказать вам в нем. Вы живёте потому, что ваших предков выслали, вместо того чтобы их убить. Если бы Марс поступил так, как поступали многие из земных маньяков, вы бы не родились никогда!
— Но…
— И во-вторых, — с нажимом продолжал Линдл, — Марс не бросил этот мир на произвол судьбы. Он вмешивается в жизнь Земли и делает все возможное, чтобы ростки благоразумия не погибли. Это значит, что вы живёте в мире, который не так катастрофически безумен, каким он мог быть.
— Вмешивается? — Взгляд Армстронга стал насмешливым. — Что вы подразумеваете под вмешательством? По-моему, вы говорили, что они сослали нас сюда и бросили — именно на произвол судьбы.
— Нет. Была проведена чистка, но марсиане не умыли руки. Никогда и никому не запрещалось наведываться в этот дурдом. Ученые, заинтересованные в развитии земного человечества, прилетали и делали, что могли. Это были выдающиеся миссионеры! Многих из них помнят до сих пор — Гаутама Будда с Северной Венеры, например. Здесь его звали Буддой! В те времена наши посланцы могли сдвигать горы. Ужасно жаль, что слова этих людей всякий раз немыслимо искажались, и они никогда не бывали поняты больше чем наполовину. Их происхождение сегодня окутано мистической тайной, а попытки показать, на что способна настоящая наука, до сих пор воспринимаются как великие чудеса. На столбе огня они пришли, и на огненной колеснице вознеслись на небеса!
— Вы имеете в виду?..
Линдл кивнул:
— Почти каждый из великих, кого вы в состоянии вспомнить. Исключая Конфуция — он обладал природной мудростью аборигена-землянина, причём здравомыслящего. Но остальные… почти все… — Голос его замер, и некоторое время Линдл молчал. — Чудес не бывает, и это отлично известно многим земным ученым — потому что многие из них здравомыслящие. Говорящая статуя Мемнона просто-напросто резонировала всякий раз, когда жрец ударял по соответствующему месту. Когда Мухаммед совершал своё знаменитое путешествие в Иерусалим, он телепортировал себя с такой же легкостью, с какой тропические фрукты телепортируются через красные пустыни. Но ни демонстрация достижений науки, ни проповеди так и не смогли пробудить здравомыслие у неразумных; наоборот, на основе этических учений они создали безумные культы, которые только добавили горя в их жизнь и которые мешают этому миру до сих пор. Поэтому примерно шестнадцать или семнадцать столетий назад попытки открытого вмешательства были прекращены, а вместо них налажено более эффективное, скрытое воздействие. И вот сейчас, в наше время. Солнечное Братство вдруг обнаружило, что ему куда важнее позаботиться о защите от землян, чем об оказании им социально-психологической помощи.
— Любопытно, — признал Армстронг. Он откинулся в кресле и вытянул ноги. — Красочно, жизненно. Ничем не хуже «Золушки» и «Снежной Королевы». На вашем месте я обязательно придал бы рассказу больше драматизма. Как? Например, встал бы и продекламировал: «Смотрите! Завидуйте! Я — гражданин Марса!»
— Каковым я и являюсь, — парировал Линдл. — И вы тоже! Верно — по рождению я землянин. Но по убеждениям и по духу я — марсианин. Я не жду, что вы прямо сейчас, сразу начнете смотреть на вещи моими глазами, но я посеял семена в вашем сознании, и, рано или поздно, они дадут всходы. Нравится вам это или нет, но вы не сможете больше упрямо цепляться за земные предрассудки, если вы признаны одним из самых передовых людей в Солнечной системе. Теперь, после того как вы осознали себя здравомыслящим, ваш долг — охранять границу, тонкую красную линию, и оберегать от безумия, кого нужно спасти — других здравомыслящих.
— Мой долг? Кто это сказал? — Армстронг поднялся на ноги.
— Не я! Никто! Вы сделаете выбор сами, подсознательно, если уже не сделали. Вы не можете не быть норманом, потому что вы норман. — Линдл встал вслед за Армстронгом — одного с ним роста, он больше походил на преуспевающего адвоката, чем на известного политика. — Вы свободны, мистер Армстронг.
— Вы в себе уверены, да? «Грубое посягательство на свободу субъекта подлежит судебному преследованию». Так гласит закон. Откуда вы знаете, что я не причиню вам массу хлопот, когда отсюда выйду?
Линдл прошёл по ковру и распахнул дверь.
— Точь-в-точь мои слова. То же самое говорил я, когда освобождали меня. То же самое говорили и сотни других. И все они, после недолгих раздумий, вернулись. Вы понимаете? Наша сила именно в том, что люди тянутся к нам сами, по осознанному велению души. Хотя вы, быть может, пока этого не понимаете. Можно привести пример: птицы одного вида сбиваются в одну стаю. Но это упрощение. В других мирах приняты термины «психогравитация» или «телесимпатия».
— Я называю это стадным инстинктом, — раздраженно произнёс Армстронг. — Мне с вами не по пути. Я — волк-одиночка.
Линдл усмехнулся:
— Видите ли, главная черта нормальных — они не могут не думать. Им это нравится и не причиняет никакой боли. Они думают, думают, думают — все глубже, все настойчивей, и ничто не может их отвлечь. В конце концов, они оказываются членами «Норман-клуба». Подобное тянется к подобному — и мы с вами ещё увидимся. Обязательно. — Он приглашающим жестом обвёл комнату: — А пока что — получайте свою гарантированную свободу, мистер Армстронг. Свободу жить в безумном мире. — В его глазах вспыхнули странные огоньки. — Посмотрим, как вам теперь понравится этот дурдом!
Армстронг разглядывал Линдла, задумчиво и чуть раздраженно покусывая зубами нижнюю губу. Ему очень хотелось сказать кое-что не из школьной программы, но почему-то казалось, что Линдл этого не поймет. Наконец он проворчал:
— Ладно. В дурдом так в дурдом. Пойду набираться сил. Но предупреждаю, в следующий раз мы встретимся уже в другом месте. — Армстронг угрожающе взглянул на Линдла. — Берегитесь!
С этим он и вышел.
В офис Хансена Армстронг ворвался, распахнув дверь ногой. Мириам, с мечтательной улыбкой сидевшая за столом, вздрогнула, когда он прошагал мимо, вместо приветствия едва удостоив ее угрюмым ворчанием. С видом разъяренного носорога он прошёл в кабинет, плюхнулся в кресло и уставился на мрачного как туча агента недобрым взглядом.
— Отлично вы меня прикрыли! Ничего не скажешь!
Хансен слегка приподнял левую бровь, достал из ящика стола какую-то бумагу и молча швырнул ее через стол. Армстронг поднял ее и прочитал:
«Тут просто лагерь бойскаутов. Вы только без пользы потратите время. Когда понадобится помощь, я вам позвоню. Джон Дж. Армстронг».
— Подпись — ваша, — с ударением произнёс Хансен. — Я сделал двойную проверку. Второй раз — у Сида в полицейском управлении. Он заявил однозначно: почерк и подпись — ваши.
— Когда и где вы ее получили?
— Через час после того, как вы вошли в здание. Я сидел в закусочной через дорогу, за четвертым столиком слева, точно там, где вы велели быть. Тот разодетый швейцар подошел прямо ко мне, протянул конверт и сказал: «Сообщение от мистера Армстронга».
— Первый раз слышу. — Армстронг с нескрываемым раздражением бросил записку обратно Хансену. Тот продолжал:
— Я прочитал и сравнил подпись с образцом, который ношу в жилетном кармане. Это ваша подпись, Сид подтвердил. Вы сами понимаете, я не настолько прост, чтобы попасться на такую удочку, но здесь все чисто. Эту записку написали вы. — Он развел руками. — Мне не оставалось ничего иного, как собрать вещички и убраться.
— Тем не менее я ее не писал.
Хансен позволил себе испустить глубокий вздох.
— Значит, чудеса в этом мире ещё случаются. — Он отпихнул злополучное послание. — Предлагаю вам взять ее и пройтись по банкам. Если пятнадцать клерков подряд скажут вам, что подпись подлинная, тогда вам просто придётся поверить в чудеса.
Сложив записку, Армстронг сунул ее в карман.
— Я проверю сам. Если подпись моя, значит, я писал под их гипнозом. Но как? Даже не представляю…
— О, так вы были под гипнозом?
— Они со мной не церемонились, все произошло в считанные секунды. Я свалился, как мешок с мукой. А вы сидели себе спокойно и слушали «бип-бип». Приборчик они тоже нашли. Хотя о нем знали только вы и я, и я им об этом не говорил. — Сцепив пальцы, Армстронг наклонился вперёд: — Вы?
— Конечно, я! Кто же ещё! Я всегда именно так и поступаю. Не отдаю долги, плюю клиентам в лицо, а свободное время трачу на поиски способов обанкротиться. — Голос стал едким. — Если уж вы умеете во сне писать письма, то, наверное, можете и отвечать на вопросы. Во сне.
— Вопросы! — У Армстронга вырвался стон. — Я ответил на миллион вопросов. — Вот видите!
— Может, я действительно слишком много говорил. Но я не знаю, что я говорил, что писал, и не знаю, как они меня заставили это сделать. — Армстронг огляделся. — Где ваш бипер?
— В сейфе. Мириам отдаст его вам, когда будете уходить. Этот будильник пищал ещё четыре часа после того, как я сюда вернулся. И каждый раз он указывал в разные стороны. Последний раз сигнал пришел откуда-то из Нью-Джерси. Потом он выключился.
— Верно, они меня выпустили на той стороне Джерси-Сити.
Хансен внимательно оглядел его.
— Вас не было четыре дня. И похоже, «Норман-клуб» не пошёл вам на пользу. Видок у вас тот ещё.
— Да. — Армстронг некоторое время размышлял. — Как только я обрел свободу управлять своими ногами, я сразу пошёл в полицию. Я нисколько не сомневался, что прижучить эту компанию будет чертовски трудно, и то, что мне сказали фараоны, не было неожиданностью. Моя тюрьма известна как клиника для невротиков, которая содержится за счёт благотворительности влиятельных членов «Норман-клуба». В разное время два десятка психопатов досаждали полиции жалобами на незаконное содержание в клинике. Шестнадцать одумались сами; четверо обратились в суд и, потратив массу сил и кучу денег, проиграли дело. Умные адвокаты и честные свидетели не оставили камня на камне от их показаний. Кроме того, психи что-то лепетали насчет происков коварных марсиан, а любой судья знает, что человек, который бормочет про марсиан, — самый настоящий псих.
— Марсиане? — Брови Хансена снова поползли вверх.
— Ну да! — Армстронг разглядывал его со злобным удовлетворением. — Вы марсианин, и я марсианин, и Мириам тоже марсианка. Вы — инопланетянин, если только ваше имя не Пу Суньцзы. «Норман-клуб» может это доказать.
— Бред, — кратко ответил Хансен. Потом добавил: — Как они это докажут? С таким же успехом можно доказывать, что Солнце вращается вокруг Земли, а Земля квадратная. Зачем делать мир безумнее, чем он есть?
— В том-то и дело. Мир именно безумный. Почти все люди на Земле безумны, кроме меня.
По неподвижному лицу Хансена промелькнула неясная тень тревоги. Наклонившись вниз, он пошарил в нижнем ящике стола, извлек бутылку бурбона и протянул Армстронгу:
— Хлебните. Поможет.
— Да. Надо быть последним кретином, чтобы отказаться. — Армстронг приник губами к горлышку, потом перевёл дыхание и приложился опять. Наконец он отдал бутылку Хансену. — Так вот, узнав, что я — самый что ни на есть нормальный тип, я столкнулся с сотней проблем, отсюда вытекающих. Самая важная сейчас — определить, насколько безумны вы.
— Я? — Хансен, казалось, и удивился, и огорчился одновременно. Схватив бутылку, он сделал огромный глоток. — Обычно я схожу с ума, когда меня доводят до белого каления психованные клиенты.
Проигнорировав эту шпильку, Армстронг великодушно заметил:
— Конечно, есть шанс, что вы тоже нормальный. Было бы чудесно, если б так и оказалось. Если у нас обоих достанет здравого смысла, чтобы тащить свою ношу, нам следует держаться друг за дружку среди всех этих идиотов. — Он сделал жест рукой, как бы показывая весь остальной мир.
— Что они с вами сделали? — озабоченно осведомился Хансен. — Влили под череп бутылку пива?
— Сейчас расскажу. На этот раз без дураков. Произошло вот что…
И Армстронг поведал Хансену, что с ним случилось. Это заняло почти час. К тому времени, когда он окончил свои рассказ, лицо агента выражало весьма любопытную смесь эмоций.
— Вот так, — заключил Армстронг. — Оказывается, на старушке Земле живут сами земляне плюс потомки изгнанников с Марса, Венеры и Меркурия. И практически никто из них ни о чем не догадывается. У большинства мышление все ещё дефектно, хоть и в разной степени, и об этом они тоже ничего не знают.
— И вы поверили в эту белиберду? — взорвался Хансен.
— Я ее не принимаю. Но и не отвергаю. С одной стороны, это слишком унизительно для самолюбия, но с другой — очень уж правдоподобно.
— Вы представляете, что станется с этой планетой, если ее обитатели вдруг обнаружат, что они — толпа хронических психопатов, запертых в дурдоме? Дьявол меня побери, они тогда действительно свихнутся!
— Идиот, по определению, не может быть идиотом только наполовину, — иронично заметил Армстронг. — Кроме того, вы забываете, что здравомыслие всё-таки доминирует. Дефект мышления — признак рецессивный, он обречен на вымирание, хоть и медленное. Этот мир в своё время обязательно станет «нормальным», и тогда другие планеты примут нас в свою семью как давно потерянных братьев. Но пока мы ещё не готовы.
— Чепуха! — отрезал Хансен. — Ахинея! Вздор! Галиматья! Псевдоисторические байки!
— Может быть — да, а может быть — нет. Вы упустили кое-что. Меня, например, весьма тревожат два обстоятельства.
— Что такое?
— Во-первых, аварии ракет — действительно дело рук этих милых ребят, и как они их устраивают, нам неизвестно. Во-вторых, диверсии организуют члены «Норман-клуба» самых разных национальностей. И неважно, считают ли они себя русскими марсианами, английскими марсианами, французскими марсианами или ещё какими-нибудь марсианами. Главное — они считают себя в первую очередь марсианами, венерианами или меркурианами, а уж догом англичанами, русскими или португальцами. — Армстронг на мгновение задумался. — Однако если бы ракету строили в Индии, то, скорее всего, ее уничтожили бы индо-венериане. Африканский корабль погиб бы от рук афро-меркуриан. Мы столкнулись с могущественной и безжалостной организацией глобального масштаба, которая действует в интересах не нашего мира. То, что вера этих людей, возможно, основана на полном абсурде, не имеет никакого значения. Даже если бы ни Христос, ни Магомет не родились на Земле, это не избавило бы мир от фанатиков, инквизиции и исламского фундаментализма. Вера, религия, идеология — вот что имеет значение.
— Знаю, знаю, — мрачно согласился Хансен. — Таким образом, мы оказались перед абсолютно алогичной ситуацией, когда утверждается, что правда — это не то, что очевидно, а то, во что очень сильно верят. Хуже всего другое — нелогичность, исходя из неверных предпосылок, объяснить можно логично. Стоит только встать на эту позицию, как произойдёт превращение — любой жизненный эпизод лишний раз будет доказывать, что мир действительно охватило повальное безумие. — Он покосился на бутылку бурбона и продолжил: — Так, нелогичность утверждает, что если пятьдесят миллионов людей твёрдо, фанатично верят в хрюндельмундиндель, то хрюндельмундиндель существует! Хотя до какого же абсурда нужно докатиться, чтобы использовать в качестве аргументов фразы вроде «Пятьдесят миллионов французов не могут быть не правы». Сумасшедшие законы для сумасшедших людей!
— По-моему, мы сегодня надеремся, — пробормотал Хансен.
— Я хочу сказать, что вопрос в том, правы или не правы эти фанатики из «Норман-клуба», сейчас не важен. Важно другое — какое действие оказывает на них вера, в чем кроются мотивы их поведения. И как следствие: что мы можем сделать, чтобы испортить им игру.
— А чего ради, собственно, беспокоиться? — Схватив бутылку, Хансен сделал большой глоток. С трудом переведя дух, он воскликнул: — Ух ты? — Потом провел ладонью по губам. — Если какие-то психи хотят вырваться в космос, а другие психи хотят им помешать, почему не дать им возможность подраться между собой? Если кто-нибудь когда-нибудь доберется до Марса, мне от этого не отломится ни одного цента.
— Это за вас говорит бурбон. — Армстронг строго взглянул на Хансена. — Обычно вы говорите не так. Вы забыли, что я — как раз тот самый псих, который рвется на Марс, и что я плачу вам за то, что вы помогаете мне продвигаться в этом направлении.
— Да. — Хансен кивнул. Его внимание сейчас целиком занимал язык, который вдруг перестал слушаться. — Да… я имел в виду… это самое… конечно? Все, что вы говорите!
— Тогда оставьте бутылку в покое и слушайте внимательно. Этот эпизод в «Норман-клубе», как гребень гигантской волны, перенес меня через рифы. Но я не удовлетворен. Слишком много камней остались неперевернутыми.
— Вы имеете в виду смерти Мэндла и Маршала?
— И это, и кое-что другое. Например, кто и зачем обыскивал мою квартиру и лабораторию? Кто тот рыжий? Куда он делся? Что он искал? Зачем следил за мной?
Хансен со всеми предосторожностями опёрся руками о стол и встал; глаза его сузились, лицо стало строгим. Продолжая смотреть на него, Армстронг упер ноги покрепче в пол и напрягся.
— Сальто вам не поможет, — произнёс за его спиной тихий, вкрадчивый голос. — Прошу воздержаться от резких движений. И вы, мистер Хансен, будьте добры, сядьте на место.
Щелкнул замок, и в поле зрения Армстронга появились трое мужчин. Он узнал их. Первым был рыжий. Второй — худощавый задохлик, который резвился в его лаборатории. Третий был из той парочки фиктивных агентов ФБР.
Рыжий и задохлик держали в руках «фонари», как две капли воды похожие на тот, который засняла потайная камера Армстронга. Третий человек держал руки в карманах.
Рыжий легкими шагами пересек кабинет, присел на краешек хансеновского стола вполоборота к детективу и непринужденно обратился к Армстронгу:
— Надеюсь, вы не натворите глупостей. Да и зачем вам это? Ведь вы знаете, что вы — нормальный.
— Если ваши штуковины — орудия убийства, предупреждаю, вам это будет дорого стоить, — ответил Армстронг. — И советую не тратить попусту слов.
— В вашем посещении «Норман-клуба» более всех был заинтересован я, — продолжал рыжий. — Дедуктивные способности делают вам честь.
— Спасибо. Вы даже не представляете, как это лестно для меня.
— Отдельная благодарность мистеру Хансену за его посильную поддержку.
— Дьявол вам в печенку! — проскрежетал Хансен. — Что вы сделали с Мириам?
— Она в полном порядке. В хорошей компании. Ей не причинят зла, уверяю вас. — Голубые глаза рыжего загорелись холодным светом, и он продолжил, сверля Армстронга твердым немигающим взглядом: — Нам было очень приятно узнать о вашей нормальности. Но гораздо большее удовлетворение нам доставил ваш отказ от членства в «Норман-клубе» и решимость продолжать борьбу. Подобная реакция редка и в высшей степени похвальна.
— У вас что, спрятан здесь микрофон?
— Да, под календарем мистера Хансена найдется один. Жаль, конечно, что мистер Хансен оказался втянутым в это дело, но это не его вина — о микрофоне он не подозревал. Конечно, аналогичные штучки есть и в вашей квартире, и в лаборатории, ведь нельзя же заранее знать, где вы пожелаете излить душу.
— Вы основательно потрудились.
— У нас привычка все делать основательно.
— У вас?
— Я не попадусь на удочку, мистер Армстронг. Считайте, что я говорю от своего лица и от лица моих товарищей, и на этом остановимся. — Его тонкие губы скривились в мягкой усмешке, но глаза остались холодными и невыразительными. — Мы здесь потому, что нам нравится ваше отношение к космическим экспериментам, особенно теперь, когда вы знаете то, что знаете. Ответьте, неужели, несмотря на мнение «Норман-клуба», несмотря на то, что вы, сами того не зная, оказались под их защитой, неужели вы по-прежнему ратуете за скорейшее завоевание космоса?
— Да.
— Почему?
— Занимайтесь лучше своими делами, — предложил Армстронг.
— Именно это мы и делаем в настоящий момент. Видите ли, мистер Армстронг, мы тоже заинтересованы в скорейшем прорыве в космос.
— Чьем? — Армстронг проницательно оглядел рыжего. — Американцев, русских, эскимосов или ещё кого-нибудь?
— Землян. Любых землян. Национальность не имеет значения.
— У вас большие планы. Вы были бы мне очень симпатичны, если б хоть раз в году ходили в баню. Вы анархист?
Рыжий упорно не желал выходить из себя, по-прежнему сохраняя невозмутимость.
— Меня не интересуют земные религии и всякие политические «измы». Я — уроженец Марса.
— Хе-хе! Оч-чень приятно! — пробурчал за его спиной Хансен.
Рыжий обернулся и оглядел его своими змеиными глазами. Хансен добавил:
— Я тоже так умею. Знаете, кто я? Мудрец из страны Оз?
— Весьма остроумно, — отчеканил рыжий ледяным тоном.
— А по-моему, ваши шарики как-то не так крутятся, — сказал Армстронг. — Вы сумасшедший?
— Видите ли, мистер Армстронг, психотрон объявил вас нормальным, а вот нас — к сожалению, нет. Вот почему мы торчим на этой паршивой планете? Вот почему мы хотим вырваться! — Он наклонился вперёд. Глаза рыжего засверкали сильнее. — Никакая чертова машина не имеет права решать, где кому жить. И не сможет, если вы…
— Не загибайте! Ваша история не выдерживает критики сразу по нескольким пунктам. Во-первых, большая чистка завершена уйму лет назад, и поэтому…
— Завершена, — прервал рыжий, — но отдельные люди с дефектами мышления рождались в каждом следующем поколении. Их вышвыривали вон сразу, как только обнаруживали. Они появлялись здесь, у вас, раз за разом — принцесса Карибу, Каспар Хейзер… имя им легион?
— Второе, — спокойно продолжал Армстронг, — ни один человек, даже полный идиот, не стал бы хвастать своим идиотизмом, не имея на то причин. Какая же причина у вас?
— А как вы думаете?
— Я думаю, что вы пытаетесь меня надуть, заявляя, будто завоевание космоса послужит безумным целям патентованных идиотов. Зная мое отношение к теме, вы рассчитываете таким образом заставить меня отказаться от своих планов.
Именно этого добивался «Норман-клуб»! Я полагаю также, что вы — всего-навсего шестерка и работаете на «Норман-клуб», обрабатывая меня по принципу «от противного». Я не могу понять только одного — почему, черт бы вас всех побрал, почему вы придаете моей персоне такое значение?!
— Не мои, а ваши выводы, мистер Армстронг, не выдерживают никакой критики. Мы имеем такое же отношение к «Норман-клубу», какое вы имеете к индийским раджам. Что же касается вашей значимости — она определяется информацией, которую вам удалось откопать и которая затрагивает нас непосредственно. — Рыжий медленно покачивал ногой, ударяя каблуком по столу. Рука его твёрдо сжимала похожее на фонарь оружие, а раструб был направлен Армстронгу в грудь. — Я не могу заставить вас поверить в то, во что вы верить не желаете. Но если, отказываясь верить фактам, вы также отказываетесь подчиниться нашим требованиям… — Он многозначительно покачал «фонарем». — Мы добьемся этого любым путем.
— Ну-ну, полно! Вы же не герой телесериала о гангстерах, — напомнил Армстронг. — А чего вы добиваетесь?
— Информации.
— Какой информации?
— Не прикидывайтесь идиотом! — неожиданно вспылил рыжий. — Вы знаете, что нам нужна информация о ракетах девятнадцать и двадцать…
— А-а! — произнёс Армстронг, изо всех сил скрывая изумление. — Ах, это! Ну, я ее закопал.
— Где?
— Под Статуей Свободы.
— Это не смешно. — Рыжий опустил ноги на пол и выпрямился во весь рост. Оба его приятеля, выйдя из полурасслабленного состояния, насторожились. — Честно говоря, я уже сыт по горло препирательством с таким упрямым мулом, как вы. Мы даем вам ровно минуту…
Слова его заглушил внезапный шум в приемной. Дверь распахнулась, послышался топот ног, пронзительный крик Мириам, и один за другим прогремели четыре выстрела. Стекло в двери треснуло, куски его разлетелись по сторонам, и крупнокалиберная пуля впилась в ножку стола. В тот же миг Армстронг ударом ноги вышиб из руки рыжего «фонарь», который со стуком упал на ковёр.
Не теряя времени на то, чтобы выпрямиться, он выбросил вперёд мускулистую ручищу и сгреб рыжего в охапку. Тот почти не сопротивлялся, это было бесполезно.
Армстронг рычал, как рассерженный медведь. Грохнул выстрел, струя пламени ударила со стороны внутренних помещений офиса, и Армстронг увидел, как темные, напряженные глаза детектива вперились в худощавого, сгибающегося в поклоне, как японский генерал. Ещё два выстрела прозвучали со стороны задней двери. Армстронг не обратил на них никакого внимания и, игнорируя судорожные попытки рыжего освободиться, одной рукой надавил ему сверху на шею, другую завел под подбородок и дернул одновременно вверх и вбок. Послышался глухой треск, и тело рыжего безвольно свалилось на ковёр.
Тяжело дыша, Армстронг поднялся на ноги и вытер руки о полы пиджака.
— Черт возьми! Я свернул ему шею! Как цыпленку! — Он с удивлением посмотрел по сторонам и заметил, что суровый Хансен все ещё сжимает в правой руке пистолет.
Толстый помощник детектива по имени Пит заглядывал в дверь, а за его спиной маячила пара полицейских. Худощавый неподвижно лежал на полу, а третий налетчик сидел в углу с дыркой вместо левого глаза.
— Кажется, мы перестарались, — опечалился Пит. — Теперь эти ребята ничего уже не расскажут. — Войдя мелкими шажками в комнату, он ткнул ногой худощавого. — Мертвее пустой бутылки.
Спокойно положив пистолет на стол, Хансен посмотрел на полицейских и указал на телефон:
— Звоните, если хотите. Сообщите заодно и в ФБР — у них был какой-то интерес к этим парням. — С выражением усталого смирения он смотрел, как полицейский набирает номер участка. — Отличная работа, Пит, — медленно проговорил Хансен.
— Интересно, что это вы называете отличной работой? — осведомился Армстронг. Искоса поглядывая на полицейских, он незаметно толкнул «фонарь» рыжего под стол, с глаз долой. — Вы знали, что он собирается вмешаться?
— Не знал, но надеялся.
— Как же это случилось?
— У меня свои порядки и свои методы. Когда я получил ту вашу записку, я действительно ушёл из кафе. Но мои обязанности взял на себя Пит. Его сменил ещё один человек. Наблюдение велось вплоть до того момента, как вы появились здесь, и просто здорово, что я не упомянул об этом раньше. Агентам были даны инструкции дождаться вас, когда бы вы ни вышли, и следовать за вами, куда бы вы ни пошли. Они потеряли вас, когда замолк «комар».
— Ну и?..
— Я и сидел в забегаловке, — вмешался Пит, — когда позвонила Мириам и сообщила, что вы только что явились сюда. Я вернулся к нашей конторе и болтался поблизости, чтобы не пропустить, когда вы выйдете. Потом подъехали эти рожи, а парня с Сайпрес Хиллз я усек сразу. Для меня этого было достаточно — я вызвал полицию, и мы ворвались внутрь за ними следом. Вот и все.
— Вот и все, — как эхо повторил Армстронг. — Очень просто — несколько выстрелов, три трупа, и ответы на все вопросы у нас в кармане, так? Черта с два! Хотя нам и повезло. — Пройдясь взад-вперёд по комнате, он столкнул со стола набитую бумагами папку, выругался, наклонился и принялся собирать разлетевшиеся листы. И только Хансен заметил, как Армстронг сунул в карман тот самый, похожий на фонарь, предмет. Впрочем, виду Хансен не подал.
— Они едут сюда, — сказал полицейский, положив трубку. Заметив в ногах худощавого второй «фонарь», полицейский подобрал его, повертел в руках и посмотрел на Пита:
— Вы насчет этой штуковины нас предупреждали? По-моему, ничего особенного. Обычный фонарь.
— Попробуйте его на себе, — предложил Пит. — Может, вы успеете получить удовольствие, прежде чем обнаружите, что играете в раю на арфе.
— Хм! — Полицейский, недоверчиво ухмыльнувшись, положил «фонарь» на стол. Склонившись над третьим телом в углу, он обыскал его, обнаружил ещё один «фонарь» и положил рядом с первым. Поняв намек, его напарник вышел в приемную и через несколько секунд вернулся с третьим «фонарем». Оглянувшись через плечо, он проговорил:
— В самый глаз. Отличный выстрел, скажу я вам. Давно у меня так не получалось. Я сейчас в хорошей форме.
Хансен глубоко вздохнул и крикнул:
— Мириам!
— Отсутствует, — сказал Пит. — Она схватила свою шляпку и исчезла в тот самый миг, когда мы вошли. Как говорится, взяла ноги в руки. Историчка!
— Истеричка, — поправил Армстронг. — Нет, историчка, — упорствовал Пит. Он кивнул в сторону Хансена. — Она такое говорила о его предках, что уши вяли. Жаль, вы не слышали!
— Ничего, оклемается, — рассудил Хансен. — Утром будет здесь. Я же плачу ей за работу, верно?
— Наверное, она думает, что ей платят не за то, чтобы она на работе умерла, — предположил Пит.
— Это без надобности, — отрезал Хансен. Глаза его снова вернулись к клиенту. — Риск повышает ставки.
— Заметано! — Армстронг опустился на корточки и о чем-то задумался над телом рыжего. — Как скажете. Пока я ещё не банкрот!
Он внимательно вгляделся в лицо мертвеца. Теперь оно стало спокойным и утратило большую часть своего высокомерия. Нос покрывали веснушки, и кожа была как у всех рыжих — тонкой, почти прозрачной. Больше ничего особо примечательного его лицо не могло сказать Армстронгу. И если этот человек действительно уроженец Марса, то он не нуждался ни в каком гриме, чтобы скрыть своё инопланетное происхождение. Он был защищен самой своей ординарностью. В толпе вы отыскали бы дюжину таких, как он. Неужели поразительное заявление рыжего основано на реальных, действительных фактах? Или это ещё одна порция лапши на уши, которой его потчевали с того момента, как он переступил порог «Норман-клуба»? Линдл делил мир на нормальных и ненормальных, но — земного происхождения, и он ни словом не обмолвился о марсианах, которых ссылают на Землю сейчас. Верно, он намекал на марсианское вмешательство, но как-то вскользь, словно студент-троечник, который не слишком уверен в ответе. Похоже, что шайка рыжего тут имела преимущество, поскольку они многое знали и о Линдле, и о «Норман-клубе».
Получается, что та дикая теория об агнцах и козлищах слишком уж проста; на самом деле ситуация гораздо сложнее. Беда же состоит в том, что как ни крути, а вывод все равно один. Если информация верна, тогда эта планета — не что иное, как официально признанный дурдом. Если нет, то, скажите на милость, откуда на свете берется столько сумасшедших, которые не просто верят в собственный бред, но и пытаются убедить в нем остальных? Таких сумасшедших вокруг целые толпы, и значит — вы опять попали в дурдом, хоть и с черного хода. Ещё одна трудность заключалась в определении степени помешательства. Например, обитатели сумасшедших домов так далеко зашли в своем безумии, что их состояние стало очевидным даже для других, менее сумасшедших. Естественно, вторые постарались побыстрее сплавить первых с глаз долой. Но, оказывается, существовала ещё одна форма безумия, которую пока просто не умели распознавать. Линдл, который категорически утверждал, что сам он нормальный, таковым бы и казался, если бы его высокомерная поза и одержимость пресловутой «древней историей» не позволяли заподозрить обратное. Рыжий, который по-другому смотрел на ту же бредовую теорию, почти гордился тем, что он ненормальный, хотя с виду был не менее нормален, чем Линдл или кто-либо иной. Если не считать чрезмерной худобы, он тоже казался нормальным. Третий, в углу, был настолько нормален, что вполне мог сойти за того, за кого уже однажды себя выдавал, то есть за агента ФБР. Эти трое мертвецов выглядели при жизни совершенно обычными людьми, лишенными каких-либо отличительных черт, хотя они и признали себя «умственно дефектными».
Важно не это, другое. Как отличить ненормальных? Можно ли это сделать без психотрона? Да и вообще, что такое психотрон? Линдл утверждал, что человек по имени Прахада, который изобрёл психотрон, сам был нормальный, но если так, откуда он это знал? Испытал своё изобретение на себе самом? И таким образом выставил точку отсчета, эталон нормальности? Не слишком ли просто? И глупо? Чтобы придумать абсолютный тест на нормальность, нужно быть нормальным. Чтобы быть нормальным, нужно доказать нормальность. Бег по кругу. Старая загадка о курице и яйце в новой интерпретации.
Допустим, что форма сумасшествия у этого Прахады была особенной, сугубо индивидуальной, полностью отличной от обычных форм безумия его сограждан. Как же он тогда определял нормальность? Его психотрон мог только одно — отсортировать психов, таких, как он сам, от психов, не таких, как он сам. При этом первые раз и навсегда объявлялись «нормальными» (а как же ещё!), вторые — раз и навсегда — «дефектными». При этом быть подлинно нормальными не могли ни те, ни другие. Все — и марсиане, и венериане, и меркурианцы — были такими, какими они родились!
«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ НОРМАЛЬНЫ?»
— Ну и дерьмо! — от души выругался Армстронг.
— Полностью с вами согласен, — кивнул Хансен. — Я только что хотел сказать то же самое. — Его взгляд уперся в разбитую дверь. — А вот и наша дуболомная бригада.
Они ввалились с топотом и энергией — два человека в штатском, фотограф, врач, эксперт и полицейский капитан, тот самый, который приезжал, когда убили Кларка Маршала. Увидев Армстронга, капитан воскликнул:
— Ого-го! Смотри-ка, кто здесь! Снова все засняли на пленочку? — На сей раз не успел.
— Жаль. — Капитан оглядел кабинет. — Три трупа здесь, один там. Итого четыре. Как мы выудим из них показания? — Он беспомощно пожал плечами. — Ну ладно, займемся делом. Что произошло?
Армстронг заговорил, медленно подбирая слова:
— Я консультировался здесь с моим агентом, когда эта шайка вломилась сюда и потребовала информацию, которой я, как оказалось, не обладаю. Почему-то они мне не поверили и остались в убеждении, что я ею просто не желаю поделиться. Пит, который находился поблизости, около дома, видел, как они вошли, опознал их и вызвал этих двух полицейских. Подмога прибыла вовремя — как раз в тот момент, когда ворвавшиеся собирались применить силу. Произошел небольшой фейерверк. Все закончилось за несколько секунд. Результат перед вами.
— За предварительную беседу сойдет, хотя, видит Бог, девяносто процентов подробностей вы опустили. Что за информацию они от вас хотели?
— Им были нужны сведения о последних космических кораблях.
— Ага! — выдохнул капитан. — Ставлю сто против одного, что эти субчики — иностранцы. Черт знает сколько времени может уйти на их опознание. Пусть развлекается ФБР. Лучше позвонить им сразу.
— Их вызвали. Они уже едут.
— Хорошо. Мы сделаем своё дело, а их долю оставим им.
Агенты ФБР появились минут через десять. Их было четверо. Трое остались с полицейскими. Четвертый кивнул Армстронгу:
— Прошу вас проследовать со мной в управление.
После недолгого пути Армстронг обнаружил себя лицом к лицу с тем же самым круглолицым господином, к которому он приставал с расспросами о Клэр Мэндл.
— Значит, ваши друзья становятся настойчивее, мистер Армстронг. Что случилось?
Армстронг пересказал события точно так же, как перед этим капитану полиции.
Круглолицый немного подумал, затем спросил:
— А что именно хотели они узнать о ракетах?
— Подробные сведения о номерах девятнадцать и двадцать.
— Насколько мне известно, девятнадцатая — затея французов, и вряд ли они приступили к ее осуществлению. Кто будет строить двадцатую — вообще не ясно. Может быть, мы сами, если восемнадцатую постигнет та же участь, что и предыдущие.
— Я преклоняюсь перед вашим умением придавать лицу искреннее выражение, — сообщил Армстронг.
— Что вы имеете в виду?
— А то, что вам, кажется, есть что мне рассказать.
Круглолицый смешался:
— А что я, по-вашему, должен вам рассказать?
— Ну, хоть соврите что-нибудь, — раздраженно прорычал Армстронг. — Давайте рискните. А я попробую вас поймать на вранье.
— Вы меня озадачили. Уверяю вас, я ничего не скрываю. Если уж на то пошло, вы и сами не слишком откровенны. Вы не рассказали и четверти того, что вам известно.
— Значит, зуб за зуб.
— Да, — признал агент. — Но только на первый взгляд. Вы, кажется, забываете о разнице в нашем положении. Вы как свободный гражданин, не замешанный ни в какие преступления, вольны искать, находить и узнавать так много или так мало, как вам вздумается. С другой стороны, я могу сказать вам лишь то, что разрешено вышестоящим начальством. Естественно, такое разрешение не дадут только ради удовлетворения вашего любопытства. — Он постучал пальцем, словно подчеркивая сказанное. — Но если вы сочтете возможным поделиться с нами информацией, которую держите за пазухой, мы, со своей стороны, можем посчитать, что ваше участие в этом деле достаточно важно, а значит, вам можно довериться.
— Я бы хотел это обдумать.
Хозяин кабинета обнаружил некоторое нетерпение: — Дело может оказаться весьма срочным.
— Судя по темпам строительства корабля номер восемнадцать, я бы сказал, что в этом бестолковом мире не бывает ничего срочного.
— Ну-у, вы чересчур категоричны!
— Давно прошли те времена, когда я верил во все подряд и думал, что ФБР — именно то, что под ним подразумевается…
— Что вы себе позволяете?.. — сердито начал круглолицый.
— Я ничего себе не позволяю, кроме того, что с некоторых пор я иначе смотрю на матушку Землю. И нахожу, что старая гнедая кобыла уже не та, какой казалась прежде. Но чтобы понять это, потребовалось как следует перетрясти мозги. Я должен продумать все до конца. Мне нужно время, чтобы выбрать… направление.
— Но, послушайте, это не та проблема, над которой нужно так долго ломать голову. Это — долг. Если банды иностранцев вмешиваются в наши космические исследования — значит, дело достаточно серьезно. Долг любого американского гражданина…
— Давайте оставим мой долг в покое, — язвительно перебил Армстронг. — Ситуация такова, что каждый должен сам решать, что есть его долг, а не развешивать уши перед так называемыми патриотами, чьи подлинные интересы могут находиться в шестидесяти миллионах миль отсюда.
— Шестьдесят миллионов миль! — проговорил агент. — Что за бред!
— Бред, — согласился Армстронг. — А когда индус ценит жизнь коровы больше жизни своего ребёнка, когда какой-нибудь биржевой делец ценит свой кошелек дороже жизни собственной матери — это что, не бред? А…
— Вы издеваетесь надо мной? — Лицо агента стало жестким. — На что вы намекаете?
— Я, с вашего позволения, намекаю всего лишь на сенаторов Линдла и Вомерсли и ещё на целый полк их могущественных и влиятельных друзей. Боже! Они салютуют флажками и распевают национальный гимн — а на самом деле устраивают так, что американские корабли разлетаются на кусочки.
— Вы выдвигаете официальное обвинение против сенаторов Линдла и Вомерсли?
— А это уж как вам угодно. — Армстронг встал. — Как говорится, копайте глубже, там, внизу, золотая Жила. Правда, в один прекрасный день вы рискуете получить приказ от начальства считать золото серой.
Сжав губы, круглолицый надавил кнопку звонка и, когда в дверях кабинета появился охранник, сказал:
— Проводите мистера Армстронга. — В его глазах читались злость и недоверие.
Улыбнувшись про себя, Армстронг вышел вслед за сопровождающим.
Приехав домой, Армстронг запер за собой дверь и бегло осмотрел квартиру. Он знал, что микрофон есть, но найти его оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. Спрятан «жучок» был довольно остроумно — в настольной лампе попросту вывернули патрон, а на его место ввернули другой. Замена открылась, только когда Армстронг снял пергаментный абажур.
Вывинтив патрон из гнезда, Армстронг внимательно его осмотрел. Контакты выглядели как обычно, но корпус был вдвое толще, а цоколь шире.
Он бросил патрон на пол и наступил каблуком. Пластмасса раскололась, обнажив множество миниатюрных деталей, расположенных столь плотно, что монтаж, должно быть, выполнялся под микроскопом — труд поистине виртуозный. Даже не глядя на схему, Армстронг мог бы поклясться, что радиус действия прибора не превышает двухсот ярдов. Это был самый обыкновенный маломощный передатчик, какие применялись и на Земле. Несколько необычным Армстронгу показался только термический модулятор в виде маленького розоватого, похожего на опал кристалла. Остальные элементы схемы ничего особенного из себя не представляли.
Положив загадочную конструкцию на стол, Армстронг вытащил из кармана «фонарь» рыжего. Штуковина имела два дюйма в диаметре, шесть — в длину, ряд кнопок на боковой поверхности и толстую линзу прозрачного пластика на одном из торцов.
Оболочка была сделана из блестящего металла, не имела ни швов, ни отверстий, и, поскольку линза вплотную прилегала к корпусу, Армстронг подумал, что не ошибся, заподозрив, что это оружие — газовое. Направив «фонарь» в открытое окно, он нажал кнопку. Ничего не случилось. Никаких видимых эффектов. Ни звука, ни света. Он направил «фонарь» на закрытое окно. Тот же результат. Стекло осталось целым.
Взяв со стола лист бумаги, Армстронг прикрепил его к оконной раме, отошел к противоположной стене, прицелился и нажал кнопку. С тем же успехом он мог размахивать прогулочной тростью. Задумавшись, Армстронг минут пять просидел неподвижно. Затем он снова отошел к стене, прицелился в лист бумаги и, нажав кнопку, стал приближаться к мишени. Никакого результата.
Может, это просто блеф? Самый обычный фонарь с севшими батарейками? Проникнуть в секрет было очень просто — достаточно разобрать прибор на части, но Армстронг не хотел этого делать, не определив, как он действует.
Достав лупу, он внимательно обследовал лист. В точке чуть ниже центра он обнаружил на поверхности метку диаметром не больше десятой доли дюйма. Светло-коричневого цвета пятнышко напоминало след от ожога.
Убедившись, что на другом листе никаких пятен нет, Армстронг неторопливо проделал ту же процедуру, затем осмотрел мишень. Так и есть — коричневый кружок. Окраска и размер совпадали.
Потратив десять минут и несколько листов бумаги, он установил, что пятно появлялось, если цель находилась на определенном расстоянии от линзы, а именно — пять футов девять дюймов. Какой бы мощностью ни обладал «фонарь», действовал он только на этом фокусном расстоянии; дальше или ближе никакой реакции не наблюдалось.
Прикрепив ещё один лист и отойдя на «исходный рубеж», Армстронг нажал кнопку. Сначала появилось коричневое пятно, затем оно стало темнеть, наконец почернело, словно обугленное, хотя ни пламени, ни дыма не было. Выключив «фонарь», Армстронг сдул кружок, который почти превратился в пепел, и удивлённо уставился на оставшуюся в бумаге небольшую дыру. Четыре минуты и двадцать две секунды потребовалось «фонарю», чтобы ее проделать, но для оружия это никуда не годилось.
Поставив на стол чашку с водой, он опустил в нее медицинский градусник и направил народу «фонарь». Ртутный столбик лениво пополз вверх и через семь минут достиг последнего деления — ста семи градусов по Фаренгейту. Это было ненамного выше нормальной температуры человеческого тела. Армстронг перепробовал «фонарь» на всем, что пришло в голову, и много раз успел пожалеть, что у него под рукой нет оборудования из лаборатории в Хартфорде.
За четыре с половиной минуты «фонарь» обуглил кончик сигареты; ровно за семнадцать секунд расплавил частичку воска; за одиннадцать секунд загорелась спичечная головка. И только спустя полтора часа он нащупал первую зацепку: капля гуммиарабика застыла и высохла за восемь секунд.
Похоже, что эффект нагрева, на исследование которого он угробил столько времени, был побочным. В фокальной точке создавалось некое поле, но свойства его и, главное, характер воздействия были довольно специфичны.
Словно по наитию, подчиняясь смутным, не до конца осознаваемым подозрениям, Армстронг прокалил на огне бритвенное лезвие и сделал надрез на руке. Выдавив в чайную ложку несколько капель крови, он поместил ее в фокальную точку. Темно-красная жидкость свернулась мгновенно. Он повторил опыт. Кровь сворачивалась за доли секунды. Покрывшись испариной, Армстронг прилепил поверх пореза кусок лейкопластыря, выключил «фонарь» и бросился в кресло.
Этот приборчик на столе размером два на шесть дюймов на самом деле был оружием невиданной мощи. Армстронг смотрел на него с некоторой опаской. И чем больше он думал, тем смертоноснее казалось ему это оружие. Оно не оставляло жертве ни единого шанса. Стреляя в человека из револьвера или пистолета, убийца идет на риск. Он знает, что посторонние могут услышать выстрел, свист пули и даже характерный чмокающий звук попадания; жертва при этом падает, иногда с воплями и драматическими телодвижениями; из раны хлещет кровь. Но с этим адским оружием кто угодно может пройти рядом с кем угодно, нажать незаметно кнопочку, и никто вокруг, включая жертву, не догадается, что в это мгновение произошло убийство. Если вы хорошо знаете анатомию, а особенно строение кровеносной системы, если вы опытный стрелок из подобного «фонаря», в вашей власти привести в исполнение смертный приговор человеку практически через любой выбранный вами срок. Одно нажатие кнопки — и ваша жертва умрет за несколько минут от тромбоза сосудов сердца. А можно создать тромб дальше, в артериальной системе, откуда ему потребуется день, неделя, а то и месяц, чтобы дойти до роковой точки…
Но самое главное — никто и никогда не заподозрит вас, потому что в тот день, когда жертва свалится наземь, а экспертиза установит естественную смерть, вы будете уже за тридевять земель, и алиби ваше будет неоспоримо.
Армстронг вытер лоб платком. Ты уверен, спросил он себя, что рыжий не нажал эту кнопку в агентстве Хансена? Ведь это так просто — шевельнуть большим пальцем и обречь Армстронга на смерть в самом ближайшем будущем. И никто не знает, сколько подобных жертв ходят вокруг, не подозревая, что дни их давно сочтены.
Сейчас рыжий в морге — голый, закоченевший труп, который уже никогда не расскажет, успел ли он осуществить свою угрозу. Рентгеновское обследование тоже вряд ли ответит на этот вопрос. И ничего другого не остается, как ждать и надеяться, что в один прекрасный момент ты вдруг не рухнешь наземь, извиваясь в конвульсиях, пока смерть не избавит тебя от мучений. Как Мэндл. Как Маршал. Как Бог знает кто ещё…
Усилием воли Армстронг заставил себя не думать о «фонаре» и переключился на микрофон-передатчик. И тут же выругал себя за то, что, поглощенный мыслями о другом устройстве, просмотрел факт настолько очевидный, что его заметил бы и ребёнок: микрофон не контактировал с проводами питания, а получал энергию за счёт индукции. Если лампа не горела и по проводам не протекал ток, контакты крошечного индукционного реле оставались разомкнуты. Микрофон оставался глух и нем, пока не горела лампа; он включался только одновременно с лампой.
Вывод был очевиден. Противник в совершенстве изучил его привычки и знал, что, уходя утром, он каждый вечер старается провести дома. И ещё они знали, что всякий раз он включает эту лампу, неважно, нужна она ему или нет. Это был, так сказать, условный рефлекс.
С этого момента его мозг заработал быстро и четко. Рыжий со своей шайкой примчался к Хансену с достойной уважения оперативностью. Видимо, они дожидались его прихода неподалеку, там же, где располагалась подслушивающая аппаратура. Скорее всего, на посту возле приемника должен был остаться ещё один член банды. Он и остался — и слушал до тех пор, пока звуки выстрелов не заставили его покинуть логово. И значит, скоро явится подкрепление. Где бы они ни находились и сколько бы их ни было, друзья рыжего теперь уже знают, что попытка взять Армстронга в союзники стоила им трех человек. Можно было не сомневаться, что они отнеслись к случившемуся без восторга. Причём не имело значения, что во многом их взгляды и взгляды самого Армстронга на запуск ракет совпадали. Они считают его врагом — а с врагами не церемонятся.
Создалась любопытная, даже парадоксальная ситуация; Хансен, который не знал почти ничего, сообщил ему максимум полезной информации, а ФБР, осведомленное куда лучше, вело себя так, словно воды в рот набрало. Рыжий, с которым они должны были быть союзниками, на самом деле оказался врагом, а «Норман-клуб», фанатично противостоящий его планам, предложил ему дружбу. Хотя эта дружба больше походила на отношения волка с ягненком — от нее так же плохо пахло. Вообще, думал Армстронг, такой запутанный клубок в самом деле можно увидеть разве что в сумасшедшем доме.
Перво-наперво нужно подготовиться к самой серьезной угрозе, нужно предусмотреть, когда, где и как нанесут удар приятели рыжего. Армстронг для них слишком легкая мишень, одинокий зверь, которого можно убить дюжиной разных способов — выследить, устроить засаду, застрелить на бегу или прямо в норе…
Выходить сейчас из квартиры означало лезть на рожон. Оставаться означало уповать на случай. Хотя дверь крепкая и с надежным замком. Но если микрофон работает, только когда горит лампа… значит, они не могли слушать его до захода солнца и, значит, ещё есть время обвести их вокруг пальца. Если живо смыться отсюда и оторваться от неизбежных «хвостов», он вполне сумеет отсидеться в надежном месте.
Армстронг даже поморщился от этой мысли. Бежать, как крыса! Искать нору! Поступить так означало пойти против своей природы. Есть же у него самолюбие, в конце концов? Но, задавив эмоции, он все же решил, что одно другому не повредит: убежище найти надо, но сначала он нанесет удар. Нужно только придумать, как это сделать, чтобы вышло побольнее.
Например… Бригада слухачей явится на свой пост с наступлением сумерек; Пост этот, скорее всего, в пределах двухсот ярдов от его квартиры. Зона сравнительно небольшая, вполне реально устроить внутри нее облаву, хватая всех подозрительных личностей и обыскивая на предмет наличия «фонарей» или любых других странных предметов. Можно поручиться, после этой промывки на дне решета останется пара-другая золотых крупинок. Может, даже самородков.
Хансену это дело поручать бессмысленно. За ним следят так же пристально, как и за самим Армстронгом, и намерения насчет Хансена у них, возможно, столь же серьезные. Полиция? ФБР?
Внутренний голос подсказывал: «К черту и тех, и других! Ты не знаешь, кто за кого в этом бездарном футболе!» «Тогда как?..»
«Ты один! На лосиный крик волки бегут сами».
Армстронг поднял покореженный микрофон и снова внимательно рассмотрел. В глазах его вспыхнул озорной огонек, и он с радостью поцеловал бы себя в правую пятку, если бы отважился на акробатические подвиги детства. Этот приборчик ещё поработает — вот только на другого хозяина. Корпус патрона восстанавливать было бесполезно, да и не нужно. Решение оказалось простым: Армстронг принес из спальни ночник, оголил провода и прикрепил рядом микрофон.
Вот и все, оставалось только включить лампу, и на том конце линии ребята с «фонарями» услышат сигнал.
Армстронг достал свой кольт тридцать восьмого калибра, проверил курок, убедился, что барабан полон. По сравнению с «фонарем» кольт выглядел допотопным, как арбалет. Однако у него были свои преимущества: проигрывая в совершенстве, он не уступал в эффективности и быстродействии. Из своего револьвера Армстронг попадал в монету с двадцати ярдов, а это чего-нибудь да стоило.
Хуже всего давалось ожидание. Армстронг бродил по квартире, вынимал и снова убирал различные вещи, трогал корешки книг и ворчал. Он был нетерпелив, как носорог, который почуял врага, но ещё не увидел, где он, и поступь его была столь же тяжела.
Он включил канал «Геральд». Ничего нового. Никаких сообщений о стычке у Хансена. Впрочем, ещё рано. Ничего про ракеты. Резкий спад на Уолл-стрит, два самоубийства, избиение, очередной выпуск биографии юного Вентворса. Убийство в финансовом центре, убийство в высшем обществе, убийство в негритянском гетто. Горячие новости. Из тех, что нравятся публике. Что ж, чем бы дитя ни тешилось… Поговорим на любимую тему… «Виталакс». «Танцуй, крошка!»
«Гляди, как хорошо сейчас в дурдоме!» Армстронг сердито взглянул в окно. Небо застилали пурпурные облака, похожие на гигантские пальцы, торчащие из разверстого темного мешка. Два небоскреба напротив уже ярко сверкали огнями, в остальных семи тоже кое-где светились окна. Опустив жалюзи, Армстронг включил настольную лампу и принялся наблюдать, как разогревается микрофон. Это было легко, потому что кристаллик в центре схемы горел сочным розовым цветом. Марсиане, маньяки — или кто они там — получили сигнал: микрофон включен.
Опять ждать… Армстронг решил дотянуть часов до девяти, он был уверен, что они не вломятся без предварительного прослушивания. Глупо сворачивать голову курице до того, как она снесла своё самое последнее яйцо, золотое яйцо информации. Ровно в девять он нарушил тишину, подняв трубку телефона и набрав номер. Если слухачи достаточно внимательны, по треньканью диска они, при желании, могут распознать номер телефона Хансена. С трубкой в руке он переместился в кресло напротив двери, прочистил горло и, сосчитав в уме до четырех, заговорил будто бы с Хансеном, а на самом деле с автоответчиком: «Привет, Ханни! Ну что, фараоны до тебя не добрались?» — Пауза. — «Нет, с ФБР мы разошлись во мнениях и расстались далеко не друзьями». — Пауза. — «Да, очень скверно. И я это только сейчас понял, когда все обдумал. Эти идиоты совершенно запутали все дело».
Глядя на дверь, он на миг остановился, затем продолжил, чуть громче: «Что?! Святой Михаил! Вы что, с ума сошли?! Я только-только нашёл те», кто мне хоть как-то мог помочь, а их перестреляли, как куропаток!» Он сделал паузу чуть подольше, затем сказал с раздражением: «Ну да, наврал и сейчас жалею об этом. Но я принципиально не принимаю никаких предложений, когда меня принуждают. Прежде чем согласиться, я должен знать, что не вляпаюсь ни в какую лужу…» — Пауза. — «Да, я только сейчас понял, что Пит и эти фараоны наломали дров и умыли руки. Я потерял контакт. Ваше дело придумать, как его восстановить». — Пауза. — «Да, я знаю, но за что я плачу вам деньги?»
Ещё одна пауза, предназначенная для ответа несуществующего собеседника. Голос Армстронга стал тише, но был так же отчетлив: «Я прошу вас только об одном — работайте в этом направлении, от властей держитесь подальше, а результаты передавайте мне. Я должен найти эту команду, прежде чем кто-нибудь начнет действовать через нашу с вами голову». — Пауза. — «Да, вы выиграли! И предупредите своего горячего Пита, пусть держит рот на замке. А то муха влетит». — Пауза. — «Ну все, до завтра».
Армстронг протянул руку и повесил трубку. Затем откинулся в кресле и посмотрел на дверь. Лось подал голос. Очередь за волками.
Три часа спустя он все ещё сидел и ждал, когда куранты вдалеке торжественно пробили полночь. Три часа — и никакой реакции.
Буду ждать, подумал Армстронг, хоть до утра. Конечно, была вероятность, что участь рыжего спугнула гиен — никто больше не хотел вести за ним наблюдение, и весь спектакль прошёл впустую. Или, быть может, четыре трупа действительно представляли их главные силы — некому стало спасаться бегством или мстить. Последнюю возможность он отбросил на том основании, что фанатики объединяются в группы.
Если прослушивался и телефон, они должны были понять, что его звонок Хансену на самом деле адресован им. Хотя незаметно подключиться к линии можно было в прошлые времена, когда для связи использовали провода, но не сейчас. Скорее всего, причина задержки крылась в том, что подслушивающие не имели полномочий сменить тактику применительно к внезапно изменившейся ситуации. Жертва совершенно неожиданно согласилась сотрудничать — и это их настолько смутило, что им пришлось доложить о его повороте на сто восемьдесят и запросить инструкции. А это значит, что они могут объявиться в любое время ночи — если вообще объявятся.
Они объявились.
Резкий стук, которому не предшествовал звук шагов на лестничной площадке, раздался внезапно. Очнувшись от дум, Армстронг встал, открыл дверь и вопросительно глянул на двух человек, стоявших на пороге.
— Мистер Армстронг? — холодно осведомился первый.
— Это я.
— Простите, что мы побеспокоили вас в столь неурочный час. — Его глаза настороженно смотрели поверх плеча Армстронга. — Нам нужно с вами побеседовать. Насчет того, что случилось сегодня днем. Весьма срочно.
— Прошу. — Посторонившись, Армстронг впустил их в квартиру. Двое прошли вперёд, легко, уверенно, один за другим, держа руки в карманах. Прежде чем сесть, они ещё раз обежали комнату взглядом.
Закрыв дверь, Армстронг спросил:
— Полагаю, вы из полиции?
— Отнюдь. — Первый из незваных гостей недобро оскалился. — Мы представляем пострадавших, так сказать.
— То есть?
— То есть, — ответил другой, — мы наилучшим образом выражаем их интересы в данный момент.
— Вы слишком туманно выражаетесь. Кончайте загадывать ребусы.
— Эти самые слова я мог бы адресовать вам. Вы довольно долго болтали сами с собой несколько часов назад. Но при этом вы умудрились не сказать ничего. — Он, не мигая, смотрел на Армстронга, и тот заметил, что глаза у этого типа такие же голубые, как у рыжего. Правда, волосы у него были мышиного цвета. — Если вам действительно есть что сказать, говорите. Без ребусов.
— Вы, ребята, как-то небрежно обделываете свои делишки, — устало сказал Армстронг. — Доверие клиента надо завоевывать, а вы стараетесь изо всех сил, чтобы он воротил нос от вашего товара ещё до того, как предложите. — Широко улыбнувшись, он надавил ладонями на поверхность стола. — Вы вторглись в мой дом в недобрый час, требуете, чтобы я все рассказал, но ничем даже не намекаете — а кто, собственно, слушает? Я не собираюсь изливать душу первому, кто скажет: «Давай!» Именно поэтому у меня не получился разговор с той троицей, которую я имел счастье видеть в полдень. Так что первым делом я желаю знать — кто вы, откуда и как вышли на меня? И мне нужны доказательства.
— Вынюхиваем, да? — ухмыльнулся в ответ один из гостей. — Изображаем исповедника, торгующего тайной исповеди? — Лицо его застыло. — Экая наглость! Да ещё без свидетелей!
— Вот это-то меня и беспокоит, — чопорно согласился Армстронг. — А мы даже не женаты.
— Забавно, — отнюдь не радостным тоном произнёс другой пришелец, продемонстрировав зубы. — Даже весьма. — Он посмотрел на своего приятеля, молча и напряженно сидевшего на самом кончике кресла. Обратившись опять к Армстронгу, он продолжил: — Хватит валять дурака. Вы ведь хотели поторговаться с нами. И мы догадываемся о ваших мотивах, хотя и испытываем определённые подозрения. Не в ваших интересах усугублять ситуацию. Валяйте. Чтобы съесть торт, надо откусить первый кусок. Если вы действительно хотите с нами сотрудничать, докажите это. Ставьте на стол свой торт.
— Хватит! — прорычал Армстронг. — Для загадок уже слишком поздно.
— Выкладывайте все, что знаете о ракетах девятнадцать и двадцать. — Взгляд посетителя стал вызывающим. — Если вы представите нам эту информацию, она послужит убедительным доказательством. Но если вы ее не представите…
— Говорите, — подстегнул Армстронг. — Не возражаю против крепких словечек.
— Вам не придётся возражать долго, — отрезал гость. Его рука недвусмысленно скользнула в карман.
Армстронг метнулся вперёд и нанёс два молниеносных удара — один за другим. Он успел заметить, как противник опрокинулся навзничь, словно сбитая кегля, но на большее времени не было. Его умение двигаться столь стремительно обычно нарушало все расчеты людей, привыкших, что крупные люди медлительны, и, стараясь избежать смерти, скрывавшейся в невидимом и беззвучном луче, он доверился не разуму, но инстинкту. Он сразу понял, что оба «гостя» расположились так, чтобы держать его, Армстронга, в фокусе своих «фонарей». Быстрый прыжок назад или в сторону мог бы спасти его, даже если кнопку уже нажали.
Поэтому он передвигался туда-сюда вокруг стола, даже когда второй тип не двигался. Рука бандита сжимала «фонарь», смертоносный раструб смотрел Армстронгу в лоб, и единственный его шанс заключался в том, чтобы не попасть в фокальную плоскость. Изловчившись, Армстронг ударил противника по руке, промахнулся, ударил снова, теперь уже удачней. Тот пошатнулся, выругался, выронил «фонарь» и взмахнул другой рукой, в которой мелькнуло что-то голубое.
Нужны ли эти двое ему живыми, раздумывать было некогда, и Армстронг почти с сожалением коротко двинул противника на дюйм выше переносицы. Тот впечатался головой в стену и сполз вниз. Армстронг разжал ему пальцы, и голубой предмет, упав на пол, тут же разбился на кусочки, выплюнув целый сноп горящих искр.
Несколько мгновений Армстронг стоял, созерцая этот маленький вулкан на полу, но вдруг тот зашипел, как локомотив, и в потолок ударил столб пламени. Комната сразу наполнилась жаром, и Армстронгу пришлось отступить.
Спрятав оружие, он поспешил на лестницу, краем глаза заметив, как за его спиной занялся огнем край стола. В квартире на верхнем этаже никого не оказалось, и, выбежав на улицу, он вызвал пожарных из ближайшего автомата.
Через несколько минут улицу запрудили пожарные и полицейские машины и просто зеваки. Полуночная толпа, сбившаяся в кучу и гудевшая, как пчелиный улей, была идеальным прикрытием и для банальных карманных воришек, и для более крупной рыбы, плавающей с «фонарями», но, чтобы устроить в такой аудитории поголовный обыск, понадобилась бы не одна бригада полицейских. Торчать тут Армстронг не собирался — это было бы неблагоразумно; умнее уйти, пока путь свободен.
Завернув за угол, на старый маршрут, он остановил первое попавшееся такси. В течение двадцати минут Армстронг заставлял изумленного водителя просто кружить по городу, периодически возвращаясь, и все это время он внимательно вглядывался в зеркало заднего вида. Ближе к центру он пересел в другое такси, проделал те же маневры, затем спустился в метро, несколько раз перескочил из поезда в поезд, меняя направления, пока наконец не почувствовал, что этого достаточно.
Рядом, как нельзя кстати, находился дом Билла Нортона. Армстронг направился к нему, а полная луна загадочно ухмылялась в вышине.
Нортон долго не отзывался на стук, но наконец открыл дверь. Почесывая голову, он стоял в одной пижаме и тупо моргал, глядя на гостя.
— Ты?! В чем дело, черт побери?.. — Он устало повёл рукой. — Впрочем, проходи. Ты когда-нибудь спишь?
— Только когда уверен, что не поджарюсь во сне. — Армстронг ввалился внутрь, огляделся и фыркнул.
— А? — Нортон бессмысленно уставился на него и широко зевнул.
— Я говорю, что ложусь в кровать спать, а не кремироваться.
— Ага… — Отыскав оборванный халат, Нортон завернулся в него, — Я тоже не люблю жару. — Он лениво покрутил в руках поясок халата, затем зевнул, прикрыв рот ладонью. — Прости. Но будь я проклят, если пойду шляться в такое время, только чтоб проветриться.
Армстронг нахмурился.
— Они подожгли мою квартиру.
— Наверное, веселая была вечеринка! — Нортон протер тусклые глаза, моргнул. — Кто, ты сказал, поджег?
— Я не сказал кто.
— Я так и думал. — Он сонно взглянул на Армстронга.
— Девочки, да?
— А пошёл ты… — коротко ответил Армстронг. — Дай мне где-нибудь приткнуться. Утром услышишь про большой пожар в новостях…
— Что? — встрепенулся Нортон. — Пожар? Когда? Где?
— Псих! — отрезал Армстронг. — Ты не на работе, так что чего беспокоиться? Лучше покажи, где тут у тебя ковёр помягче, или диван, или ещё что-нибудь…
— Там есть свободная кровать. — Нортон показал на дверь в смежную комнату.
— Но что там за пожар?
— Спокойной ночи! — невежливо пожелал ему Армстронг. — Утром можешь угостить меня ещё одним бифштексом. — Он вошёл в комнату, осмотрел небольшую походную кровать, сунул свой кольт под подушку и начал раздеваться.
Наблюдая за ним в дверной проём, Нортон сказал:
— И впрямь, хватит с меня на сегодня. — Он широко зевнул и удалился, шаркая стертыми шлепанцами.
Нортон потряс его за плечо в полвосьмого; с хмурым видом Билл сидел рядом с кроватью.
— Ну ты и жлоб! Там было восемь пожарных бригад. Сгорело пол-улицы.
— Кто-нибудь пострадал?
— Нет. Это был самый большой пожар за последние четыре года, но никто, насколько мне известно, не пострадал.
— И слава Богу! — Армстронг перевернулся на другой бок.
Выдернув из-под него подушку, Нортон заорал:
— Почему ты мне ничего не сказал?!
— Ты что! — Армстронг снова обхватил подушку. — Не отнимай ее, ведь своей у меня теперь нет. Я тебе говорил. Но ты спал на ходу и слышал только собственный храп. А как ты узнал о пожаре?
— Позвонил в «Геральд» и спросил.
— Это лучший, истинно репортерский способ узнавать новости, — одобрил Армстронг. — Позвонить в газету и спросить.
Нортон с чувством произнёс:
— Я бы с удовольствием задушил кое-кого!
— Я тоже. У меня целый список кандидатов. — Закрыв глаза, Армстронг шумно вздохнул. — А что на завтрак?
Склонившись почти вплотную к его лицу, Нортон прорычал:
— Хрен тебе с маслом, а не завтрак! Нет у меня времени на завтраки. Я проспал и уже опоздал на работу, понятно? Я всегда просыпаю, когда с меня среди ночи стаскивают одеяло! — Заметив, что столь гневная тирада не произвела никакого эффекта, он добавил: — И даже будь у меня прорва времени, я все равно бы ничего тебе не дал. Во всяком случае, не раньше, чем всыпал бы тебе как следует. И я надеюсь, что, прежде чем ты получишь завтрак, тебе придётся отмахать миль пять, и чтоб вдобавок ты им подавился!
— Какой радушный хозяин, — сонно проворчал Армстронг. — Прикрой дверь, когда будешь выходить. Я все приберу, когда уйду.
Наградив его уничтожающим взглядом, Нортон сердито протопал в соседнюю комнату, оглянулся, все ещё хмурясь, затем нахлобучил шляпу на уши и вышел, так и не позавтракав.
Армстронг снова погрузился в сон.
Было уже позднее утро, когда он, проснувшись окончательно, принял душ, побрился, сделал обещанную уборку и, наконец, воспользовался телефоном, чтобы позвонить Нортону в «Геральд».
— Как настроение? Более ангельское?
— Мне лучше, — признал Нортон. — Я перекусил тут поблизости и могу часок подремать у себя в офисе.
— Вот и хорошо! Я как раз вознамерился выметаться и хотел поблагодарить тебя за кров. Очень было любезно с твоей стороны.
— Я любезный, — сказал Нортон. — Только меня обычно тошнит, когда я слышу, как мои поклонники упоминают об этом. Но я бываю гораздо любезнее, когда парни вроде тебя выбирают более подходящее время, чтобы воспользоваться моей любезностью. — Нортон усмехнулся. — Нет, правда, ты сам виноват, что лишил себя порции доброго виски. Чуть бы пораньше — и я бы тебя угостил.
— Я уже угостился, — сообщил Армстронг. — Бутылка стояла в твоей ванной комнате.
Лицо Нортона сразу побагровело, но Армстронг опередил его:
— Пустое дело оплакивать выпитый бурбон! Есть что-нибудь свеженькое о том пожаре?
— Ничего. Они локализовали очаг и потушили огонь. Материальный ущерб велик, но пострадавших нет.
— Никого? — Именно это я и сказал.
— Ни одного завалящего трупика?
— А сколько ты ждал? — подчеркнуто спросил Нортон. — Может, ты и бросил спичку?
— Я всего ожидаю в последнее время. Меня не удивил бы целый батальон покойников. — На миг он задумался. — Спасибо, Билл, скоро я позвоню тебе.
— Когда?
— Скоро, — неопределенно ответил Армстронг. Повесив трубку, он вышел, удостоверившись, что дверь в квартиру заперта надежно.
Он быстро двинулся по улице, мрачно размышляя о том, что представляет собой классический пример загнанной дичи. Стая ссыльных марсиан — или кто они там есть на самом деле — сейчас преследует его как Врага Номер Один, с которым надо управиться возможно быстрее и эффективнее. Они до мелочей изучили его привычки и хорошо знают, где караулить: ресторан Папазоглуса, контора Хансена, лаборатория в Хартфорде или даже у Клэр Мэндл. Десять против одного, что они ждут, когда он пойдет в полицию заявлять о случившемся, и наверняка расставили посты у всех участков и у главного полицейского управления. Возможно, они приглядывают и за управлением ФБР.
Похоже, что нет способа известить полицию, чтобы при этом от него не потребовали явиться туда на допрос. Телефонный звонок, письмо, просто обращение к первому попавшемуся полицейскому неизбежно повлечет за собой безапелляционный приказ явиться в управление лично, а это все равно что нарисовать на собственном животе мишень. Любой отказ полиция воспримет, понятное дело, с подозрением, тем более что имеются два неопознанных трупа. Выбор невелик — либо плюнуть на заявление в полицию, хотя это означает риск попасть под суд с обвинением в убийстве, либо исполнить гражданский долг, рискуя попасть в засаду.
По словам Нортона, ни о каких трупах не сообщалось. Если это правда, тогда решение лежит на поверхности. Но правда ли это? Либо тела ещё не обнаружили, либо, что менее вероятно, огонь полностью их уничтожил… Есть, правда, ещё две возможности — бандитов спасли, но до сих пор не опознали, либо полиция, обнаружив два трупа, решила держать это в секрете до поры до времени.
Скрыться после того, как в твоей квартире нашли два обгоревших трупа, — этого хватит любому суду присяжных. «Самозащита?! Ну-ну! Тогда зачем вы удрали? Зачем подожгли квартиру и пустились в бега? Расскажите-ка нам!» Что и говорить, ситуация щекотливая.
Есть и альтернатива — попасть в самый фокус «фонаря» и узнать об этом в самый последний и ужасный миг… Кстати, вспомнил Армстронг, пожар стоил ему образчика «фонаря». Очень неприятная потеря, нужно будет обязательно постараться добыть другой.
Он обдумывал то, что предстоит сделать в первую очередь. Первое — автомобиль останется в гараже; машина слишком намозолила глаза кому не надо. Второе — отныне он будет обходить стороной банк, где раньше регулярно снимал деньги со счета. Придется извлекать денежки окружным путем, через другие филиалы. Этим нужно заняться не откладывая, так как все его богатство — та одежда, что на нем, плюс содержимое карманов.
С банком вышло легче, чем он ожидал. Клерк молча сунул чек под телесканер, прибор мигнул зеленым глазом — все, мол, в порядке, подпись не подделана, и деньги ему выдали без проволочек.
Плотно набитый бумажник сразу поднял ему настроение. Армстронг отметил это событие небольшим пиршеством в кафе недалеко от Боулинг-стрит. Он быстро проглотил еду и попытался связаться с Хансеном. Никто не отвечал. Минут через двадцать он позвонил ещё раз — и опять безрезультатно. Третья попытка, предпринятая ещё через полчаса, также ничего не дала.
Армстронг вспомнил, что на первом этаже того же самого здания, где помещалась контора Хансена, была табличка какой-то другой фирмы. Вот только какой? Он долго ходил вокруг телефонной будки, пока наконец не вспомнил название: «Королевская мантия». В телефонной книге фирма значилась. Он набрал номер.
Круглолицый, чересчур смуглый человек возник на экране и произнёс:
— КМ слушает. Что вам угодно?
— Мне нужна контора мистера Хансена, но я никак не могу туда дозвониться. Вы не подскажете, может, у них что-то стряслось?
— Мне узнать? Сходить и выяснить?
— Если вы будете настолько любезны…
— Да уж буду, — сказал толстяк. — Ждите. Не уходите далеко. Я пошлю посмотреть. — Его луноподобное лицо повернулось в сторону, и он крикнул: — Эчер! Эчер! Сбегай наверх и сообщи Хансену, что люди не могут до него дозвониться. Скажи ему, что один джентльмен ждёт его здесь, внизу. — Он снова посмотрел прямо в экран: — Подождите. Эчер вернется через минуту.
— Очень вам благодарен.
Армстронг бесстрастно смотрел на лунолицего, который, в свою очередь, глазел на него, пока оба наконец не ощутили некоторое замешательство. Пауза затянулась.
— Отличная нынче погода, — произнёс Армстронг, чтобы сказать хоть что-нибудь.
— Отвратная! — возразил лунолицый. — Мой бизнес летит к чертям. Кстати, а вам нравится хороший мех? У нас его завались. Приходите и выбирайте.
— Сожалею…
— Когда не сезон, мы продаем дешевле, — настаивал человек. — Вот когда термометр поползет вниз, цены начнут взбираться вверх. Сбросим для вас процентов десять, но только сегодня. — Он умолк, повернулся в сторону, затем снова взглянул на Армстронга. — Заперто. У Хансена никого нет.
— Ладно. Разыщу его в другом месте. С вашей стороны было чрезвычайно любезно пойти ради меня на такие хлопоты — поверьте, я крайне благодарен…
— Никаких хлопот, — уверил лунолицый. — Так что не забудьте: скидка десять процентов.
Улыбнувшись, Армстронг отключился. Улыбка сползла с его лица, сменившись угрюмой маской. Никого в конторе, даже Мириам… Очень похоже, что хитрый детектив пришел к тем же выводам, что и он сам, и по тем же причинам решил залечь на дно. Если оба они проделают это по всем правилам конспирации, им потребуется чертова уйма времени, чтобы разыскать друг друга. Между тем оба они, и довольно скоро, понадобятся полиции по делу рыжего и его дружков. А полицейские не склонны церемониться со свидетелями, которые пускаются в круизы.
Ещё одной болевой точкой оставался «Норман-клуб». Линдл и его подручные отпустили его без каких бы то ни было условий только потому, что были уверены — обдумав все хорошенько, он вернется к ним добровольно. Постепенно до них дойдет, что он не собирается влиться в их ряды и останется их противником, несмотря на установленную психотроном нормальность. И, поняв это, миндальничать они не станут. Если они сумеют его поймать, то найдут способ расправиться с ним так, чтобы не вызвать подозрений у окружающих. Инстинктивно, не зная точно почему, Армстронг приписывал «Норман-клубу» большее коварство, чем банде рыжего. Он подозревал, что, если жертвы последней умирали от внешне вполне естественных причин, жертвы первого не умирали вообще — они становились настоящими зомби… Испытав однажды действие психотрона, нетрудно было представить, что можно сотворить с человеком благодаря ему!
Он должен сразу опередить их на несколько ходов, потому что Линдл скоро очнется от спячки, и тогда шкура Армстронга и гроша не будет стоить. Гвардейцы рыжего тоже домогаются его — сильнее, чем Антоний домогался Клеопатры. Завтра, в крайнем случае послезавтра, в дело вступит полиция, а может быть, и ФБР. Целая стая гончих — но он заставит их побегать!
Войдя ещё в одну телекабину, в полумиле от первой, он позвонил в Айдлвилд и зафрахтовал реактивный двухместный самолет до Нью-Мехико. Ему предоставили опытного пилота и зарегистрировали под фамилией Томпсон. Затем он позвонил Клэр Мэндл.
— Это я, — без всякой на то необходимости сообщил он.
— Вижу. — На лице Клэр появилось лукавое выражение. — И вы снова рассудительны и спокойны.
— Я? — Он изобразил изумление. — Любовь прошла…
Она на миг смутилась, но потом с обычной уверенностью язвительно заметила:
— Вы и во сне не расстаетесь со своей иронией? Сегодня вы для меня слишком остроумны, мистер Армстронг.
— Джон!
Она не обратила на это внимания.
— Джон! — настаивал Армстронг.
— Можете дразнить меня — но только с безопасного расстояния.
— Если вы отказываетесь называть меня Джоном, я тоже буду звать вас не Клэр, а… — он подумал и с триумфом закончил: — Птичка!
Она вздрогнула, что доставило Армстронгу удовольствие, и ответила:
— Ну хорошо — пусть Джон! — Клэр сменила тон и заговорила по-деловому: — Мне кажется, вы звоните мне не ради очередной маленькой перебранки. О чем вы хотите проконсультироваться со мной на этот раз?
Внимательно наблюдая за ней, Армстронг выпалил:
— «Норман-клуб».
— А-а, — безразличным голосом протянула Клэр.
Слегка изумленный, он фыркнул:
— Так вы о нем знаете?
— Не фыркайте на меня, как боевой конь! Конечно! А кто о нем не знает?
— Девяносто девять процентов людей, — отрезал Армстронг. — И что же вам известно?
— Только то, что он существует, — рассеянно ответила Клэр, — и что в нем состоят некоторые весьма влиятельные люди. Как-то они приходили к Бобу. Хотели, чтобы он к ним присоединился.
— И он присоединился?
— Точно не знаю, но сомневаюсь.
— Кто за него поручался?
— Сенатор Вомерсли. — В Клэр вдруг пробудилось любопытство. — С чего вдруг у вас такой интерес к этому клубу? Таких на свете множество, разве нет?
— Нет, — криво усмехаясь, сказал Армстронг. — Этот клуб из тех, где выбивают людям мозги из башки.
Она засмеялась:
— Вы их недолюбливаете!
— Да! И у меня есть на то причины. Меня тоже пытались убедить вступить туда, но мне не понравилось, как это было сделано. Можно сказать, я еле унес ноги. К тому же все до единой катастрофы космических кораблей произошли по их вине.
На миловидном лице Клэр отразилось недоверие. Если оно неискренне, значит, она первоклассная актриса, решил Армстронг.
— Это же глупо, — возразила она. — Неудачи с запусками происходят уже давно и по всему миру…
— Это изумительное совпадение, но дело-то в том, что «Норман-клуб» тоже существует весьма давно, и его филиалы тоже разбросаны по всему миру.
— Но тогда их нужно арестовать! Посадить в тюрьму!
— Нужно, — согласился Армстронг. — Если только их одноклубники, окопавшиеся в высоких кабинетах, дадут на это соизволение!
— Какая муха вас сегодня укусила? — спросила Клэр.
— Ещё не укусила, — ответил он. — Но только потому, что я сопротивляюсь. Стоит мне сдаться…
— Ах, бедненький! — вздохнула она. — А я-то удивляюсь, почему это весь мир стал в последнее время каким-то странным…
— Вот-вот, — одобрительно произнёс он.
— Неужели за вами гоняются врачи со стетоскопами? Наверно, их хотят приставить к вашей широкой груди?
— К моему котелку уже приставляли одну штучку. — Он почмокал губами, скривил рот и сильно закатил глаза. — Я уж начал думать, что таким и останусь. — Он снова придал лицу обычное выражение. — Вы знаете, что все на свете относительно? Так: вот, я самый нормальный среди спятивших идиотов. Во всяком случае, так мне было сказано.
— Беру обратно те слова, которые я сказала вначале, — заявила Клэр. — О рассудительности.
— Вынесете приговор лично, — предложил он. — Можем мы встретиться, когда я вернусь?
— Так вы уезжаете?
— Да. — Он пристально посмотрел на нее, ожидая, что она спросит, куда он едет. Это было важно! Он должен знать, насколько ее интересует его маршрут, и он прочтет это по ее глазам…
— Надолго?
— Не дольше, чем потребуется, — уклончиво ответил он.
Клэр улыбнулась:
— Ну, тогда звоните, когда вернетесь. Может, застанете меня в разговорчивом настроении.
— Ладно, — кивнул Армстронг. — До свиданья, Клэр!
Отключившись и глядя на погасший экран, он задумался. Она не спросила. Впрочем, он все равно не знал, радоваться этому или настораживаться. Все зависит от того, кого может интересовать его путешествие — лично ее, Клэр, или тех, с кем она, возможно, в сговоре. Во втором случае совершенно понятно, почему она не проявляет любопытства. И ещё это значит, что она опережает его минимум на два шага, раз сумела распознать ловушку раньше, чем он ее расставил.
Такси привезло его на летное поле, где на рулежной дорожке уже поджидал реактивный, самолетик. Пилот, худой, долговязый, кудрявый парень, ухмыльнулся ему из кабины и включил двигатели. Из-под крыльев ударили струи пара, и в воздухе разлился сильный запах парафина.
Швырнув в кабину объемистый пакет с завтраком, Армстронг втиснулся внутрь и с трудом разместился на сиденье рядом с пилотом.
— Мистер Томпсон? — осведомился тот. Армстронг кивнул. — Я капитан Оливер Мур, — сказал пилот. — Ребята зовут меня Олли. — Он оценивающе покосился на пакет с провизией, потом на приборную доску. — Чертовски любезно с вашей стороны, мистер Томпсон. Все на борту?
— Поехали! — скомандовал Армстронг.
Самолетик покатился к началу взлетной полосы, остановился на мгновение, взвыл турбинами, и — после короткого разбега — кто-то будто выдернул землю из-под его колес.
— Отлично! — восторженно крикнул Олли. — Обожаю летать! — Он заложил вираж, одновременно набирая высоту, чтобы перескочить здоровенную тучу.
— Тесноватый экипаж, — заметил Армстронг. — Но мне нравится.
Олли озадаченно глянул на него.
— Я удрал от жены, — серьезно пояснил Армстронг.
Самолет нырнул в воздушную яму, потом постепенно снова набрал высоту, покачиваясь, словно его тянули на веревочке. На лице пилота читалось неодобрение.
Вытянув ноги, Армстронг откинулся на сиденье, закрыл глаза и задремал. Проснулся он только раз, чтобы прикончить содержимое своего пакета, разделив его с Олли. Вскоре самолет скользнул вниз по приводному лучу глиссадного маяка, замелькали постройки, колеса мягко коснулись земли, и через минуту машина замерла у границы летного поля.
Армстронг выпрыгнул из кабины и потянулся, чтобы размять затекшие мышцы.
— Классный полет, Олли, — сказал он и вдруг напустил на себя озабоченность. — Послушай, если кто-нибудь спросит тебя о Луи Томпсоне, ты скажешь, что летал с ним в Такому или ещё куда-нибудь к черту на рога. Придумай сам. Договорились?
— Я летчик, а не обманщик. — Лицо Олли в пилотской кабине неодобрительно нахмурилось. — Ладно, мистер, — бросил он наконец. После этого лицо исчезло, и самолет покатил сквозь тьму на стоянку. Навигационные огни на кончиках крыльев сверкали красным и зеленым светом.
Усмехнувшись, Армстронг подумал, что миссис Олли, наверное, блондинка и носит джинсы в обтяжку.
Несколько часов поспав в обшарпанном отеле, Армстронг на рассвете уже стоял у ракетной базы. Он прибыл так рано, что ему пришлось ещё полчаса прождать, прежде чем начал появляться персонал. Ночные охранники, решив под занавес дежурства проявить рвение, усомнились в его документах и отказались открыть ворота. Под их неусыпным оком Армстронг стаптывал башмаки перед главной проходной, пока за него не поручился Куин.
— Ну, самый могучий лилипут на свете опять у нас! — радостно приговаривал он, проводя Армстронга через ворота. — Чему мы обязаны этим удовольствием, чудище?
— Хочу посмотреть, как идут дела, и получить свежую информацию.
— Все вынюхиваешь? — Куин побарабанил пальцем по могучему бицепсу Армстронга. — Как насчет тех фамилий, которые я для тебя раскопал? Ты вывел их на чистую воду? Они уже хлебают баланду в камере?
— Нет ещё.
— Нет? — повторил Куин. — Ты все ещё обнюхиваешь следы? Ждешь, когда гора придет к Магомету? — Он изумленно хмыкнул. — Сколькими трупами ты уже устлал свою дорогу?
Армстронг достал большую трубку и, не позаботившись набить ее табаком, воткнул в рот.
— Пока восемью.
Куин споткнулся на ровном месте.
— Профессор Боб Мэндл, Кларк Маршал и полдюжины членов одной сумасшедшей шайки, — бесстрастно пересчитал Армстронг. Он с шумом затянулся пустой трубкой. — Предполагалось, что девятым буду я сам. Ещё один парень по имени Хансен стоял в списке десятым. Правда, сперва им придётся нас поймать!
— Кому это им? — поинтересовался Куин, вытаращив глаза.
— Я бы и сам не прочь узнать.
Размахивая руками, Куин проговорил:
— Послушай, смерть не забава. Я не привык смеяться над такими вещами. Если эта чепуха — только способ поддержания разговора…
Вынув трубку изо рта, Армстронг отчеканил: — Говорю тебе, погибли восемь человек. Это я знаю точно. Может быть, есть десятки других, о которых я не знаю. Многие могут погибнуть в самое ближайшее время, включая меня самого. Да и тебя тоже! И меня не заботит, веришь ты этому или нет. — Он сунул трубку обратно в рот, сжав мундштук сильными челюстями. — Моя задача — не попасть под нож мясника как можно дольше.
— Слава Богу, я отчаливаю к Марсу, как только будет готов корабль, — произнёс Куин. — В следующий раз, когда какой-нибудь остолоп спросит меня, зачем я рискую головой, улетая с Земли, я спрошу его: а ты, дружище, не рискуешь, оставаясь здесь?
Они остановились у высоченной металлической башни недостроенного корабля. Гладкий черный цилиндр корпуса отсвечивал в лучах восходящего солнца. С тех пор как Армстронг видел ее в последний раз, ракета прибавила в росте футов на десять.
— Кое-что сделали, — без особого энтузиазма заметил Куин. — Установили последнее уплотнительное кольцо в средней части корпуса. Правда, осталось ещё четыре носовых. Вчера доставили набор новых карборундовых стабилизаторов, их смонтируют на этой неделе. Зато внутри половина приборов уже на месте.
— При таких темпах перед Рождеством можно будет проводить испытания, а?
— Вряд ли. Никак не пойму, что происходит в Вашингтоне. То они нас подстегивают, то придерживают. Сперва гнали как сумасшедшие, потом запутали все дело, потом снова устроили запарку, потом их опять заклинило. По-моему, они никак не могут решить, нужен им Марс или нет. — Куин посмотрел на собеседника, очевидно ожидая комментариев, но, не дождавшись, добавил: — Иногда в голову лезут диковинные мысли.
— Например? — подбодрил Армстронг.
— Такое впечатление, что вся толпа политиканов в Вашингтоне поделена на две соперничающие банды — одна за космические корабли, другая — против. Обе команды сильны и влиятельны, грызутся друг с другом изо всех сил, а мы здесь, в Нью-Мехико, либо спим, либо обливаемся потом — смотря кто в данный момент перетягивает канат.
— Запуски ракет стоят денег, — сказал Армстронг обезоруживающе. — Они — чемпионы по прожорливости. Естественно, там, где тратится прорва денег, всегда есть о чем поспорить политикам. — Он ещё раз окинул взглядом корабль. — Пошли.
Фазергил оказался в своем офисе. Его глянцевые волосы выглядели так, словно их склеили и не трогали по меньшей мере месяц. Как всегда, угол стола занимала ваза с цветами.
С усилием придав лицу любезное и радушное выражение, Фазергил промурлыкал: — Снова к нам?
— Сегодня здесь, завтра там. Не против?
— О Господи! Какое мне дело до ваших дел?!
— Я рад, что вам они безразличны, — криво усмехаясь, сообщил Армстронг. — Слишком многие люди в последнее время проявляли к ним интерес. Не могу сказать, что это доставляло мне особую радость.
Фазергил хотел было что-то ответить и уже открыл рот, но передумал и обратил свой хмурый взор на цветы.
— Мне нужно задать вам два-три вопроса, — сказал Армстронг.
— Только ради всего святого — не с том, о чем мы говорили в прошлый раз. Темпы строительства определяются теми же самыми причинами, о которых я говорил тогда. Мне нечего добавить, и, по правде говоря, я сыт этой темой по горло.
— Ладно, сменим пластинку. — Армстронг просверлил Фазергила взглядом. — Что вы можете сообщить о ракетах под номерами девятнадцать и двадцать?
Лицо Фазергила забавно сморщилось.
— А кто их строит? — спросил он быстро.
— Вот об этом я и хочу у вас узнать.
— У меня? — Фазергил не скрывал изумления. Он смущенно пригладил волосы. — Насколько мне известно, наш номер восемнадцать — последний. О других я ничего не знаю. Почему вы решили, что есть и другие? Кто вам о них сказал?
— Минни Финеган.
— Кто это?
— Вы ее, конечно, не знаете. Она живёт не здесь. Но я вас обязательно познакомлю при случае. Она выращивает цветы.
Куин хихикнул, но сразу заткнулся, поймав взгляд Армстронга.
— При случае? Когда? — Фазергил обнаружил внезапный интерес. — А что за цветы?
— Очень дорогие. Я не помню названия. Неважно, это не имеет отношения к делу. — Внимательно разглядывая свои огромные ботинки, он немного помолчал, затем спросил Фазергила: — Хили ещё работает здесь?
— Да.
— А Мюллер, Сентрилло и Джаскус?
— Да, А в чем, собственно, дело?
— Если корабль вдруг взорвется, скорее всего, ему помогут именно эти ребята.
— Откуда вы знаете?
Игнорируя вопрос, Армстронг внезапно спросил:
— Вы слышали когда-нибудь о «Норман-клубе»?
— Никогда! А почему я должен был о нем слышать?
— Нипочему. Если вы и слышали, то, полагаю, не признаетесь. Мне нужно было видеть вашу реакцию, а не услышать ответ. И я ее увидел.
Залившись краской, Фазергил сказал:
— Всякий раз, когда вы сюда приезжаете, вы изводите меня мелочными издевками. И вообще — с чего это я должен отвечать на ваши вопросы? Вы мне не начальство!
Вмешавшись в разговор, Куин тронул Армстронга за локоть:
— Давай не будем лупить друг друга, Джон. И без того несладко.
— Я вовсе не собирался на вас давить, Фазергил, — успокаивающе сказал Армстронг. — Боюсь, что вы чересчур эмоциональны. Когда человек возбужден, по его лицу можно прочесть то, чего он не хотел бы говорить вслух. И я получил от вас кое-какую информацию…
— Однако вы не имеете права ни на какую информацию от меня. Повторяю, вы мне не начальство!
— Никоим образом, — согласился Армстронг. — И я не обращался к вам — пока мог обойтись без этого. — Он улыбнулся, заметив на лице Фазергила оттенок какой-то неуверенности. Поднявшись, направился к двери, Куин последовал за ним.
— Благодарю вас, — сказал Армстронг язвительно. — Вы потратили на меня уйму вашего драгоценного времени.
Отойдя подальше от административного корпуса, Куин требовательно произнёс:
— Выкладывай! Кто такая Минни Финеган?
— Тебе-то что за дело?
— Дела агрессоров как позабыть…
— Что?
— Дела агрессоров как позабыть, дредноуты их как нам не разглядеть? Не может гнева своего он скрыть, того, что плавит его сердца медь… — провозгласил Армстронг, обведя рукой вокруг.
Куин громко, с нажимом, заявил:
— Ты спятил!
— К тому идет, Джордж. — Голос Армстронга посерьёзнел. — Кое-кто весьма интересуется кораблями девятнадцать и двадцать. Причём эти люди убеждены, что я знаю больше, чем они сами. И как я ни отрицаю, переубедить их не удается. Но я и в самом деле не знаю, что такие корабли существуют, и тем более понятия не имею, кто их строит.
— Если их и строят, то в Европе, — высказался Куин.
— Зачем тогда пристают ко мне?
— Я к тебе не пристаю.
— Проклятье! — прорычал Армстронг.
— Я давно говорил, что все вокруг какие-то сумасшедшие. — Куин пожал плечами.
— Нет, Джордж, они преследуют меня — и, возможно, других людей, которых я не знаю, — потому что подозревают, и не без оснований, что восемнадцать и девятнадцать — американские корабли!
— Ерунда! — Куин разгрыз леденец и покачал головой. — Чушь! Как можно строить ещё две ракеты, чтобы здесь никто и ничего о них не знал?! По-моему, это дурацкие слухи. Кроме того, зачем нужно строить три корабля — один здесь, а два — где-то ещё? Объясни!
— Кое-кто здесь, мой ягненочек, о них знает. Фазергил!
— Он это отрицал.
— Верно. Только я наблюдал за ним, когда мы разговаривали. Он знает о них, поверь мне, но предпочитает держать язык за зубами. И он знает, что о них не должен знать я. Сейчас он сидит и гадает, много ли мне известно, и, конечно, приписывает мне больше, чем я имею. И он должен будет что-то предпринять. Например, он позвонит своим непосредственным шефам или в ближайшую берлогу ФБР. Потому что ему нужно отвести от себя подозрения в том, что он сказал слишком много. Вслух он действительно ничего не сказал, но вот глазами… Я готов заложить собственную шкуру, что ещё две ракеты строятся где-то в глуши и что они американские!
Оглянувшись на недостроенный корпус космического корабля, Куин молитвенно сложил руки и попросил:
— Радость моя! Забрось меня туда раньше моих конкурентов!
— Почему ты хочешь быть первым? Пусть лучше там взорвется какой-нибудь другой недоумок…
— Как сказала одна собака, — ответил Куин, — если я первая побежала по следу, мне наплевать на тех, кто бежит за мной.
Стоя у ворот, он смотрел, как удалялся гость, и после того, как Армстронг скрылся из виду, ещё долго о чем-то думал. Наконец он направился обратно, к гигантской колонне корабля, и заговорил с ней, как дикари разговаривают со статуями богов:
— Из-за тебя убили много людей и могут убить ещё больше. Это бы ладно, если б ты не сидел так долго на своей толстой заднице и не пялился в небо, как будто ты собираешься взлетать туда ещё через сто лет. Я не проживу столько, даже если мне суждено умереть своей смертью, — а в этом бардаке слишком много людей умирают не своей смертью. — Куин сплюнул. — Чем раньше ты взлетишь, тем будет лучше и для меня, и для тебя, и для многих других.
На обратном пути в Нью-Йорк Армстронг позвонил в «Геральд» и связался с Нортоном.
Журналист приветствовал его с притворной хмурой миной:
— Итак, ты пропадаешь куда-то на двое суток, а теперь у тебя совесть проснулась…
— О чем это ты?
— Тебя ищут, — с удовольствием сообщил Нортон. — Оказывается, я давал напрокат свою кровать беглому преступнику, что делает меня соучастником. Очень мило с твоей стороны. Я этого не забуду. Ты же мой приятель!
Армстронг с удовольствием произнёс:
— Если бы я мог дотянуться до тебя, я бы намылил твою немытую шею. Давай выкладывай свои новости! Да без тумана!
— Боже! Ты перепугал меня до смерти! — Нортон в ужасе вытаращил глаза и нажал кнопку на своем телефоне: — Девушка, вы слышали? Вы будете свидетелем!
— Будь здоров! — рявкнул Армстронг, протягивая руку, чтобы отключиться.
— Эй-эй! Погоди минуточку! Зачем такая спешка? — воскликнул Нортон.
— Мне не до шуток. Если тебе есть что сказать, говори.
— Что ж, ладно. — Нортон устало почесал лоб. — Полиция разыскивает тебя и Хансена, формально — по делу о четырех трупах. Они в тупике и без ваших официальных показаний не могут выбраться оттуда. ФБР тоже желает знать, почему вы оба предпочли скрыться в такой ситуации. Они никак не могут решить, удрали вы или нет. Скоро они начнут искать вас в Ист-Ривер. Кстати, вчера меня вызвонил некий Карсон и прямо-таки изнасиловал — где Армстронг, куда девался…
— Карсон? — Армстронг порылся в памяти. — Не знаю такого.
— Сказал, что он секретарь Рэндольфа К.Линдла, что бы это ни значило. Он вёл себя так, словно этот Линдл заведует кунсткамерой, а твоё чучело обошлось музею в миллион долларов. Конечно, я мог сообщить ему только то, что ты чуть не оказался в крематории. — Нортон перестал чесаться и начал разглаживать пальцами волосы. — Немного позже позвонил Эд Дрейк и тоже спросил, не знаю ли я, где ты. Якобы какой-то похожий на вивисектора тип домогался у него информации. Эд встревожился, он подумал, что, быть может, ты последовал дорожкой Кларка Маршала.
— Может быть, следую, — спокойно сказал Армстронг. — В следующий раз буду говорить с тобой уже из лодки старика Харона.
— Короче, — продолжал Нортон, совершенно не обратив внимания на это замечание, — я решил «искать женщину». Поэтому позвонил твоей пассии.
— Клэр?
— Ага. Бедняжка подумала, что ты понадобился всему Нью-Йорку. Я, оказывается, был седьмым по счету в этот день. До меня ей звонили ещё шестеро, и все по одному и тому же вопросу. Угадай с трех раз — по какому?
— Что ещё она тебе сказала?
Нортон медленно и настороженно посмотрел по сторонам, потом прошептал:
— Только строго между нами… Ты-тот самый Убийца из Олбани, и она прячет тебя в погребе. — Лицо его стало кислым. — Женщина, что ещё можно сказать! Ничего не знает и выдумывает небылицы. — Сунув руку в карман жилета, Нортон достал листок бумаги. — Есть ещё кое-что. Четвертой по счету ей звонила шикарная блондинка, которая сказала, что ты должен позвонить по этому телефону. — Он медленно продиктовал номер, чтобы Армстронг записал его в блокнот, затем ехидно добавил: — Очаровательная Клэр наверняка задумалась, почему такие красотки оставляют тебе свои телефоны.
— Сожги этот листок. Очень скоро я тебе опять позвоню. — Армстронг отключился, не дав Нортону времени на возражения.
Доехав до центра, Армстронг воспользовался кабиной на Пенн-Стейшн и набрал записанный номер. На экране появилась блондинка. Это была Мириам. Она явно не знала, что делать — то ли радоваться, что он ещё жив, то ли огорчаться, потому что опять появился тот, кто был причиной всех напастей ее босса.
— Какое прелестное утро, детка! — приветствовал ее Армстронг. Она надменно фыркнула:
— Ровно в два часа или ровно в четыре тридцать позвоните в Лексингтон, 501-17. В другое время звонить бесполезно. Это все.
И без долгих церемоний Мириам вырубила связь. Вот так, быстро и сердито. Очевидно, ей не нравились крупные, сильные мужчины. А может, ее просто не волновали события, которые последуют вслед за его появлением на сцене.
Пообедав, он точно в два часа набрал нужный номер. На звонок ответила чистенькая девушка-оператор с улыбкой как на рекламе зубной пасты, а потом на экране возник Хансен.
— Я пытался связаться с вами в течение двух последних дней. Вам известно, что половина улицы, где вы жили, выгорела?
— Я был там, когда все началось.
— Без подробностей, — оборвал Хансен. — Нас могут слушать. Помните, где мы встречались после того, как вы просили меня спеть колыбельную?
— Помню.
— Там же через час. Успеете?
— Вполне. Буду ждать.
Экран погас. Очевидно, Хансен дошел до того, что перестал доверять даже собственной матери. Он выбрал блошиную тактику — непрерывных прыжков.
Для наплыва посетителей было ещё слишком рано. Появившись точно в назначенный срок, Хансен нашёл Армстронга за столиком в полупустом помещении. Вместе с детективом прибыл щегольски одетый тип с бледным лицом и оловянными глазами, эдакий портновский манекен.
Усевшись, Хансен представил своего спутника:
— Джейк, один из моих парней. Фамилия не имеет значения. Просто Джейк. — Армстронг дружески кивнул, и Джейк ответил бесстрастным взглядом пойманной золотой рыбки. Хансен продолжал: — Мне пришлось чуть ли не катапультироваться из конторы. Три последние ночи я спал где придётся. Но, конечно, хорошо, что не под могильной плитой. Однако такие пируэты весьма вредно действуют на деловые связи. Каким образом найдут меня клиенты, если они не знают, где я нахожусь?
— Я вам советую позаботиться о том, чтобы вас не нашли другие, которые ещё не заплатили аванса, — сказал Армстронг. — Полицейским мы тоже понадобились, и чем дольше мы отсутствуем, тем сильнее они жаждут нас заполучить.
— Только не меня.
— Почему это?
— Им нужны официальные показания. Я дал их под присягой и послал им по почте.
— Этого достаточно? — Армстронг удивлённо поднял брови.
— Для этого случая, может быть. Ведь есть ещё и свидетели-полицейские, верно? Мое письмо — всего лишь формальность. Но оно должно защитить меня от возможных обвинений в неуважении к суду.
— Тут вы меня обскакали. Я о таком фокусе не подумал. Наверное, мне тоже стоит это сделать.
— Когда мы будем пить? — грубовато вмешался в разговор Джейк.
— Сейчас все принесут, — успокоил его Армстронг. — Я заказал ещё до вашего прихода. — Он посмотрел в глаза Джейка и добавил: — Двойные порции.
— О’кей, — сказал Джейк.
— Не отвлекайтесь на этого пьянчугу, — нетерпеливо вставил Хансен. — Я нанял его, потому что… — Его длинное лицо, когда он взглянул на Армстронга, сделалось серьезным. — Помните Пита?
— Конечно.
— Прошлой ночью он сыграл в ящик.
— В ящик? Вы хотите сказать?.. — Армстронг сунул обратно кисет с табаком, который вытащил было из кармана, и посмотрел на свои руки. Они не дрожали. — Как? — спросил он ровным голосом.
— Он был дома, ужинал, разговаривал с женой. И вдруг замолчал, посмотрел на жену так, словно впервые ее увидел, и сполз под стол. Когда прибыл врач, он был уже… того.
— Когда точно это случилось? — Около полуночи. Я узнал об этом сегодня утром.
— Он болел чем-нибудь?
— Нет, насколько мне известно. По-моему, он был здоров, как племенной бык. — Официант принес напитки, но Хансен посмотрел на виски так, будто навсегда потерял интерес к спиртному. — Может, это совпадение, а может, и нет. Подождем, пока не станет известно, что его скосило.
— Я знаю, о чем вы думаете.
— Вопрос в том, кто следующий?
Армстронг мрачно кивнул:
— Вы или я. Люди, стоящие у изголовья покойника.
Хансен сделал глоток из своего бокала.
— Мы попали в это затруднительное положение по вашей милости. И вы должны придумать, как из него выбраться. — Он бесстрастно посмотрел на Армстронга. — Мне вовсе не улыбается остаток жизни играть в прятки с маньяками-убийцами. Что-то необходимо предпринять. Раз вы посадили их нам на хвост — сообразите, как нам от них избавиться.
Положив на стол монетку, Армстронг сказал:
— Одно решение имеется.
— Какое?
— Покуда мы будем бегать, ни они нас не поймают, ни мы их. Я угробил двоих, усевшись на корточки, как приманка, прямо в центре мишени. Но повторять сей подвиг мне не по душе. — Он подтолкнул монетку поближе к Хансену. — Предлагаю кооперироваться. Один сидит на лужайке и ждёт охотников, другой сидит на дереве и тоже ждёт охотников. Естественно, на деревьях сидят ещё несколько крепких ребят. Бросьте монетку. Решка — лужайка, орел — дерево.
— Это все, что вы смогли придумать? — разочарованно протянул Хансен.
— Нет, это в порядке бреда. Просто чтобы не сидеть сложа руки.
— Этим пойлом только свиней мыть. Вода водой. Не забирает совсем, — сказал вдруг Джейк, отставив пустой бокал. — В порту и то лучше дают. — Повысив голос, он крикнул через весь зал официанту: — Эй, ты! Ещё три! — Рыбьими глазами он уставился на Хансена, словно ожидая одобрения.
Детектив не обратил на него внимания и хмуро сказал Армстронгу:
— Я не против притвориться блеющим ягненком, но только в самом крайнем, отчаянном положении. Не сейчас. Что ещё вы можете предложить?
— Кое-какую рутинную работенку. Повидайте Клэр Мэндл и возьмите у нее список людей, интересовавшихся мной, выясните о них все, что сумеете. После этого свяжитесь с человеком по имени Карсон из «Норман-клуба», узнайте, если удастся, зачем я ему нужен. Скажите, что я улетел в Никарагуа, но вы обязательно со мной встретитесь, как только я вернусь. Наверное, он будет нем как рыба. Хотя, если вдруг он окажется разговорчивым, постарайтесь вытянуть из него все, что можно, о той другой шайке, которая за нами охотится. Правда, я на это не надеюсь.
— Почему Никарагуа? — осведомился Хансен.
— А! Скажите ему, что именно там строят ракету номер девятнадцать.
У Хансена отвисла челюсть.
— Как вы это узнали?
— Я не узнал. Я придумал это только что. Но Карсону, если он поинтересуется, хватит Никарагуа.
Пожав плечами, Хансен сказал:
— Как скажете. Хоть будет чем заняться. Если не секрет, поведайте, что вы собираетесь делать и каким образом мы снова свяжемся?
— Я вам сообщу. — Армстронг понизил, голос. — Линдл и Вомерсли расшевелили в сенате тех, кто выступает против дальнейшего финансирования космических исследований. Десять против одного, что большинство из них — марионетки «Норман-клуба». Но, несмотря на это, дополнительные деньги выделены. Почему? — Расскажите.
— Потому что те, кому нужен Марс, сейчас сильнее. И мне с ними по пути! По крайней мере, до тех пор, пока они сильнее…
— И пока они не присоединились к той банде, которая охотится за нашими скальпами, — досказал Хансен. — В этом случае ваша попытка сговориться с ними будет столь же плодотворной, как попытка договориться с ножом гильотины.
— Я должен попробовать.
— Вы уже выбрали венок?
— Никаких венков и процессий. Обычные, простенькие похороны без всякой суеты, — ухмыльнулся Армстронг. — Ведь если я попрошу пару-другую букетов цветов, вы тут же поставите их мне в счёт!
— Уж не такой я скупердяй, — недовольно заметил Хансен.
— А я такой и напоминаю об этом. — Джейк придвинул пустой бокал к детективу. — Теперь ваш черед, не так ли? Давайте раскошеливайтесь.
Со страдальческим видом Хансен сделал знак официанту.
— Я буду ловить рыбку поблизости, — продолжил Армстронг. — Я собираюсь в Вашингтон и позвоню Мириам в субботу, в пять часов. Оставьте ей записку.
— Бесполезно. Мириам скачет с места на место, как перепуганный кенгуру.
— Черт! — Армстронг задумался. — Тогда будем держать связь через Нортона из «Геральд».
— Вот это годится. — Хансен поднялся и бросил Джейку: — Пошли, алкаш. Пора работать.
— О’кей. А то я уж зад отсидел. — Допив одним махом бокал, он глянул на Армстронга стеклянным взором: — Приятно было встретиться.
Они удалились — Хансен впереди, Джейк почти вплотную за ним.
Армстронг дал им минут пять, чтобы уйти подальше, потом вышел сам.
Полная стенограмма дебатов по финансированию строительства космических кораблей содержалась в файле Вашингтонской библиотеки. Споры были гораздо продолжительнее и ожесточеннее, чем это освещалось средствами массовой информации. Неизвестно почему, но накал страстей репортеры приуменьшили. Линдлу, Вомерсли и их последователям почти удалось срезать финансирование и тем самым на долгие годы поставить крест на освоении космоса. Но те, кто ратовал за продолжение работ, буквально вырвали победу зубами.
Армстронг внимательно изучил файл, не упуская ни малейших подробностей. Чтобы раскусить, что кроется за речами тех, чья позиция близка его собственной, ему понадобится безошибочная психологическая игра. Но награда стоит труда — он получит возможность сблизиться с ними — людьми, которые выступают за освоение космоса, на самом деле преследуя свои, вовсе не «космические» цели. Но как отделить потаенные мысли выступавших от словесной трескотни?
Три раза он перечитал стенограмму, чтобы ничего не упустить. Этот вулкан страстей был поразительным свидетельством того, насколько запутанней стала и без того всегда сложная ситуация в мире. Любые двое из политических актеров могли подыгрывать друг другу по совершенно различным мотивам. Линдл, Вомерсли и их приспешники как в правительстве, так и вне его, изо всех сил пытались предотвратить или хотя бы задержать завоевание космоса. Вероятно, многие из них воображали себя небольшой группой избранных, элитой мира, нормальными людьми — «норманами» Земли, которые так же фанатично преданы Марсу, как всякий синтоист предан Микадо. Среди противников космической программы были и другие, немногие, которые ничего не знали ни о тайной и циничной теории Линдла, ни о существовании «Норман-клуба», но которые были искренне убеждены, что запуски ракет — бездарное разбазаривание так трудно зарабатываемых денег.
Их аргументы были столь же стары, сколь и безумны: космические полеты противны воле Божией; космические полеты — безнравственная трата денег, которые лучине потратить на витамины для бедствующих китайцев; космические полеты приведут к новой войне за колонии… И так далее и тому подобное. И были наверняка среди этих людей такие, которые, надрывая на каждом углу глотку в приступе патриотизма, на самом деле втайне желали, чтобы первой до Марса добралась какая-нибудь другая страна…
Настоящий компот. Впрочем, противоположный лагерь выглядел почти так же. Здесь пересекались интересы сырьевых, химических и сталелитейных корпораций, которые не хотели упускать такой жирный кусок и сейчас, и в перспективе. Явственно слышались голоса военных, уверявших, что когда-нибудь Марс все равно будет освоен, а раз так, то почему бы Америке не быть первой. Кто из них связан с бандой рыжего? Кто является прямым ставленником ссыльных марсиан? Кто — и таких, наверное, большинство — действует в интересах Земли, своей родной планеты? Как это определить? Ошибиться нельзя, второй попытки уже не будет.
Просматривая отчёты сенатского комитета в надежде откопать хоть какой-нибудь ключик к загадке, Армстронг вдруг широко раскрыл глаза от удивления, наткнувшись на информацию двухдневной давности — умер Харви Дж. Андерсон, локомотив «космического лобби», человек, не раз нарушавший планы синдиката Линдла-Вомерсли. Как было написано в «Рекорде», Харви Андерсон «ушёл от нас неожиданно, но тихо и достойно в возрасте шестидесяти семи лет»… Армстронг немедленно позвонил в офис издательства.
— Я только что узнал о кончине сенатора Андерсона. Не могли бы вы сообщить мне причину смерти?
Девушка на другом конце вдруг исчезла с экрана, и вместо нее появился молодой человек с пытливым взглядом.
— Вы его друг? — спросил он.
— У мертвых не бывает друзей.
— Тоже верно. — Молодой человек на секунду задумался, словно оценивая мудрость этого афоризма. — Андерсон умер от разрыва сердца.
— Нельзя ли поточнее?
Молодой человек изобразил нетерпение.
— У него была болезнь сосудов сердца. Он страдал ею уже давно и мог умереть в любой момент…
— Кто это сказал?
— Послушайте, мистер, я сообщил вам все, что нам известно. Если вы желаете спорить, ступайте к доктору Пойнтеру.
— Именно это я и хотел выяснить. Фамилию врача. — Армстронг улыбнулся. — Спасибо.
— Всегда рады услужить, — явно недовольный, солгал молодой человек.
Заглянув в медицинский справочник Вашингтона, Армстронг не нашёл там никакого доктора Пойнтера. Это заставило его снова взяться за телефон. В Ассоциации врачей Восточного побережья он запросил справку о Пойнтере и готов был поставить сто против одного, что такой фамилии там не числится и этот звонок — просто выброшенные деньги. Но через пять минут он получил поразительный ответ: доктор Пойнтер — нью-йоркский врач, в настоящее время гостит у сенатора Вомерсли… Армстронг почувствовал, как по спине пробежал холодок.
В конце концов он решил, что из всего «космического лобби» самой многообещающей фигурой является генерал Лютер Грегори. Сей почтенный вояка просто бредил стратегической ценностью Марса.
«Кто контролирует Марс, — бессчетное число раз повторял он в сенате, — тот контролирует Солнечную систему». И действительно, именно интересы военных были главным двигателем космических исследований в мире. Идея военного господства удовлетворяла и рядовых налогоплательщиков, которые, естественно, хотели бы уцелеть во время грядущих войн. Позиция генерала отличалась редкой последовательностью и простотой, и она была бы совсем здравой, если бы в основе ее не лежала убежденность в роковой неизбежности войны.
Генерал Грегори не считался звездой первой величины на политическом небосклоне, но он был яркой личностью, и его выступления и, главное, независимость делали его, возможно, единственным, кем двигали соображения, созвучные собственным мыслям Армстронга. Разумеется, с точки зрения марсиан всех мастей генерал был ненормальным. Очень удачно, подумал Армстронг, что Грегори живёт в Вашингтоне. До его дома чуть больше мили, пять минут на такси.
Старый боевой конь безостановочно расхаживал по кабинету, крутя в пальцах визитную карточку Армстронга. На жестком, с седыми усами лице застыло суровое выражение.
Размашистым шагом переступив порог, Армстронг произнёс:
— Вы очень любезны, генерал. Надеюсь, вы не вышвырнете меня вон, прежде чем выслушаете до конца?
Грегори метнул острый взгляд на мощную фигуру гостя.
— Это никакая не любезность, — сказал он. — Уже сорок лет я принимаю каждого, кто хочет поговорить со мной. Если позволяет время, разумеется.
— Все равно, я вам очень признателен.
— Не стоит. Если вам есть что сказать, стреляйте побыстрее.
— Хорошо, генерал. Я пришел рассказать вам одну историю, наверное самую безумную из всех, которые вы когда-либо слышали. Я сокращу ее, чтобы сэкономить ваше время. Но попрошу вас об одном…
— Да?
— Вы выслушаете меня до конца и не отмахнетесь от этой истории, как от параноидального бреда, который не заслуживает вашего внимания. Вы используете все ваше влияние, чтобы проверить факты, и только потом примете решение. Обещайте мне это.
— А почему вы явились со своей историей ко мне?
— Потому что у вас есть власть, а у меня ее нет.
— В этом городе власть есть не только у меня, — сказал генерал. — Кое у кого ее даже побольше!
— А ещё, — продолжил Армстронг, — мне показалось, что вы используете свою власть, а не злоупотребляете ею.
— Ах вот как. — Генерал не был польщен. Он изучал гостя, словно собираясь приказать ему застегнуться на все пуговицы и постричься покороче. — Вы обращались к кому-либо ещё, прежде чем прийти ко мне?
— Нет, сэр.
Генерал Грегори снова заходил по ковру. Взглянув на электронные часы, он произнёс:
— В своё время мне довелось слышать уйму странных историй, и вряд ли вы сумеете меня удивить. Однако дерзайте. Только покороче. — Он остановился, усы его ощетинились. — Но даже ангелы небесные не спасут вас, если вы закончите свою повесть попыткой что-нибудь мне продать.
Армстронг улыбнулся и, пристально глядя в лицо генерала, спросил:
— Мистер Грегори, вы когда-нибудь слышали о «Норман-клубе»?
Реакции не последовало. Грегори немного подумал и равнодушно ответил:
— Название вроде знакомо, но я не могу сейчас вспомнить… Ну и что там с этим клубом?
Рассказ занял час. Генерал слушал, не перебивая и не меняясь в лице. Армстронг закончил подробностями своего приезда в Вашингтон.
— Вот так, — заключил он. — Весь мир поделен. Невидимая империя, презрев границы и океаны, просто смеется над флагами и честью всех государств мира. Это своего рода вероучение, и оно ничем не хуже ислама, во имя которого тысячи его сторонников с радостью отдали жизни. Оно ничем не лучше и индуизма, во имя которого уже погибли и ещё погибнут миллионы. Не важно, в какую глубь веков уходят его корни, истинно оно или ложно, подлинно или мнимо, — это фанатизм. Мы больше не атеисты и верующие, мы больше не правоверные и еретики. Отныне хитроумное устройство психотрон будет решать, нормальны мы или нет!
Грубое, словно высеченное из камня, лицо генерала осталось бесстрастным.
— Фантастика, — заявил он наконец. — Не хочу сказать, что ваша история — неправда, но, согласитесь, она слишком невероятна, чтобы принять ее без доказательств. Без существенных доказательств. Вы хоть отдаете себе отчёт, что означает ваше сообщение?
— Я рассмотрел все аспекты, — кивнул Армстронг.
— Вы предъявляете обвинение представителям высшей законодательной власти этой страны…
— И любой другой!
— Остановимся на этой. Фактически вы выносите приговор нашей разведке, ФБР, полиции. Национальной гвардии, почти всем корпорациям и средствам массовой информации, множеству самых разных людей. Из ваших слов вытекает, что мы не одна страна, а две!
— Именно! Нормальные и ненормальные! — Армстронг твёрдо встретил взгляд генерала. — Кстати, не думаю, что этот приговор касается разведки.
— Почему?
— Простая логическая цепочка. Правительство строит ракету номер восемнадцать в Нью-Мехико, Делает это очень медленно и подробнейшим образом сообщает на весь белый свет о состоянии дел. Между тем в других местах тайно и гораздо быстрее строятся ещё две ракеты. Почему правительство так поступает? Ответ очевиден. Оно знает, что строительство ракет действительно саботируется, хотя и не может найти и наказать виновных. Но у правительства есть доказательства саботажа, и ими его снабдила разведка. Номер восемнадцать всего лишь подсадная утка, задача которой отвлечь на себя внимание саботажников.
— Дальше.
— Идея была хороша. — Армстронг поднял палец. — Она могла сработать. Но — не сработала. Кто-то обнаружил, что их одурачили. Это значит, что произошла утечка, причём на самом верху. Рыжий и его когорта так называемых марсианских ссыльных знают о ракетах и сдерут с меня живого шкуру, если это поможет им выведать подробности. Десять против одного, что «Норман-клуб» тоже в курсе. И если мы не придумаем, как обскакать всю эту братию, ещё две ракеты отправятся ко всем чертям, как уже отправились туда все предыдущие!
— Вы всучили мне горящую головню! — Грегори опять начал мерить шагами свой кабинет. — Естественно, я скептически отношусь к вашей истории. Но если вы правы хотя бы наполовину, дело плохо! — Он озабоченно покрутил усы. — И надо же как не вовремя!
— Не вовремя?
Генерал, расставив ноги, молча посмотрел на него.
— Эти новости выйдут сегодня днем, в четырехчасовом выпуске, — сказал он после паузы. — Россия опубликовала результаты расследования той атомной катастрофы на Урале. Виновниками названы этнические немцы, которых обвиняют в возрождении ордена иллюминатов [религиозно-политическая организация в Баварии во второй половине XVIII века], почему-то при поддержке Франции. Советский посол уже предъявил ноту. Международное положение быстро ухудшается.
По спине Армстронга пробежал холодок. Он взглянул на часы:
— Уже четыре.
Грегори включил телевизор. Вспыхнул большой экран, и на нем появился диктор.
— …сознавшийся в получении взрывного устройства в отеле «Польша» в Варшаве от некоего Аристида Дюкусне, гражданина Франции. Французское правительство, в свою очередь, отрицает какую-либо связь с этим человеком. В интервью, данном сегодня утром, монсеньор Жюль Лефевр, министр обороны, заявил, что у Франции нет причин мешать научному прогрессу страны, с которой у нее заключен договор о дружбе и сотрудничестве, и что любые инсинуации на эту тему следует со всей решительностью опровергать. Жюль Лефевр отрицал также, что Франция поощряла возрождение иллюминатов.
В первый раз генерал Грегори сел. Откинувшись в кресле, он покручивал ус, в то время как диктор продолжал тараторить:
— Французское правительство предложило правительству СССР представить Совету Безопасности ООН имеющиеся у него доказательства причастности Франции к диверсии и сейчас ожидает ответа. Между тем в Москве продолжаются очные ставки Михаила Кирова и других заговорщиков. — Диктор перевёл дыхание и продолжил: — В официальном коммюнике, опубликованном сегодня Министерством обороны Великобритании, говорится, что ежегодные крупномасштабные маневры английских сухопутных войск впервые будут проводиться на французской территории, что предусматривается соглашением между двумя сторонами, принятым в прошлом году.
Выключив телевизор, Грегори холодно произнёс:
— Есть и другие факты, которые пока не стали Достоянием гласности. Они серьезные, даже угрожающие. Можете мне поверить — нам повезло, что До сих пор на планете мир, но весьма проблематично, сумеем ли мы сохранить его впредь.
— Если начнётся война, строительство всех космических кораблей прекратится и здесь, и повсюду?
— Естественно. Будет не до жиру. — Генерал задумчиво помассировал подбородок. — Как все это выглядит в свете намерений «Норман-клуба»?
— Неприятно это выглядит. Скорее всего, русские члены «Норман-клуба» договорились с французскими. Цель — спровоцировать третью мировую войну и отбросить мир назад лет на двадцать, если не навсегда. Если вспыхнет конфликт, их единомышленники во всех странах постараются раздуть пожар и не дать ему угаснуть как можно дольше. Они дважды проделывали такое прежде и вполне могут попытаться опять. Но раньше они не заходили так далеко…
— Что вы имеете в виду?
— Они вовсе не хотели окончательно погубить планету. И поэтому отзывали собак, когда дело заходило чересчур далеко. Но, несмотря на то, что войны тормозили социальное развитие планеты, они же давали мощный толчок науке и технике. Ракетостроение, например, стало развиваться именно во время и после Второй мировой. — Он угрюмо посмотрел на погасший экран. — Они извлекли из этого урок! В следующий раз все будет иначе! Подготовка конфликта почти закончена — зерна ненависти проросли. И они будут ухаживать за ними, взращивать — до самого печального конца, пока все наши достижения, все наши мечты не обратятся в ничто, в пыль. Но единственные уцелевшие ружья останутся в руках только членов «Норман-клуба»; остальные, разобщенные и одичавшие, будут воевать лишь копьями и топорами. Эти люди — маньяки, воображающие себя нормальными!
— Что ж, признаю, что ваша искренность подействовала на меня столь же сильно, как ваш рассказ, — заявил генерал прямо. — Но прежде чем определиться в дальнейших шагах, я намерен сам навести кое-какие справки. Вы можете встретиться со мной завтра в это же время?
— Да. — Армстронг поднялся. — Полагаю, вы записали нашу беседу?
Грегори указал на кнопку в стене и сказал извиняющимся тоном:
— Она включает диктофон в соседней комнате. Все, что вы рассказали, зафиксировано. Вы понимаете…
— Я все отлично понимаю, — перебил Армстронг. — И на вашем месте поступил бы точно так же.
Провожая гостя к двери, генерал любезно улыбался.
Быстро шагая по улице, Армстронг перебирал в уме разговор. Что он получил? Пусть даже он убедил генерала, что может тот сделать, чего добиться?
Черные грозовые тучи ползли над Потомаком, словно символ грядущих проблем. Лица немногочисленных прохожих тоже не светились радостью, люди были серьезны и озабочены.
Об асфальт расплющились первые крупные капли дождя. Над потемневшим горизонтом вспыхнула голубая изломанная черта, и сразу послышался треск разрываемых на части туч.
Заскочив под какую-то арку, Армстронг ждал, когда кончится ливень. Рядом находилось окно информационного агентства; от нечего делать он заглянул внутрь — там, почти вплотную к окну, стоял монитор, а его экран заполняла первая страница «Вашингтон пост».
«Со всех сторон — враги» — таков был лейтмотив сообщений. Франция требовала применить санкции к России, Россия припрятывала от инспекторов ООН своё бактериологическое оружие, Германия поддерживала Францию, и если Америка не вмешается, дело может кончиться плохо… «Вашингтон пост» не посчитала нужным упомянуть, кому Принадлежали эти слова и кто скрывался за таинственными «официальными кругами», на которые она ссылалась. Независимо от того, насколько правдива была эта информация, она выполняла одну задачу — готовила умы к грядущему шторму.
С таким же хмурым видом, как небо над его головой, Армстронг посмотрел на соседний монитор, на который выводились менее важные новости.
«Пилот космического корабля подозревается в убийстве. Гэллап, Нью-Мехико. Местная полиция разыскивает Джорджа Куина, пилота Р18, строящегося сейчас в пятидесяти милях к северу. Как утверждается, Куин после ожесточенного спора убил Амброза Фазергила, главного инженера ракетного комплекса».
Огромные руки Армстронга сжались в кулаки так, что пальцы впились в ладони. Но не успел он переварить эту новость, как его взгляд наткнулся на следующую:
«Пропала женщина-профессор. Территаун, Нью-Йорк. Клэр Мэндл, физик, сестра покойного профессора Роберта Мэндла, исчезла из своего дома сегодня утром при загадочных обстоятельствах. Герберт Уолтхол из ФБР не отрицает, что его ведомство разыскивает мисс Мэндл, но заявляет, что пока никакой информации представить не может».
Не обращая внимания на дождь, гром и почти непрерывные вспышки молний, Армстронг выскочил из укрытия и побежал.
По адресу, указанному в телефонной книге находился особняк в колониальном стиле, окруженный высоченной стеной. По гребню стены тянулась колючая проволока, к которой был подведен электрический ток. Позади ворот со сторожевой будкой лениво прохаживались несколько широкоплечих парней. Похоже, сенатор Вомерсли в самом деле являлся важной персоной.
О том, чтобы проникнуть в эту крепость без спроса, не могло быть и речи. Не стоило и пытаться, если он не хотел нарваться на свинцовую пилюлю. Тут нужна хитрость…
— Спокойнее, спокойнее, держись наглее! — твердил себе Армстронг, приближаясь к воротам.
Заметив его, охрана насторожилась. Он придал лицу глуповатое и в то же время заискивающее выражение. В ответ на его взгляд один из громил презрительно плюнул — точнехонько в муху, сидящую на стене.
Просунув визитную карточку сквозь толстые прутья, Армстронг заговорил как можно более вежливо:
— Не будете ли вы любезны узнать, примет ли меня сенатор Вомерсли?
Выдернув карточку из его пальцев, охранник взглянул на нее и требовательно спросил:
— Вам назначено?
— Нет.
— По какому поводу вы хотите видеть сенатора?
— По делу, которое поручил мне сенатор Линдл.
— О’кей. — Он повернулся к Армстронгу спиной. — Ждите здесь.
Ждать пришлось полчаса, и все это время Армстронг нетерпеливо топтался у ворот, удивляясь, почему так долго решается простейший вопрос. Наконец охранник вернулся и угрюмо отпер ворота.
— Сенатор примет вас сейчас.
Войдя, Армстронг в сопровождении охранника направился к дому. За спиной лязгнул запор ворот; звук был угрожающий, недобрый, словно возвещавший начало двадцатилетнего срока в Синг-Синге. Ещё один охранник пересек им дорогу; его тащила за собой на цепи, напоминающей якорную, собака величиной с жеребенка.
Войдя в дом, они ещё минут пять ждали в мрачном холле, облицованном дубовыми панелями, с одной стены которого на них смотрела поеденная молью лосиная голова. В холле находились ещё четверо охранников, все они выглядели так, словно на них подействовало долгое общение с лосиной головой.
Наконец Армстронга провели в лоджию, где у французского окна принял картинную позу Вомерсли. Сенатор повернулся, чтобы рассмотреть неожиданного визитера; сам он казался довольно напыщенным типом с румяными щеками и длинными белыми волосами.
— Итак, мистер Армстронг? — провозгласил он елейным тоном архиерея. Выбрав кресло с высокой спинкой, он осторожно и со значением уселся, словно собираясь объявить, что заседание можно считать открытым. — Чем могу быть полезен? — Слегка постукивая по зубам серебряной авторучкой, он с легким оттенком покровительства смотрел на визитера.
— Не так давно наш общий друг Рэндольф Линдл познакомил меня с психотроном. — Армстронг бросил на Вомерсли острый взгляд. — Вам это, конечно, известно?
Вомерсли чуть улыбнулся и продолжал постукивать. Затем произнёс:
— Продолжайте, прошу вас.
— Не хотите отвечать? — Армстронг пожал плечами. — Ладно. Собственно, это не имеет значения. Потому что вы должны знать…
— Меня интересуют только факты, — заметил Вомерсли. — Ваши предположения меня отнюдь не развлекают.
— Меня также интересуют факты — особенно тот факт, что вы и Линдл, по-видимому, являетесь руководством «Норман-клуба» в этой стране.
Продолжая поигрывать авторучкой, Вомерсли снова улыбнулся и ничего не ответил.
— «Норман-клуб» нашёл меня «нормальным», — продолжал Армстронг. — Прогнав через психотрон, они уверили меня, что я вернусь к ним добровольно, по зову разума. В конце концов, я просто обречен мыслить так, как мыслят они, потому что все незаурядные умы мыслят похоже. — Он в задумчивости остановился. — Тогда я не согласился с ними, я был уверен, что никогда не смогу смотреть на мир их глазами, живи я ещё хоть миллион лет. Но я оказался не прав.
— А! — Вомерсли вколотил авторучку в карман, как гвоздь, и на лице его появилось выражение, которое означало: «Так я и думал!»
— Они оказались правы, а я — нет. — Армстронг открыто взглянул на сенатора. — Не то чтобы я так уж много размышлял; скорее, меня подстегнули события. В частности, банда рыжего.
— Рыжего? — озадаченно переспросил Вомерсли.
— Да. Какие-то безумцы, заявляющие, что их недавно депортировали с Марса, устроили за мной настоящую охоту…
— Гуманы, — изрёк Вомерсли, прищелкнув языком. — Свою немногочисленность они компенсируют наглостью и жестокостью. Мое жилище так усиленно охраняется потому, что не только до вас они хотят добраться.
— Короче говоря, они убедили меня в том, в чем не сумел Линдл. И я вернулся.
Вомерсли несколько секунд молча смотрел на него, затем повернулся в кресле и переключил маленький рычажок в стене.
Только сейчас Армстронг заметил решетку маленьких отверстий, а выше его — несколько крохотных линз.
— Ну? — сказал Вомерсли в стену.
— С ним все в порядке, — подтвердил тонкий голосок из перфорированной стены.
— Спасибо. — Вернув рычажок в прежнее положение, сенатор повернулся лицом к гостю.
— Идентификация? — спросил Армстронг.
— Конечно. — Созерцая потолок, Вомерсли продолжил: — Психотрон устанавливает нормальность. Но не более. Он не классифицирует убеждения. Даже нормальные могут придерживаться разных убеждений — хотя и не тех, какие свойственны ненормальным. Вы это, конечно, понимаете?
— Да.
— Тогда вам должно быть ясно, что вы не можете вдруг взять и прыгнуть в лодку в тот самый миг, когда вы решили, что у вас есть на это право. Тут недостаточно простых деклараций. Далеко не достаточно.
— Я это предвидел, — сказал Армстронг. — Вам нужны доказательства, что мое мышление соответствует образцу… Какое поручение вы собираетесь мне предложить? Убить президента США?
— Вы не лишены проницательности, — заметил Вомерсли. — Впрочем, это естественно для того, кто по натуре норман. Но вы правы, мы должны выяснить, норман ли вы по наклонностям. Подходящую задачу мы подберем.
— Не трудитесь, — быстро вставил Армстронг. — У меня есть на примете одно дельце. Доказательство — лучше не надо.
Глаза Вомерсли вспыхнули, а голос потерял всякую обходительность.
— Позвольте уж нам решать, что является доказательством, а что нет!
— Ваше право, конечно. Но вам придётся принять мое предложение, хотите вы этого или нет. Потому что вы не позволите себе пустить такое дело на самотек. Это было бы неестественно для нормана.
Поднявшись из кресла с оскорбленным видом, Вомерсли бросил:
— Поосторожней в формулировках!
— Корабль номер восемнадцать строится в Нью-Мехико. Это — сыр в мышеловке для тех, кто ищет корабли девятнадцатый и двадцатый…
— Ваши секреты не первой свежести, мистер Армстронг.
— …но я утверждаю, что все три ракеты вполне можно выбросить на свалку металлолома.
— Все? — процедил сенатор ледяным тоном. Армстронг таинственно улыбнулся:
— Вы торопитесь с предположениями! Я хочу сказать вам, что дело не в способности «Норман-клуба» уничтожить эти ракеты в тот момент, когда он сочтет нужным. Они — металлолом, потому что безнадежно устарели.
— То есть? — Вомерсли тяжело задышал. — Что вы имеете в виду?
— Некоторым образом… не знаю, как… один из тех марсианских психов при депортации сумел прихватить с собой кое-какие чертежи. — Армстронг с удовольствием наблюдал, как наливалось кровью лицо сенатора. — Вы понимаете, почему он это сделал; ведь все они жаждут вернуться домой. Эта штучка рассчитана на экипаж в семь человек, и она на много веков опережает все, что есть у нас. Этот марсианин заявил, что ее можно построить за десять недель, нужно только оборудование. И тогда земляне окажутся на Марсе раньше, чем вы успеете что-то предпринять…
Лицо Вомерсли стало багровым, дыхание хриплым. Армстронг, наоборот, почти откровенно забавлялся.
С усилием взяв себя в руки, сенатор проскрежетал:
— Где вы все это откопали?
— Мне рассказали об этом по двум причинам: во-первых, известно, что у меня безумная страсть к перемене мест; во-вторых, этот человек считает, что я могу привести в действие достаточно много скрытых пружин, чтобы заполучить необходимое для постройки корабля оборудование. Если бы я не мог или не захотел, беженцы предприняли бы эту попытку в Англии, Франции или России, в любом месте, где они могли бы рассчитывать на сотрудничество.
— Дальше, — мрачно потребовал Вомерсли.
— Этот человек предал свою организацию — шайку рыжего. Причины мне неизвестны, но сути это не меняет. Он заботится прежде всего о себе. Ему нужна помощь в постройке корабля. У него есть чертежи — и он назначил за них цену.
— Какую?.
— Он должен иметь твердую гарантию, что его возьмут на Марс, немедленно отпустят по прибытии туда и не сообщат о нем марсианским властям. — Армстронг развел руками: — Парень-то гуман.
— Где сейчас эти чертежи?
— Он не расстается с ними.
Пристально глядя Армстронгу прямо в глаза, Вомерсли процедил:
— Может быть, вы и не врете. Тем более что я кое-что знаю. Но мне по-прежнему непонятно, почему после столь долгого и упорного сопротивления вы явились к нам чуть ли не бегом.
— Видите ли, я отгонял саму мысль о «Норман-клубе», потому что не верил в весь этот вздор о марсианском происхождении. Это противоречило всему, что я изучал, всему, что я знал. — Армстронг встал, засунув руки в карманы. — Но теперь я знаю гораздо больше. В меня стреляли из засады, за мной охотятся и сейчас, и для меня это уже не вопрос истины и лжи, а скорее — жизни и смерти.
— Да, но…
— Я должен убедить этого человека с чертежами, что в моих силах осуществить постройку его корабля даже вдвое быстрее. Если мне не удастся его убедить, чертежи исчезнут Бог знает куда и уж, конечно, кто-нибудь ими воспользуется. Вот во что вы ввязались.
— Я?
— Да. Он знает вас как весьма влиятельную фигуру в Вашингтоне. О «Норман-клубе» он не знает, тем более о вашей с ним связи. Поставив на меня, он одновременно поставит на стоящего за мной достаточно крупного политического деятеля. Вы должны пообещать ему, что раздобудете сто миллионов долларов для строительства ракеты. Вы должны убедить его передать эти чертежи.
Противоречивые эмоции отражались на круглом лице сенатора. Несколько раз он прошагал по комнате взад и вперёд, потом наконец заговорил:
— Где вы собираетесь встретиться с этим человеком?
— Он должен позвонить мне в Нью-Йорк на квартиру завтра, в двенадцать часов.
— Ваша квартира сгорела дотла.
«О, так тебе это известно?» — подумал Армстронг и сказал вслух:
— У меня есть ещё одна. Не думаете же вы, что я ночую под открытым небом?
— Что, если он позвонит, а вас не будет?
— Значит, перезвонит позже. Но к тому времени лучше быть уже там. Конечно, можно обратиться к сенатору Линдлу — мне все равно, вы или он. Но вы — самая верная приманка…
— Армстронг! — внезапно решившись, сказал Вомерсли. — Я достаточно заметная фигура, чтобы меня могли безнаказанно обманывать. Кое-кто пытался — и раскаяние мучает их ежечасно. — Он выпятил грудь, словно охотник, убивший огромного тигра. — Посему имейте в виду — любое не совсем чистое дело бумерангом ударит по вам! Я поеду на эту встречу, но не потому, что полностью поверил вам, а исключительно потому, что если ваш рассказ — правда, она слишком важна, чтобы ее проигнорировать.
— Именно на это я и рассчитывал.
— А я знаю, что вы именно на это и рассчитывали! — парировал Вомерсли. — Поэтому я иду своей дорогой, не вашей! Если окажется, что вы состряпали эту историю, чтобы зачем-то меня обмануть, — он остановился, и лицо его посуровело, — это будет ваша последняя афера в этом мире, да и в любом ином тоже.
— А если это не афера, если все окажется правдой, «Норман-клуб» примет меня в своё лоно?
— Да. — Позвонив, Вомерсли сказал появившемуся охраннику: — Пусть Мерсер подает автомобиль. Джексон, Хардакр и Уилс едут со мной в Нью-Йорк прямо сейчас. — Он подождал, пока охранник выйдет, и сказал Армстронгу: — Мои ребята начинают стрелять, даже если кто-то просто заскрипит зубами. Не забудьте об этом!
— Не забуду, — пообещал Армстронг. Он снова сел, наблюдая, как Вомерсли готовится к отъезду, и на его широком тяжелом лице застыло голодное выражение. Он достиг своей цели и ощущал себя крокодилом, которому удалось притвориться корягой.
Сенатор, как выяснилось, ездил в большом серебристо-сером «кадиллаке». Мерсер сел за руль, с ним рядом устроился Джексон. Армстронг оккупировал среднее сиденье сзади, оказавшись между Вомерсли и Уилсом, а складное сиденье, расположенное прямо перед ними, занял Хардакр, квадратный тип, который, видимо, считал свою позицию стратегической и смотрел на Армстронга вызывающим взглядом. Но ответа он не дождался — пару раз глянув на громилу, Армстронг фыркнул, а затем чихнул.
Выехав из напоминающей крепость виллы, мощная машина понеслась на север. И тут Армстронга одолел насморк; он почти непрерывно чихал, вытирая ладонью слезящиеся глаза. Сидящий рядом Вомерсли брезгливо отодвинулся, но ничего не сказал. Хардакр по-прежнему не отрывал взгляда от Армстронга, как будто усматривая в непроизвольном разносе инфекции преднамеренный акт.
— Наверное, простыл в грозу, — ни к кому не обращаясь, посетовал Армстронг. — Эдак я помру от пневмонии раньше, чем мы доедем… Апчхи! — Он судорожно дернулся, склонился к Уилсу и начал искать в правом кармане носовой платок. Хардакр подался вперёд. Наверное, он очень хотел, чтобы простуженный пассажир дал повод себя укокошить, вытащив из кармана что угодно, только не платок. Раздраженно заворчав, Вомерсли отодвинулся, и довольный Армстронг, уткнувшись в платок, яростно затрубил носом. В тот же миг крохотный металлический цилиндр оказался у него в правой ноздре.
Миль через десять он повторил операцию и в промежутках между очередными «апчхи» втянул цилиндрик в левую ноздрю.
Выждав ещё несколько минут, он снова закашлялся и наклонился к Вомерсли, стараясь достать что-то теперь уже из левого кармана. Хардакр бросил Уилсу:
— Мне не нравятся эти песни и эти танцы. Глянь-ка, что ему нужно теперь.
Поднявшись в покачивающемся на рессорах автомобиле, Уилс запустил волосатую руку в карман Армстронга и вытащил ещё один платок и связку ключей. На лице Хардакра появилось разочарование.
— Спасибо! — хрипло пробурчал Армстронг; он вытер нос вторым платком, звякнул ключами и широко улыбнулся Хардакру. Тот нахмурился, наконец отвел глаза и уставился в окно.
Армстронг, вздыхая, начал почесывать колени. Он делал это с отсутствующим видом, периодически сопя и чихая, в то время как остальные продолжали подчеркнуто его игнорировать. Пальцы скребли, постукивали, нервно дергались, пока наконец он не высвободил стеклянный пузырек из подколенного ремня и не почувствовал, как тот скользнул по ноге вниз. Маленькая ампула тихо упала на мягкий ковролиновый пол, и никто не услышал ни звука, когда каблук Армстронга раздробил ее на кусочки.
«Кадиллак» мчался вперёд и за девять минут покрыл ещё восемь миль, когда в салоне начали происходить странные события. Вомерсли внезапно громко булькнул сквозь сжатые губы, дернулся и затих. У иле обмяк и беспомощно мотал головой в такт покачиванию автомобиля.
Резко вильнув, машина на большой скорости начала выписывать синусоиду. Силясь стряхнуть дремоту, Хардакр пытался прийти в себя и сделать хоть что-нибудь, но Армстронг впечатал огромный ботинок ему в живот, и охранник повалился на пол, хватая ртом воздух. Газ, выделявшийся из кристаллов, заполнил его легкие.
Армстронг схватил руль и выровнял машину. У «кадиллака» была автоматическая коробка передач, и, если не давить на педаль газа, рычаг переключения скоростей автоматически переходил на «нейтраль». Машина замедлила ход. Армстронг почувствовал, как Джексон в полубессознательном состоянии дергает его за руку, и, не отпуская руля, локтем правой ударил головореза в ухо.
Наконец «кадиллак» остановился. Поставив машину на ручной тормоз, Армстронг вышел, захлопнул дверцу, сел на скамейку у дороги, вынул фильтры из носа и с наслаждением затянулся сигаретой, предоставив остальным пятерым пассажирам дышать газом. Пять минут спустя все они лежали как трупы.
Открыв все дверцы, чтобы проветрить машину, Армстронг вымел несколько нерастаявших кристалликов, быстро перенес всех, кроме Вомерсли, на скамейку, стараясь, чтобы их не увидели с дороги. У него даже мелькнула мысль вложить в руку Хардакру цветок. Вернувшись к автомобилю, Армстронг положил Вомерсли на пол, запер задние дверцы, сел за руль и на предельной скорости устремился вперёд.
Эта сумасшедшая езда наверняка заинтересовала бы полицию, если бы он дважды предусмотрительно не сбрасывал скорость. Армстронг гнал «кадиллак» так, словно каждая секунда промедления обходилась ему в тысячу долларов. Три раза он останавливался: один раз для заправки, второй — чтобы послать сообщение об отсрочке назначенной генералом встречи, и третий — чтобы успокоить понемногу приходящего в себя пассажира. Армстронгу пришлось цыкнуть на развязного заправщика. Любопытному телеграфисту он наплел байку о большой попойке. Что касается последней остановки, то слабые признаки жизни, которые стал проявлять Вомерсли, означали, что одураченные охранники точно так же начинают приходить в себя, и как только они оклемаются, то моментально устремятся в погоню.
После повторной дозы наркотика Вомерсли успокоился. Этого должно было хватить на большую часть ночи. Остаток пути прошёл без приключений, и Армстронг, промчавшись через весь штат Нью-Джерси, наконец подъехал к дому Дрейка со спокойной уверенностью.
Эд Дрейк открыл дверь, взглянул и воскликнул:
— Боже мой! Я думал, ты сгорел!
— У меня проблемы, Эд. Нужна твоя помощь.
— Что за беда? — Взгляд Дрейка наткнулся на Вомерсли, вновь водруженного на заднее сиденье автомобиля. Лицо сенатора было мертвенно-бледным. — Эй, ты что, перевозишь покойников?
— Не волнуйся, он оживет. Я бы хотел сдать его тебе на хранение. Ненадолго. — Отперев заднюю дверцу, Армстронг выволок сенатора из автомобиля. И всучил тело удивленному Дрейку, словно предлагая подарок. — Брось его на кровать и не тормоши, пока я не вернусь. Я обернусь в два счета — тогда все и объясню.
Придерживая безвольное тело сенатора, Дрейк сказал без особой радости:
— Надеюсь, тут все чисто? — Успокойся, тебе ничего не грозит. Ты меня знаешь.
— Да-а, я тебя знаю — именно это-то меня и тревожит. — Дрейк направился в дом, таща за собой сенатора.
Взвизгнув покрышками, «кадиллак» рванулся с места. Эд Дрейк кисло посмотрел вслед уносящемуся автомобилю, потом пожал плечами, запер дверь и поволок своего бесчувственного гостя наверх.
Армстронг появился через четыре часа и двадцать минут. Усталый, тяжело ступая, он ввалился в дом и поставил на пол большой черный ящик. На часах было четыре утра.
— Он ещё не ожил?
Дрейк покачал головой:
— Спит, как после пьянки.
— Вот именно, что после пьянки.
— А? — Дрейк оттопырил губу. — Кто его напоил?
— Я. — Армстронг улыбнулся, увидев реакцию приятеля. — Пришлось пойти на это, чтобы его заполучить. — Он вздохнул и снова посмотрел на часы. — Я бы вернулся на час раньше, но нужно было забросить ту машину в Нью-Йорк, пусть ее найдут там. На обратном пути пришлось попрыгать из такси в такси.
— Ты бросил его автомобиль? — Голос Дрейка поднялся до самой верхней ноты. — Он что, меченый? Ты похитил этого человека? Что за чертовщина тут творится?
— Все очень просто, Эд. Этот джентльмен — сенатор Вомерсли, и он нанёс нам визит против своей воли.
Дрейк подскочил:
— Вомерсли? То-то я думал, откуда мне знакома эта толстая рожа! — Он всплеснул руками. — Клянусь адом, Джон, за это тебе дадут прикурить! Какой черт надоумил тебя похищать такого человека? И зачем ты впутал сюда меня?
— Увидишь. — Армстронг пнул ногой тяжелый ящик, который привёз с собой. — Это — один из десяти существующих на белом свете усовершенствованных детекторов лжи. Я позаимствовал его у старого профессора Шоубери из Колумбийского университета. В моей лаборатории в Хартфорде тоже есть опытный экземпляр, но я не могу сейчас там появляться.
— Почему?
— Потому что всюду, где я могу показаться, меня ждёт засада. Это одна из причин, почему мне пришлось явиться к тебе. За последние семь лет мы встречались раза четыре, а в твоем доме я вообще был два раза. — Он пристально посмотрел на озадаченного Дрейка: — Хочешь узнать другую причину? Видишь ли, я немного подумал и решил, что тебе можно довериться… Насколько вообще можно довериться кому-либо в наше безумное время.
— Замечательно! Просто великолепно! Как приятно после двадцати лет знакомства вдруг узнать, что ты мне доверяешь!
Армстронг резко ответил:
— Эд, если я не докопаюсь до сути дела, то ни ты, ни я, ни миллионы других двадцать лет не протянут. — Он сделал нетерпеливый жест. — Где этот мерзавец?
— Наверху, на кровати.
Дрейк с мрачным видом помог перенести сенатора вниз и, не скрывая неудовольствия, стал наблюдать, как Армстронг привязывает жертву к креслу.
Без суеты и спешки Армстронг открыл ящик и достал небольшой прибор, напоминавший портативный энцефалоскоп.
Водрузив контакты на голову Вомерсли, он тщательно настроил прибор по нескольким шкалам, выключил из сети и, плюхнувшись в кресло, посмотрел на бесчувственного сенатора.
— Теперь будем ждать, пока этот толстый интриган проснется. Ничего другого нам не остается.
Дрейк пододвинул себе другое кресло. — По-моему, ты слишком часто говоришь «мы». Это твоя игра, не моя. — Он созерцал аппарат, покусывая нижнюю губу. — Что это за пыточный агрегат?
— Больно ему не будет. Я просто следую принципу «око за око». Его компания запихала меня в устройство, называемое психотрон. Но и у меня нашлось чем ответить, как видишь. Посмотрим, кто кого.
— Всё-таки что это за штука? — не отставал Дрейк.
— Детектор лжи, но особенный. Он генерирует шумовые сигналы в полосе излучения человеческого мозга. Ты знаешь, что у мыслей электромагнитная природа, а?
Дрейк кивнул.
— Этот приборчик — генератор помех. И прелесть его в том, что он нарушает только рациональное мышление, не трогая рефлексы, память и прочее.
— Ты хочешь замучить толстяка судорогами и конвульсиями? Зачем?
— Я же тебе говорю — судорог не будет. И похмелья тоже. Это устройство просто в десять раз улучшенный детектор лжи. Когда человеку, к которому подключен наш прибор, задают вопрос, он совершенно не способен врать или молчать. Если он знает, о чем идет речь, то обязательно скажет правду. Это своего рода «сыворотка правды», только без химии и безо всяких последствий. — Армстронг успокаивающе махнул рукой. — Худшее, что может случиться с этим политическим крокодилом, — он выболтает нам некоторые щекотливые факты. Но мы это переживем, верно?
— Он с тебя семь шкур спустит. И постарается, чтобы тебя прикончили при первом же удобном случае. — Глядя на сенатора, Дрейк опять начал кусать губу. Глаза его вдруг округлились. — Смотри, он просыпается!
Подойдя к креслу, Армстронг довольно невежливо похлопал Вомерсли по щекам. Сенатор запыхтел, забормотал что-то, приоткрыл глаза, закрыл их и снова открыл. Армстронг энергично потёр ему ладони. Вомерсли судорожно глотнул, зевнул и попытался пошевелиться. Увидев, что связан, он застыл, потом дернулся и проворчал: — Где… я? Что такое?..
Включив аппарат, Армстронг внимательно посмотрел на сенатора. Лицо Дрейка приняло озабоченное выражение.
Вомерсли высунул язык, снова спрятал его, широко раскрыл рот, повёл вокруг изумленными глазами, попытался поднять руки, и через несколько секунд его взгляд стал похож на взгляд деревенского дурачка.
Громким, ясным голосом Армстронг задал первый вопрос, словно стеганул кнутом:
— Кто убил Амброза Фазергила?
После секундной заминки Вомерсли прокаркал:
— Мюллер.
— По чьему приказу?
Мычание. Казалось, Вомерсли яростно борется с самим собой, хотя на самом деле интеллект политика медленно отступал под действием генератора помех…
— Моему, — произнёс он наконец. — Моему… моему!
— О небо! — выдохнул Дрейк.
Армстронг суровым голосом продолжал:
— Тогда почему Джордж Куин пустился в бега? Его обвинили? Он понял, что его обвинили?
Вомерсли не отвечал.
Решив зайти с другой стороны, Армстронг спросил:
— Вы отдавали какие-нибудь приказания насчет Куина?
— Да.
— Какие?
— Чтобы его убрали…
— Кто? Мюллер?
— Мюллер, Хили и Джескус.
— Все это ужасно нудно, — заметил Армстронг, обращаясь к Дрейку. — Он в состоянии отвечать только на прямые вопросы и не может добавить ничего от себя. Придется вытаскивать из него информацию по кусочкам. — Он снова повернулся к Вомерсли: — Почему вы приказали убрать Куина?
— Чтобы сделать два дела сразу.
— Какие?
— Все подумали бы, что Куин спешно унес ноги, потому что виновен… Мы довольны, и полиция тоже — она знает имя убийцы.
— Зачем вам понадобилось избавиться от Куина?
— Он был официально назначен пилотом.
— В какое место его увезли?
Твердый взгляд Армстронга не отрывался от лица сенатора. Никакого отклика.
— Вы не знаете?
— Нет.
Глубоко вздохнув, Армстронг спросил иначе:
— К кому его доставили?
— К Синглтону.
— Кто такой Синглтон?
— Президент «Норман-клуба» в Канзас-Сити, — проговорил Вомерсли. Голова его качнулась вперёд и медленно вернулась в прежнее положение.
— Вы знаете, где Синглтон прячет Куина?
— Нет.
— Вы знаете, жив Куин или мёртв?
— Нет.
— Почему вы приговорили Фазергила?
— Он был один из нас — норман. Но у него не хватило мужества. Он подвел нас.
— И?..
Вомерсли не ответил. Казалось, его одолевает дремота. Армстронг стиснул зубы.
— Ладно. Пойдем дальше. Где Клэр Мэндл? — спросил он громко.
— Не знаю.
— «Норман-клуб» причастен к ее исчезновению?
— Не знаю.
Скрыв удивление, Армстронг продолжал:
— Вас поставили бы в известность, если бы ее захватила нью-йоркская команда?
— Необязательно.
Нахмурившись, Армстронг сказал Дрейку:
— Кое-что мы узнали даже из отрицательных ответов. Он не знает, что Синглтон сделал с Куином и что замышляет банда Линдла в Нью-Йорке. Он довольно крупная лягушка в здешнем нормановском болоте, но обо всем подряд его не информируют. Хоть он и велик, но он не Большой Босс. Кто-то сидит ещё выше?
— Спроси его, — предложил Дрейк. — Кто председатель «Норман-клуба» в Соединенных Штатах?
Вомерсли обмяк в кресле, не реагируя, как глухонемой.
— Подкрути прибор, — предложил Дрейк. — Дай ему прикурить, тогда он расколется.
— Прибор не заставит его сказать то, чего он не знает, — возразил Армстронг и спросил иначе: — Есть руководитель «Норман-клуба» в этой стране?
— Нет.
Армстронг наградил Дрейка взглядом: «А что я говорил?»
— Кто босс «Норман-клуба» в Вашингтоне?
— Я.
— А в Нью-Йорке?
— Линдл.
— А Синглтон — босс в Канзас-Сити?
— Да.
— Кто босс в Чикаго?
— Не знаю.
— Он не знает, — повторил Армстронг. — Ты понимаешь, что это значит? Это метод ячеек? Босс каждой ячейки поддерживает связь с двумя-тремя другими. Остальные ему неизвестны. Он может выдать только своих людей — и тех, кого он знает, после чего оставшиеся ему отомстят. Все старо как мир — дисциплина поддерживается страхом наказания. — Армстронг прошелся по комнате. — Это означает, что где-то «Норман-клуб» не действует открыто, а маскируется под разными личинами, какими-нибудь религиозными культами… Я имею дело с армией, Эд, с самой настоящей армией!
— По-моему, ты пытаешься откусить больше, чем в состоянии прожевать.
— Да, но я уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Как питон, который сомкнул челюсти на антилопе в десять раз крупнее, чем он может заглотить, — я должен продолжать, даже если лопну! — Он озабоченно ходил взад-вперёд. — Допустим, каким-то чудом я выключу из игры этого циничного старикашку и всех его бандитов и единомышленников в Вашингтоне — что тогда? Линдл с братией подхватят эстафету. И сотни, если не больше, подобных ячеек, разбросанных по стране. И тысячи, если не больше, по всему миру. — Он ударил кулаком по ладони. — Это все равно что пытаться искоренить буддизм за неделю. Это невозможно, но это должно быть сделано!
— Чего-то я тебя не понимаю. — Дрейк хмуро посмотрел сначала на безвольного, сенатора, потом на прибор, потом на часы. Подавив зевок, он сказал: — Если тебе некуда девать энергию, может, лучше жениться?
— Это не смешно, Эд. Это так же не смешно, как самонаводящаяся ракета или атомная бомба. Как бактериологическое оружие, голод, эпидемии и крах цивилизации. — Он умолк, выразительно глядя на Дрейка, который немного сконфузился. — Если ты не веришь мне, вот тебе доказательство! — Повернувшись к сенатору, Армстронг резким голосом произнёс: — Вомерсли, старается ли «Норман-клуб» подтолкнуть мир к глобальной войне?
— Да. — Голос был механический, бесцветный, по лицу сенатора разлилась бледность.
— Зачем?
— Мы у последней черты…
— Объясните.
— Они доберутся… они доберутся до своего Марса… — забормотал Вомерсли. — Маньяки… вырвавшиеся в космос… врожденные маньяки… стремящиеся к звездам… Мы должны перебить их… всех до единого… — Он судорожно хватанул ртом воздух, голова его упала набок.
Армстронг бросился вперёд и «выключил генератор.
— Переутомление мозга, — объяснил он встревоженному Дрейку. — Ничего страшного, он скоро придет в себя. — Сняв контакты с головы пленника, Армстронг подложил ему под голову подушку. — Пусть немного поспит.
— Что это за болтовня о «Норман-клубе»? — осведомился Дрейк.
Армстронг вкратце пересказал ему свои похождения и закончил словами:
— Пока у них нет абсолютной власти в этой стране. Но при удачном стечении обстоятельств они заполучат ее в любой момент. Сейчас они — всего лишь коварное и опасное меньшинство, но у них Достаточно сил, чтобы влиять на нашу судьбу. Их ставленники сидят на ключевых федеральных постах и в отдельных штатах… Пойми, Эд, эти норманы-фанатики могут быть демократами, республиканцами, хоть тибетскими ламами; они могут действовать под самыми диковинными вывесками, но всегда, во все времена, они — норманы, высшие по отношению к гуманам!
— Дерьмо! — презрительно заявил Дрейк. — Этого недостаточно, чтобы развязывать мировые войны.
— Не обманывай сам себя! Мы не одиноки в этом свихнувшемся мире. Есть другие народы, другие люди, которых воодушевляют совсем другие идеи. В одних странах норманы могут иметь меньше власти, в других — больше. Достаточно, чтобы войну начала только одна. Этого хватит, уверяю тебя. В своё время это сделал Гитлер — и наверняка у истоков там стоял кто-нибудь вроде этого толстого чурбана. Германия отправилась в преисподнюю, потащив с собой полмира, — и все во имя их навязчивой идеи.
— Но…
— Послушай, Эд, представь, что германский нацизм просуществовал бы не тринадцать лет, а больше, гораздо больше, что фашисты захватили бы власть не только в Европе, но и во всем мире… Как ты думаешь, в этом случае они выиграли бы свою войну?
— Никогда, — без колебаний заявил Дрейк.
— Может, и так, но это продолжалось бы черт знает насколько дольше, и мир заплатил бы гораздо большую цену. Впрочем, не в этом дело. — Армстронг легонько похлопал по руке Дрейка, чтобы подчеркнуть свои слова, — Дело в том, что эти норманы-психи не могут проиграть войну.
— Они не могут… — яростно начал Дрейк, но Армстронг перебил:
— Азиаты проиграли последнюю войну?
— Глупый вопрос. Это была война с фашизмом!
— Да, китайцы сражались на нашей стороне, японцы — против нас. Азиаты были с обеих сторон, и, если рассматривать их как целое, они не проиграли войну! — Армстронг понизил голос. — Пойми наконец, Эд, эти норманы-проповедники лишены национального чувства совершенно. Их цель — развязать войну покруче, чтобы поставить заслон тому, что они расценивают как нежелательную форму прогресса. Какая сторона победит в войне, а какая потерпит поражение — им наплевать, ибо всеобщая разруха способствует их целям. Чего ради им заботиться о том, кто будет разбит в пух и прах, а кто победит, если они — по обе стороны фронта!
— Мне кажется, ты их переоцениваешь. И недооцениваешь людей. Не думаю, что они начнут миллионами бросаться под танки только потому, что какая-то банда психопатов этого захочет.
— Не думаешь? — Улыбка Армстронга была кривой и мрачной. — Ты просто наивен, Эд. Людей можно заставить. Это элементарно — нужно всего лишь придумать дьявола, а потом запустить на всю катушку пропаганду, дабы убедить их, что означенный дьявол существует, что он ужасен и что их ожидает судьба хуже самой смерти, если они не начнут бороться с ним всеми подручными средствами. — Он прищелкнул языком. — Увидишь — они будут драться, как дикие кошки!
Дрейк возмутился:
— Ты считаешь, что в последней войне наши парни сражались и умирали ни за что?
— Боже сохрани! Как раз наоборот! Но за что Дралась противная сторона?
Дрейк молчал, задумавшись.
— Вот я и говорю, — продолжал гнуть своё Армстронг, — нам хватит, даже если начнет одна страна. Другие будут вынуждены драться, чтобы остановить агрессора. Так начинались все войны. Немцев отчаянно одолевал демон «жажды жизненного пространства». Русские больше полувека готовились воевать с извергом по имени капитализм. Было время, когда христиане вели кровавые войны с исламом. И если сегодня во всем мире газеты, радио и телевидение вдруг объявят, что на Землю высадились агрессоры с альфы Центавра, тысячи легковерных схватятся за оружие. Помнишь Свифта? Его лилипуты готовы были перебить друг друга из-за вопроса, с какого конца разбивать яйцо!
— Заткнись! — разозлился Дрейк. — Ты действуешь мне на психику. Ты рассуждаешь как норман — говоришь, что мы все спятили?
— А вдруг так и есть? Может быть, норманы правы, и наш мир — вселенский сумасшедший дом, пристанище для идиотов со всей Солнечной системы? Но кто сказал, что обитатели этого дома должны сидеть в уголке и дуться на весь белый свет? Пусть земляне на девяносто процентов кретины — по норманским меркам, но кто сказал, что мы не имеем права хотя бы попытаться вырваться из клетки?! — Он подумал несколько секунд и добавил: — Как бы то ни было, меня не устраивает определение нормальности, которое дает какая-то машина, пусть она хоть трижды называется психотроном. И я сомневаюсь, что марсиане, венериане и меркуриане — если они действительно существуют — такие уж образчики добродетели по сравнению с нами.
— Ты меня уговорил. Что дальше?
— А дальше, Эд, ты должен помочь мне.
— Каким, интересно, образом?
— Я должен выжать из этого седовласого чудовища все, что он знает. Все до последней капли, пусть он хоть окочурится десять раз за сеанс. Мне нужно связаться с друзьями, которые залегли на дно в Нью-Йорке, мне нужно выяснить, что случилось с Клэр Мэндл, и придумать, как избавить от неприятностей Джорджа Куина. И это не все, по сути, это лишь начало; я должен ещё найти способ стряхнуть со своего хвоста полицию и ФБР, и наконец, если это вообще возможно, я должен уничтожить международный «Норман-клуб», пока он не уничтожил весь мир.
— Ты не сделаешь и четвертой части, — уверенно заявил Дрейк. — Советую тебе расслабиться, и пусть события идут своим чередом.
— Нет. Пока я ещё держусь! — Армстронг внимательно посмотрел на Вомерсли, который вдруг начал храпеть. — Ничего, оклемается. Я хочу, чтобы ты подержал его у себя, Эд. Удержи его любой ценой хотя бы двадцать четыре часа. Не дай ему уйти, даже если тебе придётся вышибить из него мозги!
— Снова исчезаешь?
— Нужно съездить за подкреплением. Дашь мне машину?
— «Линкольн». Там, за домом. — Дрейк мрачно посмотрел на спящего пленника. — О, судьба! Нужно проверять его карманы? Вдруг ему захочется выкинуть какой-нибудь фортель?..
— Я его обыскал ещё по дороге. Ничего у него нет. Если он проснется и начнет орать про свою неприкосновенность, стукни его по башке!
Завернув за угол, Армстронг обнаружил «линкольн», сел за руль, и машина рванулась к Гудзону. «Ты сделаешь не больше четверти», — сказал Дрейк. Бедняга Дрейк! Неудача с девятым кораблем, видно, здорово его подкосила! Ибо человечество издревле знало истину, которую он умудрился забыть: ничего нет невозможного. И в том числе — вырваться из вселенской резервации!
Выбирать приходилось между двумя возможными контактами: Нортон или Мириам. Если Хансен ещё не связался с Нортоном и если хитрая Мириам уже перекочевала в другое место, ни один из этих каналов не годился. Но разыскивать Хансена, не испробовав сначала условленные каналы, было бы напрасной тратой драгоценного времени.
Армстронг решил начать с Мириам. Припарковав «линкольн» недалеко от телефонной будки, он набрал номер, по которому звонил в прошлый раз. Дожидаясь соединения, Армстронг не отрывал глаз от пустой улицы. Наконец экран ожил, и на нем появилась Мириам. Вид у нее был растрепанный, словно после приступа мигрени.
— Приветствую, о прекраснейшая! — проговорил Армстронг.
— Что вам надо? — спросила она угрюмо и настороженно. — И почему в такую рань?
— Ну, ну! Будьте же полюбезней! Я просто хотел посмотреть, как вы выглядите, если вас поднять с кровати.
Мириам машинально поправила волосы, одарила Армстронга сердитым взглядом и сказала:
— Говорите, что вам нужно, только покороче.
— Я позвонил, чтобы проверить — здесь вы или нет. — Он быстро огляделся по сторонам. — Я должен поговорить ещё с одним человеком… Перезвоню вам через полчаса. Надеюсь, вы не против?
— Как будто от этого что-то изменится!
— Я снова позвоню из этой же кабины и буду краток, насколько смогу. Обещаю вам. Торжественно. — Армстронг нажал кнопку сброса, и лицо Мириам растаяло.
Он быстро вернулся к машине, объехал квартал и припарковался за углом, выставив капот «линкольна» ровно настолько, чтобы наблюдать за будкой из укрытия. Не выключая двигатель, готовый при необходимости рвануть с места, Армстронг просидел почти полчаса.
Но увидел он только нескольких ранних прохожих, торопившихся к ближайшей станции подземки. Проехав ближе к центру, Армстронг перезвонил Мириам из другой кабины.
— Я проверял линию. Нас могли прослушивать, и тогда меня без долгих слов попытались бы укокошить. Очевидно, вас ещё не выследили…
— Была бы я здесь, если б выследили? — насмешливо осведомилась она.
— Вполне возможно, дорогая! Они не стали бы вынимать сыр из мышеловки.
— Не смейте называть меня сыром!
— Ладно, ладно. — Он устало покачал головой. — Я совсем забыл, что вы только что досматривали девятый сон. Только скажите мне, где найти нашего общего друга, и можете возвращаться в кроватку.
Мириам пробормотала адрес во Флаппинге, поспешно прибавив:
— Только до завтрашнего полудня. Потом он будет где-то в другом месте.
— Спасибо.
Стараясь не превышать скорость, дабы не волновать полицейские патрули, Армстронг повёл «линкольн» через Трайборо. Он без помех переехал по мосту на Лонг-Айленд и скоро нашёл полуразрушенный кирпичный дом — временное убежище Хансена.
Детектив был бос, его подтяжки болтались на груди.
— Адрес вам дала Мириам? — Он быстро запер за Армстронгом дверь.
— Да. Не могу сказать, что она была сама любезность, но, как видите, я здесь.
— Вам повезло. Ещё денек, и нас обоих след бы простыл. Она переезжает завтра. Я тоже. — Он пристегнул подтяжки. — У вас такие мешки под глазами, как будто они мукой набиты.
— Знаю. Я всю ночь на ногах.
— Вредная привычка. К добру не приведет. — Хансен провел Армстронга в дальнюю комнату. — Присядьте пока куда-нибудь. Я сейчас. — Его голые пятки прошлепали вверх по лестнице, и скоро Хансен спустился с оставшейся одеждой под мышкой. Одеваясь, он спросил: — Каков будет наш следующий шаг к виселице?
— Сейчас обрисую вкратце. — Голос Армстронга стал жестким. — Где Клэр Мэндл?
— Будь я проклят, если знаю. Она исчезла без следа, обрубив все хвосты.
— Хвосты?
— ФБР ходило за ней по пятам, как ревнивый отец. Но получили они только воздушный поцелуй на прощание.
— Как вы об этом узнали?
Хансен втиснул ногу в ботинок и аккуратно его зашнуровал.
— Потому что я ей помогал.
Сдвинув брови, Армстронг прорычал:
— Вы что, говорить разучились?
Хансен невозмутимо продолжил:
— Я поехал к ней и, как вы сказали, забрал перечень. Она, правда, пожаловалась, что была бы вам гораздо полезнее, если бы только могла перейти дорогу без сопровождения вереницы топтунов. Она считала, что за ней ходят люди из ФБР, но я засомневался и на всякий случай приставил к ней двух моих ребят. — Дальше.
— Она просто молодец: стравила их с преследователями и, пока они выясняли отношения, растворилась. Ловко было проделано, такое нечасто увидишь. — Хансен даже прищелкнул языком.
— В газетах сообщают, что она исчезла, но намекают, что с ней что-то случилось…
— Газеты! — Хансен насмешливо взмахнул рукой. — Когда это газетчики, комментаторы и прочая шушера заботились о достоверности фактов? — Он поднялся и натянул джемпер. — Они не пишут, что двух моих людей задержали для допроса?
— Нет.
— Вот видите!
Армстронг помолчал, размышляя, потом спросил:
— Вы не заходили к этой марионетке Линдла?
— К Карсону? Нет. Я собирался туда сегодня.
— Не нужно. Сейчас нам не до него. Положение обостряется — и становится очень жарко.
— Становится жарко? — как эхо повторил Хансен. — Та-ак. Выкладывайте. Что вы ещё натворили?
— Меня разыскивают за похищение сенатора. Хансен замер, как статуя, с галстуком в руках. — Что?!
— Меня разыскивают за похищение сенатора, — с готовностью повторил Армстронг. — Гнусного ублюдка Вомерсли.
— Значит, на нашем счету были убийства, поджог, шпионаж и массовый саботаж, — проговорил Хансен, подняв очи горе. — Теперь ещё похищение. — Он завязал галстук. — Где вы его спрятали?
— У Эдди Дрейка, в Нью-Джерси. Я хочу, чтобы вы прибыли туда как можно скорее со всеми своими людьми, с которыми удастся связаться. Сколько их у вас?
— Пит мёртв, двоих задержало ФБР… Остаются четверо постоянных и пятеро от случая к случаю. Постоянные — надежны.
— Четверо плюс вы, я и Эд — итого семь. Если удастся вызволить Куина, восемь.
— Почему нужно вызволять Куина? Он что, заделался робинзоном на каком-нибудь айсберге?
— Его увезли в Канзас-Сити. Норманы пытаются пришить ему убийство Амброза Фазергила. Но я надеюсь, что они хорошенько подумают, прежде чем зайти так далеко; сейчас мы квиты: Куин у них, но Вомерсли у меня!
— Ну и ну! — Хансен взялся за шляпу. — Хорошо бы я оказался где-нибудь подальше, когда вы решили стать моим клиентом. Черт знает во что я ввязался! Наверно, мне придётся заплатить за это лучшими годами моей жизни. — Он надвинул шляпу на лоб. — Единственное, на что я не могу пожаловаться, — это скука.
— Деньги — корень всех зол, — заметил Армстронг. — Если вам и придётся платить, то только за свою жадность. Пусть это будет для вас уроком.
К тому времени, когда вернулся Армстронг, Дрейк уже весь извелся. Он с готовностью распахнул дверь и, вовсю жестикулируя, заговорил:
— Черт знает какая кутерьма! Этот гад очухался часа через три после того, как ты уехал. Слышал бы ты, как он меня крыл! А как грозил! Пришлось на всякий случай привязать его к кровати. Между прочим, ты уже слышал новости?
— Некогда было. Ты догадался записать?
Дрейк кивнул, пересек комнату и включил видивокс. На экране возник текст. «Европейцы готовятся открыть карты», — предупреждает Линдл, требуя дополнительно сто миллиардов долларов на оборону».
Армстронг не затруднял себя внимательным чтением. Сейчас важна была суть, а не детали.
«Кризис приближается… мы вынуждены тратить средства, нанося себе невосполнимый ущерб… Нельзя забывать ужасные уроки прошлого… Грозовые тучи войны вновь собираются на горизонте… Все необязательные расходы должны быть беспощадно урезаны… так требует тяжкое бремя ответственности… Чудовищное, безумное расточительство человеческих сил, материалов и средств… космическая программа должна быть свернута… это веление времени». Следующая страница:
«После беседы с Президентом генерал Л. С. Грегори заверил прессу, что вооруженные силы готовы ко всему».
— Готов заложить мою толстую шкуру, что Грегори — вовсе не такой паникер, — сказал Армстронг Дрейку. — Но успокаивающие речи нынче не в цене, и бравые норманы-агитаторы оставили от его выступления рожки да ножки — маленький кусочек, который, с их точки зрения, должен подстегнуть всеобщие страхи. Черт возьми! Это тот самый случай, когда часть правды хуже отъявленной лжи! — Он задумчиво, покусывал губу, и вдруг на следующей странице его взгляд наткнулся на заголовок: «Враг общества номер один Вашингтон. Объявлен общегосударственный розыск. Разыскивается Джон Дж. Армстронг, тридцати четырех лет, нью-йоркский изобретатель-одиночка. Рост — шесть футов три дюйма; вес — двести тридцать фунтов. Вооружен. Армстронг подозревается в шпионаже в пользу иностранных государств, а также в ряде убийств и похищении. Как полагают, он скрывается в нью-йоркском метро». О Вомерсли ни слова.
Пожав плечами, Армстронг выключил телевизор.
— Похоже, они нашли «кадиллак». — Глаза у него покраснели, веки опухли, на щеках и подбородке появилась щетина. — Ложись, поспи часок-другой, Эд. Тебе нужно выспаться.
Дрейк повалился в кресло и уставился на него широко раскрытыми глазами: — Можно подумать, я сумею заснуть!
— Ты просто перенервничал. Как насчет пачки «Виталакса»?
— А, черт! — с яростью прошипел Дрейк. — Вот и я говорю, лучше уж сразу цианистый калий.
Армстронг бросился в соседнее кресло, потёр глаза и зевнул. Затем прислушался:
— Кто-то идет!
Услышав, что возле дома остановился автомобиль, Дрейк, словно сомнамбула, поднялся с кресла, но так и остался стоять, безвольно опустив руки и ожидая, кто же появится на пороге.
Посмотрев на него, Армстронг ухмыльнулся, отпер дверь и впустил Хансена. Детектива сопровождали трое крепких парней, позади шествовала Мириам. Армстронг представил их Дрейку.
— Нас уже поубавилось, — заявил Хансен. — Вчера вечером взяли Джека. Напился до чертиков. — Хансен презрительно фыркнул. — Значит, я в нем ошибался. Ладно, обойдемся. Но если бы у них хватило ума последить за его берлогой, они бы и меня прихватили. Вместо Джека — Мириам.
— Мириам — это просто замечательно! Мы на нее молиться будем, если она соорудит нам сэндвичи и кофе. — Армстронг показал девушке, где кухня, и сказал, обращаясь к Дрейку: — Наверное, надо накормить и нашего друга сенатора. А то ещё загнется от истощения, бедняжка.
— Он уже кормленный. И весьма неплохо. Жрал, как свинья, в три горла. Видно, ночные переживания аппетит ему не перебили.
— Ага, значит, он созрел для очередной порции детектора. — Армстронг протопал наверх и вскоре вернулся, неся на руках связанного Вомерсли. Без особых церемоний он бросил сенатора в ближайшее кресло.
— Вы, подонки! — яростно и как-то торжественно провозгласил Вомерсли. — Не надейтесь, что это сойдет вам с рук! — Он обвёл взглядом каждого по очереди. — Я запомню вас! Я ещё усажу вас на электрический стул! Хотя бы мне пришлось потратить да это всю жизнь!
— И как вы считаете, сколько вам ещё осталось? — холодно осведомился Хансен.
— Помолчите. Не пререкайтесь с ним. — Армстронг начал прилаживать контакты, но Вомерсли энергично затряс головой, изрыгая проклятия. Получив удар в челюсть, сенатор качнулся назад, и этой секунды Армстронгу хватило, чтобы закрепить контакты и включить аппарат. На лице Хансена мелькнуло удовлетворение.
— В последний раз!.. — взвизгнул Вомерсли, но тут же злость на его лице растаяла, сменившись идиотским выражением.
— Домашний адрес Синглтона?
Покрутив головой, Вомерсли ответил, и Хансен записал адрес в свой блокнот.
— Но вы не знаете, где прячут Куина?
— Нет.
— А Синглтон знает?
— Да.
Почесав колючий подбородок, Армстронг осведомился:
— Вомерсли, известно ли вам, что кто-то строит ещё два космических корабля?
— Да.
— Кто их строит?
— Мы.
— Вот черт! — воскликнул Дрейк. — Где?
— Йеллоунайф.
— Оба?
— Да.
— Йеллоунайф… Это в Канаде, в лесах… — Армстронг задумался. — Надо полагать, с канадским правительством согласовано?
— Да.
— В какой стадии строительство?
Вомерсли тупо моргал; казалось, ему ужасно трудно ворочать языком. Наконец послышалось:
— Девятнадцатый готов к испытательному полету, двадцатый закончат через несколько дней.
— И после испытаний они полетят на Марс?
— Да.
— М-да, — проговорил Армстронг.
— Они продвинулись дальше, чем я ожидал. Но ни тот, ни другой корабль Марса не достигнут, верно? — спросил он Вомерсли.
— Нет.
Подойдя к сенатору ближе, Армстронг строго спросил:
— Почему?
— Потому что топливная проволока, которая сматывается с катушек и подается в двигатели, неоднородна по составу.
— Кто поставил такое топливо?
— «Радиометалз Корпорейшн».
— Дочерняя фирма «Норман-клуба»?
— Нет.
Армстронг озадаченно потёр лоб и заходил кругами по комнате. Аудитория молча следила за ним.
— Есть ли среди служащих «Радиометалз» члены «Норман-клуба»?
— Да.
— Инженеры?
— Да.
— Фамилии?
— Не знаю.
— Значит, они вносят изменения в структуру топливной проволоки, зная, что при определенных условиях это вызовет взрыв? И руководство корпорации об этом не знает?
— Да.
— Как рассчитано время взрывов? Они произойдут в начале, в середине или в конце пути?
— В конце, — промычал Вомерсли.
— То есть когда оба корабля окажутся в непосредственной близости от Марса?
— Да.
— Кое-кому следует свернуть за это жирную шею! — гневно воскликнул Дрейк.
— Успокойся. — Армстронг жестом призвал Эда к молчанию и спросил Вомерсли: — Значит, пилоты, не кандидаты «Норман-клуба»?
— Нет.
— Вам известно, что они погибнут вместе с кораблями?
— Да.
Молниеносно развернувшись, Армстронг успел перехватить Дрейка и оттолкнуть его от сенатора. Потом он снова спросил Вомерсли:
— Зачем вы толкаете мир к войне, если вы спокойно можете взрывать космические корабли?
— Психокарты показывают, что, если не будет войны, эту планету ожидает космический бум.
— И что?
— Мы можем справиться одновременно с двумя кораблями, быть может, с четырьмя, но не с десятью. Только глобальная война способна изменить современную психокартину.
С отвращением фыркнув, Армстронг сменил тему:
— Я рассказывал вам историю о чертежах космического корабля, предложенных марсианским ссыльным. Вы в нее поверили. Знаете ли вы, где находятся такие люди?
— Нет.
— Почему?
— После прибытия они сразу же скрываются. Мы не успеваем их выследить. Они хоть и безумны, но они — марсиане и очень осторожны.
— Вы их боитесь?
— Они считают нас своими врагами.
— Их много?
— Нет. Очень мало.
— Что вы знаете об оружии, похожем по форме на фонарь?
— Это вибрационный коагулятор.
— У «Норман-клуба» есть такие?
— Нет. Мы не знаем, как их изготовить. Кроме того, нам запретили ими пользоваться.
— Запрещены? — Армстронг поднял брови. — Кем?
— Норманами с Марса, которые находятся с нами в контакте.
— На этой планете?
— Да.
— Приехали! — Армстронг растерянно огляделся по сторонам. — Ещё одна банда, теперь уже марсианских норманов. — Он снова повернулся к Вомерсли: — Их много?
— Очень мало.
— Сколько?
— Не знаю.
— Они ваши союзники?
— Почти.
— Что значит «почти»?
— Они только советники. В акциях они не участвуют.
— Назовите одного их них, — с вызовом произнёс Армстронг.
— Горовиц.
— Вы утверждаете, что он — уроженец Марса?
— Да.
— Откуда вам это известно?
— Это выяснилось, когда мы впервые предложили ему присоединиться к нам. Именно он сделал психотрон и обучил нескольких членов клуба работать на нем.
— Тоже мне доказательство! — усмехнулся Армстронг остальным. — Наверное, заманили старика какой-нибудь мишурой, а тот, недолго думая, съел их с потрохами. Он известный физик, и ума у него побольше, чем у всех норманов, вместе взятых. Кто же отказывается от такого шанса?! Если нужно называться марсианином — пожалуйста. Только платите. Он сделал их, как последних простаков.
— По-моему, это невероятно, — вставил Дрейк.
— Не больше, чем все остальное в этом сумасшедшем деле. Из больших клопов сосут кровь другие, поменьше. Так было всегда. Кроме того, Горовиц-отличная реклама всему движению. Особенно для новообращенных. Религии необходим святой, лучше два, чтобы поддерживать веру. Конечно, Линдл слишком циничен, чтобы принимать энтузиазм Горовица за чистую монету, но и ему это, в конце концов, выгодно. — Армстронг нахмурился. — Мне кажется, что Горовиц меньше всего причастен к этой каше. По крайней мере, я на это надеюсь.
— Надежда умирает последней, — процитировал Дрейк похоронным голосом. — Нам дышат в спину и свистят в уши. Если ты выберешься из этого лабиринта, парень, считай, тебе крупно повезло!
Хансен посмотрел на него строгим взглядом:
— Боитесь?
— Ради Бога, хватит пререкаться! — Армстронг сердито взглянул на обоих. — Мы свободны, никто нас пока ещё не свел с ума, никто не арестовал, не надел наручников… Надеюсь, никто и не наденет!
— Ты замечательно самоуверен, — сказал Дрейк, — и я очень хотел бы разделить это чувство с тобой. Но я не привык ощущать себя дичью, за которой гонится целая свора охотников. И как вы собираетесь с ними управиться, я постичь не могу. — Он наградил Вомерсли злобным взглядом и добавил: — Но я хочу, чтобы вы поняли — я на вашей стороне не потому, что мне некуда деваться, а потому, что хочу увидеть, как подохнет эта крыса.
— Похвальное стремление, — одобрил Хансен.
Все ещё хмурясь, Армстронг спросил Вомерсли:
— Если нормальные марсиане потребуют прекратить деятельность «Норман-клуба» или же вообще распустить его, будет ли это сделано?
— Да.
— Почему?
— Мы верны им. Они выше нас.
— Но они не отдадут такой приказ?
— Нет.
— Они же миссионеры! — строго заметил Армстронг. — Если верить Линдлу, они суют свой нос в дела этого мира постоянно. Почему же они отказываются вмешиваться сейчас?
— Потому что сейчас… другое… Перекресток всех судеб… и они чувствуют… они чувствуют… — Вомерсли закашлялся, что-то невнятно пробормотал и с трудом добавил: — …что сейчас тот момент, когда земляне — и нормальные, и ненормальные должны… сами позаботиться о своем спасении… — Он снова закашлялся и обмяк в кресле.
— Хватит с него. — Армстронг выключил аппарат и сорвал контакты со склонившейся головы сенатора. — Оттащите его наверх и бросьте на кровать. Он теперь проспит часа три, не меньше.
Пока Дрейк и двое людей Хансена тащили безвольное тело сенатора, Армстронг неутомимо мерил шагами комнату, словно медведь в клетке. Дождавшись их возвращения, он заговорил:
— Давайте посмотрим на ситуацию иначе. Нас ищут. Нас разыскивают всех — причём тех, кого не включили в список сегодня, обязательно включат завтра — либо как сообщников, либо как соучастников. Формальные обвинения не имеют значения — нам постараются пришить все, что только сумеют найти. Полиция, ФБР, «Норман-клуб», марсиане-гуманы, ЦРУ и, наверное, даже контрразведка ВМС дорого заплатили бы за наши скальпы. — Он внимательно оглядел каждого по очереди. — Я хочу сказать, что каких бы ещё шалостей мы ни натворили, крепче, чем сейчас, мы уже не увязнем.
— За похищение людей полагается смертная казнь, — заметил Дрейк. — Честно говоря, я не представляю ничего более крепкого, чем девять футов веревки.
Не обратив внимания на его слова, Армстронг продолжал:
— Нам понадобятся все силы, на которые мы можем рассчитывать, — а у нас их чертовски мало! Кроме присутствующих я могу доверять только четверым, а именно: генералу Грегори, Биллу Нортону, Клэр Мэндл и Джорджу Куину. Попытка связаться с генералом не принесёт особой пользы, так как я сообщу ему немногое сверх того, что ему уже известно. Тем более что при такой попытке риск попасться чрезвычайно велик. Что касается Клэр Мэндл, то она вне досягаемости. Я о ней не беспокоюсь, поскольку она исчезла по собственной воле. От Билла Нортона проку мало. Сам того не желая, он может причинить нам вред; он человек эмоциональный, а мы сейчас не можем позволить себе отвлекаться на мелочи. Остается Куин.
— И мы знаем, где он, — блестя глазами, вставил Хансен.
— И мы знаем, где он, — кивнул Армстронг. — Вот почему я считаю, что следующим нашим шагом должно быть освобождение Куина. — Он помолчал и спросил: — Есть другие предложения?
Прежде чем ответить, Дрейк задумчиво поскреб подбородок.
— Нет, я не против! Мне просто интересно — что есть у Куина такое, чего нет ни у кого из вас? Нас тут семеро, считая Мириам. Семь крыс в лабиринте! Что изменится, если нас станет восемь?
— Мы станем на одного человека сильнее.
— Верно. Но что нам это даст? Ты начал с того, что поднял шум всего лишь вокруг взрывов космических кораблей! Теперь ты вынужден сражаться с целым дьявольским войском, чтобы предотвратить мировую войну. Но вспомни свои собственные слова: пусть наша страна миролюбива, пусть она руководствуется чувством справедливости и прочими высокими идеалами, беда в том, что бойню может начать любая нация. И если каким-то чудесным образом мы сокрушим «Норман-клуб» в своей стране, они запросто устроят мировой пожар, поднеся спичку где-нибудь ещё-там, где мы не сумеем их достать, — в Португалии или, например, в Перу. Заколыхаются флаги, забьют барабаны; разумных людей, которые хотят жить, предадут анафеме как трусов и предателей, а безумцев, жаждущих умереть, объявят героями из героев. С этим не справиться не то что семи человекам — семи миллионам! И я не знаю, черт возьми, лучше ли станет, если нас окажется восемь!
Хансен наклонился вперёд и мягко спросил:
— Значит, вы хотите, чтобы Куина поджарили в собственном соку?
— Что за чепуха! — вспыхнул Дрейк. — Я руками и ногами за то, чтобы вытащить Куина. Он — пилот космического корабля, и хотел бы я посмотреть, как он разделается с этими дерьмовыми небожителями. У меня тоже есть на это свои причины, но я уступаю очередь Джорджу, потому что он космонавт! — Его обеспокоенный взгляд перешёл с Хансена на Армстронга. — Я хочу только сказать, что не вижу никакого выхода из грязи, в которую мы вляпались. Это как зыбучий песок. Мы будем бороться и одновременно погружаться, погружаться и погружаться, пока не пустим последний пузырь. И чем отчаяннее мы боремся, тем быстрее погружаемся. Именно так я представляю наше положение. Может, вам оно кажется иным? Может быть, вы видите то, чего не вижу я? Если так, я хотел бы об этом знать. Тогда я понимал бы, куда мы идем, и мне стало бы гораздо легче на душе.
— Считай, что так оно и есть, — сказал Армстронг. — Наш дражайший друг Вомерсли был так любезен, что показал нам выход.
— А? — У Дрейка отвисла челюсть.
— Так ведь он же сказал: «Мы у последней черты»! Они у «последней черты»; не мы, а они. И мы поможем им перешагнуть эту черту. Пусть только нам повезёт!
— М-да. — Дрейк выглядел озадаченным. — М-да. — Он неопределенно повёл рукой перед лицом. — Наверное, это от недосыпа. Либо я слишком туп. — Он посмотрел на Хансена: — Вы что-нибудь поняли?
— Нет, — безразлично ответил детектив. — Хотя мне, собственно, все равно. Мне важно, чтобы брякало в кармане.
— Джордж Куин знает то, чего не знаем мы, — объяснил Армстронг. — Он знает, когда, где и как нанести удар. — Он повернулся к Дрейку, и тот в ответ на его взгляд закатил глаза.
— Не обращай на меня внимания. Я сейчас даже не в состоянии понимать английский язык.
— Ладно. Значит, решено — мы выручаем Куина. Остаются ещё две проблемы. Первая — берем ли мы с собой Мириам?
— Попробуйте только не взять! — крикнула Мириам из кухни. Она указала кофейником на Хансена: — Он — мое единственное алиби! Я от него не отстану.
— Ответ ясен. — Армстронг ухмыльнулся. — Берем мы Вомерсли или оставляем здесь под охраной?
— Он для нас — все равно что золотой запас, — сказал Хансен. — Я не люблю расставаться с золотом. Кроме того, предоставив Вомерсли охрану, мы уменьшим нашу численность.
— Я бы вообще не спускал с него глаз, — посоветовал Дрейк. — У меня на душе неспокойно, когда я его не вижу. Я не доверяю ему, даже когда он там, наверху, без сознания.
— Ясно. Берем с собой. — Армстронг посмотрел на часы. — Мы уже потеряли массу времени… Сейчас у нас две машины, Хансена и Дрейка. Дорога впереди длинная, долго собираться некогда. — Он указал на аппарат на полу: — Эту штуковину тоже надо прихватить. Она пригодится, если какая-нибудь канарейка откажется щебетать.
— Канзас-Сити, скоро увидимся! — Хансен встал, и вместе с ним поднялись трое его людей. — Конечно, если нас не укокошат по дороге.
Дом Синглтона оказался ничем и никем не защищенным — будто у хозяина не имелось врагов! Забавный контраст с цитаделью Вомерсли! Очевидно, руководителю здешнего «Норман-клуба» не было нужды хитрить так, как его коллегам на далёком Восточном побережье страны, — он возглавлял менее активный и не так глубоко погрязший в грязных делах филиал.
Они увидели старый, колоритный особняк, от которого веяло солидностью и респектабельностью, столь любимой банкирами и консервативными бизнесменами. Армстронг почувствовал облегчение.
Сидя в первом автомобиле, позади Хансена, который лениво развалился на водительском месте, он сказал:
— Этот болван Вомерсли говорил, что Синглтон знает его в лицо. Сейчас Синглтон дома. Если уж мы поймали фортуну за хвост, надо ее не отпускать. Я предлагаю использовать Вомерсли как фасад и идти напролом. Что скажете?
— Одобряю. — Хансен обвёл дом пристальным взглядом. — Я всегда выигрывал, когда действовал быстро. Если ты медлишь, то даешь думать противнику.
— О’кей. Скажу нашим. — Открыв дверцу, Армстронг выбрался из машины и внимательно оглядел улицу. Он почти не боялся, что его узнает какой-нибудь случайный прохожий, хотя все вчерашние газеты поместили его фотографию. Заголовок гласил: «Двести тысяч долларов за поимку преступника…»
Снимок был нечеткий; впрочем, даже если бы он оказался хорошим, Армстронг не особенно волновался бы, потому что большинство людей не помнят, что они читали за завтраком, не говоря уж о вчерашних газетах.
Гораздо большую опасность представляли профессионалы с острым взглядом и цепкой памятью; именно поэтому он так тщательно изучал обстановку.
Все было тихо. Быстро подойдя ко второй машине, Армстронг сказал водителю:
— Прямо к подъезду! Держитесь вплотную к нам.
Водитель — человек Хансена — кивнул, не переставая жевать резинку. Армстронг взглянул на Вомерсли, втиснутого на заднем сиденье между Дрейком и ещё одним агентом Хансена. Вомерсли в ответ посмотрел на него, но ничего не сказал.
Он сел в машину, и Хансен лихо подрулил к парадному входу особняка. В зеркало заднего вида Армстронг видел второй автомобиль, не отстававший ни на дюйм. Возле дома стояли ещё две машины, припаркованные ближе к воротам; людей в них не было.
Бок о бок с Хансеном Армстронг отчеканил десять широких шагов до входной двери и позвонил. Остальные следовали за ними. Дверь отворила бойкая горничная.
Улыбнувшись, Армстронг приподнял шляпу и любезным тоном произнёс:
— Сенатор Вомерсли с друзьями. Мы хотели бы немедленно встретиться с мистером Синглтоном. Передайте ему, пожалуйста, что причина нашего визита очень важная.
Девушка улыбнулась в ответ, оглядела всю компанию и, видимо ничего не заподозрив, проворковала:
— Пожалуйста, подождите. — Затем она повернулась, взметнув плиссированной юбкой, отчего брови Хансена приподнялись на целый дюйм. Вскоре она возвратилась. — Мистер Синглтон примет вас.
Шагнув в сторону, Армстронг отдал ей шляпу. Другая его рука оставалась в кармане плаща, пальцы сжимали рукоятку тридцать восьмого кольта. Так же в дом вошёл Хансен — шляпа в одной руке, оружие — в другой. Его три сотрудника последовали за шефом, замыкали группу злой и красный как рак Вомерсли, которого держала под руку Мириам, и Дрейк.
Приняв головные уборы, горничная провела гостей через просторный холл и открыла дверь в конце.
В комнате находились четверо, и Армстронг узнал троих, но на его лице не появилось ни проблеска удивления. Ближе всех сидел маленький сморщенный человечек, видимо сам Синглтон. Он как раз пытался подняться из глубокого кресла. Рядом с ним стоял Линдл. Перед пустым камином, держа руки за спиной и глядя сквозь толстые линзы очков, словно сова, расставил длинные ноги Горовиц. Четвертой была Клэр Мзндл. Одной рукой она опиралась о полированный стол.
Другую прижимала ко рту. Ее глаза эльфа казались огромными.
— О, Юстас! — пронзительно воскликнул Синглтон. — Вот так сюрприз! — Выбравшись наконец из кресла и излучая радушие, он двинулся к Вомерсли. — А я думал…
— Вы думали верно, — резко оборвал его Линдл. Он отступил на два шага и насупил брови. — Только не додумали до конца. И теперь пришла расплата.
— Как? — Синглтон замер на одной ноге и медленно опустил вторую на пол. Казалось, он движется будто в замедленном кино. Повернувшись, он взглянул на Линдла: — Что вы имеете в виду? Разве вы не видите, что Юстас…
— Заткнитесь и сядьте! — прорычал Линдл. — Не изображайте психопата Даниила в львином логове! — Его темные глаза не отрывались от Армстронга. — Ну хорошо, вы здесь. Что вам нужно?
Не обращая внимания ни на него, ни на Горовица с Клэр Мэндл, Армстронг подошел к Синглтону и громовым голосом рявкнул: — Джордж Куин!
Синглтон испуганно вздрогнул, и Армстронг, глядя в упор, добавил:
— И да помогут вам небеса, если он мёртв!
Синглтон побледнел и отпрянул.
— Никому не шевелиться! — Армстронг прошёл в середину комнаты. Краешком глаза он заметил, как Линдл снова уселся в кресло, скрестив ноги с демонстративным безразличием. Клэр все ещё стояла у стола, глядя на Армстронга широко раскрытыми глазами. Горовиц не двинулся с места.
— Где Джордж Куин? — снова спросил Армстронг Синглтона.
Тот, казалось, оглох от испуга. Взгляд его блуждал по комнате; он поднял руки и снова уронил их.
Подойдя к ближайшему бра, Армстронг выкрутил лампу, посмотрел на нее и ввернул назад. Лицо его недовольно скривилось.
— В чем дело? — осведомился-Хансен.
— Пятьдесят вольт. В этой норе, должно быть, автономный генератор. Наш перетряхиватель мозгов здесь бесполезен — ему требуется сто десять.
— Мы можем взять этого типа с собой. Это не единственный дом… — Хансен умолк, когда Дрейк тронул его за плечо.
— Постереги-ка этого фрукта. — Он кивнул в сторону Вомерсли и медленно двинулся к Синглтону. Дрейк был удивительно бледным, на лбу выступили капли пота. — А я пока разберусь с другим… — Он скрипнул зубами. Остальные, как зачарованные, смотрели на него. Подойдя прямо к Синглтону, Дрейк спокойно и четко сказал: — У меня свои счеты с этой падалью!
Снова взмахнув руками, Синглтон рухнул обратно в кресло. Дрейк навис над ним и с тем же ледяным спокойствием выговорил:
— Помнишь тот, последний, который взорвался на стапеле, ещё до старта? Погибло шестьдесят человек, помнишь? Одного из них звали Тони Дрейк — это был мой брат! Он умер у меня на руках! — Дрейк повысил голос. — Это сделали по приказу — по твоему приказу, ты, вошь! — Он вынул руку из кармана, блеснул вороненый металл. — Вот тебе мой приказ! Даю тебе десять секунд! Говори, что ты сделал с Джорджем Куином! Выкладывай поживее, не то мозги твои разлетятся по комнате, и тогда ты поймешь, что я шутить не намерен!
Пистолет вдруг рявкнул, у всех заложило уши. Синглтон закричал. Поджав левую ногу, он силился дотянуться руками до ступни; лицо его казалось белее мела.
Армстронг с суровым видом шагнул вперёд, и Дрейк наставил дуло прямо в искаженное лицо Синглтона:
— …Пять, шесть, семь, восемь…
— Он в Кифере! Он там, в Кифере, клянусь! — взвизгнул Синглтон.
Дверь в комнату открылась, и в проеме показалось озабоченное лицо горничной. Никто не слышал, как она постучала. Один из парней Хансена, схватив за руку, втащил ее в комнату и прислонился к двери широкой спиной.
— Живой? — не отставал Дрейк. Его взгляд, сверлящий Синглтона, горел ненавистью.
— О, моя нога! — стонал Синглтон. Он обхватил ее руками. Из ботинка капала кровь, оставляя брызги на ковре. — О, моя нога!..
— Живой? — Дрейк покачал револьвером. Лицо его перекосилось. — Я тебя спрашиваю — живой?! — заорал он. — Я не такой, как ты, ясно? Я ненормальный! — Дрейк неестественно рассмеялся. — Я сумасшедший! И я могу сделать что угодно… что угодно… особенно с тобой! — Наклонившись вперёд, он рявкнул прямо в лицо Синглтону: — Жив Куин?
Синглтон всхлипнул, затем неистово завопил:
— Да, жив! Он в Кифере, клянусь! Живой! — Где это?
Холодным саркастическим тоном в разговор вмешался Линдл:
— Место, которое назвал этот хлюпик, — в получасе езды. Там есть телефон. Вы избавите себя от хлопот, не говоря уж о мелодраматических эффектах, если Синглтон позвонит туда и прикажет своим людям доставить Куина прямо сюда.
По какой-то необъяснимой причине это предложение взбесило Дрейка. Он перевёл дикий взгляд на Линдла и наставил на него пистолет.
— Кто тебе разрешил открывать пасть? Я разговариваю с этим трусливым ублюдком, а ты…
— Полегче, Эд! — Армстронг быстрым движением завладел пистолетом Дрейка. — Остынь, ладно? Остынь!
— Но!.. — крикнул Дрейк.
— Спокойнее! — Армстронг крепко сжал его руку и посмотрел в глаза. — Прежде всего Куин. Нам нужен Куин, разве не так? Сначала дело, потом удовольствия.
Медленно-медленно Дрейк сбавил обороты. Наконец он произнёс:
— Конечно! Пусть эта гнида звонит в Кифер. Для тамошних горилл это будет сигналом сбросить Куина в реку, прежде чем отправиться сюда, за нами.
— Мы рискнем. — Армстронг внимательно рассматривал стонущего Синглтона. — И мне кажется, что рисковать мы будем немногим — этот тип не станет сам подписывать свой смертный приговор. — Обратившись к Синглтону, он сказал: — Вот телефон. Скажите им, что Куин нужен вам немедленно.
— Моя нога… — хныкал Синглтон. Он снял ботинок, открыв пропитанный кровью носок. — Сначала перевяжите меня. Я умру от потери крови…
— От потери крови! — Заметив испуганное выражение на лице Синглтона, Армстронг мрачно усмехнулся. — Миллионы людей умрут от потери крови, если дать волю вам и вашей банде. Вас это, конечно, меньше всего заботит, но уж не обессудьте, мы заплатим той же монетой! — Он сунул телефон Синглтону в руки: — Вперёд. Говорите все, что хотите. Если вам не терпится на тот свет, можете даже позвать на помощь.
— Джон? — Клэр Мэндл сделала шаг вперёд. Казалось, она вот-вот разрыдается.
Армстронг не обратил на нее внимания.
— Ну! — подстегнул он Синглтона. Клэр отступила и села в кресло. Нижняя губа ее подрагивала.
Синглтон, взяв трубку, сумел унять дрожь в голосе и произнёс с вполне приемлемой властностью:
— Доставьте сюда Куина. Да, немедленно! — Положив трубку, он начал снимать носок.
Армстронг отправил за бинтами горничную в сопровождении одного из людей Хансена. Когда они вернулись, он присел на подлокотник кресла и стал смотреть, как девушка перевязывает Синглтона.
— Вы неизлечимо сентиментальны. — Линдл посмотрел на Армстронга. — Насколько мне известно, вы первый аттестованный норман, который, как оказалось, слишком ленив духовно, чтобы совладать со своими эмоциями. И посмотрите, к чему это привело. — Он язвительно усмехнулся. — Две сотни тысяч за живого или мёртвого — награда хоть куда! — Линдл с притворной скорбью покачал головой. — Помните, что я вам сказал однажды? Если хотите, можете ответить мне сейчас. Как вам нравится этот сумасшедший дом?
Армстронг глядел на него как сфинкс. Линдл продолжал:
— Очень скоро мир этот станет ещё хуже, вот увидите… Между прочим, весьма странно, что вы, совершенно нормальный индивид, встали на сторону психопатов. Никак я не могу найти этому объяснение. Мне кажется, что либо психотрон поставил вам неверный диагноз — хотя наш друг Горовиц, эксперт по психотрону, самым решительным образом это отвергает, — либо нам так и не удалось убедить вас, несмотря на очевиднейшие факты. Лично я склоняюсь ко второму. Вы — норман, но неисправимый скептик. К несчастью, с тех пор как мы с вами расстались, вы так и не сумели правильно оценить, против какой силы выступаете. Вы не верите даже своим собственным глазам! — Линдл выпрямился в кресле. — Поверьте же им хоть один раз! И позвольте напомнить вам, что раскаяться никогда не поздно.
Лицо Армстронга оставалось непроницаемым. — Сила наша такова, — похвалялся Линдл, решив, видимо, с пользой провести время ожидания, — что стоит нам захотеть, и все обвинения против вас и ваших друзей будут сняты сегодня же. Завтра мы сделали бы вас национальными героями, а послезавтра — богатыми людьми.
— Что вы называете богатством? — неожиданно поинтересовался Хансен.
Саркастический взгляд Линдла переместился на него.
— Мы не из жадных. Миллион каждому.
— Мало. — Хансен махнул в сторону бесстрастного Армстронга. — Этот тип обещал мне полтора. И врать он горазд куда больше вас!
Мириам хихикнула. Линдл принял сердитый вид. Армстронг промолчал.
Угрюмый и молчаливый Вомерсли неожиданно очнулся и прорычал Линдлу:
— Напрасно стараетесь! Они все совершенно ненормальные, что бы там ни утверждал ваш психотрон. — Он пыхтел, как большая рассерженная лягушка. — Отстаньте от них. Пусть будет что будет.
Клэр Мэндл снова встала и нерешительно заговорила:
— Джон, я пыталась помочь. Поверьте, я…
— Молчите, Клэр! — властно и сурово оборвал ее Горовиц. — Я уже говорил вам, что помощь и вмешательство в чужие дела — абсолютно разные вещи. Первое разрешено, второе — нет. Категорически нет! — Он подождал ответной реакции, но Клэр молчала. Армстронг сидел, как огромный неуклюжий медведь, и твердым холодным взглядом смотрел на Линдла. Горовиц, в свою очередь, наблюдал за Армстронгом, словно тот был редкой бабочкой, пришпиленной к доске.
— Этот человек, — сказал Горовиц, тщательно выговаривая слова, — хорошо знает, что он хочет сделать, и он намерен посмотреть, можно ли это сделать вообще. Если он потерпит неудачу, это — судьба. Если ему повезёт — это тоже судьба. — Горовиц пожал покатыми плечами. — И добавить тут нечего!
— Вы что, тоже спятили? — осведомился Линдл, в его глазах загорелись красные огоньки.
— Как вы смеете говорить такое мне? — Горовиц задал вопрос холодно и равнодушно, но эффект получился потрясающий.
Огоньки в глазах Линдла потухли, и он заметно съежился в кресле. Облизав губы, он произнёс:
— Прошу прощения. Не нам ставить под сомнение ваши идеи.
В холле громко зазвонил колокольчик. Горничная бросила испуганный взгляд на Синглтона, который моментально переадресовал его Армстронгу. Последний кивнул Хансену:
— Прихватите своих парней.
Хансен в сопровождении двух человек направился к выходу. Линдл, напустив на себя смиренный вид, откинулся на спинку кресла. Глаза его были устремлены в потолок, казалось, он чрезвычайно озабочен чем-то, весьма далеким от происходящего. Он качнулся, оторвав от пола передние ножки кресла, а затем стал отклонять кресло все дальше и дальше.
Прежде чем кресло сенатора коснулось вделанной в стену кнопки, Армстронг хладнокровно ударил Линдла по затылку. Тело дернулось два раза и сползло на пол. Мириам как-то странно взвизгнула, Клэр спрятала лицо в ладони.
В следующую секунду, показавшуюся вечностью, Армстронг успел перехватить быстрый взгляд Горовица, с угрожающим видом снявшего очки. Но сделать он ничего не успел. Синглтон, только что скуливший от безумного страха, вдруг поднялся во весь свой невеликий рост, в руке у него был револьвер, прежде спрятанный под подушкой кресла. Дрейк бросился на него безоружный.
В холле послышался шум, прогремели два выстрела, громко вскрикнула Мириам, заглушив быстрый топот ног. Армстронг прицелился было в Синглтона, но Дрейк заслонял цель. Опустив револьвер, Армстронг вскочил с подлокотника кресла, резко развернулся на одной ноге, выдернул Вомерсли из объятий одного из агентов Хансена и с размаху стукнул его рукояткой по голове. Вомерсли вскрикнул и мешком свалился на пол.
В холле снова раздался выстрел, за ним ещё два. Мириам, открыв рот, начала выделывать какие-то безумные па. Ещё один выстрел прогремел уже в комнате, и Дрейк рухнул рядом с креслом Синглтона. Тот отпихнул тело, вскочил на здоровую ногу и, истерично визжа, трясущейся рукой направил револьвер на Армстронга. На секунду Синглтон отвлекся, скосив глаза в сторону одного из агентов Хансена, и это промедление оказалось для него роковым.
Раненый Дрейк толкнул его под колено, опрокинул на пол и вырвал оружие. Прогремел ещё один выстрел, и Синглтон вскрикнул, как попавший в капкан зверь. Он судорожно сложился пополам, вытянулся, сложился и снова вытянулся, корчась и извиваясь, прижимая руки к животу.
Лежа на ковре, Дрейк выплюнул сгусток крови и слабым, угасающим голосом выговорил:
— Этот закон… слишком хорош для всяких… проклятых марсиан… око за око… — Он с усилием поднял револьвер и послал пулю позади правого уха Синглтона. — Стоящее дело, — прохрипел он, — стоит делать как следует. — Что-то булькнуло у него в горле. Пальцы, сжимавшие револьвер, разжались, голова откинулась на согнутую левую руку, и он перестал дышать.
Армстронг огляделся. Горовиц по-прежнему стоял у камина, не переменив позы, и выражение его лица было все таким же бесстрастным. Клэр сжалась в кресле, уткнувшись лицом в ладони. Мириам, как в столбняке, застыла у двери, а Хансеновский агент с мрачным видом созерцал трупы — Дрейка, Синглтона и Линдла.
В дверях появился Хансен. Он подталкивал перед собой горничную, а за ним вошли Джордж Куин и один из агентов.
— Мы потеряли одного из ребят, — сказал Хансен. — Зато ухлопали двоих. — Его темные ястребиные глаза изучали перепуганную служанку. — Едва они вошли, она каким-то образом подала им сигнал. Конечно, те сразу схватились за пушки. И пока мы выясняли отношения, это милое создание попыталось удрать. Если бы ей это удалось, сюда слетелся бы весь город. Куин еле успел ее поймать.
— Отлично сработано, Джордж, — одобрил Армстронг.
— Не говори «гоп», — заметил Куин. — Через двадцать минут они будут звонить, дабы удостовериться, что все в порядке. — Он повернул озабоченное лицо к Армстронгу: — Я знаю, ребята, что вы затеяли все это ради меня, но…
— Некогда болтать. — Армстронг нетерпеливо взмахнул рукой и обнаружил, что все ещё сжимает револьвер. Он сунул оружие обратно в карман. — Нужно сматываться. Быстро. Мертвых оставим, а остальных заберем.
— Всех? — Хансен пересчитал оставшихся: Горовиц, горничная, Клэр Мэндл, едва живой Вомерсли, шевелившийся на ковре. — Четверо лишних!
— Мы не можем оставить здесь никого — погоня начнётся сразу же. Мертвые не болтают — пусть живые поломают голову о том, что тут произошло. Это хоть немного их задержит, у нас сейчас каждая минута на счету. Решено — забираем все машины и всех живых. — Он взглянул на Горовица: — Вы первый — марш! Клэр отняла руки от лица и проговорила: — Джон, я понимаю, что вам нужен Куин, но зачем вам нужен этот человек? Я не…
— Потом, — мягко сказал Армстронг, — потом. Не сейчас. — Он подтолкнул Горовица. Ученый покорно двинулся к выходу. Как ни странно, Армстронг больше не испытывал к нему ненависти. Как будто умирающий Дрейк последним выстрелом отомстил за них обоих… И сейчас Армстронг ощущал только холод — холод смерти многих и многих миллионов мертвецов, которые скоро покроют Землю ковром — если он не сумеет предотвратить всемирную бойню. И наверное, именно этот холод заставил Горовица повиноваться без уверток и колебаний, когда Армстронг коротко скомандовал ему:
— Марш!
Заперев дом, они погрузились в четыре машины и двинулись в путь. Автомобиль самого Горовица, длинный, плоский лимузин, шёл первым; за рулем сидел Хансен. В машине был УКВ-приемник, но полицейские рации молчали даже час спустя, когда неторопливая с виду кавалькада свернула к аэропорту.
Очевидно, людям из Кифера пока не удалось выяснить, что произошло, — они работали очень осторожно, опасаясь, скорее всего, не Армстронга, а коварных марсианских гуманов с их страшными коагуляторами. Впрочем, любая задержка противника играла на руку беглецам.
Зафрахтовать двенадцатиместный самолет оказалось до смешного просто. Столкнувшись с неожиданным желанием взять напрокат такую большую машину, да ещё без пилота, начальник смены аэропорта заколебался. Дрогнул он при виде пачки банкнот и четырех автомобилей, оставляемых в залог. Довершил дело пилотский сертификат Куина — чиновник с благоговением прочел вслух заключительные слова: «…включая жидкотопливные и твердотопливные ракеты экспериментальных моделей».
— Впервые вижу сертификат, в котором указаны ракеты, — сказал он, поднимая глаза. — Протянув бумагу Куину, словно то был оригинал Великой хартии вольностей, он без дальнейших вопросов выписал документы. Тогда стало ясно, что ни о каком розыске опасных преступников он и не помышляет.
Один за другим они забрались в самолет — его моторы уже работали на малых оборотах. Зеваки, которые есть на любом аэродроме, следили за ними с интересом, но без малейших подозрений.
Джордж показал класс, моментально набрав высоту пять тысяч футов и взяв курс строго на юг. В журнале фрахта они указали место назначения — Даллас, штат Техас. Медленно, но неуклонно Куин увеличивал скорость. Остальные хранили молчание.
Втиснувшись в кресло второго пилота, Армстронг спросил:
— Когда мы сможем развернуться, Джордж? Нам надо совсем в другую сторону. И хорошо бы нас при этом не засекли.
Сузив глаза и бросив взгляд на приборы, Куин на миг задумался.
— У них есть радар на башне. Может, он используется только при плохой видимости или ночью, а может, и постоянно. Не знаю. Если играть наверняка, то нужно спуститься ниже диаграммы антенны и там уже крутануться. Хотя, если нас ищут, с земли нас засекут, где угодно.
— Нас ещё не ищут. — Армстронг поиграл ручкой настройки приемника. — Не знаю почему. Наверное, Синглтонова шайка, не столь сильна, как те, что на Востоке. — Он задумчиво поскреб подбородок. На нем снова отросла щетина. — Что стряслось с Фазергилом?
— Я не знаю всего, но думаю, ты оказался прав — он кое-что знал. То ли он об этом сболтнул, то ли ещё только собирался, но однажды я услышал спор в его кабинете, а потом выстрел. Я сдуру вломился туда и застал Мюллера с пистолетом в руке. Фазергил был уже мёртв. На меня этот Мюллер посмотрел как на шкаф, даже не потрудился поднять пистолет. Прежде чем я успел сообразить, что к чему, и открыть рот, сзади послышались шаги и кто-то огрел меня по черепу.
— Чертовски повезло!
— Очнулся я в машине, которая в конце концов приехала в Кифер, и с тех пор под охраной сидел там. Они разрешили мне слушать новости, так что вскоре я узнал, что убийство навесили на меня и полиция сбилась с ног. Тебя при этом разыскивали чуть ли не за массовую резню» — Куин скосил на Армстронга глаза. — Когда позвонил Синглтон, я решил, что вот оно, пришло мое время. И меня просто потрясло, когда твои ребята, про которых я подумал, что это его люди, поснимали мою охрану.
— Наверное, твои охранники были потрясены ещё больше, — предположил Армстронг. Он широко улыбнулся. — Я тут кое-что понял — то, что более искушенные люди знали давно: нападающий всегда имеет преимущество. Старый партизанский метод — ударить и спрятаться. Именно он выручал нас до сих пор. — Армстронг проследил, как качнулась земля, когда самолет нырнул в воздушную яму. — Поворачивай на север, Джордж, когда сочтешь, что это безопасно. Мы летим в Йеллоунайф.
— Йеллоунайф? — Куин был заинтригован. — Какого черта мы там забыли?
— Мат в один ход, — сказал Армстронг. — Если наше дьявольское счастье от нас не отвернется!
Поднявшись со своего места, Армстронг подсел к Клэр Мэндл.
— Мы высадим вас где-нибудь по пути.
— Почему?!
— Мы скрываемся от правосудия, — подчеркнул он. — У вас будут неприятности, если выяснится, что вы присоединились к нам добровольно.
— Но, Джон, это же не может продолжаться вечно! Не собираетесь же вы провести оставшуюся часть жизни в бегах, словно последний вор? Почему бы вам…
— Почему бы мне не сдаться властям и не позволить волкам себя съесть? — закончил он за нее.
— Невиновных не наказывают, — возразила она.
Армстронг спокойно посмотрел на нее, зная, что она сама не верит в свои слова. Затем он произнёс:
— Мы высадим вас поближе к какому-нибудь городу. Если вы захотите нам помочь, вы это сделаете, но никому ничего о нас не скажете, по крайней мере несколько дней. Договорились?
Клэр слегка покраснела, и Армстронг видел, что ей ужасно хочется возразить. Но она только прошептала после небольшой паузы:
— Мы можем больше никогда не увидеться!
— Как корабли, разминувшиеся в ночи, — согласился Армстронг. Он внимательно посмотрел на нее. Глаза Клэр были влажны. Мягко сжав ее руку, Армстронг добавил: — Но мы можем встретиться снова, когда взойдет солнце, — конечно, если сумеем разбудить это старое светило. Но мы очень постараемся, это уж точно. Мы заставим его взойти!
— Это очень трудно сделать, Джон. — Голос ее был низкий, приглушенный. — Вы пытаетесь одолеть силу, неизмеримо превосходящую ваши возможности. Я это знаю — я пыталась помочь вам и убедилась, что все впустую…
— Расскажите, — попросил он. Некоторое время Клэр сидела, поигрывая маленьким платочком. Наконец она сказала:
— Я сопоставила все то, что вы мне рассказывали, и у меня получилась некая картинка. Когда я прочла об исчезновении Джорджа Куина, я пришла к выводу, что это для вас будет самым сильным ударом. Я уже догадалась, что он вам нужен, просто необходим…
— Знаете зачем?
— Кажется, да.
— Рассказывайте дальше.
— Я поняла, что все нити ведут в «Норман-клуб». Помните, я говорила вам, что в своё время они официально предлагали работу Бобу? И я подумала, что если их интересовал Боб, то в какой-то степени их может заинтересовать его сестра. Ведь когда люди устанавливают приятельские отношения, они становятся разговорчивее… — Армстронг понимающе кивнул, и она продолжила: — Мне казалось, что я сумею втереться к ним в доверие и выяснить, причастны ли они к исчезновению Куина и если да, то что они с ним сделали.
Когда-то меня расспрашивал о вас некий Карсон, он представился референтом сенатора Линдла. К нему, к Линдлу, я и пошла.
— Продолжайте, — подбодрил Армстронг.
— Линдла не было. Карсон послал меня к Горовицу. Тот сказал, что Линдл уехал в Канзас-Сити, и устроил мне допрос с пристрастием — в основном о работах Боба и о ваших делах, но я притворилась, что почти ничего не знаю. По-моему, он мне не поверил.
— Он не поверил бы, даже если бы вы открыли ему чистую правду, — сказал Армстронг. — А все потому, что он сам завзятый враль.
Клэр улыбнулась:
— Он уверял меня, что он марсианин и весь наш мир у него в кармане.
— Вот в это, боюсь, он верит и сам — слишком часто он рассказывал эту историю…
— У него ко мне было какое-то странное отношение, я даже не знаю, как это назвать. Какая-то отстраненная теплота… Он понимал, что я могу быть очень полезной для него — то ли как союзник, то ли как заложник, либо как и то и другое вместе. Он не хотел выпускать меня из рук, но в то же время не хотел удерживать насильно. Наверное, он подозревал, что я могу оказаться приманкой ФБР. Он нашёл выход, предложив сопровождать его в Канзас-Сити, к Линдлу. Я согласилась.
— Отличный пример, как ангелы бросаются очертя голову туда, куда люди боятся ступить, — заметил Армстронг. — Придется вам на время оставить эти методы…
— Что это вы раскомандовались? — парировала она и, прежде чем продолжить, бросила на Армстронга косой взгляд миндалевидных глаз. — Так вот, я использовала все уловки, которые знала, чтобы Горовиц не закрывал рта всю дорогу. Но теперь я могу сказать, что никогда не встречала человека, который бы умел так хвастаться, фактически ничего не выбалтывая. Об истинном смысле его слов мне оставалось только строить догадки.
— И эти ваши догадки ничего хорошего мне не сулят, верно?
Она снова улыбнулась:
— Горовиц — очень умный человек, который не упустит свой шанс, когда представится возможность. Если хотите, он — ещё один Гитлер, только более искусный в плетении паутины.
— Моя оценка такая же, — согласился Армстронг. — Но и у него есть враги — из тех, кто знает слишком много. Так оно всегда и бывает.
— Вы правы, — кивнула Клэр. — Только это не просто «пауки в банке». Все куда сложнее. «Норман-клуб» воюет против гуманов, против вас, против всего человечества… Все бьют соседа по руке, как на ирландской свадьбе. — Она задумалась. — В конце концов мы прибыли в Канзас-Сити, и тут же выяснилось, что я под арестом. И поделом. Но две вещи я узнала.
— Какие?
— Кларка Маршала тоже пропустили через психотрон, но признали ненормальным. Он много знал, и «Норман-клуб» охотился за ним, но так уж вышло, что всю работу выполнили их враги. Чистая случайность. — Она закрыла глаза, голос ее стал ниже. — А вот насчет Боба я не уверена. Мне кажется, Боб сотрудничал с ними и собирал информацию, чтобы потом передать все правительству. И они это обнаружили…
Армстронг тихонько сжал ее руку.
— Теперь наш черед! Осталось недолго ждать. Он встал и направился к Куину. — Как дела, Джордж?
— Северо-восток. Скоро пойдем прямо на север. В эфире пока тишина. — Куин щелкнул переключателем каналов. — Посмотрим, что делается на средних волнах. В кабине загремел голос диктора: — …расценил обвинения в протаскивании военной диктатуры как пропагандистский трюк, который никого не сможет обмануть. Далее генерал Грегори заявил, что, как только что назначенный главнокомандующим объединенных сил обороны, он принимает на себя всю ответственность за приказы, исходящие из его штаба, и что вооруженные силы будут стоять на страже гражданского мира в стране, который необходимо сохранить любой ценой. Сейчас, заявил генерал, он видит свою задачу в том, чтобы гарантировать мировому сообществу, что если война и начнётся, то первый выстрел сделают не Соединенные Штаты Америки. Вопрос о том, появятся ли в списке, который его просил подготовить Президент, имена сенаторов Линдла, Эмблтона и Вомерсли, генерал оставил без ответа…
Оторвав взгляд от приборов, Куин заметил, что глаза Армстронга горят счастливым огнем. Диктор закашлялся, извинился и продолжил:
— В полной мрачных намеков речи, произнесенной сегодня в Клермон-Ферране, французский министр обороны напомнил согражданам, что Франция уже дважды оказывалась не подготовленной к ведению боевых действий, однако третья мировая война при существующей ситуации в мире практически неизбежна… Он заявил, что на этот раз Франция намерена защитить себя любой ценой, и он готов со всей ответственностью предупредить вероятного противника, что в ее арсенале имеется оружие, более мощное, чем даже водородная бомба… Эксперты полагают, что таким оружием, вероятно, является бактериологическое, вызывающее эпидемию бубонной чумы…
Куин снова поднял голову. Армстронг хмурился.
— Все это чертовски неприятно, Джордж, — громко сказал он. — Слишком быстро подступают пески… — Он снова забрался на сиденье второго пилота и устало потёр лоб. — Эта невидимая империя опутала весь земной шар. Она цинична, безжалостна, она самонадеянно считает, что будет существовать до тех пор, покуда в мире существует принцип «разделяй и властвуй», то есть фактически вечно… Но ведь должна же быть и у нее ахиллесова пята! — Армстронг яростно поскреб щетину на подбородке. — Должно быть слабое место! Любая империя рухнет, как карточный домик, стоит только правильно ударить в нужное место! Но если мы не сделаем этого с первого раза, тогда — спаси нас Господь. Потому что тогда единственным памятником человечеству станут чумные бациллы, да и то радиоактивные.
Самолет несколько раз тряхнуло, и Куин заработал рычагами.
— Четыре всадника, — продолжал Армстронг, обращаясь к самому себе, — они проедут сквозь страны, и будет там слышен плач, и прольются там слезы… И поднимутся тучи стрел, и затмят они белый свет, и день превратят они в ночь… — Его голос резал Куину уши. — И не найдем мы спасения в охоте за ведьмами, потому что ведьм этих слишком много по всему миру, они повсюду и прячутся… — Он наклонился к Куину:
— Но что, если все их колдовство внезапно отстанет во времени на десять тысяч лет?
— Что?! — вздрогнул пилот.
Куин повернул штурвал, и самолет, накренившись, устремил нос точно на север. На высоте 12000 футов они перелетели Миссури и обе Дакоты. Судя по тишине в эфире, об убийстве Линдла и Синглтона ещё не узнали или не поставили в известность полицию и прессу. Скорее всего, последнее, подумал Армстронг. Зная одержимость и дотошность своих врагов, он представил, как в этот самый момент они безуспешно пытаются идентифицировать Дрейка по своим спискам «ссыльных марсиан». Флаг им в руки! Чем дольше они будут лаять не под тем деревом, тем больше будет времени у беглецов — и они уж сумеют использовать каждый час и каждую минуту.
Самолет нырнул в яму, мир внизу накренился — расколотый, раздерганный на куски автократами, бюрократами, теократами, технократами и прочими политическими крысами. Мир, в котором нет места самому естественному праву человека — праву идти своим путем, не мешая другим.
В какой-то книге, которую он читал давным-давно, история цивилизации представлялась как последовательность болезненных состояний некоего организма. Путь общества к прогрессу есть самая настоящая борьба за выживание — с самим собой… Что это была за книга? Армстронгу пришлось напрячь память, прежде чем он вспомнил: «Прелюдия к здравомыслию» Грейнера. Что ж, если его лекарство окажется действенным, человечество расцветет, как роза на солнце. Надолго ли?
Впрочем, сейчас надо было думать о другом. Потому что в уральских пусковых шахтах на ракеты уже установлены боеголовки, потому что пятьдесят тысяч кованых сапог уже промаршировали гусиным шагом по туринской Виа Милане, вскинув ладони в давно забытом
По радио, по телевидению, в газетах нарастал поток лжи, недомолвок и клеветы. Хор подозрений и ненависти медленно, но уверенно подбирался к кульминации, которой жаждал опытный дирижер. Метод был не нов — заставить толпу кричать в пользу Вараввы, а затем дать ей распять самое себя.
Мир катился в тартарары, но одинокий самолет над ним продолжал рассекать воздух.
В Лондоне два смуглокожих туриста осторожно распаковали чемоданы и спрятали в двадцати милях от города два небольших цилиндра с плутонием — по шестьдесят процентов от критической массы в каждом. В должное время их соединят вместе, но не сейчас, день ещё не настал… В Балтиморе отряд агентов спецслужбы захватил контейнер с оксидом тория, застрелив его владельца и арестовав ещё четырнадцать человек. В Германии, в Эссене, взорвалась емкость для хранения радиоактивных отходов, и восемьдесят рабочих сразу стали теми, по ком звонят колокола. Сотня других получила третью стадию лучевой болезни, которую торговцы смертью считали отличным допингом в гонке человечества к финалу. Но самолет продолжал лететь. Куин мастерски посадил машину на полосу рядом с городом Бисмарком, стараясь держаться вне поля зрения диспетчерской вышки местного аэропорта. Один из хансеновских парней спустился по трапу, за ним вышла Клэр, потом Горовиц, который застыл на бетоне, озираясь по сторонам и часто моргая.
— Может, вы и марсианин, а может, и нет, — сказал ему Армстронг. — Может, я и сам — розовый жираф. Жизнь битком набита всякими «может быть». — Он мрачно усмехнулся, показав крупные белые зубы. — И одно из них ждёт нас там, куда мы летим.
Горовиц ничего не ответил, только холодно посмотрел на Армстронга через огромные очки.
— Не спускайте с него глаз минимум трое суток, — проинструктировал Армстронг агента. — Потом подбросьте его ФБР. Доставьте им такую радость. Но ни при каких обстоятельствах не упустите его. Если он сделает хотя бы шаг в сторону, сверните ему шею.
— Все это время он будет изо всех сил стараться выжить, — сурово пообещал агент.
— О, Джон! — Клэр тревожным взглядом посмотрела на Армстронга. — Джон, я…
— Мы обязательно увидимся снова, — с чувством произнёс Армстронг, подавая ей конверт. Клэр положила письмо в карман. — Держитесь поближе к. нашему парню и следите за его марсианским величеством. А как только он попадет куда следует, сразу удирайте под крыло к Грегори. И не волнуйтесь, с вами все будет в порядке. И с нами тоже. — Он смотрел на нее, словно фотографировал в памяти. — Счастливо, эльф!
Армстронг захлопнул люк, и Куин, подняв самолет в воздух, быстро набрал высоту. Сидя рядом с ним, Армстронг смотрел в иллюминатор, пока три фигуры внизу не превратились в крошечные точки.
— Этот очкастый фюрер такой же марсианин, как моя левая нога, — внезапно сказал он. — Как говорят ирландцы — если два человека считают себя нормальными, то один из них точно псих.
— Но он-то может доказать, что он нормальный…
— Ага, пока его не поймали за руку на вранье! — В этом что-то есть, — проговорил Куин. — Помнишь? «Чем неправдоподобнее ложь, тем легче в нее поверить…» Самые отъявленные лжецы умудрялись войти в историю, но делали они это, ступая по целым озерам крови. Этот очкарик опасен, Джон. Я это чую.
— Я тоже, — Армстронг тронул Куина за плечо и, осторожно ступая, пробрался к Хансену. — Пересекаем границу, — кивнул он в иллюминатор. — Ещё одно преступление — нелегальное проникновение в другое государство. Хансен пренебрежительно фыркнул: — Да уж, по сравнению с предыдущими грехами этот страшней некуда! — Он внимательно посмотрел на Армстронга. — Почему вы избавились от вашей пассии?
— Я не хотел ею рисковать. У нас слишком азартная игра, и сейчас приближается самый ответственный момент — пан или пропал. Я дал ей письмо к Грегори, там описано все, что с нами произошло до сих пор и что мы собираемся делать дальше. Грегори примет меры со своей стороны. — Армстронг замолчал и о чем-то задумался. — Но самое главное, хотя она об этом не догадывается, — я вывел ее из игры прежде, чем наступит конец…
— Конец чего?
— Этой охоты.
— А! — произнёс Хансен. Вид у него был озадаченный.
Куин подкрутил ручку настройки приемника, и по кабине разнесся трубный глас: «Крошка, танцуй веселей!» Поморщившись, пилот переключил диапазон.
«…Народы этих стран хотят войны не больше, чем хотим ее мы. Как и у нас, у них хватает своих проблем, и они хотят решать их сами, в мире и согласия со своими соседями по планете. И это естественно! Это естественное желание среднего человека, который стремится, чтобы его оставили в покое. Но что происходит, когда людям не дают удовлетворять их естественные желания? Что происходит, когда людей вынуждают черпать информацию из мутной и отравленной реки? Когда их обманывают, рассказывая о чувствах и намерениях их ближайших соседей? Когда их заставляют жить в ложном и иллюзорном мире, который представляется им враждебным и смертельно опасным? В конце концов, доведенный до безумия человек берет в руки меч! Он готов убивать, защищая свой образ жизни, которому на самом деле никто не угрожал. И с тяжелым сердцем, но недрогнувшей рукой мы тоже вынуждены будем обнажить клинок, чтобы защитить то, что дорого нам. Альтернативы нет! Мы должны быть готовы сражаться — и умереть за свою свободу!»
Выключив радио, Куин обернулся и состроил Армстронгу гримасу. В свою очередь, Армстронг посмотрел на всклокоченного Вомерсли, сидящего через два ряда кресел.
— Вообще-то, диктор прав, — сказал он Хансену. — В этой стране люди более здраво мыслят, чем кое-где в Европе. Только это их не спасет, когда мир начнет сходить с ума…
— Честно говоря, лучше бы он уже сошел, — ответил Хансен. — Тогда все оказались бы слишком заняты, чтобы тратить время на мелочь вроде нас. У фараонов и ФБР нашлось бы занятие поважнее.
— Вы хотели сказать не это. Я знаю, о чем вы подумали. Пусть мир стоит на своем месте, только бы он забыл о маленьком Хансене…
— Верно, — кивнул Хансен. — Ничего нет хуже положения загнанной дичи. — Он немного помолчал. — Мы ведь и в самом деле не нация подстрекателей. Мы не из тех, кто проливает кровь зря и злорадствует. В самом деле, если что-нибудь где-нибудь и начнётся, то это сделаем не мы. Может быть, именно поэтому мы чуть-чуть не такие помешанные, как другие…
— Да, — сказал Армстронг. — Я знаю, что у вас есть какой-то план, — продолжал Хансен. — Наверняка он настолько отчаянный, что даже идиотам станет ясно, что вы сумасшедший. Но я думаю о другом — как вы сумеете повлиять на людей? В Америке вы можете привлечь их на свою сторону, призвав к здравому смыслу, что не так-то просто в других местах, но какая от этого будет польза, если вы не сумеете выбить почву из-под ног у миллионов безумцев? Если мир впадет в панику, он не станет слушать разумные доводы!
— Однажды в детстве, — задумчиво произнёс Армстронг, — я видел стадо взбесившихся коров. Там было голов четыреста. Черные, рыжие, белые, пятнистые, с длинными рогами, с короткими… в общем, всякие. Они неслись как одержимые, сами не зная куда. Они завернули за поворот дороги, и оказалось, что прямо у них на пути дерутся два ковбоя. И чем ближе стадо к ним подбегало, тем спокойнее становилось. Под конец все коровы столпились вокруг драчунов и, забыв о том, что их испугало, стали смотреть, кто победит. — Армстронг по-приятельски ткнул Хансена локтем в ребро. — Этакое отвлечение внимания, усекаете?
— А? — произнёс Хансен.
— А потом ребята повернулись и погнали своё стадо обратно на пастбище, и снова вокруг была тишь, гладь и благодать. Вот так-то. Где мы, Джордж? — окликнул он Куина.
— Над Тихой рекой. Уже скоро.
— Тихая река, — повторил Армстронг. — Вы верите в приметы? — спросил он Хансена.
Солнце превратилось в пылающий оранжевый шар над западным горизонтом, когда Куин наконец позвал Армстронга к себе. Джон посмотрел в иллюминатор, и сердце его сильно забилось.
Йеллоунайф лежал в дымке чуть в стороне по правому борту. Внизу отливало медью Большое Невольничье озеро, над которым возвышались отроги горного хребта. Самолет стрелой промчался над самой водой между Йеллоунайфом и Провиденсом, потом набрал высоту, описал крутую дугу сперва на восток, затем на юг, и только тогда Армстронг заметил железнодорожную ветку, ведущую из Йеллоунайфа в Рельянс. Она проходила через Стартовый комплекс марсианских кораблей, находившийся в двадцати милях к востоку от Йеллоунайфа.
— Оно и есть, — бросил Армстронг, и Куин моментально положил самолет в вираж, уводя его от комплекса. Снизившись до двухсот ярдов, они потратили почти четверть часа, чтобы найти подходящую площадку, пока наконец Куин не посадил машину на плато длиной в полмили. Фермы комплекса отсюда не были видны, но сам городок Йеллоунайф отлично просматривался на западе.
С облегчением отпустив штурвал, Куин встал, потянулся и проговорил:
— Самое время убедиться, что мы не получили щелчок по носу. — Открыв люк самолета и жадно вдыхая свежий воздух, он озабоченно оглядел темнеющее небо. — Радаров тут должно быть как грязи. Если нас засекли, очень скоро сюда кто-нибудь явится посмотреть.
— Знаю. — Армстронг протиснулся мимо и спрыгнул на твердую холодную землю. — Но я надеюсь, что мы ещё держим удачу за хвост. И я хочу доиграть до конца. Черт побери! Нам повезло, что мы оказались здесь в это время года. Зимой тут, наверное, все спрятано под десятью футами снега.
— С десятью фунтами бифштекса я справился бы сейчас запросто, — проворчал кто-то из хансеновских агентов.
— Очень здравая мысль, — одобрил детектив.
Вомерсли угрюмо облизал губы.
— В хвосте есть большой ящик с едой, — сообщил Армстронг. Он улыбнулся, когда проголодавшиеся сорвались со своих мест и ринулись в багажное отделение самолета.
Куин выпрыгнул из люка, продолжая внимательно следить за небом. Последний краешек солнца уже спрятался за горами, и с востока наползала завеса темноты. Вся местность к югу казалась безжизненной, и только за горизонтом угадывалось слабое желтоватое мерцание — именно там находился пусковой комплекс. Небеса оставались пустынны, никто не прилетел проверять плато на ночь глядя. Значит, посадка прошла незамеченной, ила операторы радаров ничего не заподозрили — ведь на их экранах отметка цели явственно отклонилась в сторону.
С пакетом сэндвичей из самолета выпрыгнул Хансен.
— Однако здесь не Майами! — проговорил он с набитым ртом и вопросительно посмотрел на Армстронга: — Ну и что дальше?
— А дальше — нам осталось захватить оба космических корабля, либо погибнуть при этой попытке, — произнёс Армстронг задумчиво.
Хансен выронил из рук сэндвич, поднял его, сунул в рот, прожевал и, прикусив язык, длинно и витиевато выругался.
— Ты серьезно? — осведомился Куин.
— Джордж, я никогда в жизни не был настолько серьезным. Ты же сам отлично понимаешь — «Норман-клуб» не стал бы тратить силы и средства, с маниакальным упорством гробя корабли, если бы за этим не стояла определенная и очень важная для них цель. А цель их состоит в том, «чтобы не дать человечеству выйти в космос, приковать его к Земле навсегда, потому что человеком в оковах управлять гораздо легче, чем человеком, свободным от оков. Ты понимаешь?
— Продолжай.
— Но если хотя бы одна ракета достигнет Марса, если хотя бы один человек ступит на поверхность другой планеты, это вызовет психический взрыв такой силы, что мир обязательно должен будет перемениться. И заговор рухнет! Он рухнет по той простой причине, что из-под него будет выбита самая главная опора. Заговорщики рассеются, беспомощные и растерянные, как проповедники конца света, который должен был наступить в прошлый понедельник! — В сгущавшихся сумерках фигура Армстронга казалась медвежьей. — Эти ублюдки хотели придушить младенца в колыбели. Черта с два! В подушке оказалась дырка! Потому что ракета на Марсе — это мат в один ход!
— Я готов лететь, но откуда ты знаешь, что корабли готовы? — запротестовал Куин. — И почему ты решил, что какая-то из этих двух ракет долетит, а ее не собьют на полпути?
— А вот это нам рассказал наш дражайший друг сенатор Вомерсли. И можешь мне поверить, соврать в тот момент он был не в состоянии. Обе ракеты практически готовы, со дня на день они должны уйти в пробные рейсы. Об этом тоже известно. После испытаний им потребуется незначительная доработка — это месяц, не больше. Если же война начнётся раньше, эти корабли никогда не уйдут к Марсу; их переделают, поставят на них боеголовки и отправят — сам знаешь куда. Дальше: на кораблях стоят катушечные двигатели, и я почти уверен, что дефектный участок проволоки намотан в самом конце. То есть взрыв должен произойти на конечном отрезке пути, при подлете к Марсу. Теперь снова вспомним о пробном полете. На него ведь тоже требуется топливо, десять процентов от расчетной длины катушки… Ты понимаешь?
— Да, черт возьми! Если они стартуют неопробованными, у них будет десятипроцентный резерв топлива. И если дефектный участок катушки находится внутри этих десяти процентов, то корабль успеет сесть на Марс! — Куин в возбуждении замахал руками. — Но каков риск! Какая авантюра! Только самый последний придурок в нее ввязался бы! Почему ты уверен, что топлива хватит и корабль не взорвется, уже коснувшись поверхности? Или топлива-то хватит, но система жизнеобеспечения полетит к чертям на первом миллионе километров — корабли-то не опробованы… А кстати, ведь их два! Это увеличивает вероятность. Кто второй пилот?
— Я.
— Вот теперь я точно знаю, что этот мир — сумасшедший дом, — сказал Хансен, проглотив, не жуя, огромный кусок сэндвича.
Куин, казалось, потерял дар речи.
— Ты! — выдохнул он наконец. — Когда ж это ты в последний раз водил космический корабль?
— Теоретически я знаю, как это делается. Вопрос только в практике. И сейчас самое время ею заняться. Ты будешь моим учителем.
— Господи! Матерь Божья! Вы послушайте, что он такое говорит!
— Два корабля строились одновременно не просто так, — терпеливо объяснял Армстронг. — Они предназначены именно для совместного полета, и это значит, что они могут поддерживать связь друг с другом. Ты будешь рассказывать мне, какие ручки повернуть, какие кнопки нажать…
— Ага, только позволь тебе сказать сразу, что управлять ракетой на старте труднее, чем оседлать пьяного мустанга. Неужели ты думаешь, что я способен совладать с сотнями тонн, которые с космической скоростью рвутся вверх на огненном столбе, и при этом ещё методично объяснять тебе, как делать то же самое?..
— Нет, конечно. Поэтому я стартую первым — по твоим указаниям. Вот когда я выйду на орбиту или рухну обратно, тогда полетишь ты.
— Это самоубийство, — безапелляционно заявил Куин. — Если ты хочешь покончить с собой, я могу посоветовать пару способов попроще.
— Когда ты геройски собирался лететь на обреченной Р18, я то же самое думал о тебе. Почему ты считаешь, что только у тебя одного есть право свернуть себе шею?
— Вы оба сумасшедшие, — сказал Хансен мрачно. — Чокнутые. Слава Богу, тут только два корабля, а не три или четыре. Вы заставили бы лететь меня и Мириам.
— Именно так, — кивнул Армстронг. — Нет уж, извините. Я знаю, что я нормальный, без всяких психотронов.
— А если я откажусь участвовать в этой безумной затее? — сказал Куин.
— Ты наш самый главный козырь, Джордж. Без тебя мы пропали. Но я все равно полечу. Я не затем зашел так далеко, чтобы у самой цели повернуть назад.
— Значит, залезаешь в корабль, дергаешь ручку — и вся слава достается одному тебе? — Куин покачал головой. — А ещё друг называется! — Он ухмыльнулся и посмотрел в небо. — Нет, пока с меня ещё не содрали скальп, клянусь, ты этого не сделаешь! Я не дам тебе расшибить твою дурную башку.
— Решайся, Джордж. Два шанса лучше, чем один.
— Послушай, — Куин поддал ногой камешек, — где-то тут, на космодроме, сидят два отличных пилота. Наверняка я знаю их, а они знают меня. Куда разумнее договориться с одним из них…
— Верно, неплохая идея. А теперь скажи, как мы будем искать пилота, как будем его уговаривать, стараясь, чтобы нас не застукали, и все это — до рассвета?
— До рассвета? — Куин вытаращил глаза. — Ты хочешь стартовать ночью?
— Если мы сумеем забраться в корабли.
Куин с мрачным видом извлек из кармана автоматический пистолет, которым завладел во время стычки в доме Синглтона. Проверив обойму, он сунул оружие обратно в карман и сказал: — Дай ещё сэндвич, и я готов.
Хансен протянул ему сэндвич и спросил Армстронга:
— А какую роль в этой пьесе вы отвели мне?
— Я хочу, чтобы Мириам постерегла Вомерсли и горничную. А вы и ваш агент поможете нам прорваться к кораблям.
— А потом?
— Вернетесь сюда, если сможете. Я думаю, что сможете. Если два корабля внезапно взлетят, поднимется такая кутерьма, что только слепой отсюда не выберется. Потом вы отправитесь в городок, позвоните Грегори, расскажете, что знаете, и вручите ему заботу о своей драгоценной жизни. Если хотя бы один из кораблей достигнет Марса, генерал так отмоет вас, что родная мать не узнает. Будете оглядываться и смотреть — не выросли ли крылышки.
— Если одно, если другое, если третье… — скептически проговорил Хансен. — А что, если вы вообще не взлетите?
— Тогда мы все сядем в лужу, и лужа эта будет чертовски горячей. — Армстронг хрипло рассмеялся. — Кстати, мы и так уже по уши в ней сидим. В чем же дело? Это наш единственный выход.
— Ладно, убедили. — Хансен направился к самолету, дал инструкции Мириам и вернулся обратно со своим агентом.
Не тратя лишних слов, четыре человека двинулись в сторону огней на юге. Холодный ветер швырял в лицо песок, в небе уже не осталось ни отблеска окончательно погребенного за горизонтом солнца, но бриллиантовый свет звезд и нездоровое желтоватое сияние луны услужливо освещали им дорогу. Четверо шли молча, погруженные в собственные мысли, которые становились все мрачнее по мере приближения к космодрому.
Стартовые колонны и прилегающую довольно обширную территорию окружал десятифутовый забор из колючей проволоки. Снаружи стояли вооруженные часовые. Вдоль одной из сторон гигантского прямоугольника располагались административные и производственные корпуса, увенчанные флагштоками, но в слепящем свете дуговых ламп нельзя было разглядеть, что там за флаги. Примерно в полумиле от них высились громадные цилиндры, окруженные со всех сторон фермами обслуживания, — космические корабли, обреченные на гибель при подлете к Марсу. К закрытым люкам ракет, расположенным на огромной высоте, можно было добраться только с помощью лифта.
В проволочном заграждении, которое могло оказаться под напряжением, имелись несколько калиток — для железнодорожной ветки, для машин и специальные проходы для персонала. Каждые двадцать минут один из часовых проходил через такую калитку, нажимал кнопку в караулке и снова возобновлял обход.
Лежа во мраке на голой земле, четверо человек больше часа изучали обстановку. Двое часовых начинали обход каждый со своего угла, быстро сходились к середине стороны, обменивались паролем, разворачивались и, пройдя обратно, нажимали кнопки и начинали все снова. Каждый охранник через равные промежутки времени встречался с двумя другими, на углу и в середине, и это означало, что исчезновение одного из них почти сразу обнаружат остальные.
— Их всего восемь, если не считать тех, кто на железнодорожных воротах, — прошептал Армстронг. — Со всеми нам не управиться. Но можно вырубить двоих на углу, как только они нажмут свои кнопки. Остальные всполошатся только минут через шесть-семь, когда увидят, что на середине их никто не встречает, и ещё минуты три-четыре им потребуется, чтобы добежать до угловой калитки и поднять тревогу. Таким образом, у нас будет примерно десять минут, чтобы добраться до кораблей и забраться в пилотское кресло. С ближайшим кораблем проблем нет, он почти рядом. Но до дальнего полмили, которые надо пробежать со спринтерской скоростью. Я думаю, что сумею это провернуть, если, конечно, меня не остановят на полном ходу.
— А кто сказал, что именно ты берешь дальний корабль? — прошептал Куин.
— Это сказали мои ноги, малыш. Они вдвое длиннее твоих.
Куин недовольно умолк.
— Давайте подползем ближе, пока часовые у середины, — проговорил Армстронг. Он схватил Хансена за руку. — Смотрите, чтобы эти ребята не пикнули после того, как мы их уложим. Вот когда остальные начнут горланить, тогда берите ноги в руки. И не задерживайтесь, шпарьте так, словно приз — миллион долларов!
Как призраки они прокрались к углу, проскользнули ярдов двадцать вдоль забора и залегли среди валунов. Часовые появились точно по графику. Армстронг следил, как они отпирают двумя ключами калитку, входят внутрь и нажимают кнопки. Несмотря на пронизывающий ветер, Армстронг чувствовал, что ему чертовски жарко.
Эти двадцать ярдов показались ему пятьюдесятью, а звук шагов по твердой скале — раскатами грома. Кто-то громко сопел у него за спиной, ещё двое пыхтели слева. Часовые, как ни странно, словно оглохли. Он оказался на расстоянии прыжка от ближайшего, прежде чем человек успел насторожиться, обернуться и вглядеться в темноту.
Армстронг ударил часового, послав его в глубокий нокаут. На второго одновременно набросились Хансен и Куин. Не теряя времени, Армстронг схватил оба ключа от калитки, отпер замки, сгреб Куина в охапку и втащил внутрь.
— Быстрее, Джордж! Бери ближний! Прижав к бокам похожие на поршни руки, Армстронг устремился вдоль освещенной фонарями дороги. Когда он миновал первый корабль, Куин отставал от него на пять футов. Вскочив в лифт, Куин рванул рычаг вверх — кабина дернулась и поползла. Поднимаясь, пилот успел несколько раз произнести горячую молитву:
— Только бы люк оказался не заперт! Господи, сделай так, чтобы он был открыт! Ну что тебе стоит…
С семидесятифутовой высоты он огляделся вокруг. Тревогу ещё не подняли, и Армстронг, стараясь держаться в тени, мчался вперёд. Из большого здания в стороне доносились музыка и смех — эдакая загородная вечеринка…
Когда Армстронг подбежал к кораблю, мимо проходили два техника. Разинув рты и хлопая глазами, они уставились на него, и один из них оказался настолько глуп, что попытался преградить незнакомцу дорогу.
— Эй, вы! Что за спешка? Что вы…
От сильнейшего удара человека подбросило в воздух, и он упал на землю, уже потеряв сознание. Второго Армстронг уложил рядом.
Он успел одолеть половину пути до люка, когда грянула тревога. Хор гневных криков и несколько выстрелов разорвали тишину за забором. Шипя, взлетели несколько сигнальных ракет, завыла сирена, на сторожевых вышках вспыхнули прожектора. Один луч, мотнувшись по территории, на мгновение мазанул по поднимавшейся кабине лифта. Все обошлось, Армстронга никто не заметил, хотя очнувшиеся техники, отчаянно махая руками, уже звали на помощь. В поднявшемся гвалте голоса их были почти не слышны.
Наконец лифт остановился, и Армстронг свирепо толкнул закрытый люк. Тот распахнулся.
Армстронг прополз через узкий цилиндр шлюза, ощупью нашёл пилотское кресло, пристегнулся, и сразу в кабине вспыхнуло освещение. Он приладил наушники и нашёл, где включается связь.
— Ты здесь, Джордж? — спросил он в ларингофон. — Здесь. — Нас могут слышать?
— Вряд ли. Тут есть кнопка с надписью «Земля». Это их канал. А мы говорим по нашему. — Куин немного помолчал, а затем добавил: — Ты сам черт! Я уж думал, ничего не выйдет!
— Все в порядке, Джордж. Я готов. Начинай учебу.
— Самое главное теперь — спокойствие. Мы можем сидеть тут хоть месяц и поджаривать им пятки, если они подойдут слишком близко…
— Джордж, я не имею ничего против этих людей и никому не хочу поджаривать пятки. Давай начинай свою лекцию и выпускай меня на старт.
— О’кей. — Голос Куина в наушниках казался чужим. — Справа от тебя рычаг КПТ — контроль подачи топлива. Сдвинь его на одно деление. Одновременно нажми красную кнопку прямо перед собой. Двигатели начнут работать с минимальной тягой, на прогрев им нужно не меньше двух минут. Следи за указателем температуры дюз…
Армстронг флегматично исполнил указания и почувствовал, как задрожало кресло. Он представил, что сейчас творится на полигоне, как повсюду носятся истошно вопящие люди, как направо и налево сыплются бестолковые команды, — но видеть и слышать это он не мог.
В наушниках продолжал звучать голос Куина. Повинуясь, Армстронг увеличил тягу, и его внезапно прошиб пот, когда Куин воскликнул:
— А теперь — пошёл! Только, Бога ради, держи на нуле индикатор крена…
Армстронг передвинул рычаг через деление «пуск». Корабль издал рев, словно чудовищный зверь, и будто нехотя оторвался от земли. Завеса от огненного выхлопа стала непроницаемой, скрыв в иллюминаторе землю. Рев нарастал, одновременно становясь все тоньше. Корабль, казалось, продирался сквозь густую, вязкую массу. Куин сыпал скороговоркой: — Плюнь на иллюминатор? Плюнь на небо и на землю тоже! Гляди только на приборы! Корректируй боковой снос, не позволяй ему отклоняться от перпендикуляра… Следи за креном, черт побери!
Корабль внезапно перестал дрожать и рванулся вверх, уходя в небо как реактивный лифт. Голос Куина в наушниках становился все слабее на фоне помех.
— …полную тягу… держи… следи… индикатором крена… Ты меня слышишь, Джон?
— Еле-еле.
— Нормально. Теперь моя очередь.
Голос Куина исчез. Армстронг, вдавленный перегрузкой в кресло, чувствовал, как шумит двигатель и сотрясается корабль. Внимание его было приковано к приборам.
Внезапно ракета отклонилась от курса. Ненамного, всего на два градуса. Армстронг быстро включил рулевые дюзы и убрал крен. Но через некоторое время корабль снова отклонился — уже на три с половиной градуса. Армстронг выправил курс, но ненадолго. Ракета уходила вбок все чаще, и угол крена увеличивался. Час спустя в эфире появился Куин.
— Эй, Джон, где ты тут? Ты меня дождался или улетел сам? Джон, ты меня слышишь? Отвечай, Джон!
Молчание. Секунды ползли, складываясь в минуты.
— Джон, ты меня слышишь? Ты летишь, Джон? Я не слышу тебя!! В чем дело? Давай на этот раз без твоих дурацких шуток! Если ты слышишь, ответь! Джон!!
И опять никакого ответа. Единственными звуками, которые мог слышать Куин, были его собственный голос и грохот двигателей его собственного корабля.
— О небо! — воскликнул он наконец и выключил связь.
Положив телефонную трубку, генерал Грегори принялся расхаживать взад-вперёд по ковру. Клэр Мэндл, напряженно сидевшая в глубоком кресле, не отрывала от него широко раскрытых раскосых глаз.
— Это звонил Хансен. Сумею ли я отвести обвинения от него и от всех остальных, замешанных в этом деле, всецело зависит от того, что произойдёт дальше. Гвоздь проблемы — сенатор Вомерсли, вернее, он и те, кого он представляет в этой стране и за ее границами. Если сенатор решит ещё больше накалить обстановку, он может весьма преуспеть в этом. Он и его люди способны создать проблем больше, чем я могу разрешить, несмотря на поддержку Президента и независимых членов кабинета. Норман-банда практически вездесуща, а наша юрисдикция ограничена пределами страны. Это чертовски усложняет дело! — Генерал яростно покрутил усы. — Но если безумная авантюра Армстронга выгорит, то тогда мы накроем всю шайку. Вряд ли они успеют попрятаться. Армстронг, Хансен, Куин и остальные будут тотчас же реабилитированы, этого потребует мировое общественное мнение. — Он взглянул на Клэр и успокаивающе улыбнулся. — Неважно, что гласят законы. Народных героев не судят. А если судят, то не приговаривают!
— Что сказал Хансен? — спросила она.
— Он со своей секретаршей и с одним из агентов в Йеллоунайфе. Под арестом. Вомерсли бьёт во все колокола, изрыгает пламя и цитаты из уголовного кодекса, причём обвиняет всех подряд. Ему чертовски не понравится, если он узнает, что я вызволил Хансена из-под ареста и доставил на самолете в Вашингтон.
— Что он сказал о космических кораблях? — настаивала Клэр.
— Они улетели.
— И все?!
— Разве этого мало, леди?
Клэр медленно кивнула.
— Но можно ли выяснить, что с ними случилось? Летят ли они сейчас? Или… Ведь вы понимаете, что я хочу сказать? Они стартовали с Земли три недели назад…
— Я сообщу вам сразу, как только узнаю что-нибудь конкретно, — пообещал генерал.
— Но вы же, наверное, что-то знаете и сейчас… Они должны были пролететь уже больше трети пути… Если только… — Она умолкла.
— Если только им повезёт, — закончил Грегори за нее. — В передачах новостей ничего не будет об этом; уверяю вас. Строительство кораблей велось в тайне, и, если… им не повезёт, гибель их тоже останется в тайне. Но если им повезёт, и хотя бы один из кораблей сядет на Марс, обещаю, вы узнаете об этом сразу после меня.
— Обсерватории следят за их полетом?
— Следят, но всю информацию они будут держать в тайне. Я уже говорил вам почему.
— Может, лучше всё-таки сообщить общественности о кораблях? — Клэр явно была недовольна. — Может, так честнее?
— Боюсь, в данных обстоятельствах это даст колоссальный и очень нежелательный эффект. Представьте, что нашим друзьям не повезёт… и корабли не долетят до Марса. Некоторые из наших скорых на руку ура-патриотов сразу же обвинят в этой неудаче иностранцев. Те в долгу не останутся и заявят, что, раз мы строили ракеты тайно, значит, у нас был некий вероломный план. Это, в свою очередь, может спровоцировать массовый протест против продолжения строительства корабля номер восемнадцать в Нью-Мехико. Наши недруги постараются извлечь максимум пропагандистской выгоды из наших неудач. Особенно сейчас, когда боги войны точат мечи и в мире нарастает военный психоз, потому что невидимые силы искусно манипулируют массовым сознанием. — Грегори снова заходил по ковру. — Мир сейчас — это пороховая бочка, вокруг которой прыгают сумасшедшие с факелами. Понадобятся неимоверные усилия, чтобы не дать бочке взорваться. Необходимо переключить массовое сознание с навязчивой идеи самоуничтожения на что-нибудь более конструктивное. Это может сделать рев ракетных двигателей у поверхности Марса. Тут Армстронг был прав, хотя мне иногда кажется, что он так же безумен, как и все. — Генерал остановился и посмотрел ей в глаза. — Не знаю, безумие ли это, одержимость или вдохновение, но оно не лишено логики. Он пытается столкнуть безумие с безумием. Как огонь с огнем.
— Это один из аргументов Горовица. Кто должен-определять — что есть безумие? — заметила Клэр. — Цель должна оправдывать средства или средства — цель?
— Горовиц! — Грегори презрительно усмехнулся. — Мы уже знаем, что он родился в Линце. А Линц — не Марс. — Его усы встопорщились. — Он весьма искусно подделывался под Гитлера, претендуя на роль очередного германского мессии.
Клэр взглянула на часы:
— Время дневных новостей. Можно послушать?
Генерал пожал плечами, нажал кнопку, и экран ожил. Они немного опоздали, потому что ведущий, захлебываясь, уже зачитывал какое-то сообщение:
— …из Консепсиона о появлении в небе гигантской ракеты, которая приводнилась в точке с координатами 37 градусов 50 минут южной широты и 80 градусов восточной долготы, примерно в трехстах милях южнее острова Хуан Фернандес, более известного как остров Робинзона Крузо. С борта танкера «Саузерн Трэйдер» сообщают, что летающий объект, чуть было не ударившись о поверхность воды, затем снова набрал высоту и с неимоверной скоростью скрылся с глаз в юго-восточном направлении. — Диктор переложил листы с текстом и продолжил: — Отголоски утренней встречи лидеров новой панъевропейской Лиги проявились, когда Пьер Дьедонн, французский…
Клар Мэндл вскочила с кресла. С каменным лицом Грегори выключил телевизор и взялся за правительственный телефон. Он был занят довольно долго, беседуя с пятью людьми одновременно. Наконец он повернулся к Клэр:
— Сообщение с «Саузерн Трэйдер» пришло двадцать минут назад. Его не следовало давать в эфир. Кто-то из наших людей недоработал. Как бы то ни было, мы знаем, что чилийское правительство расследует этот инцидент. Один из наших авианосцев, «Джефферсон», сейчас находится в Вальпараисо. Ему отдан приказ обследовать зону.
— Так вы думаете… Генерал кивнул с серьезным лицом:
— Скорее всего, это один из них.
— Кто? — спросила она.
— О, если бы знать — кто!
Она смотрела на генерала умоляющим взглядом.
— И если бы узнать о другом…
— Всему своё время. — Он отечески обнял ее за плечи. — Надо немного потерпеть, и солнце обязательно взойдет!
— Мы можем что-нибудь сделать?
— Не больше того, что уже делаем. — Генерал повёл ее к двери. — Идите, мисс Мэндл, пройдитесь по магазинам, купите себе что-нибудь для души. На двадцать четыре часа забудьте обо всем. Не стоит беспокоиться понапрасну. Как только будут новости, я вам позвоню.
Покинув дом Грегори, Клэр некоторое время бесцельно блуждала неподалеку. Глаза ее смотрели на витрины магазинов, но не видели ничего.
Неужели он погиб? Который корабль сел? Девятнадцатый или двадцатый? Кто его пилотировал? Где второй корабль и кто в нем?
Неизвестность была мучительной. Клэр вернулась в отель и всю середину дня провела в тщетном ожидании новостей. И вечер. И половину ночи. В утреннем выпуске новостей никакой информации не было. Бунт в Афганистане, резня в Индии, столкновения на турецко-сирийской границе, таинственный взрыв в морском порту Ферол в Испании. И ничего о ракетах.
Отсутствие новостей — это хорошая новость или плохая? И что такое новость вообще?
Звонок Грегори прервал ее завтрак. На часах было ровно девять.
— В аэропорту ждёт самолет, — сообщил генерал. — Он доставит вас в Нью-Орлеан. На борту вы встретите кое-кого из старых друзей. Хватайте такси и мчитесь туда как можно быстрей.
— Но, генерал… Зачем?
Грегори, не ответив, отключился, и экран погас. Клэр несколько озадаченно посмотрела на телефон, потом лихорадочно начала собираться. Схватив лишь шляпку и сумочку, она выскочила из отеля и поехала в аэропорт.
В самолете сидели трое — Хансен, Мириам и Билл Нортон. Последний помог ей подняться по трапу, и реактивная машина тут же тронулась с места.
— Вполне почетный комитет для торжественной встречи, — ухмыльнулся Хансен.
— Я ничегошеньки не знаю, — сказала Клэр. — Что случилось?
— Нас доставили сюда из Йеллоунайфа под конвоем поздно вечером. Потом с нами долго беседовали Грегори и ФБР, а после сразу запихали в этот аэроплан. Грегори посчитал, что самолет, который находится в воздухе, — самое для нас сейчас безопасное место. Поэтому мы и летим.
— Куда?
— Встречать Армстронга, — произнёс Нортон с жизнерадостным видом. — Разве Грегори вам не сказал?
— Значит, он в безопасности? Он не ранен?
— Ну, его немножко поцарапало, но больше пострадало его самолюбие, — сказал Нортон бесцеремонно. — Красивые женщины найдут его ещё более отталкивающим, чем обычно. Короче, с ним все в порядке.
— Слава Богу! — выдохнула Клэр.
— Да нет, не такой уж Джон скверный питекантроп. — Приподняв бровь, Нортон оценивающе посмотрел на Клэр. — Хотя большой, сильный и глупый. — Он выпятил грудь. — Грегори разрешил ему встретиться только с одним репортером, и Армстронг назвал меня. Вот что значит дружба. Он не забывает старых друзей.
— Надеюсь, — прошептала Клэр. — Я тоже. — Нортон снова посмотрел на нее оценивающим взглядом. — Вы умеете готовить?
— Готовить? Что готовить?
— Мясо, фаршированное грибами, ну и все такое… — Он облизнулся.
— Конечно.
— Это просто замечательно! В самом деле замечательно. — Нортон погладил себя по животу. — Как говорится, не вижу повода не выразить своё одобрение…
Хансен и Мириам обменялись многозначительными взглядами.
— Это очень благородно с вашей стороны, мистер репортер, но вы, кажется, должны интервьюировать Армстронга, а не мисс Мэндл? — ехидно спросила Мириам.
— А я не интервьюирую, — обиженно проворчал Нортон.
— Но что случилось с Джоном? — вмешалась Клэр. — Почему мы летим в Нью-Орлеан?
— Потому что и его доставят туда, — объяснил Нортон. — Я понял так, что он пролетел через половину Тихого океана и врезался прямиком в Чили, расквасив нос себе и ракете. Его обнаружили с одного из авианосцев. Мы должны успеть в Нью-Орлеан за час до него и встретить друга со всеми почестями.
— Ясно. — Клэр смотрела в иллюминатор, но мысли ее были далеко от земли.
— Это можно считать провалом, — сказал Хансен. — Хотя неизвестно, что случилось с Куином. Он мог упасть где-нибудь в стороне от морских путей…
— А что сделал Куин? — осведомился Нортон. Взгляд его был острый и любопытный. — Мне казалось, что его разыскивают фараоны, и поэтому он скрывается изо всех сил. Где же он сейчас?
— А вы не знаете?
— Если б знал, то не спрашивал.
— Тогда я вам расскажу, — непринужденно сказал Хансен.
Откинув кресло, Нортон сердито уставился на него и потребовал:
— Выкладывайте! Что там такое с Куином?
— А стоит ли? — по-прежнему язвительно заметила Мириам.
Нортон яростно замахал на нее руками, заспорил, но в этот момент самолет коснулся земли.
Самолет из Чили прибыл через полтора часа, и первым по трапу, прихрамывая, спустился Армстронг. Левая рука его была на перевязи, лицо покрывали полоски пластыря, на голове белел бинт, из-под которого пучками торчали волосы. Увидев встречающих, он мрачно и криво усмехнулся, отчего пластыри на лице перекосились.
— Все, что от меня осталось, — проговорил он хрипло и взял изящную руку Клэр в свою огромную лапищу. — Не ожидал вас здесь увидеть, птичка. Кто это организовал? Грегори?
Молча глядя на него, Клэр кивнула. Армстронг шумно втянул носом воздух.
— Однако, скажу я вам, неплохо снова очутиться в этом дурдоме. Давайте пойдем куда-нибудь, где можно поесть и поговорить.
Очутившись за столиком в уютном ресторанчике, он начал рассказывать под взглядами Мириам и Клэр и чирканье нортоновской ручки в блокноте:
— Меня отпустили под честное слово, пока не станет известна судьба Куина. Я чертовски благодарен Грегори, потому что именно он подарил мне эти несколько часов свободы, но мы все должны молиться за Джорджа. От его успеха зависит не только моя судьба, но и всех нас.
— Вы сделали все, что в ваших силах, — сказала Клэр.
— И то верно. Главное, что я сделал, это помешал Джорджу выбрать не тот корабль. Мне достался маятник. Наверное, у него были плохо отцентрованы дюзы. Они продержались полчаса, а потом автоматика отстрелила стартовую ступень вместе с маршевым двигателем. При этом меня зашвырнуло в чертову даль, но по хитрой кривой вывело обратно к Земле. Это невероятное везение. Один шанс из миллиарда. Ведь я мог работать только маневровыми движками. Зато посадка была та ещё! Я думал — все, конец, особенно когда чуть не утоп посредине Тихого океана…
— Тебя все равно когда-нибудь повесят, — уверил Нортон. — Продолжай.
— А все! — Армстронг отхлебнул кофе из чашки. — Конец одиссеи! И раз я умудрился вернуться, значит, я — самый везучий псих в этом сумасшедшем доме.
— Верно, дуракам всегда везет, — уверил Нортон. — А теперь выкладывай, что там с Куином? Где он?
— Да, Джордж, — прошептал Армстронг. — Теперь, когда я так бесславно шмякнулся в море, он — наша единственная надежда. Если он потерпит фиаско, нашему миру крышка. Но если ему повезёт, мы сумеем доказать, что весь этот марсианский капкан — просто очередной бред очередных нацистов.
— То есть? — переспросил Нортон. — Я не понял. Что это докажет?
— Видишь ли, сынок, эти норманы утверждают, что банды марсиан регулярно наведываются на Землю и регулярно же наводят здесь порядок. Это значит, что они непременно зашьют рот проволокой любому, кто совершит посадку на их исконную территорию. Но если кто-то, оказавшись на Марсе, пришлет оттуда весточку — значит, там нет никаких марсиан! Более убедительное доказательство трудно себе представить! — Взгляд его упал на большие настенные часы. — Сейчас половина пятого. По моим расчетам, мы должны услышать его совсем скоро — если он сел. Если же он взорвался или его взяли в оборот, тогда, конечно, мы его не услышим… Но хотел бы я знать… — Пальцы Армстронга забарабанили по столу.
— Может быть, он ещё в пути, — сказала Клэр.
— Может быть, но если ему суждено достигнуть цели, то это должно произойти сейчас. Иначе он не достигнет ее никогда.
— Не достигнет — чего?! — возопил Нортон, совершенно выйдя из себя. — Ты хочешь сказать, что этот недомерок Куин там, наверху? Где он раздобыл свою телегу?! Сколько ещё кораблей там болтается? Если ты летал на восемнадцатом и превратил его в металлолом, то как, черт побери, Куин…
Его прервал большой настенный телеэкран. На нем возник оркестр, флаги…
«Что это? — подумал Армстронг. — Парад перед началом войны? Или…»
В руке комментатора, необычно растрепанного и взволнованного, появился листок бумаги. Рука заметно дрожала, и Армстронг приготовился к худшему.
— Сообщение чрезвычайной важности!! — провозгласил комментатор. — Двадцать семь минут назад впервые в истории человечества Земля получила послание с другой планеты Солнечной системы! Впервые в истории человек ступил на поверхность Марса! Этот человек — американский гражданин Джордж Винсент Куин, пилот космического корабля, стартовавшего месяц назад с секретного космодрома…
Клэр почувствовала, как ее ладонь сжали могучие пальцы Армстронга.
— Корабль Куина не имеет запаса топлива на обратный путь, но эксперты утверждают, что задача возвращения космонавта вполне разрешима. Для этого будет послан автоматический грузовой корабль, который совершит мягкую посадку на Марс, управляемый по радио самим Куином, и с которого пилот сможет взять необходимый запас горючего. По распоряжению Президента корабль, строящийся в Нью-Мехико, переоборудуется специально для этой цели. Работа будет вестись в авральном режиме, и ожидается, что Р18 достигнет Марса через семь недель. Между тем собственных запасов пищи, воды и воздуха Куину должно хватить ещё на два с половиной месяца. — Бросив взгляд в свои листки, комментатор с воодушевлением продолжил: — Любительские радиостанции, первыми получившие сигналы Куина, распространили эту эпохальную новость по всему миру. В адрес Президента США уже начали поступать поздравления от глав и правительств других государств, от множества частных лиц. От Советского Союза, Европейского Сообщества и Китая поступили также предложения использовать находящиеся в разной степени готовности космические корабли для посылки их на Марс и спасения Джорджа Куина. Комментируя эти предложения, журналист Генри Колтхард в своем обзоре говорит: «Вчера ракетами собирались воевать, сегодня их предлагают в дар, по велению сердца и души. Эти несколько мгновений необратимо изменили мир! Научное значение полета Куина меркнет по сравнению с его политической и психологической значимостью для судеб всех людей на Земле…
— Молодец! Какой молодец! — почти благоговейно прошептал Армстронг. — Он всё-таки сумел! И правильно, что это сделал он, а не я, ведь я всего лишь жалкий дилетант!
— Дальнейшая информация будет передаваться по мере поступления. — Комментатор выдержал драматическую паузу. — Но прежде чем перейти к следующему сообщению, мы передаем голос Джорджа Куина. Слушайте! Говорит Марс!
Экран померк, мигнул, и на нем появилось небритое лицо Джорджа.
— Вот я и здесь… — проговорил он сквозь треск космических помех. Долгая пауза, шумы, рябь на экране, затем Джордж заговорил снова: — Рад, что он в безопасности… Передайте ему, что чем выше забираешься, тем больнее падать…
Голос потонул в треске, и на экране снова возник комментатор.
— Последние слова Куина были адресованы Джону Дж. Армстронгу, пилоту космического корабля номер двадцать, запущенного одновременно с девятнадцатым и совершившего вынужденную посадку у берегов Южной Америки. Армстронг, совсем недавно объявленный опасным преступником, как выяснилось, был привлечен генералом Грегори к выполнению конфиденциального задания. Представитель ФБР заявил, что сейчас все обвинения против него сняты. — Он отложил в сторону очередной листок. — Полиция и части Национальной гвардии арестовали членов международной террористической организации, известной под названием «Норман-клуб», которая препятствовала прогрессу в освоении космического пространства. Факты, представленные…
— Конец! — сказал Армстронг, не слушая дальше. — Их переловят, не всех, конечно, но уцелевшие никогда уже не обретут прежней силы. Надеюсь, и остатки банды рыжего тоже. Не знаю уж, почему эта компания отделилась от основной шайки, — может быть, им просто не понравился Горовиц, а может, он перестарался со своим психотроном, убедив их, что они и в самом деле безумные марсиане… Наш очкастый ученый враг повторил путь, которым до него прошли многие. Гитлер в том числе. Недаром говорят, что история повторяется: поначалу трагедия, потом фарс…
— Вот именно, — сказал Хансен и ткнул пальцем в экран, с которого продолжал вещать комментатор:
— Вы только попробуйте «Виталакс»! «Виталакс»! «Виталакс»!..
— Моего терпения на это не хватит, — сказал Хансен.
— И моего тоже, — поддакнула Мириам, мечтательно глядя на своего шефа. — С тех пор как я стала у вас работать, характер у меня стал просто как у ведьмы.
Усмехнувшись не заклеенной пластырем половиной лица, Армстронг спросил Клэр:
— Вы танцуете?
— Но ваша нога?..
— Как сказал человек с Марса, тем больнее будет падать… Если, конечно, есть куда забираться? — Он смерил ее откровенным взглядом. Клэр слегка порозовела.
— Моя сенсация! — простонал Нортон, глядя на них. — Коту под хвост! И все из-за тебя!
Перегнувшись через стол, Армстронг прошептал ему прямо в ухо:
— Квадратные, говоришь, корни?
— Ну и ладно, можешь ее забирать. — Нортон отвернулся с притворным равнодушием. — Я себе другую найду. Она будет ещё лучше готовить и вообще… — Взгляд его остановился на Мириам. — Вы танцуете, прекрасная незнакомка?
Обняв одной рукой Хансена, Мириам поджала губы и посмотрела на него с неодобрением.
— Знаете, — сказала она наконец, — я иногда читаю газеты и удивляюсь…
— Удивляетесь? Чему? — спросил Нортон. — Откуда вы знаете, что вы нормальны?
Заинтригованный и одновременно раздраженный нелепостью происходящего, он молча вошёл в отворенную дверь и, следуя жесту сопровождавшего его верзилы, опустился в предназначенное для посетителей кресло. Весь путь — от самой Аляски — он пытался как-то решить загадку этого внезапного интереса к своей скромной персоне, но его немногословный спутник не располагал к откровенным беседам.
Молчаливый спутник, выполнив свой долг, беззвучно исчез за дверью, и теперь он оказался один на один с внушительным хозяином кабинета, расположившимся по другую сторону необъятного письменного стола. Несколько агрессивно выставленный вперёд лоб и маленькие яростные глаза напоминали приготовившегося к атаке быка, хотя табличка, установленная на столе, утверждала, что это волк: хозяина кабинета звали мистер Вульф.
Спокойным и в то же время властным тоном Вульф, обращаясь к вошедшему, произнёс:
— Полагаю, вы вправе требовать объяснений, мистер Мур. — Поскольку посетитель никак не прореагировал на это, Вульф продолжил: — Они будут вам предоставлены.
Вновь наступило молчание. Джеймс Мур невольно поежился под немигающим взглядом яростных глаз и через некоторое время поинтересовался:
— Когда же?
— Всему своё время, мистер Мур.
И вновь в кабинете воцарилась тишина. Казалось, взгляд Вульфа — словно скальпель патологоанатома — слой за слоем вскрывает плоть очередной жертвы, стараясь проникнуть в лишь ему ведомые глубины. Рутинная работа, не вызывающая эмоций. Наконец он проговорил:
— Встаньте, пожалуйста.
Мур выбрался из кресла и услышал следующий приказ:
— Теперь повернитесь.
Донельзя удивленный Мур повернулся спиной к столу. А бесстрастный голос между тем продолжал:
— Пройдите в дальний конец комнаты и вернитесь обратно.
Удивленный Джеймс проделал и это. Когда он вновь оказался перед столом, Вульф потёр рукой подбородок и хмыкнул, а затем сделал и вовсе удивительное предложение:
— Вы не могли бы несколько изменить походку? Попробуйте по-кавалерийски искривить ноги и ещё раз пройтись по кабинету. Уверяю вас, я не насмешничаю — дело весьма серьезное.
Вывернув ноги колесом, Мур вразвалку сделал ещё один круг по комнате, затем, чувствуя себя полным идиотом, шлепнулся в кресло. Когда он заговорил, в его голосе слышались и насмешка, и возмущение:
— За цирковое представление обычно взимают плату. Но неужели поблизости не нашлось подходящего клоуна и пришлось тащить меня за три тысячи миль, чтобы я повеселил публику? Ну и каков гонорар?
— Не рассчитывайте на деньги. Все гораздо проще: вы не получите ни гроша, но если повезёт — выиграете жизнь.
— А в случае проигрыша?
— Смерть.
Мур кивнул:
— Во всяком случае, вы предельно откровенны.
— Здесь ни к чему темнить: это только вредит делу. — Он снова замолчал, словно прислушиваясь к работе некого счетного устройства, а затем проговорил, как бы подводя итог этим вычислениям: — А ведь вы, пожалуй, справитесь.
— С чем это, интересно?
— Вот теперь самое время кое-что пояснить. — Он подтолкнул в сторону Мура тощую папку, до сих пор сиротливо лежащую на необъятной глади стола. — Прочтите это, а потом поговорим.
Развязав тесемки, Мур увидел внутри машинописные листки — судя по надписям над текстом, это были копии газетных сообщений. Пристроив папку на подлокотнике кресла и поудобнее умостившись на сиденье, Мур внимательно прочел листки — один за другим.
Первое сообщение касалось странного происшествия в Румынии. Какой-то человек остановился на многолюдной улице и, глядя в небо, принялся кричать, что видит там какие-то огни. При этом он возбужденно указывал куда-то рукой, призывая всех посмотреть на необычное явление.
Вокруг него немедленно собрались зеваки. Все махали руками, показывая друг другу на небо, и кричали: «Смотрите! Смотрите!» На шум сбегалось все больше людей, и вот уже возбужденные толпы заполнили не только эту улицу, но и окрестные проезды, остановив движение транспорта.
Кто-то, не разобравшись в ситуации, на всякий случай вызвал пожарную команду — и ярко-красная машина своей сиреной только усилила общую панику. Полиция попыталась было разогнать толпу, но этим лишь подлила масла в огонь.
Падкие на сенсацию, к месту происшествия устремились газетчики — брать интервью у очевидцев. В них тоже не было недостатка: оказалось, что многие видели что-то странное, скрывшееся за облаками. Город бурлил. Сообщались все новые и новые подробности — одно ужаснее другого. Правительство вынуждено было организовать воздушную разведку: военные летчики прочесывали местность в радиусе более двухсот миль.
Никто и не вспомнил, с чего все началось. А виновник паники, как только забурлили страсти, незаметно исчез — будто его и не было.
— Ничего не скажешь, довольно любопытно, — отложив в сторону первое сообщение, заметил Мур.
Вульф кивнул:
— Продолжайте.
Во втором репортаже описывался дерзкий побег из тюрьмы. Пара убийц-рецидивистов угнала машину, и полиции удалось схватить их лишь за шестьсот миль от места заключения. Погоня продолжалась четырнадцать часов.
В третьем сообщении давался весьма натуралистический отчёт о тяжелой автомобильной катастрофе, в которой трое человек скончались на месте, а четвертый умер в больнице спустя девять часов. Машина в результате аварии превратилась в металлический лом.
Положив папку на стол, Мур сказал:
— Весьма познавательно. Но какое отношение это имеет ко мне?
Не ответив на прямо поставленный вопрос, Вульф заговорил:
— Все три случая, с которыми вы сейчас познакомились, имеют между собой нечто общее — качество, довольно хорошо известное в наших кругах. Дело заключается в том, что при определенных условиях реакция на какое-то явление неадекватна самому явлению. Возьмите хотя бы этого румынского ротозея. В его действиях не было ничего противозаконного — мало ли кому что пригрезится! — однако невинное разглядывание неба парализовало транспорт, заставило засуетиться военных, вызвало чуть ли не отставку правительства. Следовательно, не предпринимая в сущности ничего особенного, можно добиться результатов ничуть не меньших, чем при дорогостоящей предварительной подготовке. Понимаете?
Вульф вопросительно взглянул на собеседника, и тот сдержанно кивнул.
— Рассмотрим второй случай. Два сбежавших из тюрьмы преступника, похоже, затеяли все это ради удовольствия прогуляться на свободе: во всяком случае, после того как в баке угнанной ими автомашины кончилось горючее, они спокойно сдались полиции. Но, — Вульф многозначительно поднял указательный палец, — если верить оперативным данным, в поисках этих любителей прокатиться с ветерком участвовали шесть самолетов, десять вертолетов, сто двадцать патрульных машин. Телефонные линии и каналы радиосвязи были полностью заблокированы сообщениями о результатах поиска. И если принять во внимание ещё и всевозможных помощников-добровольцев, то в операции по задержанию этой парочки участвовало не менее двадцати семи тысяч человек. Такое соотношение сил впечатляет, не правда ли?
— Ничего себе! — Мур удивлённо покачал головой.
— А теперь автомобильная катастрофа. Вы, вероятно, обратили внимание, что она произошла на одной из скоростных магистралей? Так вот, по показаниям скончавшегося в больнице пассажира злополучной машины известно, что водитель не справился с управлением, потому что отмахивался от осы, залетевшей в салон, по-видимому, на стоянке или на медленном участке пути, когда ещё могли быть открыты окна.
— Знакомая ситуация, — проворчал про себя Джеймс.
Тем временем Вульф продолжал:
— И здесь тоже неадекватность причины и следствия. Мелкое насекомое сумело унести жизни четверых людей и уничтожить мощный автомобиль. Причём катастрофа могла бы иметь более разрушительный характер, если бы в пострадавшую машину врезалось ещё несколько.
— И всё-таки я хочу повторить свой вопрос. Какое отношение это имеет ко мне? — проговорил Мур.
Вульф вновь ожег его взглядом.
— Мы хотим, чтобы вы стали такой осой.
Мур усмехнулся.
— Бред какой-то. Меня, кажется, привезли в весьма серьезное учреждение. Во всяком случае, мой конвойный, — Джеймс кивнул на дверь, — предъявил документы агента Секретной службы. И вдруг какой-то безумный цирк.
— Уверяю вас, здесь нет причины для веселья, — все тем же бесцветным тоном проговорил Вульф. — Наше предложение абсолютно серьезно.
— Это заставляет думать, что я должен выкинуть какой-то трюк? — Вульф кивнул. — Нечто невероятное? — Опять лёгкий кивок. — И, похоже, с опасностью для жизни?
На этот раз сидящий по ту сторону стола проговорил:
— Скорее всего, так и есть.
— И, как вы говорили вначале, совершенно бесплатно?
Снова едва заметное движение головой.
Мур хмыкнул и встал.
— Мне как-то не хочется участвовать в коллективном сумасшествии.
— Ваша реакция говорит об обратном: лишь безумца устраивает перспектива быть уничтоженным инопланетянами.
Странное изменение темы разговора заставило Мура сесть, но тем не менее он не сдавался:
— Какое отношение это имеет к осам или румынским зевакам?
— Известно ли вам, что идет война? — холодно поинтересовался Вульф.
— Трудно не знать о том, что постоянно муссируется всеми средствами информации, а им, как известно, следует доверять.
— В таком случае вы поверите и тому, что земляне не склонны беспокоиться, пока война идет где-то далеко, — чуть презрительно проговорил Вульф. — Пропаганда добилась того, что общественность слепо поверила в неуязвимость нашей обороны, хотя произошло уже два нападения со стороны Сирианской Империи на Солнечную систему. С другой стороны, уверенность землян имеет под собой почву. Неуязвимость — это не блеф.
— Тогда тем более я не вижу причин для волнения…
— Война не может длиться вечно: ее или выигрывают, или проигрывают. Но оборона ещё никогда не приводила к победе! — Массивный кулак Вульфа с такой силой опустился на столешницу, что тощая папка с донесениями мгновенно оказалась на полу. От неожиданности Джеймс едва не последовал за ней.
Словно устыдившись этой яростной вспышки, Вульф вновь спокойно заговорил:
— Инициатива должна перейти к нам. Необходимо не ограничиваться отбиванием атак, а вступить в схватку и победить. И как можно скорее. В противном случае исход войны весьма проблематичен.
«Этот Вульф, — удивлённо подумал Мур, — совершенно непредсказуем. Почему такой пессимизм?»
И словно в ответ на невысказанный вопрос Вульф, помолчав, продолжил:
— Наша победа зависит от многих факторов. Например, сумеем ли мы разумно распорядиться нашими ресурсами — ив первую очередь людьми. И здесь не последнюю роль должны сыграть такие, как вы.
— Как я понял, мы наконец-то подошли к самой сути.
— Да. Наша цивилизация более развита, и мы в техническом отношении опережаем Сирианскую Империю — причём во всех областях. В том числе в создании оружия и эффективных средств обороны. Но есть один момент, который сводит на нет все наше преимущество: это численность населения. Никто даже не подозревает, что на одного землянина приходится двенадцать жителей Империи, а следовательно, в той же пропорции нападающие на нас обладают количественным перевесом в вооружении.
— А это не пропагандистский трюк? — с сомнением поинтересовался Мур.
— Увы, расчет абсолютно точен и строго охраняется от прессы, поскольку наш военный потенциал — несмотря на качественное превосходство — существенно уступает агрессорам, сила которых в их количестве. Преодолеть это расхождение мы не в состоянии: люди не способны размножаться со скоростью инфузорий.
— Довольно скверная ситуация, — согласился Мур.
— Но только что прочитанные вами репортажи вселяют оптимизм. Вспомните соотношение сил: один ротозей — и паника в правительстве, два беглеца — и двадцать семь тысяч участвуют в поиске, крохотное насекомое — и уничтожено четверо здоровяков и их автомобиль. А теперь представьте себе, что некий инициативный человек выбрал подходящий момент и подбросил, например, листовку, текст которой задел за живое большинство обывателей. Не кажется ли вам, что таким путем, имея под рукой лишь «перо и бумагу», можно вывести из строя довольно значительное вражеское подразделение?
— В этом что-то есть, — согласился Джеймс. — Этакое новое слово в военном деле. Неожиданные трюки меня всегда привлекали.
В яростных глазах Вульфа мелькнула тень улыбки, и, выдвинув ящик стола, он извлек ещё одну папку. Раскрыв ее, Вульф сказал:
— Например, излагать своё мнение о ком-либо в на заборных надписях? Здесь есть сведения о подобном геройстве, за которое ваш отец отсчитал сто монет в местной валюте. Хорошо ещё, что дело ограничилось штрафом и извинениями — власти приняли во внимание, что вам тогда едва исполнилось четырнадцать.
— Я и сейчас повторил бы, что этот Радзут — политическая проститутка, — запальчиво ответил Мур. Чуть остыв, он добавил: — А у вас, однако, неплохое досье на меня. — Вульф кивнул. — А стоит ли так стараться?
— По большому счету подобное занятие не доставляет удовольствия, скорее это плата за выживание расы. Поэтому в нашем компьютерном архиве есть сведения обо всех обитателях Земли, и, правильно сформулировав вопрос, можно практически мгновенно отсортировать людей по любому признаку — зеленоглазых, лысых или заик. Можно решать и более серьезные вопросы, например, выловить потенциальных уклонистов любых мастей. Наши сведения постоянно обновляются и совершенствуются — информаторы на Земле никогда не переведутся, — так что отыскать того, кто в данный момент нам наиболее подходит, не представляет труда.
— А по какому же признаку вы вышли на меня? — сухо поинтересовался Мур.
— Не стоит быть таким чувствительным — это не в вашем характере, — словно от мухи, отмахнулся Вульф и спокойно продолжил: — Поиск велся несколькими этапами. Прежде всего нас интересовали люди, свободно говорящие на каких-либо диалектах, присущих обитателям Сирианской Империи. Таких оказалось примерно шестнадцать тысяч. Мы сократили это количество до девяти, исключив женщин и детей. Затем сузили возрастные рамки, внесли коррективы по внешним признакам, темпераменту и интеллекту. В результате претендентов на роль «осы» оказалось довольно мало.
— Интересно послушать, что они собой представляют? — ехидно поинтересовался Мур.
— Если говорить о внешнем виде, то это человек среднего роста, чуть косолапый, с сизоватой кожей лица и плотно прилегающими к черепу ушами. Ну, и должно быть необходимое количество зубов. В сущности, зачем я говорю о требуемом облике «осы»? Вы же сами прекрасно помните, как выглядят обитатели сирианских планет.
— И вы хотите превратить меня в нечто подобное? — возмутился Мур. — Ни за какие пирожки! У меня нормальный цвет кожи, пока целы все зубы мудрости, а мама всегда считала меня несколько лопоухим!
— Это все мелочи. Лишние зубы всегда можно вырвать. Хирургическое вмешательство с удалением хряща сделает ваши уши менее оттопыренными, даже и вовсе плоскими, а естественный для алкоголиков цвет лица придаст коже краска — с гарантией требуемого оттенка на четыре месяца. Если операция продлится дольше, вы сможете применить специальный восстановитель. — Реакция Мура на перспективу превращения в сирианца, кажется, сильно развеселила Вульфа: губы изобразили явно не привычную для них улыбку. — Уверяю вас, все процедуры совершенно безболезненны и надежны.
Мур попытался снова что-то возразить, но Вульф протестующе поднял руку.
— Согласитесь, трудно представить более подходящую кандидатуру, чем вы. Вот ещё несколько фактов из вашего досье. Ваш отец занимался торговым бизнесом в столице Дирты, Машане. Вы там родились, ваша юность прошла на Дирте — лишь спустя семнадцать лет вы вернулись с семьёй на Землю. У вас до сих пор сохранился превосходный машанский диалект общеимперского языка сирианцев, что фактически демонстрирует вашу лояльность: ведь именно с Дирты, сердца сирианской цивилизации, началась космическая экспансия Империи. Нет проблем ни с ростом, ни с телосложением: они соответствуют среднестатистическим данным. И вы молоды и энергичны — двадцать шесть лет идеальный возраст для любителя острых ощущений. Иными словами, вы прекрасно подходите для выполнения той миссии, которую мы намерены возложить на вас.
— А что будет, если я не соглашусь? — ершисто поинтересовался Мур.
— Это весьма нежелательно. Мы рассчитывали видеть в вас добровольца — это всегда идет на благо делу. Но можно просто призвать вас в вооруженные силы, — все так же спокойно проговорил Вульф.
Мур удивлённо уставился на собеседника.
— Выходит, вы не желаете отказываться от намеченной кандидатуры и в любом случае заберете меня? — Вульф едва заметно кивнул. — Я терпеть не могу, когда мне навязывают чью-то волю! Меня так и подмывает послать все ваше заведение значительно дальше Сириуса!
Вульф похлопал ладонью по досье:
— Об этом здесь тоже говорится. Вы упрямы и порой непредсказуемы, но если вас раззадорить, то способны совершить невероятное. — И он снова скупо улыбнулся.
— Это мог сказать лишь мой старик, — покачал головой Мур. — Значит, вы и до него добрались?
— Мы не раскрываем наших осведомителей, — строго произнёс Вульф.
«У меня, пожалуй, нет выбора», — подумал Мур и спросил:
— Допустим, я согласен. Что тогда?
— Вам предстоит пройти подготовку в специальной школе. Программа весьма сложная и интенсивная, но по истечении полутора месяцев вы будете весьма сносным специалистом и во взрывном деле, и в части пропаганды, а также научитесь ориентироваться на местности и разбираться в следах, как прирожденный охотник. Курсом обучения также предусмотрено ознакомление со средствами межгалактической связи, овладение навыками перевоплощения и приемами контактного боя. И ещё многое другое. Гарантирую, что к концу обучения вы станете асом диверсии, в какой бы области вы ни решили использовать полученные знания.
— А затем?
— Вас тайно переправят на одну из планет, входящую в систему Империи, и вы постараетесь наделать там как можно больше шума.
И вновь, как в начале беседы, в кабинете воцарилось долгое молчание. Наконец Мур поднял глаза на Вульфа:
— Как-то отец, выведенный из равновесия очередной моей проделкой, в сердцах сказал: «Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить». Значит, судьба. Хорошо, я берусь решить вашу проблему, связанную с насекомыми.
— Мы были уверены в вашем благоразумии, — услышал Мур спокойные слова Вульфа.
— Это государственная тайна. Пакет с указанием места высадки передан пилоту корабля. Ему дано предписание вскрыть его на заключительном этапе пути, а в случае опасности — уничтожить.
— Вы не исключаете неудачи, как я понимаю. Но насколько велика вероятность перехвата?
— Думается, что все пройдет нормально, поскольку наши звездолеты значительно совершеннее сирианских кораблей. Но риск, конечно, есть. Вспомните хотя бы о сирианской службе безопасности — СБ: у нее весьма зловещая репутация. Тайный сыск в Империи развит необыкновенно, и горе тому, кто попадет в лапы СБ: там не гнушаются никакими средствами воздействия. Так что если вас перехватят в пути и агенты СБ узнают, куда вы направляетесь, вашему преемнику не поздоровится.
— Звучит довольно зловеще. Кстати, у меня есть к вам вопрос, на который я хотел бы получить внятный ответ… Если, конечно, вы захотите ответить на него.
— Смотря какой вопрос, — проворчал Вульф.
— Будет ли у меня напарник на той планете, куда я отправляюсь? Или мне предстоит как-то связаться с теми землянами, которые уже там работают?
Прежде чем ответить, Вульф долго молчал, вглядываясь во что-то, видимое ему одному. Потом наконец проговорил:
— Лучше считать, что в радиусе многих миллионов миль нет ни одного землянина. В вашей работе не предусмотрены контакты с соотечественниками. Да это и к лучшему: в случае провала за вами не потянется цепь арестов и смертей — ведь вы никого не сможете выдать, как бы на вас ни давили.
— Спасибо на добром слове, мистер Вульф, — насмешливо поклонился Мур. — А на других планетах тоже должны резвиться подобные мне «осы»? Веселее работать: как-никак компания!
— Странный вопрос! Разве на вашем курсе вы были единственным слушателем? Ну ладно, удачной охоты! — Вульф крепко пожал руку Мура. — Надеюсь на хороший результат и благополучное возвращение.
— До встречи, мистер Вульф, — легко попрощался Мур, а про себя подумал: «По правде говоря, я очень удивился бы этому».
Когда тело пребывает в вынужденном безделье, интенсивно работает голова. Мур понимал, что СБ трудно сбить со следа: слова Вульфа о его будущем преемнике свидетельствовали, что он сам — тоже кого-то заменил. Словно вышедшую из строя деталь в постоянно действующем механизме.
Очень возможно, что погибший в застенках СБ бедняга — даже не способный донести на своего преемника — уже одним своим пребыванием на планете предупредил власти, что будет продолжение. И теперь СБ, готовая встретить пришельца, плотоядно облизывает окровавленный рот в ожидании простофили, которого зовут Джеймс Мур, двадцати шести лет, упрямого и непредсказуемого.
Впрочем, это все досужие размышления. Время покажет, как будут развиваться события: предсказать ничего нельзя. Единственным непреложным фактом остается то, что он добровольно сунул голову в петлю, и его героизм — лишь оборотная сторона медали, на другой стороне которой написано слово «трусость»: да, ему не хватило смелости отказаться!
Из объятий почти библейского смирения Мура вывело переданное по внутрикорабельной связи приглашение капитана звездолета заглянуть в центральный отсек.
— Как почивать изволили? — старательно подражая заботливой нянюшке, насмешливо спросил капитан: ответ ему был ясен заранее.
— Невыносимая болтанка. Я даже не предполагал, что такой большой корабль способен сотрясаться как разболтанная телега на ухабах.
— Тем не менее телеге удалось удрать от четырех кораблей Империи: выручила скорость нашего аппарата, — усмехнулся капитан.
— А они не преследуют нас?
— Нет. Они исчезли с экранов наших радаров, а поскольку их следящие системы слабее наших, мы для них все равно что невидимки.
— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказал Мур. — Вы именно это и хотели мне сообщить?
— Нет, не только. Пришло время вскрыть пакет, и теперь я знаю, что через сорок восемь часов мы будем на месте вашей высадки.
— И где это?
— Планета Дельмик. Вам это название о чем-то говорит?
— Да, это одна из планет на периферии Сирианской Империи. Население там немногочисленно, большинство территории не освоено. Казалось бы, медвежий угол, однако временами ее упоминали в сирианских программах новостей.
Мур погрузился в мрачные размышления. До сих пор он практически ничего не знал об этой планете и вместо бессмысленного протирания кресел звездолета мог бы изучить материалы о Дельмике. Жалея о потерянном впустую времени, Джеймс раздраженно сказал:
— Эта чертова секретность может стоить мне головы, а землянам — ещё одного проваленного дела! Ведь гораздо надежнее изучить то место, где придётся действовать.
— Что касается информации, то я смогу помочь вам. Вот материалы, вложенные в пакет с приказом. — Капитан выложил на стол карты, пачку фотографий и нечто вроде пояснительной записки. — Вы можете воспользоваться стереопроектором, чтобы выбрать место высадки.
— Как скоро я должен сообщить координаты? — спросил воспрявший духом Мур.
— В вашем распоряжении сорок часов.
— А сколько времени вы планируете на выгрузку? У меня довольно объемное снаряжение.
— Только двадцать минут, — с сожалением сказал капитан. — Мы не имеем права касаться грунта, чтобы не навести на ваш след ищеек СБ. Поэтому придётся включить мощное антигравитационное устройство и зависнуть над местом высадки. А его двигатели жрут безмерное количество энергии, так что двадцать минут — это предел.
— Что ж делать, как-нибудь управлюсь, — пожал плечами Мур.
Он сгреб со стола все информационные материалы и устроился возле стереопроектора. Дельмик была девяносто четвертой в ряду захваченных Сирианской Империей планет. Ее масса примерно соответствовала массе Земли, но по площади суши вдвое уступала ей. Колонизация Дельмика началась всего два с половиной столетия назад. Теперь население планеты составляло около восьмидесяти миллионов. Организована разветвленная сеть железных и шоссейных дорог, соединяющих довольно крупные города, построен космодром, возведены промышленные предприятия. Однако большая часть планеты так и осталась обойденной благами цивилизации.
Рассматривая с помощью стереопроектора прекрасно выполненные снимки, Мур подумал о тех безымянных парнях, которые с риском для жизни провели аэрофотосъемку планеты с такого близкого расстояния. «Как мало в жизни справедливости, — думал Мур. — Слепой случай выводит в герои единицы, в то время как сотни не менее героических людей остаются у подножия пьедесталов — в безвестности или в могиле».
Спустя сорок часов он уже ясно представлял себе место, подходящее для тайной базы, хотя выбор дался ему нелегко: желаемое никак не хотело сочетаться с возможным, и пришлось ограничиться приемлемым компромиссом.
Мур связался по внутренней связи с капитаном, и через пару минут тот шагнул в центральный отсек.
— Вы предусмотрели, чтобы место для высадки располагалось на той стороне планеты, где через восемь часов наступит ночь? — стремительно подходя к Муру, спросил капитан и тут же пояснил: — Иначе придётся сутки кружить над планетой, привлекая внимание космической разведки.
Мур кивнул и показал точку на фотоснимке.
— Я не нашёл ничего более подходящего. Далековато, конечно, от шоссе — почти двадцать миль по бездорожью, — но зато хоть какая-то гарантия от праздного любопытства.
Увеличив с помощью стереопроектора изображение указанного участка, капитан оценил особенности ландшафта и поинтересовался:
— На этом выступе?
— Нет, под каменным козырьком. В случае чего и от непогоды укроюсь, если придётся заночевать в лесу. А вот что это чуть севернее? Не разберу никак.
— Словно бы зев пещеры. В крайнем случае тайник можно будет оборудовать и там: это, пожалуй, гораздо удобнее.
Они ещё некоторое время рассматривали фотографию, а затем капитан пригласил присоединиться к ним главного штурмана звездолета. Тот сравнил выбранный снимок с картой полушарий Дельмика, нашёл на ней указанную точку и, вооружившись таблицами, поколдовал за компьютером.
— Прекрасно, — вынес он свой приговор, — поспеем как раз к исходу ночи.
— А хватит ли времени на посадку и выгрузку?
— Видите ли, если бы не пришлось применять мер безопасности, то до рассвета у нас оказалась бы пара часов. Однако отвлекающий маневр займет примерно полтора часа. — И отвечая на вопросительный взгляд Мура, пояснил: — Нам придётся в какой-нибудь точке, удаленной от выбранной цели, опустить корабль до минимального уровня высоты, на которой местные радары уже бессильны, и практически на бреющем полете добраться до места высадки. Иначе ни о какой скрытности операции не может быть и речи. Так что успеем сюда, — он ткнул в карту, — как раз за полчаса до рассвета.
Мур протестующе поднял руку:
— Но это значит, что вы слишком долго будете находиться в воздушном пространстве планеты, а при немедленной посадке риск для вас существенно уменьшится, а мне — хоть так, хоть эдак — все равно придётся рисковать.
— Все эти разговоры о риске яйца выеденного не стоят, — резко прервал его капитан. — Они и так уже засекли корабль и запросили наши позывные. Мы, естественно, молчим. Через какое-то время они очухаются и выпустят по странной цели ракетный залп, да нас и след простыл. Вот тогда они устроят облаву радиусом миль примерно пятьсот — а в центре этого круга окажетесь вы, тайный агент с секретной миссией, поданный им как на тарелочке.
— Прошу простить за некомпетентное вмешательство, — улыбнулся Мур, но капитан, похоже, решил до тонкостей разъяснить ситуацию своему пассажиру:
— А вот если мы уйдем от радаров примерно за полторы-две тысячи миль от цели, то вы не попадете в радиус их поиска и на какое-то время будете избавлены от назойливого внимания СБ. Моя задача — обеспечить безопасность высадки. А риск? Недаром говорят: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». А это весьма пристойный напиток! — рассмеялся капитан.
Мур и штурман дружно поддержали его.
Вскоре после того, как пилоты вышли, Мур получил весьма ощутимое подтверждение предыдущего разговора: начался ракетный обстрел звездолета. Тревожно завыла сирена, багрово-красным цветом заполыхали предупреждающие надписи, автоматически выскочившие из поручней ремни безопасности надежно притянули Мура к спинке кресла. И очень вовремя: в совершавшем резкие маневры звездолете любой не прикреплённый предмет не мог бы остаться на месте — некоторое время Мур вынужден был отбиваться от карт, фотографий и листов описания Дельмика, до сих пор спокойно лежавших возле проектора.
Ещё несколько раз — пока почти пикирующий звездолет не вышел из зоны действия радаров — возобновлялся обстрел, но, кажется, их наводящие системы действительно оказались довольно низкого качества: аварийное табло не зафиксировало ни одного повреждения.
Наконец надсадный вой двигателей перешёл в ровное гудение, звездолет выровнялся и устремился к эмпирически выбранной точке, которая весьма скоро станет для Мура единственной реальностью…
Он остро пожалел о том, что согласился стать пешкой в неведомой игре двух галактических гигантов, но тут же отбросил никчемные переживания. Корабль неподвижно завис над поверхностью Дельмика, и, собрав волю в кулак, он скользнул прямо в разинутую пасть неизвестности.
Позволив себе роскошь несколько расслабиться напоследок, он принялся наблюдать, как экипаж звездолета, тревожно поглядывая на небо, выгружает его багаж, непрерывной вереницей снуя вверх и вниз по трапу.
Рассмотренный Муром на фотографии выступ оказался небольшим каменистым кряжем с плоской вершиной, поднимавшейся над купами деревьев нетронутого леса с густым подлеском, а нависающий козырек — наклонной скалой, стоящей как часовой перед своим более внушительным собратом. У подножия скалы, огибая ее, звонко журчал ручеек, и, проследив взглядом за бегом струй, Мур увидел то, что лишь предполагал: узкий и низкий лаз в каменистые недра.
Пещера была на удивление сухой и довольно глубокой. Там и решили разместить тридцать цилиндрических контейнеров — «приданое» нового обитателя планеты. Их расставили по периметру пещеры так, чтобы хорошо были видны отштампованные на них номера. Стремительно закончив работу, члены экипажа, пожав руку бывшего пассажира, вернулись в звездолет, а капитан, прежде чем убрать трап и задраить люк, крикнул:
— Счастливой охоты, парень!
Из своего укрытия Мур увидел, как заработали ходовые двигатели корабля и пламя, вырвавшееся из дюз, опалило листву деревьев. Пожухлая зелень может, конечно, навести СБ на след незваного гостя, но тут уж как повезёт.
Корабль между тем несколько набрал высоту и, все ещё невидимый радарам Дельмика, устремился к северу, по-прежнему скользя над самой землей. Теперь перед капитаном корабля стояла задача создания ложного следа. Мур знал, что тот намерен пролететь над промышленными и военными объектами планеты, стараясь своим появлением в этих местах внушить противнику, что земляне занимаются воздушным шпионажем, а не десантированием. Только убедившись, что звездолет заметили, капитан направит его в открытый космос.
Удастся ли подобная уловка, выяснится довольно скоро: показателем явного провала станет прочесывание именно этого участка леса. А пока ничто не нарушало предрассветную тишину леса, и Мур подумал, что ни за какие коврижки не согласился бы находиться в звездолете, изображавшем сейчас огромную и легкоуязвимую мишень.
«Но, думается, что и капитан не согласился бы сидеть здесь, на камушке, вместо меня», — невольно усмехнулся Мур.
Идти по незнакомому лесу в темноте не стоило, поэтому Мур не спеша забрался в пещеру и занялся приготовлением к своему «дебюту».
Мур переоделся в привычную для планет Сирианской Империи одежду, критически оглядел своё отражение в полированной поверхности крышки, и ему захотелось сплюнуть от отвращения: он до сих пор не привык к своему новому облику. Маскарадный костюм дополнил видавший виды кожаный чемодан. Мур ласково погладил потертый бок старого друга, вспомнив, каким роскошным красавцем был он много лет назад, когда отец купил его в машанской лавке — подарок Джеймсу на день рождения.
Тем временем рассвело, и Мур, покинув своё убежище, углубился в лес. Он придерживался западного направления, поскольку там предполагал выйти на дорогу, ведущую в столицу Дельмика. Поначалу он с трудом продирался сквозь заросли мелколесья, но постепенно идти стало значительно легче: сомкнувшиеся кроны огромных деревьев давали мало света, и подлесок почти исчез.
Он быстро шёл через лес, радуясь возможности притерпеться к непривычной для него гравитации — здесь, на Дельмике, он весил примерно на двадцать фунтов меньше. Постепенно его движения приобрели естественность, он втянулся в ритм быстрого шага и спустя восемь часов оказался неподалеку от шоссе.
За весь долгий путь через лес Мур позволил себе лишь небольшой отдых, чтобы перекусить, и теперь с удовольствием вытянул натруженные ноги, примостившись на пеньке, скрытом придорожными кустами. За все это время Мур не обнаружил никаких признаков тревоги и понял, что маневр звездолета удался. Мысленно поблагодарив капитана, он ещё некоторое время вслушивался в окружающие звуки. Только шум деревьев нарушал тишину безлюдной дороги: как и предполагал Мур, это лесное шоссе не являлось центральной артерией Дельмика.
Мур поднялся, почистил одежду от прицепившихся к ткани веточек и травинок, ещё раз проверил, как повязан галстук, поднял чемодан и, осторожно раздвинув кусты, выбрался на дорогу. Теперь следовало — до появления какой-нибудь машины или пешехода — уйти как можно дальше от того места, где он вышел из леса. Но он ещё немного помедлил — следовало выбрать ориентиры тайной тропы к пещере со снаряжением.
Мур пересек шоссе и, повернувшись лицом к своему недавнему биваку, стал выискивать что-нибудь необычное. Ему повезло: неподалеку он заметил причудливо искривленное дерево, нижние ветви которого, касаясь земли, образовывали по одну сторону ствола естественный шалаш. Мур вновь пересек шоссе, углубился немного в лес и отыскал среди камней небольшой валун. Он выворотил его из земли, заровнял ямку и приволок камень к выбранному в качестве ориентира дереву. Там он привалил валун по другую — от шалаша — сторону ствола и отошел полюбоваться на дело своих рук.
Что ж, весьма впечатляюще — словно чья-то одинокая могилка с навесом для опечаленных родственников. Не хватает лишь душещипательной надписи на камне, что-то вроде: «Почил в муках… Помяните усопшего Д. М. теплым словом». Очень трогательно. Мур усмехнулся и с легким сердцем двинулся в сторону города.
Шагая по ровному полотну дороги, он постарался восстановить выработанную в спецшколе «кавалерийскую» походку, что далось ему без труда: усиленный курс сделал своё дело. Некоторое время спустя по шоссе, нетерпеливо оглядываясь в ожидании попутного транспорта, шёл уже не Джеймс Мур, а квалифицированный лесовед, сотрудник Имперского Лесного Ведомства, государственный чиновник, освобожденный от призыва в армию в силу своего положения на иерархической лестнице. Для начала хватит и этого: птица более высокого полета вряд ли станет тащиться пешком по пустынной лесной дороге! Если понадобится, он может стать и министром — в школе обращали особое внимание на изготовление документов.
Мур уже довольно далеко отошел от «безвестной могилки» возле кривого дерева и мог не бояться, что чей-то внимательный глаз заметил его внезапное появление из леса. Он хорошо помнил, что СБ всячески культивирует доносительство, а военные действия только обострили эту особенность. Мур понимал, что никто, конечно, не заподозрит в нем переодетого землянина, поскольку сирианцам это представлялось абсолютно невероятным, но следовало держать ухо востро, а язык за зубами, чтобы не дать пищу для пересудов. Потому что от них — всего один шаг до СБ.
Солнце уже нависло над горизонтом, когда навстречу человеку с чемоданом проехали два автовикла, а за ними — безумно чадящий грузовик. Наконец, за спиной Мура послышался надсадный рев двигателя, которому аккомпанировали звуки, присущие скорее погрузчикам на свалке металлолома. Джеймс оглянулся — металлоломом был сам грузовик, на последнем издыхании вращающий колесами.
Путник с облегчением опустил на землю чемодан и небрежным жестом поднял руку, предлагая рыдвану остановиться. И кожаный чемодан, и высокомерная небрежность жеста выдавали в стоявшем на обочине важную — по меркам низших классов — персону. Душераздирающе лязгнув, грузовик резко остановился, и на шоссе вылетело из кузова несколько больших корнеплодов, напоминавших турнепс. Дверца кабины со стуком открылась, и на Мура вопросительно уставились глаза двух чумазых парней.
— Вы едете в город? — начальственным тоном спросил Мур сидящих в кабине и, когда те безмолвно кивнули, безапелляционным тоном произнёс: — Довезете меня.
Ближайший к нему сирианец подвинулся к водителю, и Мур, подхватив чемодан, примостился на деревянной лавке, заменившей пришедшее, по-видимому, в негодность сиденье грузовика. После нескольких попыток грузовик нехотя завелся и наконец задребезжал по дороге.
Первым прервал молчание водитель, поинтересовавшись у Мура, не машанец ли тот.
— Твоя наблюдательность делает тебе честь, — покровительственно отозвался Мур. — Нас всегда выдает характерный акцент.
Водитель, говорящий с певучими интонациями уроженца Дельмика, мечтательно произнёс:
— Говорят, там очень красиво. Я хотел бы побывать на Дирте. А ты, Нат? — он подтолкнул соседа локтем.
Тот промычал что-то, отдаленно напоминающее согласие.
— И жизнь там куда спокойнее. Может, я там выбился бы в люди, не то что здесь. — Мечтательность ушла из его голоса, и он тяжело вздохнул. — Уж очень день сегодня невезучий. Верно, Нат?
Тот кивнул.
— А чем он так плох? — спросил Мур, желая поддержать разговор.
— Да этот чертов грузовик — вы же видите, в каком он состоянии? Он, подлый, трижды ломался! А потом застрял в грязи, да так, что пришлось разгружать кузов. Ох, и намучились мы! Подтверди господину, Нат!
Тот снова кивнул и утер нос рукавом.
— Бывает, — посочувствовал Мур.
— И вообще поганый день. Ну, да вы сами об этом знаете, — мрачно закончил водитель.
— О чем ты? — Необходимо было уточнить, что именно он, оказывается, должен знать.
— Да эти паршивые новости!
— Так я же с самого утра в лесу, а там с новостями туговато! — улыбнулся Мур.
— Ну и ну! Значит, вы не знаете о повышении военного налога? В утренних новостях передали. Ну что за безобразие! Можно подумать, что мы и так мало платим! А днем и того хуже: прямо над головой звездолет этих проклятых клопов! Как назло! Теперь уж точно налог увеличат — никакие протесты не помогут! Видели, мол, корабль? Вот и платите денежки. Говорят, это корабль-шпион, вынюхивать что-то прилетел. На ферме ребята говорили. Помнишь, Нат?
— Угу, — невнятно пробурчал Нат.
— Совсем обнаглели эти вонючие клопы! Ну да наши вояки задали им жару — ни один безнаказанно не прорвется сквозь наши заграждения! Я думаю, тут им и крышка!
— Наверняка, — с энтузиазмом подхватил Мур и ткнул своего соседа в бок. — Вот и Нат так думает. Так ведь?
— Ага! — безропотно согласился тот.
Весь путь до города водитель и Мур — под утвердительные кивки Ната — перемывали косточки и фермерам, которые не следят за своими дорогами, и механикам, выпускающим в рейс такую рухлядь, как этот грузовик, и торгашам, взвинтившим цены. Досталось и наглым клопам, как здесь презрительно именовали землян, которые среди бела дня нахальничают над Дельмиком.
Когда тарахтящая развалина миновала городские пригороды, Мур велел остановиться и спрыгнул, кинув на прощание:
— Безбедной вам жизни.
Два голоса вразнобой повторили принятое на Дельмике пожелание, и грузовик со своим турнепсом навсегда исчез из жизни Мура.
Глядя, как тает в воздухе смрадное облако выхлопных газов, Мур почувствовал, что первый бой им выигран: его спутники не заподозрили подделки. Тем более не предположили, что перед ними один из тех самых «клопов», которых здесь так ненавидят. Значит, ему удалось держаться по-настоящему естественно.
Теперь следовало провести «разведку на местности». Итак, он находился в столице Дельмика, Пирте. Мур узнал из пояснительной записки, что Пирт — крупнейший город планеты, население которого недавно перевалило за два миллиона. Здесь была сосредоточена гражданская и военная власть Дельмика, то есть именно здесь находилась голова гидры, охватившей своими щупальцами всю планету. Можно было предположить также, что и ретивость СБ в этом огромном городе наиболее ощутима. Однако для своей деятельности Мур выбрал именно Пирт: он решил, что любой укол «осы» в чувствительные нервы монолита власти немедленно отзовется в каждой удаленной точке, многократно усиленный расстоянием.
Прежде всего Мур решил выбрать место временного пристанища и засветло оценить местоположение небольших гостиниц, находящихся — по возможности — ближе к центру города. Одна, на пересечении многолюдного проспекта и узкого бокового проезда, показалась ему наиболее подходящей по своей неброскости, а особенно потому, что имела входы с обеих улиц.
Теперь надлежало проверить надежность документов. Он изготовил их по оригиналам, добытым с какой-то из планет Сирианской Империи несколько месяцев назад. Военное положение могло внести свои коррективы в оформление, поэтому соваться в гостиницу пока не стоило — «оса» может ненароком приклеиться к ловушке для мух.
Для проверки, решил Мур, лучше всего подойдет какой-нибудь полицейский на улице — в случае провала всегда останется шанс затеряться в толпе. Вскоре он заметил монументальную фигуру стража порядка, возвышавшуюся возле входа в ресторан. Оживленная вечерняя публика и недалекий перекресток утвердили Мура в правильности выбора. Он учтиво обратился к представителю власти:
— Прошу прощения, господин офицер, я только что прибыл в Пирт… Мое постоянное местожительство Машан, это на Дирте, знаете ли… А теперь я в затруднении…
— Потерялись, что ли?
— Нет-нет, с этим все в порядке. Но вот в космопорте я услышал разговор, что теперь, мол, введен новый порядок оформления удостоверения личности… А мне завтра назначена встреча в вашем филиале Лесного Ведомства… Вот я и боюсь, как бы не было осложнений. — Мур порылся в карманах и протянул полицейскому личную карточку, пробормотав едва слышно: — Говорят, к обычной фотографии надо добавить ещё снимок в профиль…
Передавая документ полицейскому, Мур ощутил, что все его тело изготовилось к прыжку. Но беспокоился он напрасно: внимательно оглядев карточку с обеих сторон, невозмутимый коп вернул ее Муру.
— Вы поступили весьма предусмотрительно, обратившись за разъяснением к должностному лицу. Не стоит тревожиться: ваши документы оформлены в установленном порядке, а вот со смутьянами из космопорта стоит разобраться. Благодарю за сигнал — о нем будет доложено по инстанции. — Он отсалютовал Муру и направился к двери ресторана, где началась какая-то свара.
Облегченно вздохнув, Мур отправился к облюбованной им гостинице и с уверенным видом завсегдатая подобных заведений вошёл в холл. Окинув взглядом помещение, он уверенно подошел к стойке администратора.
— У вас найдется удобный номер с ванной?
Что-то в тоне вошедшего подсказало администратору, что если он замешкается с ответом, то потеряет клиента. Поэтому, с готовностью кивнув, он попросил Мура предъявить документы. Получив небрежно протянутую карточку, администратор внес данные нового постояльца в регистрационный журнал, проставив в графе «Срок пребывания» восьмерку: Мур назвал эту несуразно большую цифру, чтобы подчеркнуть свою респектабельность. После того как все необходимые сведения перекочевали в гроссбух, портье передвинул его к Муру.
— Поставьте, пожалуйста, вашу подпись вот на этой строчке, — почтительно указал он пальцем и, когда владелец кожаного чемодана изобразил неразборчивую закорючку, передал ему ключ.
Номер и в самом деле оказался неплохим — чистым и уютным. Мур с удовольствием принял ванну, переоделся в свежее белье, вынув его из снабженного застежкой-молнией наружного отделения чемодана, и, удобно устроившись на диване, решил наметить свои действия на ближайшее будущее.
В его планы не входило подолгу задерживаться на одном месте: рано или поздно им заинтересуется какой-нибудь штатный шпик, заботой которого являлась слежка за всеми вновь появившимися постояльцами. Поэтому надлежало присмотреть какое-то жилье — желательно в рабочем районе Пирта, где скученность населения затруднит сыскные действия СБ. Однако с этим придётся повременить: темнота не лучшее время для выбора тайного убежища. Поэтому нынче вечером он решил просто погулять по городу.
Протесты пустого желудка заставили Мура спуститься в ресторан, и там он вновь невольно оценил прозорливость Вульфа: землянин, не знакомый с сирианской кухней, счел бы предлагаемые блюда сущим издевательством, а Джейсму они навеяли ностальгические воспоминания. С удовольствием поужинав, он вышел, как говорится, «подышать местным воздухом».
Оживленные улицы вечернего Пирта дали ему хорошую возможность ознакомиться с умонастроением жителей огромного города. Казалось, этот неотличимый от других парень просто убивает время, бесцельно бродя по улицам, пересаживаясь с одного автобусного маршрута на другой, оказываясь то возле сияющих витрин роскошных магазинов, то на слабо освещенных улицах городской бедноты. На самом же деле он наблюдал и сравнивал увиденное, отыскивая те незаметные бреши в неоднородности общественного мышления, куда могла бы сунуть своё жало оса.
Как показал исторический опыт, войны изменяют общество воюющих сторон. Если война оборонительная, да ещё ведется на территории подвергшегося агрессии государства, большинство здоровых сил общества сплачивается вокруг некоего центра — правительственного или военного, — создавая довольно однородную структуру. В случае завоевательных войн происходит ощутимое расслоение социума, обусловленное несовпадением интересов различных слоев населения.
Правда, и в том и в другом случае существует оппозиция действиям государственного аппарата, но, как правило, всенародное бедствие стимулирует объединение, поскольку невозможно выжить в одиночку. Война, целью которой является захват неких — чаще всего весьма отдаленных — территорий, для большинства населения непопулярна. Люди не понимают ни смысла происходящего, ни причин, по которым они вынуждены нести бремя дополнительных тягот — будь то налоги или увеличение общей стоимости жизни.
В дополнение к таким «стихийным» противникам политики государства всегда возникает целый ряд идеологических антиподов правящей партии и великое множество любителей поживиться за чужой счёт — от жуликоватой шантрапы до воротил военно-промышленного комплекса. Недаром народная мудрость придумала поговорку: «Кому война, а кому мать родна».
Следовало воспользоваться любой возможностью, чтобы удачным ходом раздуть недовольство: капля керосина способна воспламенить даже сырые поленья. Потому-то по вечерним улицам Пирта и бродил новоявленный сирианец, изуродованные — по земным меркам — уши которого жадно улавливали малейшие проявления тлеющих под пеплом осторожности углей протеста.
Мур заглядывал в бары, принимал участие в ни к чему не обязывающих беседах, отвечал на вопросы, чаще всего касающиеся его машанского говора, сам задавал какие-то вопросы ни о чем и слушал, слушал, слушал…
Темы разговоров, ведущихся возле стоек баров или в автобусах, не касались ничего предосудительного: важен был подтекст, который проявлялся не в словах, а скорее в интонациях — словно еле уловимый скрежет шестеренок от попавшего в смазочное масло песка. Сказывался выработанный с годами опыт выживания под недремлющим оком СБ.
Довольный результатами вылазки, Мур к полуночи вернулся в гостиницу и, уже лежа в постели, мысленно создал гипотетическую партию, объединившую недовольных всех мастей. Теперь он — Шон Агви — станет действовать от имени Всегалактической Ассоциации Борцов за Справедливость, сокращенно ВАБС. Мур улыбнулся. Какое кому дело, что такая организация существует лишь в его воображении? Давно известно, что во все времена людей всегда завораживали непонятные аббревиатуры — и чем загадочнее они звучали, тем лучше.
Отныне новая подпольная организация начинает действовать, и чем больше шума наделают «апологеты ВАБС» — в лице единственной залетевшей на Дельмик «осы», — тем проще будет землянам искоренить имперские амбиции сирианских правителей.
Мур уже хотел выключить свет, но вовремя вспомнил, что спящий землянин существенно отличается от отдыхающего обитателя Дельмика. Во-первых, сирианцы обычно спят на животе; во-вторых, они не храпят и, в-третьих, их ритм дыхания более частый и поверхностный. Поэтому Мур встал и просунул в дверную скобу ножку кресла: теперь отворявшиеся в коридор створки открыть снаружи будет совершенно невозможно — во всяком случае, бесшумно. Он снова лег, выключил свет и уснул сном праведника.
С рассветом Мур был уже на ногах. Следовало незамедлительно начать военные действия: его преимущество перед СБ, достигнутое с помощью скрытности высадки, могло растаять мгновенно, если всё-таки обнаружат место, где на планету ступил тайный агент землян. Кроме того, следовало сменить жилье.
Мур снял с полки шкафа засунутый туда накануне чемодан и положил его на кровать. Теперь необходимо было освежить в памяти, как безопасно открыть его. Ключик от замка внешне ничем не отличался от обычного, но Мур знал, что его поверхность покрыта тончайшим слоем прочного изоляционного материала. Металлический ключ или отмычка, попавшие в скважину замка, немедленно вызовут взрыв такой силы, что в радиусе сотни ярдов не останется камня на камне. Та же участь ожидала и владельца чемодана в том случае, если бы нарушилось изолирующее покрытие. Поэтому по спине Мура забегали мурашки, когда он приступил к открыванию своей заминированной собственности, предварительно вытерев насухо и руки, и злополучный ключ.
Когда крышка откинулась, взору досужего наблюдателя — появись он здесь — предстала бы любопытная картина: вместо обычного скарба, сопровождающего путешественника, нутро этого чемодана заполняли оборудование миниатюрной типографии, готовые листовки с клеевым слоем на изнанке, прикрытым плёнкой, и пачки местной валюты. По меркам Дельмика, псевдоним Шон Агви должен был бы скрывать по меньшей мере Гаруна аль-Рашида, если бы они, конечно, знали, что это за персонаж.
Мур проверил, достаточно ли денег у него в кошельке, добавил туда ещё некоторое количество и, отделив от упаковки изрядную пачку листовок, сунул ее во внутренний карман куртки: он решил, что этого запаса должно хватить на целый день. С величайшей осторожностью заперев чемодан, Мур снова водрузил его на полку шкафа: прятать в более надежное место не имело смысла, поскольку о каком-нибудь любопытном взломщике он в любом случае узнает за три квартала от развалин гостиницы.
Наскоро перекусив и сообщив дежурному администратору, что его ждут в местном филиале Лесного Ведомства, Мур — через парадный вход — вышел из гостиницы и направился на остановку автобуса. Вскоре подрулил двухэтажный автобус, и Мур сел в него, тут же поднявшись наверх. Воспользовавшись тем, что других пассажиров там не оказалось, он приклеил листовку к заднему стеклу. Покидая автобус на ближайшей остановке, он разминулся с тремя горожанами, тоже оказавшимися любителями смотреть на окружающее свысока.
Мур не рискнул оказаться свидетелем их реакции и быстро свернул за ближайший угол. Белевшая на заднем стекле листовка гласила: «Одни жиреют на войне, другие пухнут от голода. Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость (ВАБС) отомстит негодяям».
Заготовленный на Земле текст оказался как нельзя более актуальным, если принять во внимание увеличение военного налога, объявленное накануне. Весьма вероятно, что возмущенные этим горожане не помчатся тут же к агентам СБ, а, молча подивившись появлению какой-то ВАБС, тайно поделятся новостью с наиболее надежными собеседниками. Во всяком случае, пробный камень, брошенный в болото всеобщего страха, неизбежно должен вызвать разбегающиеся круги информации.
Целый день Мур колесил по городу, повсюду «сея ветер», а на исходе дня ему удалось «пожать бурю» — во всяком случае, увидеть ее отголосок.
На одном из перекрестков столкнулись два грузовика, и их водители принялись шумно выяснять отношения. На крик тотчас сбежалась толпа зевак, и Мура притиснули к витрине магазина. Воспользовавшись тем, что внимание окружающих целиком приковано к махавшим кулаками водителям, Мур приклеил одну из листовок к стеклу и тотчас прикрыл ее спиной. Убедившись, что никто не обратил внимания на его маневр, он выбрался из толпы и принял вид праздного гуляки, решившего узнать, почему такая суматоха.
В этот момент, перекрывая и звуки ссоры, и многочисленные советы зрителей, из толпы раздался истошный вопль:
— Какой ужас! Что же такое творится на свете? Куда смотрят власти?
Толпа тут же отшатнулась от вопящего, и Мур увидел, что какой-то замухрышка тычет пальцем в витрину, точнее — в белый листок на ней. Пока замухрышка продолжал орать, что по владельцам магазина давно тюрьма плачет, Мур протиснулся вперёд, якобы чтобы прочесть написанное. Он пошевелил губами, разбирая текст, и удивлённо обратился к соседу-толстяку:
— Вы не знаете, что это за Ассоциация такая? Все-галак-тичес-кая… — Тот отрицательно помотал головой, и Мур продолжил: — Вряд ли этот лавочник имеет к ней отношение. Тут надо брать повыше!
Замухрышка перестал орать и вмешался в разговор:
— Что значит выше? Тут никаких-таких не водится! Ясно, что лавочник, больше некому!
— Ха, а ты? — поинтересовался толстяк, призывая взглядом Мура поддержать его.
— И верно, — согласился Джеймс. — Ты, может, нарочно шум поднял, чтобы на тебя не подумали.
Лицо замухрышки из сизого стало почти черным, и Мур вспомнил, что этот цвет соответствовал смертельной бледности землянина.
— Ну нет! Я ещё с ума не сошел, чтобы в такое вляпаться! — От прежнего запала у него не осталось и следа. — Вероятно, просто кто-то схулиганил…
— Вряд ли, — подал голос молодой сирианец в испачканном краской комбинезоне. — Думается, все гораздо серьезнее.
Окружающие напряженно прислушивались к разговору — даже драчуны, похоже, заключили перемирие, — а маляр тем временем продолжил:
— Взгляните, напечатано-то в типографии и бумага роскошная. Значит, организация солидная, не шантрапа какая-нибудь.
— Ага! — чуть ли не с восхищением воскликнул кто-то в толпе. — Тут так и написано: борцы, мол, за справедливость!
Толпа загомонила, задвигалась — каждый хотел сам прочесть крамольные строки.
— Что здесь происходит? — раздался начальственный окрик. — Разве не знаете, что по закону военного времени запрещено собираться скопом?
От неожиданности зеваки шарахнулись в стороны, и властному взору полицейского предстали покореженные грузовики, а рядом — притихшие водители. Решив, что какой-то ротозей попал под колеса, страж порядка принялся выискивать взглядом пострадавшего, но нигде не оказалось ни следов крови, ни трупа. Тогда он грозно оглядел толпу и властно вопросил:
— Так что за базар?
Он остановил свой взгляд на замухрышке, привлеченный, видимо, все ещё жутким цветом его лица, и тот робко указал на витрину. Полицейский проследил за его пальцем, прочел отчетливый текст и побагровел.
— Кто осмелился? — просипел он.
Ответом была мертвая тишина: все, казалось, перестали даже дышать.
— Кто первым обратил внимание на эту гадость? — решил подойти с другой стороны полицейский. Замухрышка робко шагнул вперёд. — Не может быть, чтобы ты не видел, кто ее наклеил! — Тот лишь отрицательно помотал головой.
Но поскольку коп продолжал сверлить его злобным взглядом, он счел своим долгом пояснить:
— Видите ли, господин офицер, я подошел сюда из-за аварии. Другие, думается, тоже. И мы смотрели на водителей… И хотели помочь… — Тут его красноречие иссякло.
Пристально вглядываясь в испуганные лица, полицейский с угрозой в голосе проговорил:
— Известно ли вам, что сокрытие улик равноценно самому преступлению? А?
Толпа стала стремительно таять. И вот возле стража порядка осталось всего пятнадцать-двадцать самых любопытных… или самых запуганных. Мур решил досмотреть спектакль до конца и поэтому подкинул копу новую идею:
— Может, из магазина что-то видели?
Испепелив взглядом Мура, полицейский резким ударом ноги отбросил дверь и ввалился внутрь небольшой лавки. Дверь осталась открытой, и зрители немедленно сгрудились возле дверного проёма.
В ответ на суровый приказ копа из подсобного помещения появился владелец: по-видимому, он спрятался в кладовую с намерением тихо отсидеться там, пока не закончится вся эта сутолока. Повинуясь начальственному жесту, он вышел на улицу, с ужасом прочел текст жуткого украшения витрины и даже потрогал его руками, словно не вполне доверяя глазам.
Полицейскому надоело следить за манипуляциями лавочника, и он грозно рыкнул:
— Ну?
— Господин офицер, это не мы! — жалобно возопил несчастный. — Клянусь всеми святыми! Да и как бы мы могли? Я уже запер лавку по случаю вечернего времени, а эта мерзость наклеена снаружи. Я складывал товар в кладовую — и ничего не заметил…
Робкий протест только разъярил полицейского:
— Если понадобится, в СБ разберутся, какой-такой товар ты прятал в кладовку! А теперь немедленно убрать это!
Лавочник закивал, бросился в свой магазинчик и тут же вернулся с ножом. Однако листовка словно вросла в стекло: после нескольких минут тщетных усилий сталь лишь слегка излохматила края бумаги.
Мур удовлетворенно отметил высокий уровень технологической мысли землян по части клеев и стал ждать, что же предпримет коп. А тот велел принести горячую воду и какое-нибудь моющее средство. Мур мысленно потёр руки от удовольствия: по части хитростей полиграфии Земля также вряд ли уступала Империи.
Поскольку представление затягивалось, полицейский решил избавиться от зрителей и — под угрозой ареста — приказал им немедленно убираться восвояси. Нехотя загребая ногами и оглядываясь, недовольные зеваки потащились прочь. Но, прежде чем скрыться за углом, Мур увидел, как из двери лавочки вновь появился ее владелец — на этот раз в сопровождении помощника с ведром и щеткой в руках.
Покружив по близлежащим кварталам и прилепив на заметных местах ещё пару листовок, Мур решил вернуться к финалу представления. Дело в том, что горячая мыльная вода, смывая бумагу, способствовала переводу отпечатанного текста на ту поверхность, где была приклеена листовка, — нечто сродни усовершенствованной декалькомании. Отличие состояло в том, что типографская краска реагировала с покрытием, как бы въедаясь в него. И уже намертво.
Осторожно выглянув из-за угла, Мур понял, что полицейскому теперь не до него, и подошел поближе. Под действием горячей воды бумага благополучно растворилась, зато стекло витрины украсилось четким текстом листовки ВАБС. Шум и суета возле магазина привлекли зрителей не меньше, чем зрелище автомобильной аварии, участники которой, кстати, тем временем исчезли.
Полицейский метался между витриной и зеваками, которые все прибывали, и натужно сипел охрипшей от крика глоткой:
— Не толпитесь! Прочь! А ты, ублюдок, если не хочешь оказаться в СБ, немедленно загороди витрину и замени стекло! Что ты болтаешь о двух тысячах? Лучше подумай о своей башке, идиот!
Последнее, что услышал Мур, направляясь к автобусной остановке, это звон разбитого стекла и горестный вопль лавочника. Сегодня «оса» потрудился на славу, решил Джеймс: и вдоволь пошумел, и сумел-таки за время своих блужданий по городу отыскать подходящее жилье. Теперь следовало убраться из гостиницы.
Войдя в гостиницу сквозь парадный вход, Мур окинул взглядом полутемный холл и, убедившись, что он пуст, подошел к стойке администратора. Тот предупредительно наклонился в сторону постояльца.
— Обстоятельства вынуждают меня покинуть Пирт, — веско сказал Мур. — Во время военной невзгоды мы не властны в своих решениях. Что поделать. Я уезжаю завтра, дней, думается, на пять. Поэтому попрошу подготовить счёт.
Лицо администратора выразило огорчение: с отъездом клиента его предприятие теряло деньги. Он постарался скрыть эмоции, но все же, на всякий случай, поинтересовался:
— Оформить счёт за двое суток, господин Агви?
— Нет, конечно. Я намерен оплатить весь указанный в журнале срок, поскольку собираюсь вскоре вернуться в Пирт. — Администратор с трудом скрыл радость, а Мур, вытаскивая кошелек, добавил: — Я хотел бы тотчас рассчитаться с вами, чтобы иметь свободу действий.
— Разумеется, господин Агви, сейчас все подготовлю, — засуетился администратор. Он ввел в компьютер данные, списанные с личной карточки Мура, ещё поколдовал над клавишами, и машина выплюнула на стойку голубую квитанцию.
Мур взглянул на итоговую цифру, мысленно удивился наглости стоящего перед ним грабителя и… выложил требуемую сумму.
— Безбедной вам жизни, — вполне обоснованно проговорил он, отходя от стойки, и услышал за спиной те же слова — их со вздохом облегчения произнёс администратор.
Мур вспомнил, что с утра ничего не ел, поэтому — прежде чем подняться к себе — с аппетитом поужинал в ресторане гостиницы. Требовалось восстановить силы, поскольку ему предстояли ещё многие часы работы: следовало ковать железо, пока горячо. Мур поднялся в номер и прилег на кровать, дожидаясь, когда тьма окончательно поглотит Пирт.
В этот раз он кроме пачки листовок вынул из чемодана нечто, напоминающее обычный школярский мел. Однако этот безобидный на вид предмет обладал теми же свойствами, что и типографская краска: то, что будет написано с его помощью на стенах, навечно останется в анналах истории, подобно наскальной живописи, и исчезнет, только если камни обратятся в прах.
Экономия на уличном освещении, связанная якобы с военными затратами, должна была облегчить ему задачу. И Мур беззаботно покинул гостиницу, для скрытности воспользовавшись всё-таки выходом в боковой проезд.
Если днем в поисках жилья Мур кружил в основном по окраинам, то теперь листовкам ВАБС предстояло украсить центр Пирта. Происшествие с лавочником вдохновило Мура лепить крамольные листки на шикарные витрины роскошных магазинов: то-то звону будет утром в центре! — заранее радовался он. С помощью мела Джеймс выводил лишь аббревиатуру тайной организации: белеющее повсюду слово «ВАБС», выведенное полуторафутовыми буквами, не увидит разве что слепой.
Вернувшись далеко за полночь в гостиницу, Мур несколько часов поспал и после сытного завтрака навсегда покинул своё временное пристанище. Хотя он и не заметил за собой никакой слежки, но всё-таки решил поколесить по городу, меняя направления, пересаживаясь с автобуса на автобус, смешиваясь с толпой в привокзальных сутолоках. Пару раз он менял облик, выворачивая двустороннюю куртку наизнанку, несколько раз избавлялся от чемодана, оставляя его в автоматических ячейках хранения багажа. Возможно, он несколько переигрывал с конспирацией, но… он легко мог представить себе возможное развитие событий.
…В холл гостиницы зашли ничем внешне не приметные граждане. Они уверенно направились к стойке и предъявили перепуганному администратору жетоны СБ.
— Ваш регистрационный журнал, — потребовал один из вошедших, и его профессиональный взгляд выхватил из множества примелькавшихся имен одно незнакомое. — Кто этот Шон Агви?
— Чиновник сирианского Лесного Ведомства, господин офицер. Он сообщил мне, что направлен в Пирт для официальных переговоров, но вынужден был срочно выполнить другое задание. Однако его номер все ещё числится за ним — он обещал вернуться через несколько дней.
— Вас ничего не насторожило в его документах? Насколько нам известно, вы весьма опытный служащий, не так ли?
— Благодарю, господин офицер, за лестный отзыв, но, кажется, там все было на месте.
— И печати Ведомства? — строго уточнил агент СБ.
— Думаю, я бы заметил, если бы в соответствующих местах печати отсутствовали.
— Впредь необходимо снимать копию с карточки. — Слабый протест администратора на рост дороговизны агент решительно отмел. — Мы подготовим соответствующий приказ. Приобретение миниатюрного ксерокса не разорит вас, любезный!
Второй сотрудник, полистав между тем телефонную книгу, связался с дельмикским филиалом Лесного Ведомства. Первые же ответы на поставленные вопросы о личности их коллеги по лесным проблемам зажгли в глазах агентов огонек охотничьего азарта.
— Среди служащих Ведомства нет Шона Агви! У этого субъекта фальшивые документы! Дайте подробное описание внешности и вспомните, что особенно бросилось в глаза в его поведении. Ничего? Этого не может быть! Ах, чемодан? Опишите его. В какую сторону он пошёл? На автобусную остановку?
Ну и так далее…
Сидя возле окна очередного автобуса, Мур настолько ясно представил себе эту картину, что едва не принялся выискивать среди пассажиров воображаемых ищеек, словно они были реальными персонажами. Но как бы ни иронизировал он над своей шпиономанией, осторожность — и ещё сотни раз осторожность — должна отныне стать для него лейтмотивом поведения. Только тогда оправдается старинное присловье о том, что «и один в поле воин».
Только во второй половине дня Мур наконец остановился у входа в обшарпанный дом-муравейник, на четвертом этаже которого он нанял накануне двухкомнатную квартиру. Хозяин дома, а может быть, подставное лицо владельца, согласился сдать помещение, даже не спросив личную карточку. Правда, стоимость аренды жилья намного превышала его качество: застарелый запах грязи так и ударил в ноздри Мура, как только он отворил дверь. Уборка в «договор о найме» не входила. Это и понятно: публика, обитавшая в этом доме, вряд ли захотела бы пускать к себе посторонних.
Вооружившись примитивной уборочной техникой — ведром с водой и тряпкой, — Мур сравнительно быстро справился со следами пребывания предыдущих жильцов, а открытое окно существенно освежило спертый воздух. Удовлетворенно оглядев преображенное жилище, Мур принялся за газеты: его интересовало, что сказал город о новых украшениях витрин и стен. Однако ни одна заметка не коснулась ночного инцидента, и это порадовало «осу».
Такое умолчание свидетельствовало о том, что власти оценили серьезность происшедшего, иначе позволили бы журналистам раструбить о случившемся, как, например, о дорожных авариях. Кстати, на четвертой полосе Мур нашёл сообщение о столкновении двух грузовиков, свидетелем которого он случайно оказался. А вот о разбитой витрине магазина — ни слова.
Мур потёр руки: чем дольше станет игнорировать его действия официальная пресса, тем усиленнее будут распространяться слухи, а это, в свою очередь, вызовет вполне адекватные действия правительственных сил. Так что — да здравствует молчание!
Однако следует усилить бдительность: тишина свидетельствовала о том, что в игру вступили силы тайного сыска СБ. Во всяком случае, в Пирте. Но газеты читают и за пределами столицы, а за городской чертой пока никому не известно о рождении новой подпольной организации. Следовательно, надо перенести действия «осы» в провинцию — пусть и там распространяются слухи о бесстрашной ВАБС.
Сказано — сделано. И вот уже Мур наметил поездку в довольно крупный промышленный район в двухстах милях южнее Пирта, центром которого был Ридан — город с почти полумиллионом жителей. Ранним утром Мур выехал в Ридан.
Утренние поезда, как правило, возят трудовой люд, вынужденный зарабатывать средства к существованию подчас довольно далеко от жилья. Так было и здесь: невыспавшиеся работяги; худые, с изможденными лицами мелкие служащие; одетые в камуфляжную форму солдаты, возвращающиеся в часть. Изредка общий фон унылой бедности нарушали более благополучные граждане с брезгливым выражением лиц.
Мур с трудом отыскал свободное место и, только примостившись там, понял, почему оно до сих пор оставалось незанятым. По другую сторону окна, напротив него, возвышалась обтянутая камуфляжным мундиром туша, самое место которой было скорее в роскошном автовикле, чем в рабочем поезде. Кабаньи глазки временами выглядывали из-под нависших бровей и воровато оглядывали пассажиров.
Наконец, поезд тронулся, и визави Мура уставился в окно. По-видимому, мелькание за стеклом подействовало на него усыпляюще, потому что вскоре он задремал, слегка приоткрыв рот. А Мур поймал себя на мысли, что удивлен отсутствием в приоткрытой пасти кабаньих клыков, и, усмехнувшись, принялся рассматривать сменявшие друг друга картины непривычного ландшафта.
Поезд часто останавливался, публика в вагоне постоянно менялась — выходили одни, входили другие — но общий типаж пассажиров оставался неизменным, словно странный состав вез персонажей для шоу близнецов.
Когда по расчетам Мура до Ридана оставалось совсем немного, в конце вагона поднялась какая-то суета. Вытянув шею, Мур увидел, что полицейский и два типа в штатском принялись проверять у пассажиров проездные документы. Однако они не ограничивались только билетами: мельком взглянув на кусочки картона, они требовали предъявить удостоверение личности и подолгу его изучали. Когда троица оказалась неподалеку, Мур увидел, что иногда они настаивали также на предъявлении пропуска.
Мур почти физически ощутил волны страха, сопровождавшие продвижение этой группы вдоль вагона. Наверняка они были не обычными железнодорожными контролерами, выискивающими безбилетников, а, скорее всего, агентами СБ. Мур подумал, не на его ли скромную особу идет облава, и с показным равнодушием вновь отвернулся к окну, в то же время напряженно вслушиваясь в происходящее.
Гром грянул, когда до Мура оставалось примерно с десяток пассажиров. В этот раз проверяющих не удовлетворил даже предъявленный пропуск — может быть, их насторожила явная нервозность проверяемого. Во всяком случае, полицейский схватился за кобуру и резко приказал несчастному встать.
Тот поднялся на нетвердых ногах, и агенты в штатском умело вывернули карманы, а потом с профессиональной ловкостью обшарили бедолагу с ног до головы. С досады, что не к чему придраться, полицейский ударом в плечо втолкнул взмокшего от страха пассажира на его место и швырнул ему на колени содержимое карманов.
— Утри сопли, слюнтяй! — с холодной насмешкой бросил он и отвернулся к очередной жертве.
Перспектива обыска совсем не улыбалась Муру. Собираясь в дорогу, он прихватил с собой несмываемый мелок и изрядную порцию листовок, предназначенных для Ридана. Если это попадет к ищейкам СБ, то Вульфу придётся запускать на Дельмик очередную «осу», взамен наколотой местными «энтомологами» на булавку.
Он почти услышал, как Вульф предлагает гипотетическому преемнику пройтись по кабинету, немыслимо выворачивая колени, или уговаривает «ради идеи» изуродовать уши.
Так или иначе, Мур начал входить во вкус рискованной авантюры, и перспектива закончить столь успешно начавшуюся деятельность не входила в его планы.
Между тем перед безжалостной троицей покачивался очередной подозреваемый, почти теряющий сознание от невыносимого ужаса. С презрением отшвырнув и его, полицейский развернулся к следующему пассажиру, оказавшись спиной к Муру.
Этой минуты и дожидался Джеймс: он скользнул взглядом по дремлющему напротив «кабану» и засунул свой «взрывоопасный» груз в щель между стенкой вагона и сиденьем. Избавившись от него, Мур стал спокойно следить за процедурой проверки документов. За свои бумаги он не опасался: вряд ли эти агенты более бдительны, чем в Пирте.
Вот наконец настал и черед толстяка. Вероятно, из почтения к его весу и мундиру — пусть и без знаков отличия, полицейский довольно вежливо потряс его за плечо. Тот вскинул голову и вопросительно уставился на помешавших его отдыху наглецов.
— Предъявите билет, — привычно потребовал полицейский.
— А, проверка документов? Хорошее дело, — одобрительно произнёс толстяк и протянул извлеченную из нагрудного кармана пластиковую карточку, всю в радужных разводах.
Мур подумал, что подобный документ в его коллекции образцов не значится, и с интересом стал ждать реакции. Она последовала немедленно: троица единым движением вытянулась во фронт — разве что шпоры не звякнули на сапогах по-кавалерийски выгнутых ног да не вскинулись руки в приветственном жесте.
— Приношу извинение, господин майор, обознался! — со служебным рвением гаркнул полицейский.
Свинячьи глазки толстяка масляно блеснули от удовольствия, и он снисходительным жестом «отпустил грехи» недотепам.
— Хвалю за проявленную бдительность, господа, — благостно выговорил он. — Отрадно в наше время видеть проявление истинной нелицеприятности. — Он принял из дрожащей руки полицейского свою карточку и, окинув взглядом примолкших пассажиров, добавил: — Продолжайте трудиться на благо Империи, господа.
Гадливость, вызванная нескрываемым лицемерием этого омерзительного слизняка и явным пресмыканием контролеров перед всесилием бумажки, пересилила даже чувство тревоги, и Мур спокойно передал свой билет полицейскому, когда тот вновь принялся «приносить пользу Империи».
Казалось бы, происходящее в вагоне должно было запугать лазутчика — в какой-то момент Мур и ощутил нечто похожее на страх, — но последняя сцена сыграла весьма положительную роль. Она помогла Муру овладеть своими чувствами — и теперь, находясь в центре всеобщего внимания, он не испытывал неловкости.
За билетом тщательной проверке подверглось удостоверение, а затем и пропуск. Но обыска не последовало. По-видимому, агенты — как это присуще всем хищникам — реагировали на животный страх преследуемой жертвы, а этот тип, как им показалось, ничего не боялся. Подобная реакция заставила ищеек умерить пыл из опасения снова попасть впросак, да ещё на глазах майора. Недовольно хмыкнув, они без комментариев вернули Муру документы и перенесли своё служебное рвение на более чувствительных пассажиров.
Проверка билетов шла своим чередом, полицейский и его свита медленно продвигались к выходу из вагона. Но эта суета уже не заботила Мура — следовало придумать, как вытащить спрятанные листовки. Его визави, похоже, больше не собирался спать. Мур предложил ему купленные в Пирте газеты, но толстяк неразборчиво что-то пробурчал и отвернулся к окну.
Тем временем проверка документов закончилась, и грохот захлопнувшейся двери показал, что контролеры перешли в соседний вагон. Пассажиры заметно повеселели, с облегчением освобождаясь от только что пережитого страха. Началась обычная суета, предшествующая окончанию долгой дороги: за окном уже замелькали пригороды Ридана.
Однако не доехав до станции, состав вдруг резко остановился. Как только утих колесный перестук, Мур расслышал снаружи какие-то крики. Жирный майор тут же вскочил на ноги и с силой рванул оконную раму — крики стали громче, к ним присоединились топот сапог и хлопки выстрелов.
Толстяк помчался к выходу, расталкивая пассажиров, а те ринулись к окнам. Мур тоже высунулся наружу: забавно было видеть, как все окна состава украсились головами зевак, с интересом следивших за тем, что творилось под насыпью.
А там — от хвоста состава в сторону города — мчались уже знакомые агенты СБ, полицейский и проводники, поощряемые криками трусящего позади толстяка-майора. Они стреляли на ходу, но Мур не смог разглядеть цели, по которой велся огонь.
Мур прикинул, что перестрелка началась вскоре после того, как троица контролеров покинула их вагон, так что заварушка, скорее всего, началась где-то рядом. Поэтому, помахав рукой, он постарался привлечь к себе внимание ближайшей головы из соседнего вагона.
— Что у вас случилось? — прокричал Мур, как только привлеченный его жестикуляцией пассажир повернулся к нему. Им оказался молодой парнишка, явно довольный происшествием. Улыбаясь во весь рот, он принялся рассказывать:
— Эти трое, значит, — ткнул он пальцем в бегущих, — принялись не только проверять билеты, а ещё и обыскивать. Вот тут-то один придурок и решил дать стрекача — взял да и выпрыгнул из вагона на полном ходу! Что тут началось! Засвистели! Заорали! Рванули тормоз! И ну — за ним!
— А ты не видел, не расшибся ли тот прыгун?
— Вряд ли. Я сразу стал смотреть — пока шпики ещё в вагоне были. Он буквально с невероятной скоростью помчался, а потом под вагон нырнул — на другую сторону, значит. А эти-то обормоты его тут ищут! — снова рассмеялся парень.
— А кто такой, неизвестно?
— He-а. Я даже не помню, на какой станции он сел, — незаметный такой. А побежал-то классно! — восхитился юноша.
— Побежишь тут! — согласился Мур.
Погоня ни за кем все ещё продолжалась, но Мур больше не стал тратить время попусту. Он сел на место и оглядел вагон: пассажиры по-прежнему толпились у окон, упиваясь редкостным зрелищем. Воспользовавшись моментом, Джеймс достал из щели упрятанные туда крамольные материалы и засунул их в карман куртки — сейчас, во всяком случае, опасность обыска уже миновала.
Наконец вагоны дернулись, и поезд медленно пополз к городу. Вскоре в дверном проеме возникла огромная фигура майора — он громко, с натугой, пыхтел, багрово-сизые щеки ходили ходуном. Медленно подойдя к своему месту, он тяжело плюхнулся на сиденье.
— Надеюсь, порядок восстановлен, господин майор? — словно бы опасаясь возможных неприятностей, спросил Мур.
Взбешенный тем, что находящиеся в поезде стали невольными свидетелями его поражения, толстяк лишь свирепо взглянул на него налитыми кровью глазами.
Пока состав втягивался под своды вокзала, в голове у Мура возник некий план. Судя по почтительности, с которой полицейский отнесся к толстяку-майору, тот являлся не последней сошкой в системе СБ. Поэтому желательно было бы кое-что узнать у него, а добровольно или нет — это смотря по обстоятельствам. «Наглядной агитацией» можно заняться чуть позднее.
Вместе с толпой прибывших Мур вышел на городскую площадь. Даже на расстоянии он прекрасно видел фигуру майора, который на целую голову возвышался над толпой. Он важно шествовал через площадь, даже не подозревая, что сам может стать объектом слежки, — он явно чувствовал себя хозяином жизни, пусть даже в масштабах Ридана.
Некоторое время спустя толстяк остановился возле сверкающего зеленым лаком автовикла, уверенно вставил ключ в замок двери и водрузил свою тушу в полумрак роскошного салона.
Мур тотчас устремился к группе водителей, которые взирали на идущий с поезда народ в надежде подцепить клиента. Заметив Мура, один из них услужливо распахнул дверцу своей машины.
— По какому адресу поедем, господин хороший? — с некоторой лихостью поинтересовался он.
Мур неопределенно пожал плечами.
— Этого я и сам не знаю, — сказал он и, в ответ на явное недоумение водителя, пояснил: — Я там был один-единственный раз и как-то не запомнил даже название улицы. Но у меня хорошая зрительная память, так что не ошибемся.
— Тогда садитесь, — с облегчением, что заполучил седока, сказал водитель.
Болтая с шофером, Мур старался не выпустить из поля зрения зеленый автовикл. К счастью, майор и ездил так же, как ходил, — степенно и медленно, — и к тому времени, когда машина с Муром двинулась в путь, сверкающее чудо все ещё маячило вдалеке.
Мур решил не посвящать своего водителя в план преследования — ни к чему давать ему лишнюю информацию, которой при желании сможет воспользоваться СБ. Поэтому он просто говорил, где и куда следует свернуть, руководствуясь в своих указаниях маневрами толстяка. Мур попросил шофера ехать помедленнее якобы для того, чтобы как можно лучше сориентироваться, поэтому автовикл майора все время оказывался впереди.
Наконец, Мур заметил, как преследуемая машина замедлила ход и свернула в подземный гараж под многоэтажным зданием с зеркальными окнами. Приглядев поблизости подходящий дом, Мур приказал водителю остановиться возле подъезда и с удовлетворением похвастался:
— Неплохо получилось, верно? С одного раза — и прямо в яблочко! Сколько с меня?
— Два с полтиной. — Он несколько виновато взглянул на Мура и уточнил: — На медленной езде горючего больше идет. — Но получив трешку, улыбнулся и рванул с места.
Убедившись, что автовикл исчез вдали, Джеймс направился к дому майора. Автоматически открывающиеся двери впустили его в огромный холл, напоминавший скорее вокзальный зал ожидания. Мур присел в одно из кресел, достал газету и, используя ее как прикрытие, внимательно оглядел находившуюся в холле публику. Убедившись, что его появление ни у кого не вызвало интереса, он украдкой принялся изучать расположение лифтов, лестниц и дверей.
Вскоре из-за неприметной двери за колоннами показалась огромная туша майора — по-видимому, именно этот ход вёл в подземный гараж. Толстяк величественно прошествовал к ближайшему свободному лифту, и на табло принялись последовательно высвечиваться цифры, остановив свой бег на семерке.
Теперь Мур знал, где обитает обладатель пестрой карточки. Некоторое время Джеймс ещё оставался в кресле, затем сложил газету и неторопливо двинулся к выходу. Проходя мимо окошка администратора, он старательно запомнил номер телефона, написанный на стекле: по-видимому, он предназначался для вызова дежурного.
Решив тут же проверить своё предположение, Мур набрал его в ближайшей будке телефонной связи — наградой за интуицию послужил приятный женский голос:
— Отель «Уют». Слушаю вас.
— Мне крайне неудобно вас беспокоить, но я в затруднении. Дело в том, что в вашем холле у меня назначена встреча с одним господином, а я уже безбожно опаздываю. Вы не могли бы передать ему, что я вскоре перезвоню ему?
— Назовите, пожалуйста, имя, — деловой скороговоркой проговорила барышня.
— Вот в том-то и загвоздка, — смущенно рассмеялся Мур. — Я прекрасно помню, что господин майор проживает на седьмом этаже и у него такая приметная внешность: он высокий и полный, с величественной походкой несколько вразвалку. А вот имя — хоть убейте — запамятовал!
Официальный тон сменился хихиканьем.
— Судя по вашему описанию, это может быть только майор Келан. Подождите, я сейчас взгляну, нет ли его в холле.
В трубке послышалось какое-то шуршание, затем тот же голос проговорил:
— Майор, по-видимому, вообще покинул здание — его уже нет в холле, а квартирный телефон не отвечает. Вы желаете оставить для него сообщение?
— Нет, благодарю. Я постараюсь связаться с ним позднее. Безбедной вам жизни, красавица.
— И вам, — пискнуло в трубке.
Что ж, он узнал даже больше, чем хотел. Если хозяин квартиры отсутствует, этим следует немедленно воспользоваться. Но прежде чем выйти из будки, Мур ловким движением налепил на стенку с укрепленным на ней аппаратом новое украшение — крамольную листовку такого содержания: «Долой антинародную военную авантюру! Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость (ВАБС) объявляет войну войне!»
Вернувшись в холл отеля «Уют», Мур уверенно направился к одному из лифтов, вошёл в кабинку и… едва не промазал по кнопке пуска: в сторону лифтов непривычно торопливо шагал майор Келан. Следовало поспешить — третья кнопка показалась Муру не хуже других.
Лифт остановился на третьем этаже, и Мур услышал, как кабинка в соседней шахте проехала мимо него вверх. Он ещё немного выждал и, определив по звуку, что она остановилась на уровне седьмого этажа, вернулся в холл и вышел из отеля.
Неудача не обескуражила Мура — предстояла напряженная «агитационная» кампания. В результате к вечеру многие городские здания, витрины и павильоны на автобусных остановках запестрели призывами ВАБС.
Мур всегда помнил, что решительность, а подчас и неприкрытое нахальство не вредят, а лишь помогают в рискованных предприятиях. Право, никто не заподозрит открыто глядящего вам в глаза собеседника в чудовищной лжи. Так и здесь — акции Мура, проведенные в сущности на виду всего города, прошли «на ура».
Около десяти часов вечера, когда запас листовок иссяк, а мелок почти полностью истерся, Мур выбросил его остаток в водосток и решил наконец поесть. Затем, полистав в кафе телефонную книгу, набрал номер Келана. Молчание в трубке показалось ему хорошим предзнаменованием, и он направил свои стопы в сторону отеля «Уют».
С видом завсегдатая Мур — в который уже раз — пересек холл и поднялся на седьмой этаж. Тот встретил его тишиной устланного ковром коридора с рядом весьма впечатляющих дверей, украшенных начищенными до блеска табличками с именами постояльцев. Отыскав среди них Келана, Мур нажал кнопку звонка и услышал за дверью мелодичные переливы.
Поскольку других звуков не последовало, Мур вставил в замочную скважину универсальный ключ с автоматически изменяющейся бородкой и осторожно приоткрыл дверь. Как и полагалось в высококлассных отелях, дверь отворилась беззвучно, и Мур, войдя в прихожую, тихо захлопнул ее за собой.
Беглый осмотр всех четырех комнат квартиры дал обнадеживающий результат — хозяин и в самом деле отсутствовал.
Мур снова вернулся к входной двери и принялся методично обследовать помещение. В прихожей, на подзеркальнике, незаметно притулился маленький — едва ли не дамский — пистолетик. Вытянув обойму, Мур увидел, что она полностью снаряжена. Опустив оружие в карман, он продолжил обыск.
В трех комнатах «оса» не обнаружил ничего примечательного — обычное жилье зажиточного обывателя, а вот кабинет порадовал неожиданными находками.
Прежде всего Мур занялся массивным письменным столом, справедливо предположив, что часть важных бумаг толстяк держит под рукой, чтобы лишний раз не вылезать из удобного кресла. Так и оказалось: в четвертом по счету ящике правой тумбы он увидел бланки с весьма и весьма примечательной «шапкой». От этой надписи у многих встали бы дыбом волосы, подумал Мур. Там значилось: «Имперская Тайная Канцелярия, РФ». Последние буквы обозначали, скорее всего, риданский филиал.
Теперь стало понятным, почему троица в поезде буквально окаменела при виде карточки майора — этот кабан оказался не просто начальником, пусть даже очень высокого ранга, поскольку должность майора СБ приравнивалась едва ли не к посту командира дивизии, — он был хозяином жизни и смерти, вершителем судеб, самим Господом Богом!
Кроме этого, Мур обнаружил полностью оформленные карточки — он не стал детально изучать их предназначение, — а также пропуска и небольшой пресс, выдавливающий на бумаге аббревиатуру ИТК.
Мур принес из спальни небольшой чемоданчик-несессер, вытряхнул содержимое и уложил в него то, что извлек из письменного стола. Теперь настала очередь кабинетного сейфа, дверца которого была закамуфлирована под зеркало — как сказали бы в старину — венецианского стекла.
Едва он приступил к изучению хранящихся в сейфе бумаг, как его слух уловил какой-то шорох, доносившийся со стороны входа в квартиру. Через мгновение он уже стоял в прихожей, прижавшись спиной к стене возле двери так, чтобы отворившаяся створка смогла заслонить его от вошедшего — кто бы это ни был.
Наконец дверь открылась, и Мур услышал характерное сопение толстяка-майора. Тот протопал в кабинет и в полном недоумении остановился у порога, взирая на открытый сейф и выдвинутые ящики письменного стола — совершенно невероятное зрелище в недоступной простым смертным обители.
В это время он услышал щелчок замка и резко обернулся: перед ним, улыбаясь во весь рот, стоял утренний попутчик.
— Вот мы и снова свиделись, — с возмутительной наглостью произнёс он.
— Что это значит? — начальственным тоном потребовал ответа уже пришедший в себя Келан. — Что ещё за фокусы?
— Неужели вы никогда не видели грабителей? Ни за что не поверю, — услышал он в ответ. — Но если даже и так, значит, пришел ваш черед лишиться кое-чего из своей собственности. Таков круговорот жизни.
Насмешка, прозвучавшая в голосе непрошеного гостя, возмутила майора даже больше, чем взлом. Он сделал шаг к обидчику и вдруг заметил направленное на него дуло пистолета.
— Ни с места! — прозвучал мужественный голос, в котором не было больше и намека на гаерство. — Сядьте за стол!
— Брось пистолет, недоумок! — уверенный в силе своей власти, потребовал толстяк. — От одного моего имени ты наделаешь в штаны!
— Не тратьте время на церемонию представления — я знаю, кто вы, и именно потому я здесь, — ответил Мур. — Ещё раз предлагаю сесть за стол и положить руки перед собой!
Но даже под дулом пистолета майор СБ не подчинился приказу — сказалась многолетняя привычка командовать самому и видеть, как сгибаются перед ним другие. Он сделал шаг к столу и, надеясь, что вооруженный бандит, приняв это за душевную слабость, на миг утратит бдительность, сунул руку в карман мундира — за оружием.
Однако Мур не позволил ему воплотить свой замысел в жизнь — он опередил майора, первым нажав на спусковой крючок. С негромким хлопком пистолет «осы» плюнул дымом, а между кустистыми бровями толстяка появился словно бы третий глаз. Некоторое время, все ещё не осознавая, что проиграл, майор СБ пытался поднять непослушной рукой свой револьвер, но внезапно как подкошенный рухнул на пол.
Мур, опасаясь, как бы звук выстрела и грохот от падения огромной туши не привлек любопытных, беззвучно отворил дверь и выглянул в коридор. Его беспокойство оказалось напрасным: по-видимому, роскошное здание отеля отличалось не только красотой отделки, но и качеством строительства. Звуконепроницаемые стены не пропускали ни квартирного, ни городского шума.
Заперев квартиру, Мур вернулся в кабинет. На всякий случай он проверил пульс у лежащего, но, убедившись, что перед ним просто омерзительно жирный труп, вернулся к исследованию содержимого сейфа.
Конечно, не мешало бы вытянуть из этого высокопоставленного кабана сведения о тех несчастных, которыми в данный момент занимается СБ. Освобожденные «силами ВАБС», то есть самим Муром, они стали бы для него незаменимыми помощниками в подрывной деятельности «осы». Но чему быть, того не миновать, гласит народная мудрость. Из смерти этой гадины тоже можно устроить шоу.
Успокаивая себя такими рассуждениями, Мур между тем продолжал исследование сейфа. Он посчитал, что уж если в ящиках стола, закрытых обычным ключом, нашлось кое-что интересное, то под специальным замком должно содержаться немало секретов.
Но там в основном хранились пачки наличных денег, какие-то ценные бумаги, документы на владение землями и домами и прочая подобная ерунда, ради получения которой злодействовал на Дельмике ныне почивший майор Келан.
Наконец, в запертом отделении сейфа Мур обнаружил несколько папок. Это оказались личные дела заключенных, попавших к палачам СБ за непомерные амбиции: один политический клан хотел отогнать от кормушки власти другой и жестоко поплатился за это. Мур не видел возможности использовать подобных политиканов в своих целях, но само исчезновение секретных материалов, решил он, могло явно сыграть на пользу ВАБС. Поэтому «оса» присоединил папки к уже уложенным в чемоданчик материалам.
Ещё раз переворошив все в квартире, Мур убедился, что не пропустил ничего интересного, и постарался стереть и отпечатки пальцев, и следы обуви, оставив напоследок обработку кабинета и прихожей. Вернувшись в кабинет, он приступил к тому, что делать ему и вовсе не хотелось, — к обыску трупа. Однако здесь ждала его ещё одна и, пожалуй, самая значительная находка. В одном из карманов мундира Мур обнаружил пеструю карточку, так поразившую воображение агентов СБ в поезде.
Внимательно рассмотрев пластиковый прямоугольник, Мур понял, что перед ним удостоверение майора Имперской Тайной Канцелярии. Это подтверждалось микроскопическими значками и печатями, причём расстановка их в определенной последовательности по-видимому и составляла суть сверхвоздействия кусочка пластика на окружающих. Но удивило Мура другое: имя владельца указано не было, а на соответствующей строчке стоял лишь многоцифровой номер — очевидно, личный код майора.
Именно тогда Мур понял бесценность попавшего к нему документа: при желании он может сыграть роль этого типа, пока олухи, загипнотизированные переливами разноцветных печатей, докопаются до сути представления.
Мур сунул удостоверение в карман, стер отпечатки пальцев с пистолетика и положил его на стол, забрав взамен личное оружие майора — автоматический многозарядный револьвер. Затем что-то изобразил на листке бумаги и в последний раз наклонился к трупу. Оглядев с порога роскошные апартаменты майора СБ, он насмешливо произнёс:
— Безбедной вам жизни!
Дверь захлопнулась со слабым щелчком, незваный гость тихо удалился, а на полу кабинета остался лишь его хозяин с прикрепленным к мундиру листком, на котором значилось: «Казнен по решению трибунала Всегалактической Ассоциации Борцов за Справедливость (ВАБС)».
В холле отеля «Уют» кипела оживленная вечерняя жизнь: нарядные господа и дамы двигались в разных направлениях — то ли уезжая на прием, то ли возвращаясь с торжественных раутов. Между ними шустро шныряла гостиничная прислуга, всегда готовая услужить богатым постояльцам. В этой сутолоке никто не обратил внимания на лавировавшую в толпе одинокую фигуру с небольшим чемоданчиком из отличной кожи, и, беспрепятственно покинув отель, Мур знакомой дорогой направился к центру.
Он рискнул сесть в автобус, только отмерив от жилища майора порядочное расстояние. Благополучно добравшись до вокзала и изучив расписание поездов на Пирт, Мур с радостью увидел, что нужный состав отправляется через несколько минут. Следовательно, не будет томительных часов ожидания на полупустом вокзале, где любой тип, облаченный в мундир, может безнаказанно продемонстрировать свою власть. Тем более что его багаж подобен бомбе замедленного действия. В такой ситуации самое правильное — как можно скорее убраться из Ридана.
Получив у полусонного кассира билет, Мур вышел на перрон как раз в тот момент, когда к нему подползал поезд. Не медля ни секунды, Джеймс вскочил на подножку, успев отметить, что и здесь никто не обратил на него внимания: дежурный полицейский что-то объяснял недотепе, по-видимому, перепутавшему время отправления своего поезда.
Мур оказался в вагоне единственным пассажиром и, пользуясь случаем, затолкнул чемодан под угловое сиденье в начале вагона, сам же устроился у окна, в середине. Если теперь какой-нибудь настырный контролер обнаружит бесхозный багаж, он него легко будет откреститься.
Судя по порядкам в фешенебельном отеле, майора Келана вряд ли станут беспокоить ночью. Этого, пожалуй, не будут делать и его подчиненные — даже если начнётся землетрясение, размышлял Мур. Значит, до утра вряд ли объявят розыск опасного злоумышленника, приметы которого неизвестны. Конечно, был телефонный звонок, о котором вспомнит дежурная барышня, но ещё никто не пытался восстанавливать черты лица по голосу.
Следовательно, можно немного подремать — тем более день выдался довольно хлопотным. Мур забылся чутким сном, просыпаясь от толчков и остановок поезда на промежуточных станциях. До самого Пирта вагон оставался полупустым — ночь не самое лучшее время для массовых перемещений.
До рассвета оставалось ещё не менее двух часов, когда поезд добрался до столицы Дельмика. Сонные пассажиры потянулись к выходу, последним вагон покинул Мур, прихватив из укромного уголка свой багаж. Зорко окинув взглядом полутемный перрон, он не обнаружил признаков облавы и неспешно двинулся за вяло ползущей толпой.
На выходе с перрона стоял наряд полиции и поглядывал на приехавших. У Мура екнуло сердце: даже простая проверка документов и багажа может закончиться для него смертью в застенках СБ. Он представил себе возможные пути отступления. Первый — поднырнуть под состав и затеряться на задворках вокзала. Весьма проблематичный способ спасения, укорил себя Мур. Второй более перспективен. Надо, открыто глядя в глаза полицейского, отдать ему в руки якобы найденный в вагоне чемодан. Но и тут — на кого попадешь: наивность тоже не всегда помогает. Однако на крайний случай у него было удостоверение майора, а судя по довольно спокойному виду полицейских, они ещё не знали о происшествии в Ридане.
Вместе с другими пассажирами Мур благополучно миновал полицейский кордон и оказался в зале ожидания. Он подошел к расписанию и на всякий случай отметил, что почти одновременно с поездом из Ридана прибыл ещё один состав — из Каста, расположенного к северу от Пирта.
Чтобы иметь время разработать дальнейший план действий, Мур направился к круглосуточно работающему бару и заказал себе местный напиток — нечто среднее между компотом и колой, если судить по земным меркам.
Появление в ночное время пешехода с багажом — пусть даже это небольшой чемодан — насторожит любого полицейского: то ли это вор с добычей, то ли ещё какой злоумышленник. Особенно, если этот тип будет воровато оглядываться по сторонам. Мур чуть не прыснул, представив себя в такой роли.
Однако брать машину тоже чревато неприятными последствиями. Как только станет известно о совершенном убийстве, будут несомненно обнаружены и опрошены все водители, развозившие пассажиров с риданского поезда. Услужливое воображение тотчас представило возможный диалог между агентом СБ и водителем.
— Расскажите, кого вы везли от вокзала? Припомните — это произошло примерно за пару часов до рассвета, когда прибыл поезд из Ридана.
— Ну, такой молодой парень, с чемоданчиком. Похоже, немного нервничал.
— Особые приметы?
— Чьи? Чемодана или парня?
— Обоих!
— Ну, чемоданчик небольшой, но приметный — из дорогой кожи. Я ещё подумал, что он как-то не вяжется с парнем. А парень обычный, правда, говорил с машанским акцентом.
— Куда отвез?
— Могу показать, если желаете, господин офицер.
Этот воображаемый диалог заставил Мура направиться в отсек хранения багажа и сунуть «приметный» чемодан в автоматическую ячейку. Конечно, идти ночью, хоть и налегке, тоже довольно неприятно, но уж с опасным грузом — и того хуже. Утром — если оно для него наступит — все окажется гораздо проще, решил Мур и направился к дому.
Он уже готов был нырнуть в вонючий подъезд своего непрезентабельного жилища, когда его остановил начальственный окрик:
— Ну-ка, задержись! — Мур оглянулся: с противоположной стороны улицы к нему приближалась пара копов.
Джеймс сделал три шага навстречу полицейским и остановился под фонарем. Стражи порядка, громко топоча сапогами, тоже вошли в круг света и молча уставились на запоздалого путника. Мур невольно поежился, попав в перекрестье их взглядов. Наконец один прервал молчание:
— А не слишком ли позднее время для прогулок?
— Это, кажется, не запрещено. Или, пока меня не было, ввели комендантский час? Я и не знал, — демонстрируя растерянность, проговорил Мур.
— А где же ты был? — не отвечая на вопрос о нововведениях, строго спросил коп.
— В Комате, — вспомнив расписание, сказал Мур. — Я только что приехал оттуда, господин офицер.
— А здесь ты что делаешь? — последовал новый вопрос.
— Я здесь живу, — с готовностью ответил Мур.
— Это ты сюда топал с вокзала? На машине было бы куда быстрей! — усмехнулся полицейский.
— Верно, да вот денег нет. Ездил в Каст, думал устроиться там в депо — я же железнодорожник — да у них тоже не нашлось вакансии. — Мур и сам на мгновение поверил в эту душещипательную историю.
Первый коп сочувственно хмыкнул, но второй подозрительно уставился на позднего прохожего.
— А не ты, случайно, стены да витрины пакостишь по ночам? — резко вопросил он.
— Как вы можете так думать? — всплеснул руками Мур. — У меня одна забота — как бы прокормиться! Я же не бездельник, чтобы стены пачкать!
— Пожалуй, он говорит правду, — обратился первый полицейский ко второму. — Где уж этому недотепе раздобыть и налепить такую кучу листовок.
Мур с недоумением перевёл взгляд с одного копа на другого и нерешительно проговорил:
— Если вы, господа офицеры, имеете в виду газеты, то я не клеил их на щиты. Наверно, кто-то другой с ними напутал, а вы думаете на меня.
Полицейские дружно расхохотались.
— Покажи-ка документы, парень, — отсмеявшись, сказал первый.
Проверки документов Мур не опасался: перед поездкой в Ридан он изготовил карточку на имя Гаса Хири, железнодорожного служащего, а удостоверение Шона Агви временно исчезло в недрах заминированного чемодана.
Полицейские внимательно рассмотрели протянутую им карточку.
— А теперь дуй отсюда, недоумок! — возвращая пластиковый прямоугольник, приказал второй коп. — И не вздумай больше шляться по ночам, иначе познакомишься с СБ!
— Как скажете, господин офицер, — забирая карточку, ответил Мур и юркнул в неосвещенный подъезд, довольный, что избежал обыска.
Не торопясь подняться к себе, Мур проследил за тем, как фигуры стражей порядка растаяли в предрассветном сумраке, и лишний раз порадовался, что очень вовремя отделался от бумаг майора Келана, спрятав их в камере хранения. В противном случае, оставалось бы уповать лишь на удостоверение майора.
Поднявшись, наконец, в своё жилище, Мур принялся внимательно изучать документ толстяка, который до этого рассмотрел лишь мельком. По-видимому, это было удостоверение исключительной важности, имеющее хождение не только в пределах Дельмика, но и по всей Сирианской Империи, и кодовый номер майора входил в секретный список особо важных персон общей планетарной системы галактики. Следовательно, секретами кода не могли владеть местные полицейские власти — для них это была тайна за семью печатями.
Придя к такому выводу, Мур подумал, что подобным документом можно пользоваться безнаказанно до тех пор, пока деятельностью «осы» не заинтересуются самые высшие имперские инстанции. А поскольку Вульф дал понять, что агент Мур — не единственный лазутчик, следовало при первой же возможности переслать видеокопию этого небывало полезного документа на Землю, чтобы хоть как-то обезопасить работу прочих «жалящих насекомых».
Что же касается самого Мура, то вероятность успешного применения карточки своего случайного попутчика практически сводилась к нулю. Вряд ли в пределах Пирта, да, вероятно, и всего Дельмика, функционировала ещё одна такая важная птица, как майор Келан, а значит, сложив два и два, любой хоть чуточку соображающий агент свяжет появление необычного документа со смертью вышеупомянутого майора. Так что использование удостоверения Мур решил оставить на самый крайний случай.
Сделав такое «утешительное» для себя заключение, Мур запер дверь, в придачу забаррикадировав ее колченогим комодом, улегся на продавленный диван и сладко проспал до полудня.
Во второй половине дня Джеймс вновь оказался на вокзале. По сравнению с предыдущей ночью здесь было весьма оживленно: уходили и приходили составы из отдаленных городков и окружающих столицу селений, и толпы нагруженных поклажей пассажиров двигались, казалось, одновременно во всех направлениях. В такой сутолоке легко было оставаться незамеченным, и Мур благополучно извлек чемоданчик майора из его вместилища.
Сейчас, при свете дня, он оказался ещё роскошнее, чем показалось Муру с первого взгляда, к тому же прекрасно выделанную кожу украшала витиеватая монограмма, укрепленная почему-то на торце бывшего несессера. Недовольный этим открытием, Мур приобрел в киоске свежие газеты, почтовые конверты и пластиковый пакет, затем, забравшись в кабинку мужской комнаты, сунул слишком богатую для безработного железнодорожного служащего вещь в пакет — под ворох газет.
Кажется, весть о кончине важного сотрудника СБ ещё не достигла столицы: по крайней мере, Мур пока не заметил какого-либо проявления тревоги, например, в виде увеличения количества полицейских нарядов или появления молодцов с вызывающе оттопыренными задними карманами камуфляжных комбинезонов.
Не рискнув вновь подходить к бару — его могли запомнить по ночному визиту, — он повернулся лицом к расписанию поездов, следя боковым зрением за снующими мимо пассажирами. Не обнаружив и на этот раз ничего подозрительного, Мур смешался с толпой и покинул здание вокзала.
Несколько раз меняя номера маршрутов и направление своих перемещений по городу, Мур вновь оказался в своем неприглядном жилище. Закрыв дверь на замок, он со всеми возможными предосторожностями открыл заминированный чемодан и вынул из него портативную мини-типографию, размером не больше портативной пишущей машинки.
Немного поколдовав над клавиатурой, он приступил к изготовлению «подметных писем», используя в качестве бумаги официальные бланки СБ, похищенные накануне из письменного стола ее преждевременно почившего сотрудника. Чтобы не оставлять на бумаге отпечатков пальцев, Мур натянул тончайшие резиновые перчатки.
Незатейливое содержание гласило: «Майор Келан — первый среди многих. Ждите продолжения террористических актов. Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость (ВАБС)».
После того как внушительная стопка писем была готова, Мур открыл «позаимствованный» им в каком-то баре телефонный справочник и принялся за конверты, добросовестно изображая на них адреса редакций газет, видных правительственных чиновников, директоров фирм, полицейских властей и прочих деятелей, словно специально для шпионов выделенных среди простых смертных жирным курсивом.
К тому времени, как внушительная стопка писем была готова, наступил вечер, а поскольку перспектива ночных встреч с полицией совсем не прельщала Мура, он направился в ближайшее заведение перекусить перед сном, опуская в укрепленные на стенах домов почтовые ящики по нескольку посланий одновременно. Мур не знал, как происходит выемка писем и насколько точно агенты СБ смогут вычислить, из какого именно района города они были отправлены, но посчитал, что безопаснее поскорее избавиться от них, чем рисковать нарваться на обыск, развозя конверты в разные концы Пирта.
Постоянная перспектива в любой момент стать случайной жертвой облавы — на улице, в городском транспорте или в вагоне поезда — заставила Мура на следующий же день обратиться в бюро проката автовиклов, наличие которого он обнаружил все в том же телефонном справочнике.
Оформляя машину, Мур представился служащим Лесного Ведомства, которому — по долгу службы — предстояло совершать длительные инспекционные поездки по окрестностям Пирта. При этом он использовал документы на имя Шона Агви, указав адрес той гостиницы, где был зарегистрирован как постоялец.
Он понимал, что данные о получении им в пользование машины в недалеком будущем станут достоянием ищеек СБ, но надеялся к тому времени «обработать» пригороды столицы. А там, решил Мур, возникнет ещё какая-нибудь идея. В данный же момент действия официального лица, имеющего какое-то отношение к лесу, не вызовут среди деревенских жителей никаких подозрений.
Несколько дней подряд Мур колесил по окрестным деревням и поселкам, внося смуту в умы далеких от городской жизни селян посланиями некой загадочной ВАБС. Поскольку тексты листовок были крайне примитивными, а содержание касалось животрепещущей темы о росте дороговизны и налоговом бремени, Мур полагал, что и здесь они должны найти отклик. Скрытность действий «осы» невольно обеспечивали сами жители, сбегавшиеся поглазеть не столько на заезжего чиновника, сколько на его машину.
Однако пришло время, когда все листовки кончились — кончилась и активная деятельность агента, призванного заставить власти заниматься внутренними проблемами, связанными с внедрением в общество «осы». Так планировал Вульф. На это рассчитывал Мур. Но на деле абсолютно ничего не происходило! Молчание прессы, так радовавшее Мура в начале деятельности, теперь вызывало чувство собственного бессилия, а убийство майора — пусть и отъявленного мерзавца — представлялось ничем не обоснованным актом насилия.
К кажущейся бессмысленности пребывания в чуждом для него мире добавились ещё мучительные угрызения совести. И дело касалось даже не того, что вся его миссия потерпела жесточайший крах: Мур страдал от того, что впервые убил подобное себе живое существо. Если бы это случилось на поле боя, в пылу сражения, то не представлялось бы ему настолько страшным. Мур старался внушить себе, что и здесь он воин, направленный в глубокий тыл врага, ежесекундно рискующий погибнуть, но вид мирного города, а главное, отсутствие противодействия, лишали его собранности и искажали реальность.
Неожиданно его стало терзать одиночество. Он прекрасно понимал, что успешная деятельность «осы» как раз и заключается в том, что лазутчику приходится рассчитывать только на себя. Это, конечно, усугубляло трудности, но зато и исключало предательство. Однако с каждым днем становилось все труднее и труднее преодолевать жажду общения с единомышленниками, с товарищами по общему делу. Неудержимо хотелось просто поговорить с кем-нибудь по душам.
Внезапно Мур понял, что душевный кризис, охвативший его, в сущности не что иное, как искус: одолеешь себя — выживешь, а иначе… С его глаз словно спала пелена: скорее всего, враги и рассчитывали на подобную реакцию — сорвется, мол, и сам себя выдаст. А вдруг и теперь уже слишком поздно? Мур задумался, что же помогло ему преодолеть психический ступор? И понял: это было острое чувство опасности!
Он вспомнил, как инструктор-психолог делал особый упор на обострение «шестого чувства» в условиях повышенной опасности. Он приводил много примеров, свидетельствовавших о чудесах интуиции, делавших неуловимыми тех людей, за кем охотилась полиция всех континентов. Он указывал, что только интуиция спасает слабых существ животного мира от гибели в когтях более сильных хищников. Он призывал прислушиваться к внутреннему голосу, основой которого как раз и является животный страх перед физическим уничтожением.
Мур вспомнил, что, выбирая себе дом для жилья, обратил внимание на ветхое сооружение неподалеку, давно нуждающееся не только в ремонте, но и в примитивных подпорках. Там обитал уж совсем нищий контингент городского дна, для которого главное — крыша над головой. Но некоторые квартиры даже эти бедолаги обходили стороной, опасаясь, что в один прекрасный день их накроет рухнувший потолок.
Именно в одной из таких квартир и решил немедленно укрыться Мур: во-первых, проверить силу собственной интуиции, а во-вторых, посмотреть, как будут развиваться дальнейшие события. Во всяком случае, он слишком долго просидел на одном месте, и уже одно это становилось опасным.
Сложив свой нехитрый скарб во внешнее отделение взрывоопасного чемодана, он незаметно покинул дом и кружным путем добрался до облюбованной развалины. К счастью, в дневные часы обитатели этой дыры обычно промышляли в центре города, так что никто не обратил внимания на непривычный для местных аборигенов багаж странного постояльца.
Устроившись возле грязного окна, выходившего на его прежнее жилище, Мур приготовился к длительному ожиданию. Незадолго до полуночи обычно тихую улицу наполнил рев машин, и отряды полицейских, усиленные воинскими подразделениями, принялись прочесывать дома — один за другим. Не дожидаясь, пока настанет очередь и ветхой ночлежки, удовлетворенный Мур покинул ее, выйдя проходными дворами на параллельную улицу.
Только сняв номер в невзрачной гостинице неподалеку от вокзала, Мур получил возможность обдумать происшедшее. В том, что интуиция не подвела, сомневаться не приходилось, а вот почему проявился повышенный интерес к невзрачному кварталу — в этом стоило разобраться. После некоторого размышления Джеймс пришел к выводу, что, по-видимому, служба СБ докопалась, откуда были посланы письма, отпечатанные на ее бланках. Однако и полиция, и агенты СБ, по-видимому, не связывали это событие ни с Шоном Агви, ни тем более с Гасом Хири — иначе бы не стали проводить поголовные обыски, а заявились бы прямо к нему. Так или иначе, что-то наконец стало происходить, и Мур почувствовал, как близкая опасность заставила быстрее биться его истерзанное от безделья сердце.
Наутро Мур отыскал новое жилье — маленькую комнатенку на верхнем этаже обшарпанного дома, битком набитого постоянно меняющимися обитателями. На этот раз он выбрал район, отличающийся явно криминальным уклоном: местное население пользовалось настолько скверной репутацией, что даже полиция не рисковала слишком часто заглядывать в лабиринт узких улочек. Привилегию здесь обеспечивали деньги, а закон диктовала сила.
В своем обиталище Мур ввел некоторые усовершенствования. Прежде всего он постарался избавиться от застарелой грязи, а затем заменил ржавый запор на окне и ломаную задвижку на двери. Теперь предстояло обеспечить себя запасным выходом на случай внезапной облавы. Отколотив в правом от двери углу потолка штукатурку, он убедился, что перекрытия в доме — деревянные. Это позволило ему выпилить небольшой лаз наверх. Выбравшись сквозь проделанную дыру, Мур обследовал сумрачное помещение и убедился, что заваленный рухлядью чердак не имеет перекрытий по всей длине дома, а слуховые окна в крыше позволяли беспрепятственно выбраться наружу. Джеймс незамедлительно проделал это и убедился, что в случае опасности сможет сбежать по крышам соседних домов.
Удовлетворенный осмотром, Мур вернулся к дыре. Чтобы кто-нибудь, случайно оказавшийся на чердаке, не обнаружил «черный ход» из комнаты Мура, он отыскал пустой дощатый ящик и перенес его к проделанному отверстию. Таким образом, стоя в комнате, не представляло труда замаскировать лаз: щели между досками ящика позволяли довольно легко перемещать его.
Теперь оставалось как-то прикрыть дыру изнутри. Эту задачу Мур решил элементарно: он просто перетащил в угол шкаф, поставив его несколько наискосок. При случае, решил он, надо будет взгромоздить на него какую-нибудь коробку, прихватив ее во дворе бара или лавки поблизости.
Обеспечив себя неким подобием безопасного убежища, Мур приступил к воплощению в жизнь родившегося накануне плана. Убедившись, наконец, что все его усилия отнюдь не напрасны, он решил активизировать их, но несколько в другой плоскости: отныне он станет, как говорится, загребать жар чужими руками.
Мур вышел из дома и медленно поплелся по загаженной мусором улице в сторону центра, к четвертому от его нового жилья перекрестку. Там, возле захватанной сотнями рук покоробившейся двери, всегда было достаточно многолюдно. И неудивительно — ведь эта видавшая виды дверь скрывала вход в кабачок с претенциозным названием «Родник», где в любое время суток можно было утолить жажду.
Миновав вход в популярное питейное заведение, Джеймс прошёл ещё квартал и чуть замедлил шаг возле высокого дома, над входом которого нависал несколько проржавевший козырек. Тень от него, отметил про себя Мур, могла бы надежно укрыть того, кто избегает постороннего взгляда. Сделав этот вывод, он миновал облюбованное здание и внезапно остановился, словно заинтересовавшись чем-то под ногами. Наклонившись к несуществующей находке, Мур из-под руки оглядел улицу и, убедившись в отсутствии любопытных глаз, незаметно положил на край панели похищенный у майора Келана револьвер. Затем медленно вернулся к затененному подъезду и нырнул внутрь.
Цепочка томимых жаждой выпивох, хоть и не очень густая в это время дня, непрерывной чередой тянулась к «Роднику», и каждый неизменно проходил мимо заманчиво поблескивающего «ствола». Из своего укрытия Мур внимательно следил за реакцией прохожих, отмечая и явный испуг, и желание прихватить неожиданную находку. Однако боязнь непредвиденных последствий неизменно оказывалась сильнее алчности: разум подсказывал, что просто так подбрасывать подобный сувенир никто не станет.
Мур уже довольно долго торчал в подъезде и даже начал опасаться, что вскоре станет объектом внимания жильцов дома, когда наконец появился тот, кого он с нетерпением ожидал.
Этот коренастый крепыш повёл себя совершенно иначе, чем все предыдущие прохожие. Он, не замедляя шага, прошёл мимо находки, вытащил из кармана клочок бумаги и, словно сверяясь по нему с номерами домов, принялся разглядывать таблички над подъездами. Задумчиво вернувшись к тому месту, где лежал револьвер, парень так неловко принялся засовывать бумажку в карман, что уронил и ее, и носовой платок, который ловко извлек от-куда-то из недр куртки. Ещё миг — и вместе с поднятым имуществом бесследно исчез и блестящий металлический предмет: трюк был проделан с искусством, достойным профессионального фокусника.
Вовсе не думая таиться от ловкача, Мур последовал за шагавшим вразвалку парнем и увидел, как тот нырнул в кабачок «Родник». Не успела ещё обшарпанная дверь захлопнуться, как ее решительным пинком отворил Мур, оказавшись — вслед за коренастым — в сумрачном помещении питейного заведения, собиравшего в свои недра все отребье самого бандитского района Пирта.
По-видимому, посетители «Родника» прекрасно знали друг друга, поэтому появление незнакомого лица вызвало враждебный интерес: в спертой атмосфере небольшого зала Мур почувствовал скрытую угрозу.
Спустившись по ступенькам в зал, Джеймс направился прямо к стойке, уселся на высокий табурет и, небрежно опершись локтем о залитую какой-то бурдой столешницу, обратился к свирепому на вид бармену:
— Подай-ка мне карту вин, приятель. Да не спи на ходу, а то от твоей снулой рожи все мухи передохли.
— Карту вин, говоришь? — От возмущения бармен треснул кулаком по стойке. — А может, господину ещё и заморских фруктов угодно откушать?
— Вот именно, — подтвердил Мур. — Сдается мне, что ты, парень, совсем мозгов лишился, коли не понимаешь, когда клиент шутит. А когда теряешь нюх, то и до беды недалеко, так и знай. — С удовольствием глядя, как злобная рожа бармена постепенно темнеет, Мур добавил: — Подай-ка мне кружку чего позабористей да гляди веселей, раззява: мне не нравятся кислые морды.
Ошарашенный бармен услужливо выполнил заказ, и Мур, выложив на стойку пару монет, направился с выпивкой к столу в глубине помещения — казалось, его не беспокоят ни настороженные взгляды, ни опасная тишина, словно колоколом накрывшая его. Всем своим видом Мур демонстрировал своё право вести себя именно так, а не иначе, прекрасно помня, что решительность поведения почти всегда обезоруживает.
В тот момент, когда он уселся за столик, к нему крадущейся походкой хищника устремился коренастый парень. Не ожидая приглашения, он ногой отодвинул стул и, плюхнувшись на него, оказался лицом к лицу с Муром. Все замерли в ожидании близкой расправы.
— Мы здесь не любим нахальных чужаков, — проговорил он внушительно. — Ну-ка, взгляни, — и он приподнял над краем стола дуло револьвера. — Ещё ни одна ищейка СБ не уходила отсюда живой, так что помолись всем дьяволам преисподней, потому что жить тебе осталось самую малость.
Судя по уверенному тону и почтительному молчанию собравшихся в заведении, парень, несомненно, считался главарем сброда, обитавшего в этом квартале. Мур спокойно отпил из кружки и небрежно повёл рукой в сторону револьвера.
— Спрячь-ка эту игрушку: до нее тоже время дойдет, а пока поговорим.
Что-то в тоне Мура заставило парня подчиниться, и он убрал оружие. Почувствовав, что напряженность несколько спала, сидящие за столиками загомонили и дружно сунули носы в кружки.
— Ладно, поговорим, — сказал коренастый. — Мое имя Бун Ахва. Меня здесь все знают, и вот они, — он сделал широкий жест рукой, — мои друзья. А ты, машанец, что здесь делаешь? Неужели прилетел со своей Дирты только для того, чтобы поговорить со мной?
— Может, и для этого, — согласился Мур, сделав ещё глоток невыносимо мерзкого пойла.
— А мне думается, ты шпик, коль выслеживал меня, — задиристо возразил Бун.
— Я вовсе тебя не выслеживал, красавчик. Просто увидел и пошёл следом, даже не скрываясь. Скажи, разве не так, а? — парировал Мур.
— И чем это я тебе так приглянулся, машанец? В нашем районе такое любопытство добром не кончается. — Теперь в голосе Буна вновь зазвучала угроза.
— А мне, может, это и нравится, — подкусил парня Джеймс.
— Мне тем более, — ответил Бун, и оба собеседника дружно расхохотались.
Отсмеявшись, Бун поинтересовался:
— Выкладывай, что всё-таки тебе надо?
— Я бы сказал, да боюсь, ты мне не поверишь, парень, — с сомнением возразил Мур, но, увидев, как загорелись глаза Буна, закончил: — Всю жизнь мечтал подарить тебе тысячу монет.
— А может, две? Чего уж мелочиться, раз такая охота отделаться от денег, — подзадорил странного посетителя Бун.
Мур покачал головой:
— Одну.
— Вот прямо так возьмешь и выложишь? — в голосе Буна Ахвы прозвучало сомнение. — И ни за что? Не верю я как-то…
— И правильно, что не веришь, — одобрил Мур, вытаскивая из кармана толстую пачку банкнот. — Так что считай это авансом за будущую работу или просто сувениром, если сделка не состоится. Выбирай. Но учти, что перспектива у тебя была бы блестящая: каждый раз по двадцать тысяч в звонкой монете.
Мур замолчал и равнодушно стал оглядывать зал, чтобы не мешать Буну принять решение. Он почти не сомневался, что парень клюнет на такую роскошную приманку, поскольку, заметил, как алчно тот уставился на деньги. Однако Мур не исключал и того, что в преступной голове местного бандита зреет план заполучить «бабки», просто отправив на тот свет богатого* олуха. Это не входило в планы Мура и, окончив знакомиться с закопченными стенами, он перевёл взгляд на своего собеседника.
— А вот убивать меня не советую, потому что больших денег я с собой не ношу, а тысчонку эту и так тебе подарил, — спокойно проговорил Мур и с удовольствием увидел, что попал в точку: челюсть Буна непроизвольно отпала, а сам он изумленно уставился на Мура.
Некоторое время и тот, и другой молчали: Мур ждал решения Буна, а тот приходил в себя. Наконец, Ахва прищелкнул пальцами, и бармен мгновенно поставил перед ним наполненную до краев кружку. Бун сделал большой глоток и проговорил:
— Ну, парень, ты меня удивил, — признался он. — Не думал, что машанцы такие доки в ясновидении. — Он смущенно хихикнул. — Ладно, выкладывай, за что хочешь заплатить?
— Какой ты, однако, непонятливый, — разочарованно проговорил Мур. — В таких делах лишние объяснения тюрьмой пахнут, разве не ясно? Так что давай на том и точку поставим. Ты пойдешь к себе, я — к себе. Безбедной тебе жизни, парень.
Мур встал из-за стола и сделал шаг к двери, но Бун схватил его за руку.
— Ох, да вы, машанцы, ещё и гордые! Сядь, и продолжим разговор.
— А надо? Опять, небось, вопросы задавать будешь, — недовольно проворчал Мур, но всё-таки присел.
— Только один! Двадцать… за сколько? — впился глазами в лицо Мура Бун.
— За одну голову, — внятно произнёс тот.
— А сколько их?
— На твой век хватит, — снисходительно ответил Мур. — Считай до миллиона монет — не ошибешься. Если, конечно, качество работы меня устроит. Так что сначала разговор пойдет о двадцати тысячах, а там видно будет. И не советую доносить на меня агентам СБ: только недоумки режут кур, несущих золотые яйца. Тебе все ясно?
Бун вновь надолго задумался — Муру даже показалось, что он слышит, как со скрипом ворочаются мысли в не привыкшей думать голове. Куда проще напасть из-за угла, отобрать кошелек — вот и добыча: пей, братва, в «Роднике», гуляй. А здесь такой «навар», что не укладывалось в сознании…
— А почему ты решил, что я специалист в этих делах? — наконец полюбопытствовал Ахва.
— До этой минуты я о тебе даже не слышал и уж тем более не мог судить о твоих способностях. Но мне нужен был отчаянный парень, способный сам провернуть опасное дельце или познакомить с другими отчаянными парнями. А расспросы в незнакомом месте, сам знаешь, могут привести лишь к появлению неопознанного трупа. Тогда я и подбросил на видном месте свой револьвер, — неожиданно закончил Мур.
Вот теперь Бун Ахва действительно оказался в нокауте: удар, который приберег напоследок Мур, добил его. А тот между тем продолжил:
— Не сомневайся, я легко могу доказать, что оружие принадлежит мне, перечислив некоторые приметы. Но, думается, в этом нет надобности. А использовал я такой прием потому, что мне и в самом деле нужен рисковый партнер. Неужели ты думаешь, что никто, кроме тебя, не видел «пушку»? Видели-то все, а поднял — ты. Потому я и решил, что отыскал нужного парня.
Пока Мур произносил этот монолог, Бун полностью овладел своими чувствами, и Мур увидел, что получил в его лице верного союзника, даже почитателя: бандит безоговорочно признал лидерство нового знакомца.
— Ну, и что же ты решил? — спокойно поинтересовался Мур.
— Думаю взяться. Но сам я в таких делах не силен, так что надо кое с кем посоветоваться.
— Ладно, — ответил Мур и поднялся. — Я приду через три дня, в это же время. — Ахва вскочил, но Мур с силой надавил на его плечо, заставив вновь опуститься на стул. — Оставайся здесь, выпей с друзьями: я тоже не люблю, когда мне наступают на пятки.
— Как скажешь, приятель, — ответил Бун, и, закрывая за собой дверь кабака, Мур услышал, как новый знакомец велел бармену подать выпивку для всей компании.
Не слишком доверяя слову бандита, Мур беззвучно прокрался к узкому окну, расположенному почти у самой панели, и, пригнувшись до земли, услышал примечательный диалог.
Голос бармена:
— Это твой дружок, Ахва? Что-то морда незнакомая.
Голос Буна:
— Думается, это сам Покровитель Веселых Парней, таких, как мы с тобой, да этих вот бродяг.
Последние слова утонули в хриплом хохоте «веселых парней».
Прежде чем выйти из дома, Мур изготовил новое удостоверение личности на имя мифического жителя Ридана, коммерсанта. Снова полистав телефонную книгу, он обнаружил пункт проката автовиклов, расположенный почти за чертой города — там, где он когда-то въехал в Пирт на разваливающемся грузовике. Это вдвойне порадовало Мура: во-первых, здесь никто не мог опознать в нем уже пользовавшегося услугами проката Шона Агви, и, во-вторых, не придётся лишний раз мозолить глаза на контрольном пункте при выезде из города.
Оформив бумаги на суточное пользование машиной, Мур тут же направился к приметному дереву на обочине, и, хотя он ехал не торопясь, искривленный ствол над одинокой могилкой появился неожиданно быстро. Джеймс невольно вспомнил, каким долгим был его путь от места посадки звездолета до Пирта. Да и времени прошло не так уж много, а казалось — целая вечность.
Постепенно снижая скорость, чтобы не оставить на обочине тормозного следа, Мур проехал немного вперёд, а затем осторожно направил машину в лесной массив. По эту сторону дороги подлесок был несколько гуще, чем со стороны тайника, но все же не настолько, чтобы помешать автовиклу углубиться в гущу деревьев. Выйдя из машины, Мур вернулся к дороге, тщательно стирая следы, оставленные колесами, а затем пересек шоссе и направился к пещере на берегу ручья. Предстояло пройти больше двадцати миль, и Мур с удовольствием окунулся в живительный мир природы, чувствуя, как с каждым вдохом его легкие очищаются от городского смрада.
Примерно за полмили до места Мур услышал едва различимый писк и взглянул на часы: на циферблате мигала крошечная световая точка. Это означало, что путь свободен, поскольку чужое вторжение в пещеру немедленно бы отключило сигнальный маяк, установленный в одном из контейнеров. Кстати, если бы какой-нибудь любопытный и попытался сунуть нос в багаж «осы», то сигналом чужого вторжения послужили бы следы чудовищного взрыва, организованного устройством, наподобие вмонтированного в его чемодан.
Весь путь до тайника Мур прошёл без остановки: его гнало не только желание пообщаться с себе подобными, но и чисто физическое предвкушение настоящего земного обеда. Добравшись наконец до пещеры, Мур открыл контейнер с литерой «О», вынул упаковку с едой и, присев на камень возле входа, с наслаждением умял содержимое пакета. Насытившись, Мур с усмешкой подумал, как много значит для человека такая, в сущности, малость, как просто вкусная еда: сытый и довольный, он почувствовал себя великаном, способным свернуть горы.
С наступлением сумерек подошло время разговора с Землей, точнее, с промежуточным устройством, расположенным на периферии Сирианской Империи. Выкатив из пещеры компактную станцию космической связи, Мур установил цилиндр возле уже облюбованного камня, набрал на цифровом замке личный код и, открыв дверцу пульта управления, последовательно нажал кнопки «Пуск» и «Земля».
Повинуясь команде, крышка контейнера откинулась, превратившись в параболическую антенну, а сам цилиндр, подвижно соединенный с основанием, наклонился под углом, обеспечивающим наиболее эффективную связь с объектом. На пульте замигала зеленая точка, сообщив Муру, что передатчик уже принялся посылать в космос позывные «осы» с Дельмика.
Теперь сигналу предстояло преодолеть невероятно большое расстояние до приемной антенны, и где-то там, в глубинах космоса, оператор, следящий именно за этим направлением, наверняка с удовольствием отметит, что и Дельмик наконец вышел на связь.
Мур знал, что на создание космического моста связи потребуется довольно долгое время, и поэтому безмерно обрадовался, когда — довольно быстро по его меркам — на пульте замигал желтый огонек. Подчиняясь новой команде, из недр контейнера выдвинулся кронштейн с примитивной телефонной трубкой. Мур выхватил ее из держателя и громко, словно стараясь силой своего голоса преодолеть расстояние до невидимого абонента, заорал:
— Дельмик слушает! — затем, посмеявшись над своей горячностью, уже спокойно добавил: — Это Джи Эм.
Голос, раздавшийся в ответ, звучал несколько механически — так мог бы разговаривать робот, — однако Мур знал, что имеет дело с живым человеком. Просто система кодирования речи там, в космосе, с последующей дешифровкой уже здесь, в его контейнере, уничтожала теплоту и тональность живого слова, оставляя лишь его смысл. И тем не менее он с радостью услышал, как этот бесцветный голос произнёс:
— Привет, Джи Эм. Что вы хотите передать? Мы вас внимательно слушаем.
Готовясь к долгожданному сеансу связи, Мур постарался как-то систематизировать свой будущий рассказ. Поэтому теперь, уже не тратя времени на раздумья и формулировки, он сжато — но достаточно полно — изложил все, что случилось с ним после высадки на Дельмике.
В ответ он услышал:
— Поздравляем вас с превосходно выполненной работой.
Муру внезапно показалось, что его собеседник где-то рядом: так ясно звучал его голос. И больше не думая о космических безднах, Джеймс с обидой произнёс:
— А вот я как раз и не вижу результата! Все исчезает бесследно, словно вода, уходящая в песок!
— Ха, ха, ха, — донеслось из трубки, — вы недооцениваете себя. Реакция на ваши действия есть, и весьма значительная.
— Вы можете хоть что-то рассказать мне? — с надеждой проговорил Мур.
— Конечно, — с готовностью отозвался голос. — Вам, разумеется, известно, что военная и полицейская мощь Империи огромна, но полицейские силы распылены по многочисленным планетам, и при возникновении там беспорядков Галактическое Правительство вынуждено обращаться к помощи военных. В настоящее время идет активная переброска воинских частей из действующих против нас армий противника на периферию галактики. Это происходит потому, что деятельность, подобная вашей, заставляет власти опасаться распада Империи. Таким образом, разжигая недоверие к правительству, вы провоцируете ослабление не только ударного кулака армии сириан, но и снижение качества обороны. Следовательно, планеты Империи становятся значительно более уязвимыми, особенно окраинные. А вот последняя сводка по Дельмику. Вам будет небезынтересно узнать, что воинский контингент этой планеты больше не посылает свои части в действующую армию. Более того, намечена отправка к вам дополнительных частей с Дирты. Надеюсь, вам теперь ясно, почему я поздравил вас с успехом?
— Эти сведения достоверны? — с замиранием сердца спросил Мур.
— Вполне. Данные получены в результате прослушивания оперативной связи сириан. Что ещё вы хотели бы сообщить?
Мур кратко рассказал об удостоверении майора службы СБ и возможных перспективах использования подобного документа. Голос предложил немного подождать, и через некоторое время связь возобновилась. Оператор на далекой космической станции сообщил, что сведения о подобном документе поступили от одного агента, но во время сканирования связь прервалась. Желательно, чтобы Джи Эм ликвидировал этот пробел.
Мур нажал на пульте кнопку «Скан» и, использовав выдвинувшееся из контейнера устройство, отсканировал с обеих сторон карточку толстяка. Через некоторое время оператор подтвердил, что качество приема вполне удовлетворительное.
— Простите за любопытство, — не удержался от вопроса Мур, — но что помешало вам получить данные от того человека, что раздобыл подобную карточку? Какие-то помехи в связи?
— Нет, — послышался бесстрастный голос, — его убили во время передачи. А какой ценой вы получили доступ к такому важному документу? — в свою очередь поинтересовался оператор.
— Мне это обошлось недорого: он оказался среди трофеев, захваченных после смерти майора Келана.
— Ещё раз спасибо, агент Джи Эм. Желаю счастья и удачи. Конец связи.
Желтый и зеленый огоньки на пульте погасли. Мур со вздохом положил трубку на рычаг и, нажав на кнопку «Стоп», чуть ли не с отчаянием увидел, как космическая станция вновь превращается в безликий контейнер.
Ещё немного посидев на камне, Мур вернул цилиндр в пещеру и, чтобы как-то подсластить возвращение к неприглядной действительности, выпил банку апельсинового сока. Потом, вздохнув ещё раз, начал готовиться в обратный путь.
Он решил не дожидаться рассвета возле пещеры, а немедленно отправиться в обратный путь. Темнота наверняка избавит его от любопытных глаз, а лесное бездорожье, преодолеваемое уже в третий раз, не казалось таким уж непреодолимым препятствием даже ночью. Поэтому нагрузив заплечный мешок необходимыми ему в дальнейшем предметами и включив охранное устройство пещеры, он двинулся к шоссе.
Время от времени Мур проверял направление движения по едва заметной полоске света на циферблате его часов, испытывая гордость за соотечественников, научная мысль которых позволила экипировать посылаемых в неведомую даль лазутчиков простыми в управлении, но невероятно сложными приборами. Взять, например, станцию космической связи или хотя бы эти часы.
Ни одной сирианской ищейке не придет в голову, что под видом обычных часов неприметный машанец носит настоящий компьютер, способный выполнять бессчетное число операций. Вот и теперь, взяв на себя роль компаса, он вёл Джеймса через ночной лес.
Мур вышел к шоссе уже на рассвете. Поскольку этот участок дороги показался ему совершенно незнакомым, он направился в сторону города. Спустя полчаса Мур увидел вдали искривленный ствол своего ориентира и, не доходя до него, свернул в лес. Лавируя между стволами и огибая самые густые заросли, Мур подумал, не замаскировал ли он свой автовикл навеки, но спустя полчаса расслышал тихий зуммер «персонального миноискателя»: тот обнаружил скопление металла. Ориентируясь по усилению звука, путник вскоре увидел машину и с облегчением залез в салон.
Немного передохнув, Мур постарался выехать из леса так, чтобы оставить как можно меньше следов своего пребывания: скорее всего, ему придётся ещё не раз возвращаться сюда.
За то время, пока Мур ездил за город, а потом отсыпался в своей конуре, произошло нечто весьма примечательное. Утром того дня, на который была назначена встреча с Буном Ахвой, Мура разбудил невесть откуда взявшийся громкоговоритель: Джеймс мог бы поклясться, что такая штуковина на доме напротив до сих пор не висела.
После бравурной музыки — ее-то звуки и заставили сонного постояльца вскочить с постели — послышался голос диктора, зачитывавшего, по-видимому, какое-то важное постановление: так торжественно звучали громовые раскаты его баритона. Однако излишняя сила звука только мешала вникнуть в смысл, и Мур, наскоро приведя себя в порядок, выбрался на улицу и постарался уйти подальше от этого крикуна.
Но громовой голос продолжал преследовать его: там, где фасады домов не украшали орущие громкоговорители, торчали передвижные радиостанции, транслирующие все то же постановление.
Мур укрылся от шума в каком-то тихом баре, где, по счастью, не было радиоприемника. Голос диктора доносился и сюда, но, приглушенный закрытой дверью до приемлемого уровня, стал не столь болезненно восприниматься барабанными перепонками. Поглощая скромный завтрак, Мур наконец понял, что всем жителям Дельмика, являющимся членами каких-либо партий, союзов, сообществ и клубов по интересам, надлежало пройти перерегистрацию. Для этого они должны заполнить соответствующие анкеты и в трехдневный срок отправить их по почте в регистрационные пункты своего района. В противном случае организации будут объявлены нелегальными, а членство в них станет рассматриваться как подрывная деятельность против Империи и караться по законам военного времени, вплоть до расстрела.
Да, информаторы с других планет не солгали: здесь и в самом деле заваривалась крутая каша. Самое забавное состояло в том, что вся кутерьма затеяна ради одной-единственной цели: найти слабое звено в подпольной организации ВАБС и поодиночке выловить всех членов этой нелегальной шайки. Поистине достойная цель!
Полиция, идущая по следу террористов, вероятно, впервые столкнется с подобной неуловимостью: есть результат, но не видно исполнителей. Такого не бывает, решат они и усилят поиски, охватывая все новые и новые районы. Их разочарует тот факт, что испытанные методы сыска, провокации и запугивания окажутся здесь бессильными. На помощь местным недотепам прибудут новые силы, опытные и поднаторевшие в борьбе со всякого рода крамолой, и дело станет разрастаться как снежный ком. Что ж, чем позже они поймут, что гонялись за тенью, тем лучше, решил Мур и вышел из бара: он задумал посетить один из пунктов выдачи анкет.
Его он обнаружил по длинной очереди желающих верноподданнически отправить свои заявления в соответствующие органы: не дай бог, кто-то заподозрит их в подрывной деятельности! Несмотря на то что где-то в глубине помещения некий чиновник лишь выдавал бланки, очередь продвигалась очень медленно.
Мур пристроился за худощавым стариком, нетерпеливо переступавшим с ноги на ногу. По-видимому, своими сетованиями он уже надоел стоящему перед ним упитанному господину, и тот искренне обрадовался появлению нового слушателя. Худощавый старик тут же сообщил Муру, что представляет общество защитников тараканов, а вот тот — старик ткнул в спину отвернувшегося от них толстячка — строит модели звездных кораблей. Из щепок, ехидно хихикнул он.
Такой же шустрый и юркий, как и его любимцы, он не мог выдержать долгого стояния на одном месте и все допытывался, зачем придумали эту мороку.
— Вероятно, для того чтобы выявить тех, кто может активно помогать государству в столь сложное время, — предположил Мур.
Эта идея пришлась по душе упитанному господину, и он с готовностью повернулся к стоящим позади.
— Вы совершенно правы. Например, мой коллектив очень хорошо разбирается в современных космических кораблях. Мы досконально» изучили их конструкции и можем помочь в практическом строительстве. А не только из щепок, как выразился этот тараканий защитник, — фыркнул он в сторону соседа по очереди.
Тот только отмахнулся от него, поскольку в данный момент он хотел уточнить мысль Мура:
— Но если они ищут специалистов, то почему же прямо не объявить об этом? К чему устраивать такую неразбериху? — допытывался он. — Я во всяком случае для технических дел не гожусь, а торчу здесь! Я могу принести пользу в области биологии, в изучении выживаемости, например. — Заметив, как всплеснул руками толстяк, старик возмущённо продолжил: — Да, выживаемости! Известно ли вам, уважаемые, что тараканы выживают в невероятных условиях и при этом способны заселять даже отдаленные миры. Есть сведения, что даже во враждебной нам галактике водятся тараканы!
Пыхтя и пререкаясь, они постепенно продвигались вперёд. Когда до вожделенного окошка осталось не так уж далеко, старик поинтересовался у Мура:
— А чем занимается ваше общество?
— Преимущественно мозаикой. Делаем художественные панно. Некоторые, правда, специализируются по созданию витражей, — принялся фантазировать Мур.
Оба соседа с уважением уставились на молодого парня, занятого таким высоким искусством.
— Неужели вам удается даже сейчас находить заказчиков? — поинтересовался строитель звездолетов, проявив коммерческую сметку. — Я слышал, что подобные работы весьма дороги.
— В любое время богатеев хватает, — сказал Мур, и его собеседники дружно покивали головами, придя наконец к согласию хоть в чем-то.
Получив в конце концов бланки, бывшие собеседники тут же утратили интерес друг к другу. Мур поспешил в ближайшее почтовое отделение и принялся отвечать на вопросы анкеты. В графе «Название организации» появилась аббревиатура ВАБС — с расшифровкой, а в графе «Цель организации» — антивоенный лозунг, подкрепленный лозунгом борьбы за всеобщую справедливость. В таком же духе он заполнил и все последующие графы, а в конце и вовсе схулиганил. Там, где требовалось проставить разборчивую подпись председателя партии или сообщества, Мур написал: «Кабацкая Джейма», намекая тем самым, что глубоко почитаемая на Дельмике богиня стоит на стороне кабацких завсегдатаев, разбойников разного толка и вообще любых подонков.
Этого ему показалось мало, и Мур, купив на почте конверт, поспешил в своё жалкое жилище. Там, достав из заминированного чемодана крошечный пресс, найденный в столе майора, он выдавил на анкете — возле крамольной подписи — рельефное изображение «ИТК». Он решил опустить это послание в почтовый ящик по дороге к «Роднику».
То, что прежде показалось бы лишь мальчишеством, теперь приобретало вполне определенный боевой смысл: это был вызов уверенных в себе подпольщиков всему клану власти. Скорее всего, наглое послание ВАБС добавит масла в огонь ярости, уже стремительно разгорающийся, если судить по заявлению властей, по всей Сирианской Империи.
Борьба, которую Мур вёл до сих пор, носила — если можно так выразиться — бумажный характер. Все эти листовки и письма сами по себе не могли стать источником взрыва, если бы не их взрывоопасное содержание. Теперь власти решили показать, что приняли тактику ведения бумажной войны, объявив пресловутую перерегистрацию. Однако это лишь маневр с их стороны — противник Мура созрел для настоящей войны, и на этапе бумагомарания следует поставить точку.
Но во все времена и при любых обстоятельствах одна из бумажек всегда остается на передовой линии схватки. Это деньги. Они в силах расчистить дорогу к любой цели с помощью подкупа и оплаченной верности. И если это так, то бумажная война продолжается, но теперь в борьбу на стороне землян — не ведая того — вступит местное отребье.
Прежде чем отправиться на встречу с Буном, Мур достал пакет, принесенный среди прочих вещей из пещеры, и вынул оттуда удостоверение личности, оформленное на имя специального корреспондента одного из ведущих информационных агентств Дирты. Во-первых, оно значительно больше напоминало подлинный документ, поскольку было изготовлено не кустарным способом самим Муром, а подлинными доками своего дела, а во-вторых, объясняло машанский акцент владельца.
По дороге в «Родник» Мур избавился от конверта с анкетой, опустив его в ближайший почтовый ящик. Он справедливо решил, что на место отправки сейчас не обратят внимания: его пакет просто затеряется в море подобной корреспонденции.
Вскоре Мур убедился в правильности своего предположения об объявлении правительством военных действий: улицы наводнили машины с солдатами, а отряды полицейских курсировали во всех направлениях. Внезапно раздалась команда, и в мгновение ока улицу перегородили две шеренги солдат, примерно в сотне шагов одна от другой. В огороженное живым забором пространство ринулись полицейские вместе с какими-то подозрительными лицами в штатском, и началась повальная проверка документов у оказавшихся в ловушке горожан.
Мур лишь по чистой случайности не угодил в кольцо и постарался как можно дальше обойти опасный квартал, пользуясь проходными дворами. Он не мог понять, какую цель преследовала предпринятая властями акция обысков и облав.
Если судить по сообщению с Земли, именно мифическая ВАБС стала детонатором взрыва шпиономании. Но что они хотят обнаружить? Выловить подозрительного Шона Агви, загадочно не вернувшегося в забронированный им номер гостиницы, но «отметившегося» в пункте проката машин? Однако он не совершил ничего противозаконного, чтобы стать объектом сыска. Скорее всего, просто колотят кулаками по воздуху — авось кто-то испугается и покажет пальцем на правонарушителя, все равно на какого, а тот, например, на докучливого соседа, и завертелась карусель. С одной стороны — демонстрация начальству своего рвения, а с другой… куда кривая вывезет.
Что ж, пусть стараются. Конечно, неприятно оказаться в лапах СБ, но даже если отловят его, Мура, остановить однажды запущенный маховик всеобщей подозрительности мгновенно не удастся, и он по-прежнему будет засасывать все новые и новые силы и войск, и полиции.
Добравшись окольными путями до «Родника», Мур уже с лестницы разглядел в дальнем углу Буна, расположившегося за колченогим столиком вместе с двумя приятелями. Сидящий лицом к входу Бун тотчас заметил спускавшегося в подвал Мура и помахал рукой.
— Мы уж думали, ты не придешь, — сказал Бун, как только Джеймс уселся на предложенный ему стул. — Хорошо что явился, а то ребята решили, что я им просто пересказал свой сон. Знакомься, это Грейд и Скрайв. Так что тебя задержало?
— Почему-то все подходы к кабаку перекрыты полицейскими, — ответил Мур. — У вас в районе случайно ничего не произошло? Может, ограбили или убили кого? Мне пришлось сделать крюк проходными дворами.
— Вроде нет, — с некоторым сомнением проговорил Бун. — А вы ничего не слышали? — спросил он у своих компаньонов. Те только головами покрутили.
— Тогда ладно, а то неприятно начинать дело, если здесь уже наследили, — заметил Мур.
Заказав выпивку на всю компанию, Мур принялся разглядывать своих собутыльников. Эта пара — повстречайся он с ними в темном переулке — произвела бы на него отталкивающее впечатление, успей он сформулировать его за миг до удара ножа. Вот уж кого выбранная профессия выдавала с головой, и, скорее всего, это было семейное ремесло: они выглядели как братья-близнецы, в крайнем случае — погодки.
Те тоже молча разглядывали Мура, время от времени отвлекаясь, чтобы произвести очередной глоток. Наконец, Скрайв первым нарушил паузу:
— Ты не представился, машанец, — проскрипел он.
— А это и ни к чему. Мое имя — деньги, и этого вполне достаточно, — властно проговорил Мур.
— Мы не можем иметь дело с безымянным бродягой! — возмущённо завопил Грейд.
— А не все ли вам равно, кто платит? Да хоть сама Джейма. Разве не так? — усмехнулся Мур.
Братья что-то возмущённо загалдели, но Бун прервал их:
— Машанец прав. Всем известно, что деньги не пахнут. Что вам за дело, из какого кармана они попадут в ваш? Так что лучше не затевать свару.
Головорезы притихли, а Ахва обратился к Муру:
— Я в общих чертах познакомил парней с твоими намерениями. Они не прочь взяться за дело. Верно? — повернулся Бун к братьям.
Скрайв кивнул и прищурился на Мура:
— Кажется, надо убить одного типа. Я правильно понял?
Мур пожал плечами.
— Меня не интересуют тонкости — я просто плачу деньги, а что вы будете делать, ваша забота.
— Идет, — согласился Скрайв, оскалив редкие зубы в жестокой усмешке. — Но только это потянет на пятьдесят тысяч.
— Что ж, значит, меня не поняли, — развел руками Мур и встал. — Безбедной вам жизни, друзья.
Но едва он направился к выходу, как Скрайв выскочил из-за стола и схватил Мура за руку.
— Не уходи, машанец! Я просто пошутил!
— Может, ты и на деле шутить вздумаешь? За пустое зубоскальство я не намерен платить. — Мур пренебрежительно стряхнул руку Скрайва со своего рукава. — А ты, — он взглянул на Буна, — мог бы отыскать ребят посерьезнее, а не этих… шутников.
Выговор Мура охладил нахрапистый пыл бандитов, и они принялись уговаривать его не сердиться. Ещё бы, с уходом щедрого машанца за дверью скрылся бы и их лёгкий заработок. Мур как бы нехотя дал себя уговорить. И вот четверка заговорщиков вновь расселась за столом.
Бармен тут же оценил смену настроения и принес наполненные зельем кружки. Все выпили в знак примирения, и Скрайв решился задать вопрос:
— Кто в твоем списке первый? Бун сказал, что работа предстоит немалая, но надо же с кого-то начать, верно?
Робкий, едва ли не заискивающий тон Скрайва чуть не заставил Мура расхохотаться: он так не вязался с бандитской рожей и алчными глазками головореза. Но Джеймс сдержался и важно ответил:
— Начните с полковника Хуго Ридрата. Запомни его адрес. — Мур написал несколько слов на клочке бумаги и, не выпуская бумажку из рук, дал взглянуть Скрайву как явному заводиле. Когда тот, наконец, кивнул — запомнил, мол, — Мур тщательно изорвал ее на мелкие кусочки.
— А деньги? — стрельнул на него глазами Скрайв.
— Аванс — пять тысяч немедленно, остальные получите, когда объявление о результатах вашей работы появится в газетах. В тот же день я приду сюда и, оплатив ваш труд, дам новое задание.
И Скрайв, и Грейд недовольно скривились. Грейд спросил:
— Почему такое недоверие? Мы же не отказываемся от дела.
— На любой работе, друзья мои, не платят деньги вперёд, — назидательно проговорил Мур. — Так что дело не в недоверии, а в разумной осторожности. Я — коммерсант и не собираюсь вкладывать капитал, не убедившись в качестве исполнения задания. Не вздумайте, кстати, обмануть меня и донести агентам СБ о моем появлении здесь. Они, в лучшем случае, поблагодарят вас: в таких заведениях, как СБ, деньгами не разбрасываются. Так что вы, уважаемые, рискуете остаться с носом.
Вся троица принялась уверять его в своей лояльности. Однако, Мур прекрасно понимал, что, если бы кто-то предложил этим подонкам куш побольше, они немедленно продали бы его по сходной цене.
Когда словоизвержение иссякло, Скрайв приступил к главному:
— Ты пообещал аванс. Где же он?
Мур выложил на стол пакет. Скрайв жадно цапнул его и спрятал под столешницу. Угрожающее ворчание Буна и Грейда заставило его вернуть сверток сообщникам, и они все втроем принялись пересчитывать полученные деньги.
— А кто этот Хуго Ридрат? — спросил более тупой из братьев, Грейд.
— Я же сказал — полковник, полицейский, коп. Понятно? — терпеливо принялся втолковывать Мур. — Враг любого лихого парня, вроде тебя.
Объясняя Грейду, кто такой Ридрат, Мур несколько покривил душой. Официально тот значился начальником одного из секторов обороны Дельмика и, казалось бы, не имел ничего общего с полицией. Однако в бумагах майора Келана он числился старшим офицером СБ. Поэтому гибель его заставит разволноваться саму Имперскую Тайную Канцелярию.
— Ты ведь, помнится, назвался коммерсантом. Почему тебя интересует смерть какого-то копа? — продолжал допытываться Грейд.
Но тут его любознательность остановил Скрайв:
— А до этого тебе нет дела, недоумок! Неужели ты не можешь помолчать? Он платит, и это все, что нас может интересовать!
Грейд недовольно уставился в пол, но тут заявил о своих притязаниях Бун. Нахмурив брови, он повернулся к Скрайву:
— Вы забыли обо мне! Я же свел вас с машанцем, так что и мне тоже причитается доля!
Скрайв и Грейд с удивлением воззрились на него, потом перевели взгляд на Мура.
— Вы напрасно уставились на меня, парни, — ответил Мур на невысказанный вопрос. — В дележе я не участвую и не собираюсь увеличивать оговоренную сумму. На мой взгляд, нам с вами стоит решить это дело полюбовно.
— То есть заплатить ему? — Скрайв ткнул пальцем в сторону Буна. — Так, что ли? — Он призвал в свидетели Грейда: — Этот поганец хочет отнять у нас деньги!
Грейд насупился и, сжав кулаки, уставился на Буна. Тот с угрозой процедил сквозь зубы:
— Лучше заплатите, а не то…
Скрайв выхватил нож.
— Могу заплатить прямо сейчас, мерзавец! — заорал он, нацелив клинок в живот Буна.
Ахва инстинктивно отпрянул и грохнулся вместе со стулом на пол, а хозяин кабака — привычный, видимо, к таким сценам — уже заламывал руку Скрайва за спину. На помощь к нему поспешили молчаливые громилы, не раз, вероятно, помогавшие хозяину утихомирить разбушевавшихся гуляк, и Скрайв снова опустился на стул.
С ненавистью глядя на своего недавнего собутыльника, Скрайв потёр пострадавшую руку и, постепенно остывая, проворчал:
— Будь поскромнее, Бун. Ишь что придумал — делиться! Не будешь выпендриваться, получишь кое-что: мы с Грейдом не жадные.
Ахва тем временем поднял упавший стул и снова присел к столу. Мур видел, что ему страшно обидно упускать свой куш, но опасность жестокой расправы перевешивала алчность: эта пара головорезов явно переиграла его.
По-видимому, такие разборки между своими были здесь обычным явлением, и пару минут спустя никто и не вспомнил о кровожадных намерениях Скрайва, а тот сделал знак хозяину снова наполнить кружки.
Мур понял, что теперь самое время покинуть «Родник». Он решительно встал из-за стола и, прежде чем уйти, ещё раз напомнил Скрайву:
— Жду публикации в газете. Понятно? Безбедной вам жизни.
Закрыв за собой дверь кабачка, Мур немного постоял за углом, но, похоже, Бун сообщил своим приятелям о неуместности слежки за щедрым машанцем. Убедившись, что можно не опасаться притащить за собой хвост, Мур решил больше не рисковать и прямиком отправился к дому.
За то время, которое Джеймс провел в «Роднике», на улицах не стало тише: даже здесь, на окраине города, по-прежнему надрывались громкоговорители, стараясь бурными маршами вселить в жителей бодрость и уверенность. Излишний шум болезненно отдавался в голове Мура, и чтобы отвлечься от него, Джеймс стал анализировать результаты встречи.
На его взгляд, беседа с бандитами прошла удачно: он держался достаточно уверенно и не позволил им взвинтить цену за услугу. Дело даже не в том, что он экономил деньги — этого добра хватило бы и на сотню подобных вымогателей, — прежде всего это касалось престижа. Известно, что чрезмерную щедрость подобный сброд рассматривает как слабость, и если бы он уступил, успеха предприятия ждать не пришлось бы.
Одобрил он и своё нежелание участвовать в оценке значимости каждого заговорщика, а, соответственно, и в доле его добычи. Прежде всего он не знал обычаев местного преступного сообщества, и здесь можно было бы нарваться на неприятности. А кроме того, предоставив им самим передраться из-за денег, он смог бы оценить стойкость своих наймитов. Из головы не шло «а не то», сказанное Буном. Уж не первый ли это шаг к предательству?
Что ж, время покажет, к чему приведут раздоры внутри шайки. Оставалось лишь терпеливо ждать.
Лишь тем, что нестерпимо громкая музыка не только терзала уши, но и притупляла интуицию, Мур мог объяснить то, что произошло впоследствии. Он внезапно оказался в самом центре кольца облавы, не расслышав ни выкриков команды, ни топота кованых сапог и бряцания амуниции, когда цепочки солдат перегораживали улицу.
Теперь за живым забором вместе с другими застигнутыми врасплох бедолагами находился и он. И вот уже грубые руки полицейских принялись выворачивать карманы и обхлопывать бока окаменевших от ужаса обывателей.
В голове Мура возникали планы спасения — один фантастичнее другого. Он представил, как резко, рубящим движением, опускает поднятые для обыска руки прямо на шею полицейского: вытаскивая содержимое карманов, тот очень удобно опустил голову. Полицейский падает — пленник убегает. Или же точным движением колена он заставляет полицейского скорчиться от боли. Пока тот стонет — пленник убегает. Или…
Но все эти «или» не стоили и выеденного яйца: одолев одного копа, он тут же оказывался под прицелом сотни. Правда, мгновенная смерть от пули гораздо более предпочтительна, чем медленная гибель от изощренных пыток в застенках СБ. А в том, что его наверняка застрелят, сомневаться не приходилось: залповый огонь по движущейся цели достаточная гарантия положительного результата.
Мур не находил способа выбраться из захлопнувшейся ловушки — мышка, кажется, попалась окончательно. С горечью он понял, что здесь бессильны и присущая ему изобретательность, и весьма развитый инстинкт самосохранения.
Избавление пришло совершенно неожиданно: ангелом-спасителем Мура оказался убитый им свиноподобный майор.
Старательно обшаривавший Мура коп передал добычу невзрачному замухрышке в штатском — очевидно, агенту СБ. Перебирая нехитрое содержимое карманов задержанного — Мур порадовался, что выложил всю наличность бандитам в «Роднике», — он внезапно издал какой-то булькающий звук. Мур вскинул на него глаза и обомлел: тот держал в руках удостоверение одного из высших чинов Имперской Тайной Канцелярии. Действительно — было от чего булькать! Мур и сам забыл, что после сканирования этого документа не убрал его в заминированный чемодан, а машинально засунул вместе с удостоверением журналиста в карман куртки. Это было ещё одно упущение — второе за день, — обернувшееся, кажется, удачей.
Замухрышка почтительно протянул Муру документ и растерянно произнёс:
— Простите, господин майор. Произошло недоразумение: мне казалось, что я знаю в лицо всех высших чинов ИТК на Дельмике, но, вероятно, меня подвела память.
Мур вынул из дрогнувшей руки агента карточку майора, сунул ее в карман и несколько снисходительно проговорил:
— Не вините себя, господин офицер: мое основное место службы на Дирте. Я только что прибыл в Пирт, и вот… Никак не ожидал подобного. — Мур развел руками.
— Как видите, у нас не лучше, чем на вашей планете. Да и в других местах положение ухудшается. Поэтому предприняты решительные шаги, чтобы остановить расползание заразы, — как бы оправдываясь, принялся объяснять агент.
— Если все поддержат вашу инициативу, с крамолой будет покончено раз и навсегда, — веско произнёс Мур. — Активизация действий внутреннего врага весьма некстати: она отдаляет нашу победу над мерзкими клопами. Но мы должны показать всему населению Империи, что происки смутьянов не способны лишить боевого духа наших доблестных воинов, — патетически закончил Мур.
Почтительно внимая словам начальства, замухрышка время от времени кивал. Когда, наконец, тот умолк, агент заметил, что все ещё держит в руках удостоверение на имя спецкора с Дирты, и торопливо вернул его Муру.
— У вас прекрасные документы прикрытия, господин офицер, — с уважением отметил он.
— Думаю, и в вашем удостоверении личности не значится, что вы работник службы безопасности, — покровительственно пошутил Мур, придушив желание произнести механическое «ха ха ха».
За него с готовностью хихикнул агент СБ.
— Хочу попросить вас как можно скорее отметиться у дежурного по городу, чтобы исключить казусы, подобные этому, — сказал он, отважившись дать совет заезжей шишке.
Напомнив адрес, где помещалось управление СБ, и ещё раз поклонившись, агент отвернулся от Мура, вновь превратившись из пешки в ферзя. Властным движением руки он дал сигнал заградительному кордону выпустить из оцепления высокого гостя, и тот беспрепятственно покинул зону облавы.
Едва Мур сделал несколько шагов, как за его спиной послышался прерывистый писк: так в экстренных случаях верещал сигнал тревоги примитивной радиостанции, которыми были укомплектованы полицейские части Дельмика. Инстинктивно почувствовав опасность, Мур тем не менее не ускорил шага, справедливо решив, что за то время, которое понадобится копам, чтобы выслушать сообщение и перейти к действиям, он успеет смешаться с толпой.
Его расчет оправдался: зрелище повального обыска привлекло массу зевак, подступивших почти вплотную к линии оцепления, и Мур охотно влился в их ряды. Не опасаясь быть немедленно опознанным, он обернулся, чтобы взглянуть, как развиваются события. А внутри огороженного солдатами кольца начался переполох. Теперь всполошились не только задержанные, но и полицейское начальство, в свою очередь попавшее в кольцо агентов СБ. Они размахивали руками и что-то втолковывали тупому копу. Среди всеобщего гомона послышались отдельные выкрики и, наконец, раздался начальственный приказ. Мур узнал голос замухрышки:
— Немедленно задержать самозванца!
Однако те, кому предназначался этот приказ, не могли определить, кого надлежало хватать: вокруг не было никого, кто попытался бы бегством скрыться от опасности. Зато вопли коротышки возымели другое действие — вся толпа дружно отхлынула от кордона, и живые ручейки устремились одновременно в разные стороны, от греха подальше.
У полицейских разбежались глаза. Тогда вслед за торопливо уходящими горожанами устремились агенты СБ. Это, в сущности, было лишь подтверждением очередного поражения: ведь Мура — если они гнались за ним — мог опознать один только замухрышка. Поэтому Мур продолжал спокойно двигаться прочь, время от времени поглядывая за действиями своего почтительного знакомца. Но тот, кажется, выбрал иное направление погони.
Внезапно Мура едва не сбил с ног до смерти перепуганный парень. Торопливо извинившись, он поинтересовался, чем вызвана такая суета.
— Облава. Ищут какого-то преступника. Иначе не нагнали бы столько солдат, а от агентов СБ просто проходу нет. Лучше держаться от них подальше, — посоветовал Мур.
Парень остолбенел, обводя сумасшедшими глазами улицу, и Мур подумал, что у него, скорее всего, имеется веская причина не попадаться в лапы полиции. Толпа обтекала окаменевшую фигуру, но когда Мур оглянулся, пытаясь увидеть, что сталось с парнем, тот, не помня себя от ужаса, уже мчался сквозь толпу, разрезая ее словно бульдозер. Полицейские, увидев наконец привычный объект охоты, загромыхали следом за убегавшим.
Чтобы на оказаться у них на пути, Мур нырнул в первую попавшуюся дверь и очутился в полумраке книжного развала. Старичок-букинист с удивлением уставился на, по-видимому, редкого в его заведении посетителя.
— Что вам угодно, уважаемый? — спросил он, убедившись, что это не мираж, а потенциальный покупатель.
Мур обвёл глазами полки с потрепанными фолиантами и, вспомнив свои разглагольствования в очереди за бланками, ответил:
— Меня интересуют книги по мозаичному делу и кое-что, касающееся изготовления витражей.
Его слова заглушили раздавшиеся снаружи звуки выстрелов. Съежившийся за прилавком старичок, казалось, надеялся спрятаться за своими книгами от жуткой действительности. Когда топот кованых сапог миновал жалкую лавчонку, продавец с виноватым видом снова повернулся к Муру:
— Простите, я не расслышал…
Мур повторил сказанное им, а потом поинтересовался у тревожно поглядывающего на улицу старика:
— Что случилось с Пиртом? Я не припомню, чтобы в прежние времена здесь было так беспокойно.
— Все изменилось, голубчик. Это все война. Недоумки от политики затеяли ее на свою голову, а теперь сражаются на два фронта — и с землянами, и с внутренним врагом, как они называют всех недовольных. Я уже старик и не боюсь говорить то, что думаю, — добавил он, увидев удивление на лице Мура. — Я всю жизнь имел дело с книгами и научился читать между строк. Да и посетителей вижу насквозь, — рассмеялся он дрожащим старческим смехом, перешедшим в кашель.
Утерев лицо платком, букинист указал на дальнюю полку:
— Поищите там. Помнится, где-то был подходящий трактат о витражах.
Мур направился в дальний угол узкого помещения и выкопал среди бумажного хлама старинный фолиант, сделавший бы честь даже земным хранилищам раритетов. Сдув с него пыль, он вернулся к прилавку.
Старик бережно завернул книгу в газету и, получив с Мура несколько монет, пододвинул пакет в его сторону.
— Как приятно, что в наше время кто-то интересуется таким далеким от войны ремеслом. Вы доставили мне истинную радость своей покупкой, — сказал он, и Мур почувствовал себя последним подонком из-за того, что вынужден лгать этому безобидному старику. — Заходите, когда случится снова побывать в наших краях.
Мур поблагодарил букиниста и поспешил покинуть островок тишины, чтобы успеть оказаться дома до того, как недовольные охотой полицейские вернутся назад. Им ничего не стоило выместить свою досаду, засадив за решетку кого попало, придравшись, например, к пакету, прижатому локтем к боку, — не бомба ли? Проще всего было засунуть книгу в ближайшую урну для мусора, но чтобы даже мысленно не обидеть приветливого старика, Мур решил прикрыть пакет ворохом свежих газет, продававшихся на всех углах.
Только в относительной безопасности своего логова Мур смог проанализировать то, что произошло с ним на пути из «Родника». В своем воображении он представил возможное течение событий.
Скорее всего, экстренное сообщение по рации касалось перечня документов, похищенных у убитого на днях майора Имперской Тайной Канцелярии Келана. Следовательно, к этому времени был уже расшифрован и личный код толстяка, обозначенный на его пестрой карточке. Цепкий глаз агента-замухрышки наверняка зафиксировал последовательность цифр на предъявленном Муром удостоверении, и, сопоставив одно с другим, он понял, что убийца майора был практически в его руках.
Мур представил, что произошло бы с ним, если бы сообщение пришло в тот момент, когда он все ещё находился в кольце оцепления, и невольно поежился. Однако потрясающее везение пока не покидало «осу», в то время как опасность росла, как снежный ком.
Теперь каждая собака в СБ имела словесный портрет убийцы, знала, что он находится в Пирте, и облавы, наконец, утратили характер бессмысленной стрельбы «на авось», обретя смысл целенаправленного поиска конкретного террориста.
Наверняка вскоре стены домов окажутся обклеены изображениями злодея с указанием заманчивого вознаграждения, и любители поживиться станут высматривать в толпе его физиономию. Но, с другой стороны, увеличится и количество облав, а следовательно, ещё большее число вооруженных до зубов потенциальных солдат не пополнят ударные армейские части. Так что в каждом минусе есть свой плюс, усмехнулся Мур, вспомнив старое присловье завзятых оптимистов.
Похоже, кончились времена, когда он мог беспрепятственно мотаться по городу, свободно захаживать в злачные места наподобие «Родника» или таскать при себе баснословные по местным меркам суммы. Предстоит придумать какой-то новый неожиданный ход, чтобы не утихала головная боль у сбившихся с ног преследователей, но при этом постараться и собственную голову не потерять.
Чтобы дать ей хоть какой-то отдых, Мур принялся штудировать принесенные с улицы газеты. Они пестрели перечислением военных успехов имперских войск. Броские заголовки предваряли корреспонденции с мест боев, многочисленные снимки героев сражений и повергнутого в прах врага занимали целые полосы.
Мур довольно невнимательно просматривал все это, пока глаз случайно не наткнулся на знакомый снимок. Пару лет назад одна из космических экспедиций землян в составе двух звездных кораблей была вынуждена из-за неполадок в системе жизнеобеспечения опуститься на малоизученную планету окраинной зоны Солнечной галактики. Мур вспомнил, как все газеты Земли обсуждали исчезновение звездолетов, а затем тревожно следили за результатами спасательной экспедиции. И вот теперь эти снимки появились в местной прессе, поднесенные доверчивым читателям как сенсационный захват вражеских кораблей.
При ближайшем рассмотрении большинство публикаций оказались откровенной подтасовкой фактов: чаще всего желаемое выдавалось за действительное. Мур подумал, насколько же плохим должно быть положение дел в Сирианской Империи, если приходится прибегать к откровенной лжи, чуть замаскировав ее патриотическими лозунгами и прочими пропагандистскими приемами.
Он вспомнил скептическое отношение к официальной прессе старика-букиниста и его упоминание о тщетной борьбе властей с «внутренним врагом». Да и агент-замухрышка не скрывал от него трудностей на Дельмике, которые — по его словам — ничуть не меньше, чем на Дирте.
Пожалуй, только теперь Мур отчетливо почувствовал, что он совсем не одинок! То, что рассказали ему во время сеанса связи, лишь коснулось сознания — главным было ощущение счастья от возможности пообщаться с соотечественниками. И надо было оказаться в шкуре загнанного зверя, чтобы именно этой шкурой понять, что вместе с ним пытаются переломить положение дел столько его собратьев, сколько планет у этих зарвавшихся наглых агрессоров. У союзников Мура общее знамя, на котором начертано нелепое название — ВАБС — безумная галиматья, придуманная Вульфом во устрашение всем безумцам. И самоt смешное — они боятся его, как огня.
Мур уже хотел отбросить весь этот газетный хлам, когда на глаза попалась маленькая заметка:
«Прошлой ночью на дороге в Каст был замечен брошенный автовикл. Поисковая служба Пирта установила, что он принадлежал полковнику Ридрату, тело которого вскоре обнаружили в лесном массиве. Орудие убийства — армейский автомат — лежало неподалеку от трупа. Возбуждено уголовное дело по факту насильственного лишения жизни. Очевидцев преступления просят обращаться по телефону СБ-2398».
Быстро же искатели наживы нашли способ, как получить обещанный куш! Воистину отсутствие интеллекта, бросавшееся в глаза при первом же взгляде на братцев-убийц, только способствовало проявлению их природного дара к уничтожению. Мур подумал, что их инстинкты сродни хищникам животного мира, но решил не оскорблять последних: они никогда не убивали ради обогащения и наслаждения самим процессом убийства.
Заметка о Хуго Ридрате заставила Мура вновь вернуться к своему незавидному положению. Следовало немедленно заплатить Скрайву и Грейду «за успешно выполненную работу», но это означало новый поход по ставшим опасными улицам Пирта. Конечно, Муру ничего не стоило изменить в удостоверении имя владельца, оставив нетронутой его профессию: имя-то уж наверняка тот коротышка запомнил — с памятью у него, пожалуй, все в порядке. А вот тащить с собой пакет с огромной суммой денег — весьма рискованное предприятие.
Мур решил, что следует незаметно покинуть Пирт и перенести центр действий на периферию. Там, кстати, появится вероятность успешного применения и карточки толстяка-майора. И, конечно, очень нужны «колеса»: скрытные перемещения по территории Дельмика невозможны без личного транспорта, поскольку облавы наверняка охватят и вокзалы, и поезда.
Внезапно Мур вспомнил, что множество машин, пылящихся на стоянках, напрасно ожидают своих владельцев: с удорожанием жизни стало значительно дешевле пользоваться городским транспортом. Следовательно, вопрос о «колесах» отпал сам собой — можно на каждую поездку выбирать свой автовикл. Это удобно, во-первых, и сравнительно безопасно, во-вторых. Вот только добраться до них… В своих рассуждениях Мур вернулся к тому, с чего начал.
Проблему выезда из города за него решило командование военного округа Пирта, объявившее грандиозный парад в честь побед доблестной сирианской армии. Как объявил громкоговорящий мучитель с дома напротив, проход войск начнётся утром следующего дня, и горожан призывали поприветствовать героических защитников Империи.
Поднявшись на рассвете, Мур сложил все необходимое во взрывоопасный чемодан, сунул документы и пачку листовок в карманы куртки и покинул комнатенку через дыру в потолке. Осторожно выбравшись на чердак, Мур окинул критическим взглядом заваленное рухлядью пространство и, убедившись, что там ничего не изменилось, направился к слуховому окну. Сквозь грязное стекло он увидел безлюдную в этот ранний час улицу и вылез на крышу.
Переход по крышам домов занял довольно много времени — мешал тяжело нагруженный чемодан, — и к тому моменту, когда он наконец оказался среди деревьев небольшого сквера, по улицам, ведущим к центру, уже спешили горожане, чтобы полюбоваться на невиданное зрелище. Доносящееся издали громыхание оркестров создавало атмосферу праздника и беззаботного веселья.
Мур решил, что среди толпящегося народа, занятого только необыкновенной панорамой величественного прохода войск, шныряют многочисленные ищейки СБ с его фотографиями в руках. Любая полиция любого государства всегда считала, что преступников следует искать среди скопления публики. Но ведь и преступники знали то, что знала полиция, а последней это почему-то не приходило в голову. Именно подобный парадокс и решил использовать Мур.
Подхватив поудобнее чемодан, он повернулся спиной к шумной толпе и направил свои стопы к ближайшей стоянке машин. Тщательно высмотрев там самую неприметную, он спокойно открыл дверцу, проверил уровень горючего — его оказалось не так уж много — и выехал в сторону шоссе на Ридан. Никто с воплями не помчался за ним: скорее всего, факт угона машины даже не был замечен. Таким образом, Мур убедился, что в своих рассуждениях оказался прав.
Проехав немного, Джеймс остановился у маленького бара и позавтракал. Бармен посетовал на отсутствие клиентов, и они с Муром поболтали о том, есть ли смысл устраивать парады, когда приходится затягивать пояса.
Расплатившись за еду, Мур продолжил поездку. В пути он ещё несколько раз останавливался, и после каждой такой остановки на стенах домов или витринах появлялся белый прямоугольник с четкими черными буквами: «Эта война скоро пожрет тех, кто ее затеял. Конец близок. ВАБС». Чтобы по расположению листовок полиция не могла проследить маршрут Мура, он сделал круг по городу, оставляя где только можно свои нахальные послания.
Наконец, он оказался на шоссе Пирт — Ридан. Что ж, пришлось отступить: Пирт для него теперь закрытый город. Но такое отступление, на взгляд Мура, стоило победы, если принять во внимание, какая прорва народа ловит одну незаметную «осу».
Теперь следовало приглядеть подходящий «почтовый ящик», пригодный для связи с бандитами из «Родника». Мур облюбовал дорожный указатель, на котором красовалась цифра 10, вполне пригодная для запоминания даже неповоротливыми мозгами прирожденных убийц. Убедившись, что дорога пуста, он сунул «гонорар» за Ридрата в ямку у самого основания столба и направился в Ридан.
Не доезжая до городской черты, Мур спрятал угнанную машину в густом кустарнике и поспешил на конечную остановку какого-то автобуса. Тот довез его до вокзальной площади Ридана, откуда Мур отправился в уже знакомый отель «Уют». Он решил, что полиция, даже если и докопается до того, куда сбежал объявленный в розыск злодей, вряд ли станет искать его возле места преступления.
Расположившись в роскошных апартаментах, не уступающих по убранству квартире майора, он через некоторое время покинул отель: приезжий, да ещё и журналист с другой планеты вправе начать работу с ознакомления с городом. На одной из окраинных улочек он отыскал убогий бар с телефонной кабинкой и позвонил в Пирт. Тотчас в трубке раздался хриплый голос бармена «Родника»:
— Что надо?
— Позови Скрайва, хозяин.
— Что ему передать?
— Только то, что его зовут к телефону.
— Лучше бы ты назвался, парень. А то звонят тут всякие…
— Я так или иначе свяжусь со Скрайвом, и когда он узнает, с кем ты помешал ему говорить, тебе не поздоровится. — Угроза, прозвучавшая в тоне Мура, подействовала, потому что вскоре послышался голос Скрайва:
— Это кто? — недовольно спросил он.
— Заказчик, — кратко ответил Мур, прислушиваясь к гомону голосов в «Роднике».
— Ты почему не пришел сюда? — повысил голос Скрайв. — Мы тут торопимся, в лепешку расшибаемся, а тебе трын-трава?
— Вчерашние облавы заставили меня уехать из Пирта. Я не могу прийти.
— И как это понимать? — Вопрос прозвучал так, что Мур невольно вспомнил сверкнувший в руке бандита нож.
— Не переживай, приятель. Возьми машину и поезжай по шоссе на Ридан. У десятого столбика тебя ждёт сюрприз. Понял? — Когда в трубке послышалось недовольное ворчание, Мур проговорил: — Не хочешь, не надо. Я могу то же самое сказать Буну. Надеюсь, он окажется более расторопным.
— Ещё чего! И не заикайся этому Ахве, понятно? Мы с Грейдом сами заберем посылку. Звони, как надумаешь дать новое задание, — и трубка в «Роднике» упала на рычаг.
Мур покинул бар и снова принялся колесить по городу, отмечая по вывескам и внешнему виду наиболее приметные дома, отличающиеся ухоженностью и богатой отделкой. Он не обошел вниманием и здания местной администрации, в том числе отделения СБ, и официальные приемные высокопоставленных лиц, и залы общественных увеселений.
С любопытством приезжего бездельника он заглянул в пару гостиниц, несколько менее респектабельных, чем «Уют», но также с весьма развитой сетью услуг. И куда бы Мур ни совал свой любопытный нос, он прежде всего обращал внимание на возможность беспрепятственного проникновения в холлы или офисы и на расположение всевозможных пультов, распределительных щитов и прочих коммуникаций.
Вернувшись в отель, он поужинал в местном ресторане, а потом спокойно уснул в роскошной постели, больше не вспоминая убитого здесь жирного властителя судеб.
Утром следующего дня Мур приступил к реализации плана, подготовкой к чему и служила вечерняя прогулка по городу. Вытащив из чемодана россыпь маленьких черных коробочек, Мур распихал их по карманам и вышел на улицу.
В этот раз он отправился по тому же маршруту, что и накануне, но теперь посещение запомнившихся зданий носило более целевой характер, чем простое любопытство. В тех местах, где на него не обращали внимания, он проходил прямо к распределительным щитам и прикреплял внутри снабженные магнитами черные коробочки-«жучки». Если приходилось вступать в общение с кем-то из администрации здания, он старался перевести разговор на сферу услуг, мотивируя свой интерес тем, что готовит статью о возможностях развития инфраструктуры туристического бизнеса в Ридане. В этом случае черные коробочки появлялись на пультах как результат умелого заговаривания зубов или во время осмотра пресловутых удобств для будущих туристов.
К концу дня «жучками» были снабжены все более или менее приличные здания, в том числе и управление СБ. Мур был убежден, что рано или поздно какой-нибудь плановый осмотр обнаружит установленные устройства, и Ридан охватит эпидемия шпиономании, поскольку не только в центре ходят слухи о поголовной слежке. Сначала во всем обвинят службу безопасности, но когда та примется открещиваться от несправедливых наветов, возникнет идея «внутреннего врага» — и прости-прощай тишина провинциального городка.
Не заметив ничего подозрительного, Мур вернулся в отель и приступил к изготовлению пачки писем: следовало использовать сообщение о смерти Ридрата на пользу ВАБС. В ход снова пошла миниатюрная типография, и к концу дня конверты, подготовленные к отправке, имели не только уже известные адреса в Пирте, но теперь и риданские. Они были почерпнуты из справочника, которым любезная администрация «Уюта» укомплектовала каждый сдаваемый номер.
Текст писем был краток: «Полковник Ридрат — второй, но далеко не последний. Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость (ВАБС)».
В отеле Мур уже постарался зарекомендовать себя любителем вечерних прогулок, поэтому никто не удивился, когда новый постоялец опять покинул здание — полюбоваться звездами, как сказал он барышне на коммутаторе, попросив на время его отсутствия перевести на себя его телефон: возможны, мол, звонки из информационного агентства с Дирты.
Старательно рассовывая в щели почтовых ящиков письма со взрывоопасной аббревиатурой, Мур прекрасно сознавал, что снова вызывает огонь на себя. Но в этом и состояла его задача, и, как ни странно, играть с огнем ему становилось тем интереснее, чем уже сжималось кольцо. Обнаружив в себе это качество, Мур с удивлением понял, что, может быть, именно скрытый азарт, а не только упрямство углядел в нем проницательный Вульф.
Избавившись от последнего конверта, Мур решил вновь позвонить в «Родник», тем более что у него появилось для братьев-разбойников новое задание. Правда, оно может не понравиться тем, кто привык пускать в дело нож, но высокий заработок должен подкупить их.
В открытом допоздна баре Мур поужинал и просмотрел последние выпуски газет. Кроме трескучих репортажей о победах сирианского космического флота, там практически больше ничего не было, разве что не менее претенциозный отчёт о параде в Пирте. И только местный листок поместил набранную петитом заметочку о том, что военное командование Империи решило «в стратегических целях» отвести свои войска с трех не существенных по своему расположению планет. Перечислялись их имена и названия. Итак, началось!
Скрывая охватившее его ликование, Мур со скучающим видом вернул газеты бармену и попросил разрешения воспользоваться его телефоном.
Войдя в кабинку, он позвонил в «Родник». Как ни странно, трубку поднял Скрайв, и Мур поинтересовался у него, нашли ли они сверток. Получив положительный ответ, Мур сказал:
— Предлагаю ещё одно дело, но иного свойства.
Мур услышал какую-то возню, и вместо Скрайва ответил Грейд, вырвавший, по-видимому, трубку из рук брата:
— Мы согласны на любое — были бы денежки.
Решительно потребовав у Грейда передать трубку Скрайву, Мур предложил встретиться в ста милях от Пирта и, услышав недовольное ворчание Скрайва, добавил:
— Вам тоже не вредно прогуляться за город, подышать свежим воздухом.
Он уже приготовился к длительному препирательству, но братья неожиданно согласились. При этом Скрайв сказал:
— Не мешает к тому, что хочешь передать нам, добавить ещё двадцать. Понял?
— Хорошо, — ответил озадаченный Мур и поспешил побыстрее договориться о конкретном месте и времени встречи, которую они наметили на следующий день.
Во второй половине дня Мур, несколько раз меняя номера маршрутов и направление движения, добрался до знакомого автобусного кольца и, углубившись в лес, отыскал спрятанную там машину. Откровенно говоря, он не рассчитывал на такую удачу: ему казалось, что местные фермеры уже приглядели брошенный автовикл, но, по-видимому, этот участок леса не вызывал у них интереса. Так или иначе, Джеймсу не пришлось угонять другую машину, и он приехал к месту встречи даже несколько раньше назначенного времени.
Пристроив машину за деревьями, чтобы кто-нибудь случайно не обнаружил стоящий на обочине автовикл, Мур прислонился к теплому стволу и стал задумчиво рассматривать окружавший дорогу лес. Сумерки смягчили контуры деревьев, листва несколько поменяла свой цвет, и на мгновение Муру показалось, что он никогда не покидал Землю.
Его размышления прервал появившийся вдали свет фар, и вскоре машина с братьями остановилась возле условленного указателя. Скрайв выбрался наружу и стал озираться по сторонам. Убедившись, что никто не подкатывает следом, Мур покинул своё укрытие и подошел к нему.
— Я думал, что вы явитесь втроем, — заметил Мур, разглядев за стеклами машины только голову Грейда. — Работы хватило бы на всех, а такой разбитной парень, как Бун, очень подошел бы.
Отвратительная усмешка скривила губы Скрайва.
— А мы и в самом деле втроем. Взгляни. — С этими словами он открыл багажник, и оттуда уставились на Мура мертвые глаза Буна Ахвы. — Вот за него я и хотел получить обычную сумму — двадцать тысяч монет.
Остолбеневший Мур от неожиданности потерял дар речи: если Скрайв рассчитывал на эффект, он должен быть удовлетворен произведенным впечатлением. Мур не думал, что примитивный убийца способен подняться до таких высот режиссуры.
— За что же вы его так? — только и спросил Мур.
— Много стал болтать, — кратко ответил Скрайв. — Куда его деть?
Мур предложил положить тело в канаву и, когда Скрайв, призвавший на помощь Грейда, уволок труп за обочину и закрыл багажник, сказал:
— А у меня дело несложное, но требует особой тщательности.
Он рассказал братьям, что такое «жучки» и как их надлежит укреплять, подчеркнув — как обязательное условие — тщательный выбор домов для их установки. Это должны быть правительственные здания в центре Пирта.
Скрайву задание явно не понравилось, а Грейд по обыкновению начал возмущаться, что теперь придётся работать в непривычных условиях и они могут засыпаться.
— Вот за непривычные условия я и плачу, — веско сказал Мур. — Десять «жучков» по пять тысяч каждый, кажется, неплохой куш. Правда, если вас смущают всякие там офисы, то сгодятся и почтовые учреждения, если вы сумеете, конечно, подобраться к коммутаторам связи.
Громилы решили, что уж на почтах они сумеют рассовать коробочки. На том, казалось бы, и порешили, если бы не Грейд.
— А зачем тебе ставить эти штуковины, а? — спросил он Мура. — Я не понимаю. Ну убить — дело ясное, а тут что-то кроется. Давай не будем, Скрайв, а? Боязно как-то…
— Да ну тебя, разнылся, — недовольно осадил его Скрайв. — Пока платят, мы работаем, а зачем да почему — не наше дело. Наше дело не попадаться да деньги получить. Так что гони монету, машанец, — повернулся он к Муру. — И все деньги сразу. — В голосе Скрайва прозвучала угроза.
— Нет, — решительно пресек возражения Мур. — Я плачу только после выполнения работы. Но так и быть. Поскольку дело с «жучками» для вас непривычное, могу выделить в качестве аванса половину суммы.
Мур передал Скрайву пакет и подумал при этом, что подобных убийц он сможет держать на привязи до тех пор, пока те уверены в неиссякаемости его кошелька. При малейшем сомнении они поступят с ним так же, как с Буном.
Братья забрались в машину и принялись пересчитывать огромные деньги, мусоля каждую бумажку. Когда они убедились, что получили не только аванс за новое дело, но и полный расчет за убийство Ахвы, Скрайв сказал:
— До сих пор никогда не встречался с сумасшедшими, но иметь с ними дело, похоже, гораздо выгоднее, чем с нормальными.
Мур предупредил, чтобы они не вздумали надуть его с установкой «жучков», поскольку всегда сможет проверить их работу, и машина унесла братьев назад, к Пирту. Убедившись, что дорога опустела, Мур поехал в Ридан.
На этот раз Мур не стал прятать машину: он пользовался ею дважды, и теперь разумнее было просто избавиться от нее. Доехав почти до отеля «Уют», он остановил автовикл возле телефонной будки и вошёл в нее. Набрав номер местного отделения СБ, Джеймс нарочито гнусавым голосом произнёс:
— Получены сведения, что на шоссе Ридан — Пирт обнаружен труп. Ищите возле сотого указателя.
Опустив трубку на рычаг, чтобы системы слежения СБ не успели засечь источник сигнала, Мур спокойно направился в отель. Теперь наверняка публикация о страшной находке появится в газетах, и, коль скоро жадные придурки таким способом решили избавиться от лишнего претендента на их доходы, смерть Ахвы тоже можно отнести на счёт ВАБС.
Изготовив письма с сообщением о третьем террористическом акте Борцов за Справедливость, Джеймс решил отправить их немедленно: до того, как они попадут все к тем же адресатам, газеты и радио успеют растрезвонить о бандитской шайке, скрывающейся в лесах. На месте властей Мур именно так охарактеризовал бы случившееся — вое-таки приятнее сослаться на лесных разбойников, чем признаться в своем бессилии перед подпольщиками ВАБС.
И вскоре их опять постигнет разочарование: подслушивающие устройства, обнаруженные не только в Ридане, но и в Пирте, — а Мур не сомневался, что братцы хорошо пройдутся по почтовым отделениям, — нанесут новый, может быть, даже непоправимый удар по их авторитету. В сущности, они должны будут решить, как давно действует на Дельмике шпионская сеть и кому поступают сведения, полученные с помощью «жучков». Такое оснащение, решат они, под силу лишь мощному разведывательному концерну, и на его поиски будут брошены новые силы СБ.
Мур находился почти на окраине Ридана, когда послышался раскат грома. Он удивлённо взглянул на небо — там по-прежнему ярко светили звёзды, ничто не предвещало резкого ухудшения погоды. Мур пожал плечами, но всё-таки решил возвращаться, продолжая размышлять о том, что всё-таки может сотворить одна-единственная «оса».
Он свернул в сторону отеля и в изумлении остановился: на месте «Уюта» громоздились дымящиеся развалины, оцепленные шеренгой свирепого вида солдат с карабинами наперевес, полицейские и пожарные машины вместе с каретами скорой помощи запрудили улицу.
«Чемодан», — подумал Мур и, резко развернувшись, уперся прямо в камуфляжные мундиры полицейских.
— Предъявите документы, — произнёс один из них.
Стараясь не выдать охватившего его беспокойства, Мур спокойно запустил руку в карман и вынул удостоверение личности, подтверждающее, что он является специальным корреспондентом с Дирты. На карточке имелась регистрационная отметка Центра Печати Дельмика, разрешающая журналисту посещение любой точки планеты.
Придирчиво рассмотрев документ со всех сторон, один из копов спросил:
— А что вы делаете здесь?
— Я не понял вопроса, — надменно проговорил Мур. — Если вы имеете в виду, почему я нахожусь на улице, я отвечу — возвращаюсь в отель. Да, похоже, возвращаться-то некуда.
— Ага, — коп сжал кулаки. — Для корреспондента вы не очень-то понятливы. Я спрашивал о цели вашего пребывания в Ридане. Чем вы занимаетесь здесь?
Мур пожал плечами.
— И здесь, и в любом другом месте я занимаюсь сбором сведений о ходе военной операции. Они войдут в мои отчёты и после того, как получат визу местной цензорной комиссии, будут напечатаны в газетах Дирты. Таков обычный порядок в журналистике.
— А что — или кто — является источником информации? — не унимался полицейский, и Мур решил, что перед ним переодетый агент СБ: такие замысловатые вопросы не по плечу простому копу.
— В основном это корпункт при Главном Штабе Пирта. Ну и, как вы догадываетесь, всевозможные пересуды и домыслы, — постарался непринужденно усмехнуться Мур.
— Судя по вашим словам, вы, должно быть, хорошо известная личность, — с некоторым сомнением проговорил второй агент, включаясь в разговор. — Однако я попрошу назвать имена тех, кто мог бы подтвердить, что документы принадлежат именно вам. Один звонок — и вы свободны.
— Неловко беспокоить в такую пору кого бы то ни было, но если вы настаиваете… — снова пожал плечами Мур.
Он поднял руку, как бы намереваясь достать записную книжку из внутреннего кармана куртки, и внезапно, резким движением кулака вперёд, нанёс сокрушительный удар по физиономии не в меру любознательного копа. Тот упал как подкошенный.
Другой успел выхватить пистолет, но Мур не дал ему времени воспользоваться оружием: удар ноги — и второй коп прилег рядом с первым. Понимая, что это лишь краткая передышка, Мур подхватил упавший пистолет и помчался прочь от останков «Уюта».
В предыдущий приезд в Ридан, но особенно за два похода к почтовым ящикам, Мур неплохо изучил пути, ведущие на окраины, и теперь мчался, петляя по улицам и переулкам, с одной целью: успеть покинуть город до того, как на всех перекрестках появятся патрули.
А в том, что они перекроют все отдушины, Мур не сомневался — стоит им только выслушать рассказ агентов, как задержанный ими «корреспондент» дал стрекача. Следовательно, документы спецкора отслужили свой срок.
Но возникал другой вопрос: почему был произведен обыск в его апартаментах? Если бы агентура СБ напала на его след, то город уже давно оказался бы в оцеплении. Однако Мур видел, что переполох начался из-за взрыва в отеле «Уют», а не до него: за все время своей ночной эскапады он не заметил никаких признаков тревоги. Следовательно, мифический журналист оказался жертвой излишней бдительности администрации отеля, решившей поподробнее ознакомиться с новым постояльцем, к тому же любителем одиноких прогулок. Что ж, они получили сполна за своё любопытство.
Теперь в руках службы безопасности два факта — взрыв в «Уюте» и побег виновника взрыва. Вот его-то они и станут искать, обеспечив все посты словесным портретом злоумышленника.
«Кажется, моя физиономия становится весьма популярной, — подумал на бегу Мур. — Пора ее поменять».
Стараясь избегать широких улиц, Мур упорно стремился к лесным массивам за чертой города. Озираясь на перекрестках, он слышал, как ночная тишина то и дело нарушалась рокотом моторов патрульных машин. Иногда он видел проносящиеся по улицам грузовики с солдатами — значит, в ход пустили и части военного гарнизона, которые, видимо, встают в оцепление. Мур чувствовал, что не успеет выскочить из кольца: даже признанным спортсменам не стоило тягаться с четырехколесными порождениями техники, что уж говорить о бегуне поневоле.
Несколько раз беглец едва успевал спрятаться от полиции и агентов СБ, укрывшись за стволами деревьев или распластавшись возле куста. Это ещё больше замедляло движение, и надежда на спасение таяла как предутренний туман.
Повернув наудачу за очередной угол, Мур внезапно очутился в проулке, заканчивающемся тупиком. Сплюнув с досады, он повернул назад, и в этот миг в глаза ему ударил свет фар встречной машины. Метнувшись к стене, Мур поднял пистолет, готовясь дорого продать свою жизнь, но машина остановилась возле первого от угла дома. Из нее не посыпались торжествующие сыщики СБ, а степенно вышел припозднившийся горожанин. Открыв ключом входную дверь, он исчез в темноте подъезда. Не успел защелкнуться за ним замок, как Мур уже был возле машины. Ещё мгновение, и, заскрипев шинами на развороте, автовикл вылетел из проулка.
Теперь проблема со скоростью движения отпала — она зависела лишь от мощности машины. Похоже, ее владелец не нищенствовал: автовикл оказался одной из последних моделей, а значит, мог потягаться с самыми стремительными средствами передвижения. Посуху, разумеется.
Некоторая роскошь служит иногда хорошей защитой, решил Мур, заметив, что полицейские патрули даже не посмотрели в сторону шикарного автовикла: им предписано задержать молодого парня с пистолетом, находящегося, по-видимому, на грани полной потери сил, а не преуспевающего бизнесмена, катящего куда-то на своей тачке. Мур надеялся, что владелец машины не хватится ее до утра, так что в его распоряжении ещё вся ночь или, точнее, то, что от нее осталось.
Мур выехал из города в совершенно незнакомом месте, но продолжал мчаться по ровной глади шоссе, надеясь обнаружить какой-нибудь указатель кроме тех, что обозначали пройденный — или ещё предстоящий — путь. Обступивший дорогу лес сменялся погруженными в сон фермами и снова высился, словно стены черного коридора, и — никакого намека на развилку.
Внезапно впереди замаячил огонь шлагбаума: по-видимому, шоссе пересекало железную дорогу. Мур вспомнил, как выглядели окрестности Ридана на карте, и понял, что это железная дорога на Пирт. Не снижая скорости, он разнес бревно шлагбаума в щепки и выскочил на другую сторону железнодорожного полотна, успев заметить, как вслед ему замахали кулаками дорожные смотрители. Теперь, разумеется, они сообщат номер набезобразившего автовикла на ближайший полицейский пост, так что стоит как можно скорее избавиться от машины.
Наконец-то появилась долгожданная развилка, и, прочитав названия населенных пунктов, Мур с удивлением увидел, что преодолел примерно две трети пути от Ридана до Пирта. Теперь, если свернуть налево, на знакомое до боли шоссе, то через пятьдесят миль появятся пригороды столицы Дельмика.
Следовало определить, что делать дальше. Для того чтобы сбить погоню со следа, Мур решил оставить машину на въезде в город — пусть думают, что он старается раствориться в толпах его жителей. Сам же он тем временем доберется до своего тайника, и… прости-прощай, спецкор с Дирты!
Словно к себе домой Мур отправился на ближайшую стоянку машин и на этот раз выбрал самую запыленную: наверняка ее владелец неделями не появляется возле своей собственности, а столько времени Муру и не потребуется. Спокойно совершив очередной угон, Мур через несколько минут вновь оказался на дороге в Ридан. Но поскольку он ехал не оттуда, а туда и не на шикарном автовикле, а на грязном драндулете, на него не обратила внимания ни одна патрульная машина.
Повторив отработанный до автоматизма процесс скрытного проникновения в лес возле одинокого «надгробья», Мур в предрассветных сумерках оказался уже на пути к островку Родины, где один лишь вид предметов, изготовленных на Земле, вселял в него уверенность, словно крепкое пожатие дружеской руки.
Условный сигнал микрокомпьютера подтвердил отсутствие поблизости от тайника посторонних лиц, и Мур наконец почувствовал себя по-настоящему в безопасности. Наведавшись прежде всего к контейнеру с литерой «О», он утолил голод и жажду, а затем сел на камень возле пещеры и принялся наблюдать, как дневной свет постепенно преображал все вокруг, и… думать.
А подумать было о чем. Прежде всего инструкция поведения «осы» предписывала каждое посещение тайника сопровождать сеансом космической связи с пунктом землян. Краткий отчёт о состоянии дел давал право оператору прекратить деятельность «осы» или согласиться на проведение очередного этапа.
Мур прекрасно понимал, что окружающая обстановка на Дельмике накалилась настолько, что может последовать приказ о переброске скомпрометировавшей себя «осы» на другой объект, а на Дельмике появится новый лазутчик, физиономия которого ещё не стала достоянием всех средств массовой информации — вплоть до заборов. Подобное распоряжение будет означать фактический провал агента, с чем самолюбие Мура никак не желало мириться. Поэтому он решил нарушить инструкцию и не выходить на связь. В конце концов, если он вернется на Землю, это будет означать триумф, а победителей не судят. Ну а если не вернется, то и выговор делать некому.
Оставлять работу недоделанной — это всегда претило ему. Во всяком случае, теперь, когда он преодолел уже два этапа плана и мог бы приступить к третьему. Третий этап означал конец бумажной войны и мелких террористических актов — он предусматривал переход от болезненных одиночных уколов к масштабным диверсиям на особо важных объектах.
Оснащение «осы» предоставляло для этого широкие возможности. Взять хотя бы крошечные магнитные мины, способные разнести в прах здание любой величины, или самонаводящиеся летучие снаряды, по виду и размерам напоминающие стрелки для игры в дартс, да и многое другое. Мур подумал, что, пожалуй, этапы истории человечества можно было бы изучать по этапам развития индустрии войны.
Однако начало третьей стадии деятельности лазутчика должно совпадать с нападением кораблей землян на обреченную планету Империи, чтобы воздушным налетам сверху вторили диверсионные взрывы снизу. Сигналом к операции должен служить особый приказ, который пока ещё не поступал. За это оставшееся время Мур мог бы взбудоражить гражданские и военные власти до такой степени, чтобы им некогда было смотреть на небо, отыскивая там вражеский военный флот. Он инстинктивно предчувствовал конечный успех миссии, но прекрасно понимал, что не сумеет донести свою уверенность до оператора: космический холод гасит чувства, оставляя лишь факты. А они сейчас не в пользу Мура.
Окончательно придушив в себе желание подчиниться инструкции, Мур приступил к изменению внешности.
Фактически став землянином лишь семнадцати лет от роду, юный Джеймс с головой окунулся в прошлое своей планеты. Он увлеченно знакомился с историей континентов, развитием науки и искусства, зачитывался старинными авторами, слушал непривычно звучавшую музыку. К его услугам были многочисленные хранилища микрофильмов, видеоматериалов и других источников информации. Вот тогда-то он и наткнулся на древний сериал о человекообразном чудовище с зеленой головой, способном принимать обличье любого человека с помощью масок. Он воспринял это как курьез и посмеялся примитивности замысла.
Однако, оказавшись по воле Вульфа в спецподразделении, готовившем всепроникающих «ос», он вспомнил этого кинематографического персонажа: в качестве маскировки тренеры учили курсантов широко применять маски. Конечно, они коренным образом отличались от размалеванных резиновых чулок, которыми развлекал зрителей суперзлодей. Изготовленные из тончайшего «дышащего» материала, маски плотно прилегали к коже, не травмируя ее. Едва заметные контактные точки позволяли вылепить любой рельеф лица, не утяжеляя маски. Это достигалось с помощью образования в нужных местах наполненных воздухом выпуклостей и всецело зависело от желания придать лицу определенный типаж.
То обличье, которое хотел применить Мур, являло собой тип фермера-лентяя. Неряшливая фигура толстяка, облаченного в бесформенный балахон, позволяла сделать незаметным широкий пояс, набитый местной валютой, а обрюзгшее лицо и выпирающий живот вполне гармонировали с походкой враскачку.
С помощью миниатюрной типографии Мур изготовил новое удостоверение личности, в котором значилось, что «податель сего» является уроженцем Дирты и приехал на Дельмик в поисках заработка пять лет назад. Это объясняло машанский акцент пожилого увальня.
Спустя четыре часа по дороге в сторону Пирта ковылял немолодой фермер, судя по виду — любитель поесть и не дурак выпить. Проезжавший мимо «коллега» охотно подвез его на своем грузовичке до небольшой фермы, где толстяк, по его словам, хотел наняться на работу. Подождав, пока за машиной уляжется пыль, Мур продолжил пеший переход к Пирту и возле дорожного столба с цифрой десять сунул в ямку пакет с остатком денег за установку «жучков».
Добравшись, наконец, до городской черты, Мур позвонил в «Родник». Голос ответившего явно не принадлежал бармену этого кабака: Мур услышал в трубке незнакомый баритон.
— Слушаю, — проговорил тот.
— Мне вообще-то нужен «Родник», — сказал Мур, придав говору простонародный оттенок. — Я правильно набрал номер? — Получив утвердительный ответ, Мур попросил позвать к телефону Скрайва.
Он услышал, как на том конце линии раздалось какое-то перешептывание и уже другой голос проговорил:
— Не вешайте трубку, за ним уже пошли. Подождите немного.
Мур решительно опустил трубку на рычаг и вышел из телефонной кабинки. Наверняка в кабаке устроена засада, и аппаратура контроля уже засекла номер автомата, откуда он позвонил в «Родник».
Надеясь, что не привлек к себе повышенного внимания прохожих, Мур направился к ближайшей остановке автобуса, краем глаза отметив, что группа парней, стоявших возле магазина напротив, смотрит в его сторону. Что-то в облике Мура, похоже, заинтересовало их, хотя вид фермера на окраине города — не такое уж редкостное зрелище. Тем не менее это хорошие свидетели для агентов СБ.
Автобус подошел в тот момент, когда из-за угла выскочила полицейская машина. Скрипнув тормозами, она остановилась возле телефонной будки, подтвердив тем самым правильность догадки Мура о засаде. Когда из распахнувшихся дверец стали выбираться копы, автобус уже миновал их, увозя Мура от чуть не захлопнувшейся ловушки.
Чтобы уйти от возможного преследования, Мур несколько раз менял направление движения. Колеся по городу, он пытался понять, почему полицию заинтересовал «Родник», низкопробный кабак в районе трущоб. Скорее всего, это связано с братьями-разбойниками, поскольку трудно предположить, что полиция гоняется за каждым, позвонившим бармену.
В таком случае возможны два варианта: либо Скрайва и Грейда поймали, когда они шатались по почтовым отделениям, либо заинтересовались ими из-за убийства их дружка Ахвы. Оба эти случая как-то связаны с Муром, и, значит, полиция вышла на его след.
Правда, есть и третий вариант. Оба бандита — или один из них — влипли в какую-то свою историю, и только имя Скрайва заставило полицию ринуться на поиски того, кто хотел пообщаться с ним.
Похоже, что и в этом случае агенты СБ гонятся за тенью. Однако опрос свидетелей, видевших, как пожилой фермер вышел из будки и вскоре уехал на автобусе, придаст бесплотной фигуре черты конкретного лица. Значит, с сельским выпивохой и обжорой должно быть покончено раз и навсегда: этот персонаж сойдет со сцены, не отыграв свою роль, поскольку путь в «Родник» для него закрыт.
Мур хотел бы уточнить, где в данный момент находятся братья. Если их схватили, то основной урон для него состоит в том, что исчезли две пары рук, которые могли — не ведая того — помочь подбрасывать поленья в огонь подозрительности, постепенно охватывающий Дельмик. Если бы Бун остался в живых, можно было бы через него добыть новых головорезов, а так все придётся начинать сызнова, а это, скорее всего, неразумно.
Однако есть шанс, что парочка все ещё на свободе: инстинкт хищника должен был подсказать им приближение опасности и помочь вовремя исчезнуть. В этом случае они наверняка заглянут в уже известный им тайник, не устояв перед запахом наживы.
Придя к этому выводу, Мур перестал бессмысленно пересаживаться с маршрута на маршрут, а сел в автобус, направляющийся к шоссе на Ридан. Он не боялся нарваться там на полицию: прямолинейно мыслящие копы сейчас, скорее всего, прочесывали город, ни на секунду не предполагая, что подозрительный фермер отважится вернуться к телефонной будке. Не заметив ничего подозрительного, Мур вышел на кольцевой остановке и вскоре скрылся в мелколесье.
Двигаясь по обочине дороги, Мур подумал, что с такой тренировкой в пешей ходьбе он мог бы дать фору идущей шагом лошади, если бы устраивались соревнования на выносливость. Представив, что возле него цокает копытами четвероногое средство передвижения, Джеймс даже застонал — так захотелось ему оказаться в седле.
Рассмеявшись своей фантазии, Мур присел на бугорок и написал на клочке бумаги: «В кабаке засада. Если ещё не надоело копить деньги, оставьте здесь адрес или телефон для связи». Немного передохнув, он добрался до десятого столба и сунул записку в пакет с деньгами.
Тем временем сумерки уже окутали лес. Мур понял, что идти дальше просто нет сил, да и странная фигура, шаркающая на подгибающихся ногах по обочине, не может не вызвать подозрения у патрульных машин, которых на этом шоссе стало непривычно много. Посетовав, что не догадался прихватить с собой чего-нибудь съестного, он углубился в лес, стараясь отыскать подходящее место для ночлега. Наконец, его взгляд привлекло мощное старое дерево, возвышающееся на небольшом пригорке. Окруженное словно невысоким забором молодой порослью кустов, оно показалось Муру подходящим убежищем для усталого путника.
Преодолев зеленый заслон, Мур оказался у основания дерева, узловатые корни которого, казалось, охватывали весь пригорок. Отыскав подходящее углубление между соседними корнями, Мур прилег там и с удивлением обнаружил, что оказался словно бы в лесной избушке: низко нависшие ветви образовали крышу, а плотные кусты — стены этого необычного жилища. И таким уютом вдруг пахнуло на него, так ласково зашелестела над ним листва, что мгновенно исчезли все заботы беспокойной жизни одинокого в своих тяготах человека и впервые за все время пребывания в чуждом мире Мур уснул счастливым сном детства.
Рассвет вновь застал его в пути. Он чувствовал себя обновленным, словно мифический богатырь, получивший силы от матери-земли. Вспоминая все перипетии минувшего дня, Мур порадовался, что и на этот раз увернулся от противника. Не имело значения, в качестве кого схватили бы его агенты службы безопасности — главное, он на свободе и может продолжать безнаказанно жалить всех подряд.
По словам Вульфа, успех «осы» заключается в количестве отвлекаемых от основного дела полезных членов общества. Солдаты должны воевать, полиция — ловить мелких воришек или регулировать уличное движение, торговцы — торговать, словом, каждый заниматься своим делом. А когда все кидаются в погоню за мифом, наступает хаос, в котором уже никто не видит, кому дает и от кого получает тумаки. Судя по оживлению на пригородных дорогах и возросшей бдительности в городах, число «полезных членов общества», пытающихся отловить «осу», возросло безмерно. Жаль, что нельзя оценить этого со стороны.
Добравшись до пещеры, Мур — усмехнувшись, что создает определенную традицию, — прежде всего наелся, а затем отыскал в ручье место поглубже и выкупался, освободившись от маскарадного костюма под названием «фермер». Конечно, нужно продумать новое обличье, но кем бы он ни вырядился, появляться возле «Родника» не стоило: скорее всего, подходы к нему находятся под неусыпным вниманием агентов СБ.
Оставалось надеяться, что в «почтовом ящике» возле десятого столба окажется когда-нибудь записка от Скрайва, а пока он решил как следует отдохнуть, не мучаясь угрызениями совести оттого, что снова не вышел на связь со станцией землян.
Свою дальнейшую деятельность Мур ни в коем случае не связывал с тем, будут у него помощники или нет. Технических средств для нагнетания напряженности на Дельмике хватало с лихвой, да и в желании устроить очередной переполох недостатка не ощущалось.
По-видимому, служба безопасности Дельмика до сих пор считала пресловутую ВАБС продуктом внутрисирианской крамолы, не связывая ее появление с деятельностью разведки своего космического противника. И немудрено: если читать между строк, как советовал старичок-букинист, можно обнаружить растерянность имперских властей перед безмерно расползающейся заразой. Даже если в чью-то досужую голову забрела бы мысль о диверсии землян, ее тут же придавили бы фактами, подтверждающими сирианский характер организации, отрицая в своей гордыне, что подобную мощь могут создать презренные клопы. Забавно, на какие только выверты не способен махровый национализм: «Гадость, но своя!» — вопят апологеты национальной идеи, не задумываясь, что страдают опасной близорукостью.
Об этом говорило и то, что до сих пор не обнаружено место высадки лазутчика. Собственно, его никто и не искал, хотя до последнего времени сохранился след, оставленный огнем дюзов звездолета.
Мирная тишина царила вокруг пещеры. Ищейки СБ не считали нужным устраивать прочесывания лесных массивов, поскольку видели проявления деятельности Всегалактической Ассоциации Борцов за Справедливость только в городах. Как знать, надолго ли сохранится эта идиллия, и Мур решил насладиться ею перед тем, как вновь ступить на тропу войны.
На следующее утро он занялся подготовкой к своей новой роли. Сталкиваясь с различными группами населения Дельмика, Мур пришел к выводу, что наибольшим уважением здесь пользуются одетые в мундиры крепкие парни с кувалдоподобными кулаками. Но даже эти громилы тянулись в струнку перед офицерскими знаками отличия. Поэтому теперь Мур решил превратиться в офицера космического флота.
Свой невысокий рост Мур решил скомпенсировать волевым мужественным лицом и поэтому придал маске черты персонажа, который в каждой серии старинного фильма побеждал зеленоголового урода. Удовлетворенный полученным эффектом, Мур пожалел, что цвет лица вояки-сирианца куда противнее, чем розовое сияние щек супергероя, да и уши подкачали. Но искусство требовало жертв, и Мур принялся выбирать костюм.
Прежде всего мундир и все аксессуары одежды, в меру богатые и подобранные с утонченным вкусом, должны были внушать каждому, что перед ним отпрыск старинной фамилии, аристократ до мозга костей. Обувь также военного образца имела более высокий каблук, чем простые армейские ботинки, а кожа по своему качеству годилась бы даже на перчатки.
Серебристый жетон, украшенный тонкой гравировкой, дополнял костюм полковника Имперского Космического флота Криса Хола. Этот отличительный знак поблескивал на клапане нагрудного кармана, в котором хранилось не только удостоверение личности, но и особый документ, свидетельствующий о принадлежности его владельца к святая святых военной машины — к службе разведки. Он позволял при необходимости привлекать к тем или иным оперативным действиям любого военнослужащего, независимо от рода войск.
Придирчиво осмотрев своё отражение в полированной крышке контейнера, Мур остался доволен достигнутым результатом: этот полковник выглядел солидно и убедительно. Для полной достоверности он сунул в карман офицерский бесшумный пистолет, номер которого значился в его личной карточке.
Выбрав для нового перевоплощения роль офицера высшего ранга, Мур, с одной стороны, обеспечивал себе определенную неприкосновенность, но в том случае, если бы какому-нибудь дотошному придире пришла в голову мысль проверить, значится ли имя этого военного в списках командного состава Имперского флота, судьба Мура была бы решена на месте.
Теперь следовало собрать багаж. Он заполнил личными вещами небольшой портфель-дипломат, а в изящный чемодан с монограммой упаковал все, что потребуется для дальнейшей деятельности «осы».
Немного посожалев о «безвременной кончине» в отеле «Уют» своего старого знакомца с Дирты, он наконец подхватил очередную заминированную поклажу и тронулся в путь.
На этот раз Мур пошёл не к шоссе, а направился в сторону Пирта, уточнив по карте, что в тридцати милях от пещеры лес пересекает ещё одно шоссе, соединяющее столицу с космопортом. По нему ходят автобусы типа «экспресс», доставляющие пассажиров прямо в центр Пирта, а неподалеку от того места, где намеревался выйти из леса Мур, расположен небольшой поселок. Так что его появление на остановке не станет сенсацией.
Мур без приключений добрался до Пирта и снял номер в ближайшей гостинице: он не намеревался задержаться здесь надолго — лишь на время первой из намеченных акций.
Поднявшись в свой номер, Мур привычным жестом засунул в дверную скобу ножку стула и осторожно откинул крышку чемодана. Вынув из него несколько одинаковых серых коробочек с красной кнопкой на крышке, он поочередно надавил на них и удовлетворенно услышал, как внутри раздалось едва слышное тиканье часового механизма. Мур проворно упаковал каждую коробку в плотный конверт, вложил туда же по небольшому листку с отпечатанным текстом и заклеил клапан. Теперь оставалось снабдить бандероли адресами, что Мур и проделал, листая наудачу телефонную книгу.
Поспешив на Центральный почтамт, он оформил в зале автоматической доставки весь принесенный с собой груз и покинул помещение, уверенный, что не привлек к себе чей-нибудь заинтересованный взгляд.
Квазибомбы, в состав которых входил один лишь часовой механизм, служили чисто психологическим оружием устрашения, куда большую опасность общественному спокойствию представляли письма. Вот их текст:
«Это лишь предупреждение. Но одна такая посылка, начиненная взрывчаткой, способна поднять на воздух целый квартал. Конец войне или конец вам. Выбирайте. Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость (ВАБС)».
Мур был уверен, что эти безобидные бандерольки вызовут новый виток беспокойства: усилится контроль за поступающей официальным путем корреспонденцией, потребуются дополнительные охранники в парадных, холлах и офисах, чтобы не допустить поступления писем и посылок с курьерами, наверняка возникнет потребность в услугах личной охраны. Значит, вновь толпы здоровых парней будут вовлечены в шпионские игры.
Кроме того, сигналы об угрозах поступят в подразделения СБ, которые и без того сбились с ног, отыскивая невидимок ВАБС. Что ж, господа, вперёд! Выше флаг и ветер в спину!
Возвращаясь в гостиницу после удачно проведенной акции, Мур не обращал внимания на то, что народа на улицах поубавилось, а оставшиеся двигались как-то непривычно быстро. Наконец, его внимание привлекло постепенно нарастающее шипение, перешедшее в пронзительный вой. Он остановился и стал вертеть головой, стараясь определить источник звука. Внезапно Мур увидел, как немногочисленные пешеходы стремительно бросились врассыпную.
Мур почувствовал, как кто-то схватил его за локоть. Он возмущённо оглянулся и увидел вытаращенные глаза полицейского. Тот потянул Мура за руку и всполошно завопил:
— Немедленно в укрытие!
— В укрытие? А что случилось? — растерянно проговорил Мур и тут же понял, почему этот вой показался ему знакомым: он напомнил сигнал, издаваемый сиреной воздушной тревоги. Поэтому, не дожидаясь ответа на свой дурацкий вопрос, он кратко спросил: — Куда?
Полицейский ткнул пальцем в сторону ближайшего дома.
— Убежище там, — указал он и кинулся к кучке зевак, размахивая руками и крича на ходу: — Все в убежище! Скорее! Скорее! Все вниз!
Не медля ни секунды, Мур поспешил к распахнутой двери и по крутой лестнице спустился вниз, в подвал. Обширное помещение, оборудованное как убогий зал ожидания на забытой богом станции, было переполнено взволнованной толпой горожан. Одни примостились на деревянных скамьях, другие подпирали стены, украшенные сырыми разводами, кое-кто расположился прямо на замусоренном полу. Многие теснились у входа, мешая проникнуть внутрь: они, по-видимому, надеялись, что тревога ложная, и хотели как можно скорее покинуть подвал. А может быть, просто ждали новостей сверху.
Мур протолкался внутрь подвала и отыскал местечко на скамье у стены. Его соседом оказался древний старикашка, тут же нацеливший на него возмущенные глаза.
— Что вы скажете по поводу этого безобразия? — гневно вопросил он, тыкая пальцем в потолок подвала. — Воздушная тревога, видите ли!
Мур пожал плечами, выражая своё недоумение.
— Это просто возмутительно! — не унимался старик. — Кто мог напасть на столицу Дельмика, если всем известно, что космический флот землян уничтожен на всех направлениях! Новый агрессор? Тогда кто? Как все это может понять простой сирианец?
Мур попытался успокоить разошедшегося старика, предположив, что объявленная тревога предназначена просто для проверки готовности населения адекватно прореагировать на опасность.
— А зачем нам реагировать на опасность, если все газеты полны сообщениями о наших успехах? — тут же вцепился в слова Мура старик. — Если это учебная тревога, власти должны были бы заранее предупредить горожан, чтобы те напрасно не волновались. Дома хотя бы сидели в это время вместо того, чтобы прятаться в вонючих подвалах!
— Не стоит изливать своё возмущение на меня, — проговорил Мур, утомленный воплями старикана. — Я не виноват в том, что кто-то дал сигнал тревоги.
— А кто? — немедленно вопросил старик. — Может быть, какой-то шпион, верно? Так его и надо ловить, а не мучать народ понапрасну! А может быть, дело не в ложных тревогах, а в ложных сообщениях? Кто знает, вдруг клопы-агрессоры стоят уже у ворот, а газеты поят нас розовым сиропчиком, а? Что тогда? Кругом одно вранье!
Старик обвёл глазами притихшую толпу. Внезапно Мур увидел, как к ним пробирается, работая локтями, какой-то коренастый крепыш. Нависнув над стариком, он угрожающе произнёс:
— Немедленно замолчи.
Но старик, обрадованный тем, что привлек внимание собравшихся в подвале, лишь отмахнулся от него:
— Да ну тебя, ты не заставишь меня замолчать! Мы все хотим знать, что творится на самом деле! Хватит считать нас бессловесными тварями, надоело! Мы хотим знать правду, и мы…
— Молчать! — свирепо прервал старика коренастый. — А то сгниешь в тюрьме! — Он отогнул лацкан пиджака, и все увидели жетон СБ.
— Не ори на меня, сынок! Я за свою жизнь всякое повидал, так что лучше сам помолчи, а я выскажу все, что…
Ребром ладони коренастый резко ударил старика по шее, и тот тряпичной куклой свалился на пол. Толпа ахнула и подалась назад.
Коренастый перевернул ногой тело старика на спину и угрюмым взглядом обвёл подвал.
— Может, ещё кто-то хочет поговорить? Не стесняйтесь, валяйте! Камер на всех хватит, — с издёвкой проговорил он.
Явно гордясь собой, он искоса посмотрел на Мура, желая уловить реакцию блестящего офицера, и обратился к полицейскому у входа:
— Надо убрать эту падаль, — велел он, снова пнув старика.
Полицейский свистнул, и по его сигналу в подвал скатилась ещё пара копов. Расталкивая толпу, они добрались до коренастого и, подхватив его жертву, выволокли тело наружу. В толпе раздался ропот, и ушедшие было полицейские снова появились в подвале, встав у подножия лестницы. Коренастый присоединился к ним и присел на ступеньку, зорко выглядывая смутьянов, но в убежище вновь воцарилась тишина.
Горожане, потрясенные происшедшей на их глазах трагедией, мечтали как можно скорее покинуть опостылевший подвал, но кордон полиции никого не выпускал наружу. Внезапно тишину распорол чудовищный грохот — это заговорили ракетные наземные установки. Мур знал, что их пускают в ход не для заградительного огня, а лишь при обнаружении конкретной цели, и тотчас вспомнил о капитане звездолета, когда-то пережившего такой обстрел.
Теперь вряд ли кто думал о погибшем старике — все оцепенели от ожидания вражеской бомбежки: никто не сомневался, что над Пиртом нависла реальная угроза немедленного уничтожения.
Прогремел ещё один залп, и полицейские отошли подальше от лестницы. Мур подумал, что в его планы вряд ли входила гибель под бомбами земного производства, но, вспомнив яростные глаза Вульфа, усомнился в этом. Преемник в любом случае заступит на место выбывшего агента, каким бы способом тот ни «выбыл» — будь то провал или досадная нелепость в виде осколка снаряда.
Некоторое время спустя раздался толчок невероятной силы, словно где-то произошло мощное землетрясение, волны которого докатились и до их подвала. Пол содрогнулся, на стенах зазмеились трещины, посыпалась штукатурка, но здание устояло. Все ждали следующего, рокового, взрыва, но больше ничего не произошло. Умолкли и ракетные установки. Неожиданно наступившая тишина пугала не меньше, чем грохот бомб.
В таком напряжении прошло часа три, прежде чем с улицы донесся сигнал отбоя. Подвал стремительно опустел. Последними покинули его полицейские и коренастый убийца. Мур направился следом за ним.
Агент СБ шёл твердой походкой уверенного в себе стража порядка и, по-видимому, был захвачен врасплох, когда возле его уха послышался вкрадчивый голос:
— А теперь самое время поговорить.
Не успев стереть с лица удивленное выражение, агент резко обернулся: перед ним стоял тот самый блестящий офицер из бомбоубежища. А тот между тем продолжил светскую беседу:
— Похоже, все обошлось. По-моему, взорвалось что-то за пределами города. Как вам кажется? — Не дождавшись вразумительного ответа, Мур продолжил: — Я намеревался поговорить с вами ещё в подвале, да обстановка не располагала к доверительной беседе.
Наконец агент обрел дар речи и пробормотал:
— О чем вы хотели говорить, уж не об этом ли вонючем старикашке?
— Ну что вы, — отмахнулся Мур. — Я всегда стою за решительные меры, если дело пахнет крамолой. Разрешите представиться: полковник Крис Хол, Имперский Космический флот.
Он протянул агенту оба удостоверения, и, увидев карточку военной разведки, тот вытянулся во фронт.
— Младший следователь пиртского управления СБ Сагри Тимол к вашим услугам, — со служебным рвением пролаял он.
— О-о, — протянул Мур, — сама Джейма привела меня к вам. Ведь я как раз направлялся в управление СБ, когда налетели эти мерзкие клопы. Мне нужен надежный помощник для одного конфиденциального дела. Не согласились бы вы стать им? Мне понравилась ваша быстрая реакция на проявление антиправительственных настроений.
Явно польщенный, Тимол все же спросил:
— Вы не обидитесь, господин полковник, если я поинтересуюсь, что это за дело?
— Нет, конечно, — отмел возражения Мур. — Весьма правильный вопрос. Так вот, я намерен арестовать одного из руководителей небезызвестной вам ВАБС. Конечно, это работа не для моего уровня, — снисходительно усмехнулся Мур, — но случилось так, что лишь я в настоящее время обладаю всей полнотой информации. Подключение нового исполнителя затянет время, а, по полученным сведениям, этот тип собирается в ближайшие часы покинуть Пирт. Боюсь, что и так воздушная тревога сыграла ему на руку. Поэтому я и обратился к вам, увидев вас в деле.
— Да, надо хватать их тепленькими, пока они ещё не успели очухаться, — поддакнул Тимол.
— Дело, в сущности, несложное, — добавил Мур, — надо лишь перекрыть ему возможный путь к отступлению. Но высокий ранг задержанного добавит ещё одну веточку в ваш венок славы.
Мур был уверен, что перед таким доводом этот громила не устоит. Так и случилось: казалось, он сейчас лопнет от раздувшегося самомнения. И тем не менее какие-то остатки инстинктивной осторожности заставили его спросить:
— Вы не возражаете, если я всё-таки свяжусь со штабом?
— Звоните, — как можно небрежнее ответил Мур, — только тогда мне придётся попрощаться с вами.
— Почему? — уставился на него Тимол.
— В штабе решат, что сопровождать меня должен человек постарше, более опытный, а не такой молодой и горячий. Кстати, — подлил масла в огонь Мур, — именно этим вы мне и приглянулись.
Мур едва не рассмеялся, глядя, как тот пыжится от гордости, и решил подтолкнуть его к нужному для Мура решению:
— Вам, надеюсь, известно, что офицеры военной разведки имеют право привлекать к работе любого военнослужащего. Так что вы ни в коей мере не нарушите свой долг, если отправитесь со мной.
Эти слова сломили сопротивление Тимола.
— Я следую за вами, полковник, — патетически произнёс он.
— Очень хорошо, — стараясь не выдать своего облегчения, проговорил Мур. — Отправляемся немедленно. Какой у вас автовикл?
— Обычная машина без опознавательных знаков, — с военной точностью ответил Тимол.
— Это удачно — не придётся приглашать ещё одного сотрудника с машиной. Мой автовикл, как вы понимаете, носит эмблему ИКФ, — продолжал фантазировать Мур, — так что воспользуемся вашим.
Тимол сделал приглашающий жест и направился к стоянке. Мур следовал за ним по пятам, искоса поглядывая, не следят ли за ними чьи-то любопытные глаза. Но воздушная тревога не располагала горожан к прогулкам: похоже, все попрятались по домам, видя только в них безопасное убежище от всех невзгод.
Тимол сел за руль большого черного автовикла, Мур разместился возле него. Выехав со стоянки, Сагри Тимол спросил, куда ехать.
— К Седьмому Механическому заводу, а дальше я покажу, — ответил Мур, радуясь тому, что уже довольно хорошо изучил Пирт.
— У меня просто душа радуется, что схватим ещё одного поганца из ВАБС, — доверительно сказал Тимол. — Мы уже сыты по горло этой шайкой, но, похоже, орудуют какие-то невидимки. Никаких следов. А как вы выследили этого главаря?
— Долгая история, — махнул рукой Мур. — Мы засекли их группу на Дирте, поймали связника, он и выдал всех с головой.
— Эти типы никого не выдают, — со знанием дела проговорил Тимол. — Ваши парни, вероятно, хорошо поработали с ним.
— Да уж, пришлось, — согласился Мур.
— Вот и у нас недавно был один случай, — разоткровенничался Сагри, клюнувший на дружескую расположенность офицера разведки. — Схватили шестерых в одном низкопробном кабаке. Поработали с ними немного, так они быстренько сознались во всех преступлениях по всей Империи, — расхохотался Тимол и тут же мрачно добавил: — Но ни слова о ВАБС.
— А что привело вас в этот, как вы говорите, кабак? — лениво спросил Мур, якобы только для поддержания разговора.
— Убили одного придурка. Обнаружили труп чуть ли не возле Ридана, а местные власти знать не знают такого. Объявили розыск — оказалось, что он часто захаживал в этот «Родник». Х-ха, — опять заржал Тимол, — у кабака такое название, надо же! Ну забрали всех его дружков. Они у нас быстренько и сознались в убийстве.
— Все шестеро? — удивился Мур.
— Ну да, вот умора! — воскликнул Тимол. — Выворачиваются, гады. Ну да мы доберемся до истины, — зловеще добавил он.
— Скорее, они между собой чего-то не поделили. Добычу, например. Почему это дело заинтересовало СБ?
— Доподлинно известно, что к убийству причастна эта чертова Ассоциация, будь она неладна, — в сердцах сплюнул за окно Тимол. — Значит, он был с нею связан, и дружки должны знать об этом. Мало нам мороки с войной, так теперь ещё эта забота.
— Но неужели даже широкомасштабные облавы ничего не дали? — удивился Мур.
— Поначалу действовал фактор неожиданности, и тогда кое-кто попался. Теперь мы на некоторое время облавы отменили: все привыкли к ним и при виде машин с солдатами немедленно разбегались. Но ничего! От нас ещё никто не уходил!
Мур одобрительно хмыкнул. Через некоторое время он показал на высившийся вдали забор:
— Сверните направо, не доезжая до завода, вон в тот проезд.
Проехав вдоль огороженной территории до угла, Тимол, следуя указаниям Мура, повернул налево и остановился неподалеку от полуразвалившейся халупы.
— Дальше пойдем пешком, — сказал Мур, выбираясь из автовикла. — Не стоит рисковать — вдруг он нас услышит.
Место, где оказались приехавшие, представляло собой типичные городские трущобы: здесь обитали те, кого жизнь практически выкинула на свалку, — от отчаявшихся бедолаг до знавших себе цену бандитов. Покосившиеся дома, не падающие оземь лишь потому, что опирались друг о друга, смотрели на замусоренные улочки пустыми глазницами окон.
— Знакомое местечко, — заметил, захлопывая за собой дверцу машины, Тимол. — Помнится, пару лет назад мы задержали здесь наркодельцов. В одном из подвалов у них был склад этой гадости, а в другом — под видом безобидного кабачка — скрывалась мерзкая курильня.
Мур удивлённо взглянул на него:
— Какое отношение торговцы наркотиками имеют к спецслужбам? Это уголовное дело, я полагаю.
— Да они оказались пацифистами: листовки распространяли, агитировали за немедленное прекращение войны. Придурки, одним словом. В назидание остальной мрази мы их повесили, — с удовольствием поведал Тимол историю своего знакомства с этим районом. Закончив повествование, он поинтересовался: — Куда нам?
Мур указал направление и первым вошёл в короткий проулок, заканчивавшийся замусоренным пустырем. Непосредственно перед ним стоял небольшой сарай — из тех, в которых фермеры хранят различный сельскохозяйственный инвентарь. Дверь весьма добротного для этих мест строения закрывал внушительный висячий замок, ставни двух узких окон, похоже, были заперты изнутри.
Указав на замок, Мур сказал:
— Постарайтесь бесшумно открыть его, а я тем временем обойду сарай вокруг: мне говорили, что в задней стене тоже есть дверь. Если через две минуты замок не откроете, просто сбивайте засов: я к тому времени блокирую сарай с тыла. Ни одна мышь не проскочит.
Тимол кивнул, достал из кармана связку отмычек и начал возиться с замком, а Мур, повернув за угол сарая, внимательно оглядел пустырь. Не заметив посторонних, он бесшумно вернулся к двери, над запором которой все ещё продолжал трудиться Сагри Тимол, и вынул из кармана пистолет.
— Именем ВАБС приговариваю тебя к смерти за издевательства над заключенными и убийство старика, — торжественно проговорил Мур и, когда обескураженный агент СБ повернулся к своему странному спутнику, спокойно продырявил мерзавцу лоб.
Тот некоторое время ещё держался на ногах — все с тем. же изумленным выражением лица, — но вскоре упал ничком и больше не шевелился.
В проулке по-прежнему было безлюдно: звук выстрела никого не встревожил, а может быть, выстрелы в таких местах — дело привычное. Мур отыскал среди мусора кусок камня, по виду напоминающего кирпич, и попробовал, можно ли им что-нибудь изобразить. Камень оставлял вполне отчетливый оранжевый след, и на двери сарая, прямо над поверженным телом агента СБ, появилась аббревиатура «ВАБС».
Забрав с собой жетон, который Тимол демонстрировал в убежище, Мур вернулся к машине. Добравшись до центра, он отметился в гостинице, сообщив администратору, что намерен тотчас же вернуться на Дирту, и направился в сторону шоссе на космопорт. Теперь на вопрос кого-либо о новом постояльце администратор честно ответит: был, мол, но уехал в космопорт на машине с таким-то номером. Значит, надо решить вопрос с номером автовикла.
Поколесив по городу, Мур отыскал в предместье стоянку машин, рекламный щит возле которой гласил, что здесь можно по сходной цене приобрести любое средство передвижения. Мур усмехнулся, представив, что будет, если он потребует продать ему лошадь, и отправился отыскивать хозяина этого своеобразного магазина.
Ему не пришлось долго блуждать среди выставленных на продажу машин: одного взгляда на долгожданного посетителя, да ещё и офицера, было достаточно, чтобы заставить хозяина рысцой устремиться к нему.
— Что угодно господину офицеру? — услужливо поинтересовался он, отметив явную состоятельность клиента.
— Покажите, какие модели предназначены у вас для продажи, и я решу, стоит ли мне приобрести машину у вас или обратиться к кому-нибудь другому, — высокомерно проговорил Мур.
Поминутно кланяясь, тот повёл Мура вдоль ряда доживающих свой век драндулетов, всячески расхваливая этот металлолом. Наконец, взгляд Мура наткнулся на автовикл, аналогичный машине Сагри Тимола.
— Эту, — ткнул пальцем Джеймс.
— Возьмите, господин офицер, какую-нибудь другую, — залепетал хозяин, — а это — моя личная машина.
Мур высокомерно взглянул на него и направился к выходу со стоянки.
— Или этот, или никакой. Выбирайте, — бросил он через плечо.
Хозяин застонал и заломил втридорога, рассчитывая, видимо, заставить клиента купить другую машину. Но он не знал, с кем имеет дело: «оса» не станет мелочиться, если встает вопрос безопасности в интересах его миссии. Через некоторое время, оформив документы на покупку, Мур уже ехал в сторону городской свалки.
Новое приобретение, конечно, не соответствовало блестящей внешности высокопоставленного офицера: оно мало чем отличалось от того железного хлама, который пытался всучить ему хозяин стоянки, однако вполне годилось для задуманной подмены.
Спрятавшись за грудами металлолома, Мур прежде всего снял номера с официально купленной машины, а затем магнитную пластинку с указанием имени владельца, установленную на лицевой панели. «Как хорошо, — подумал он, — что во времена всеобщей унификации отпала надобность маркировать отдельные детали машины». Захватив с собой номера и пластинку, Мур вернулся к машине Тимола, укрытой за углом дома вне видимости со стоянки, и вскоре вновь оказался на свалке. Забравшись в уже обжитое укрытие, Мур переставил колеса с одной машины на другую, установил на лицевой панели агента новую пластинку и в заключение преображения — заменил номерные знаки. Кинув последний взгляд на безликий автовикл, он спокойно сел за руль бывшей собственности Сагри Тимола и покинул это неуютное место.
Как поведал ему услужливый агент, оставшийся на пустыре, опасаться облав больше не приходилось — хотя бы в ближайшее время. Мур прикинул, что и контроль в гостиницах, возможно, стал не таким уж жестким, но все же решил ежедневно менять место проживания. За сохранность своего багажа он не опасался: преемник машанского чемодана имел то же «защитное устройство».
За ужином в ресторане очередного отеля Мур прочел заметку о воздушном налете в вечернем выпуске газеты. Корреспондент сообщал, что «эти мерзкие клопы» предприняли космическую диверсию, направленную на подрыв обороноспособности Дельмика. Однако бдительная система обороны уничтожила флот землян, и к планете смог пробиться единственный корабль, который вынужден был сбросить свой смертоносный груз на лесной массив.
Далее сообщалось, что этот корабль доблестные защитники планеты тоже сбили, и как-то мимоходом упоминалось место, где это произошло. Мур вспомнил, что именно в районе пресловутого лесного массива находится Шогрум — военный арсенал Дельмика и один из потенциальных объектов «осы», — и если судить по сотрясению здания во время бомбежки, запасам снарядов и прочим игрушкам пришел конец.
Мур нашёл также упоминание о том, что полиция совместно со службой безопасности задержала около пятидесяти активных деятелей антипатриотической шайки, именующей себя ВАБС. Никаких подробностей в заметке не сообщалось, не было даже имен задержанных, и Мур решил, что, возможно, эта та самая компания дружков Буна, захваченная в «Роднике». Несовпадение количества задержанных не говорило ни о чем: в целях пропаганды даже один солдат может называться дивизией.
Хуже, если в лапы таких, как Тимол, попали просто случайные прохожие. Во время облав многие впадали в панику и вели себя, на взгляд стражей порядка, подозрительно. Система тоталитарной власти делала любого жителя Империи бесправным и беззащитным, и, единожды попав в мясорубку сыска, никто не чаял выйти оттуда живым. Атмосфера полной безнаказанности любого, имеющего даже малую толику власти, делала жизнь простого обывателя безумной игрой в смертельную рулетку: выпало красное — живи пока, черное — конец. Мур вспомнил демонстрацию этой тупой силы в подвале убежища и несчастного старика на загаженном полу.
Раздутая донельзя редакционная статья касалась необходимости сплотить все силы для успешной победы над врагом. Никто не должен оставаться в стороне от общего дела. Любая критика политики правительства, сомнение в правильности выбранного курса или просто негативная оценка того или иного акта властных структур будут рассматриваться как происки врага. Статья призывала к единомыслию, провозглашая его единственной подлинной добродетелью истинного патриота.
Читая этот бред, Мур пожалел, что плотно поужинал — подобное чтиво действовало не хуже рвотных пилюль. Однако на самой последней странице он нашёл и нечто отрадное. В крошечной заметке было написано, что по распоряжению главного командования сирианская армия покинула ещё одну планету. И все. Оставалось только гадать, почему она это сделала. Во всяком случае, если бы нашлось какое-то объяснение, кроме капитуляции, его наверняка напечатали бы, решил Мур.
Несмотря на общий мажорный тон прессы, ощущалась явная растерянность, которую лишь подчеркивали трескучие патриотические лозунги и призывы к объединению, а дальнейшее продолжение череды террористических актов только усилит панику в высших эшелонах власти. А ведь ещё никому не известно о казни Сагри Тимола, и, возможно, не все адресаты получили предупреждение в виде зловеще тикающих коробочек и успели сообщить о них в отделения СБ. Так что новый день даст новую пищу и журналистам, и властям предержащим.
Новый день застал Мура за изготовлением писем. Он решил отныне рассылать их только по государственным учреждениям: широкая огласка деятельности ВАБС уже обеспечена, эти послания лишь добавят соль на раны.
На этот раз текст писем был таким:
«Смерть агентам СБ! Казнен изверг и убийца Сагри Тимол. Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость (ВАБС)».
Что ж, «оса» снова действует. Мур подумал, что сейчас его положение даже несколько упрочилось. Вероятно, он обрел большую уверенность в себе, потому что его возвращение в Пирт ознаменовалось не только убийством агента СБ и приобретением вполне легального средства передвижения, но и актом возмездия за гибель местного старика, что наверняка не пришло бы ему в голову прежде.
Мур подготовил также несколько сюрпризов, предназначенных районным отделениям СБ. В ближайшие сутки в разных точках Пирта прогремят взрывы — виновниками их будут маленькие тикающие бандерольки, заполненные мощным зарядом взрывчатки. Этим он покажет, что предупреждения ВАБС не пустая болтовня, а конкретные действия.
Отправившись, как и прежде, на Главпочтамт, в зал автоматической доставки почты, он отослал взрывоопасные бандероли адресатам и машинально опустил в почтовый ящик, расположенный у выхода на улицу, всю пачку подготовленных писем. Только тогда Мур понял, что, привыкнув к опасности, начал действовать более прямолинейно, и дал себе слово в дальнейшем тщательнее контролировать свои поступки: недооценка опасности может привести к провалу.
Теперь пора было наведаться к «почтовому ящику» на шоссе Пирт — Ридан. Проезжая по городским улицам, Мур убедился, что Тимол был прав: он не заметил ни усиленных нарядов полиции, ни войск. Даже на выезде из города был снят контрольный пункт, а обгоняющие машины не становились поперек дороги, чтобы устроить внезапную проверку документов.
Мур затормозил возле столба с отметкой «10» и, выйдя из машины, поднял капот, чтобы оправдать остановку на обочине. Прикрываясь корпусом автовикла, он вынул из тайника пакет, ставший намного тоньше. Заглянув внутрь пластикового мешочка, Мур не увидел оставленной им пачки денег, зато обнаружил нечто, напоминающее по формату визитную карточку. На ней значилось: «К-27-65».
Что ж, можно и позвонить, решил Мур.
Мур вернулся в Пирт и отыскал телефонную будку, подходы к которой хорошо просматривались со всех сторон. Остановив автовикл возле двери будки, он вошёл внутрь и набрал номер. Незнакомый голос проговорил:
— К — двадцать семь — шестьдесят пять слушает.
— Позовите Скрайва или Грейда, — как можно сильнее изменив голос, проговорил Мур.
— Минутку, — прошелестело в трубке.
— Но не больше, — предупредил Мур.
Делая вид, что поглощен разговором, Мур исподтишка осматривал улицу: малейшее подозрительное движение, и он немедленно уезжает. Время тянулось невероятно долго. Казалось, прошли столетия, прежде чем в трубке послышался хриплый голос Скрайва:
— Кто меня спрашивает?
— Машанец.
— Это хорошо, — проговорил Скрайв, и Муру показалось, что в его голосе прозвучала неподдельная радость. Джеймс удивлённо спросил:
— Что-то случилось?
— Есть кое-что. Надо встретиться, — ответил Скрайв и, чуть помедлив, спросил: — Ты где сейчас?
Это «ты где сейчас» здорово не понравилось Муру: он подумал, что в числе тех, кого забрали в «Роднике», могли быть и братья. Может быть, ценой их свободы является его голова? Хотя он уже значительно дольше висит на телефоне, чем в тот раз, когда агенты СБ его чуть не поймали. Что ж, следует рискнуть.
— Ты что молчишь? — нетерпеливо проговорил Скрайв, и Мур услышал, как он подул в трубку, словно прочищая ее.
— Ладно, — решился Мур. — Подъезжай к обычному месту, откуда получаешь посылки. Сможешь?
— Когда?
— Выезжай тотчас же. И чтобы без хвоста, — строго добавил Мур. — Я прослежу.
— Не учи ученого, машанец, — только и сказал Скрайв, вешая трубку.
Вскоре после того, как Мур остановил свой автовикл на обочине, появилась машина Скрайва. Он медленно проехал мимо, стараясь разглядеть, кто сидит за рулем, и нерешительно остановился поодаль. Поняв, что ещё немного и он сбежит, Мур помахал рукой. Скрайв вышел из машины и, не закрывая дверцы, сделал несколько шагов в сторону Мура. Тот проделал то же самое и с удовольствием увидел, как в глазах бандита плеснул ужас. Чтобы Скрайв не успел задать стрекача, Мур спокойно проговорил:
— Уж если ты не узнал меня, я спокоен за свой маскарад.
Удивление Скрайва не знало предела. Он несколько раз обошел вокруг Мура, ахая и размахивая руками. Чтобы прекратить этот цирк, Мур предложил проехать немного вперёд и, свернув на проселок, укрыться за деревьями: стоящие на обочине машины явно привлекут внимание проезжающих.
Когда они присели на поваленный ствол, Скрайв дал волю своему восхищению. Мур назидательно проговорил:
— Это должен уметь любой «веселый парень», если не хочет до конца дней гнить в тюрьме.
— Может, ты и прав, — кивнул Скрайв. Немного помолчав, он добавил: — Погорел наш Грейд.
— Ну-ка, расскажи, — потребовал Мур.
— Он открывал силовой щит, когда мимо протопали охранники. Они приехали на почту, чтобы забрать деньги в банк, а этот остолоп подумал, что пришли за ним, и схватился за пушку. Ну его сразу и скрутили.
— Вот уж точно что остолоп, — в сердцах хлопнул себя по колену Мур. — Ведь договаривались же, что вы выдаете себя за электриков — уж чего проще!
— Грейд никогда не умел выкручиваться, — пояснил Скрайв. — Мы всегда на пару работали, а тут я, дурак, его одного отпустил.
Скрайв пригорюнился и опустил голову. Мур с удивлением посмотрел на него, не понимая, что явилось причиной его огорчения. Было ли это сочувствие к брату или боязнь последовать за ним из-за того, что тот «не умел выкручиваться»?
— Крепко не повезло парню, — согласился Мур. — А я-то думал, вы попали в облаву в «Роднике»: я как раз звонил тебе, когда там была полиция.
— Нет. Я боялся, что Грейд что-нибудь сболтнет о Буне, и поэтому мы перестали туда ходить. И к счастью: это не полиция устроила облаву, а сыщики СБ. Что искали, почему похватали всех подряд? На разборки между парнями они обычно внимания не обращают, а тут…
— Помнишь, ты говорил, что Ахва много, мол, болтает? Может, в этом причина? — допытывался Мур.
Скрайв покрутил головой и хладнокровно признался:
— Нет, это я для тебя придумал. Просто он лез на рожон, все долю требовал, а делиться-то никому не хочется. А тут ещё и за его башку что-то причитается. Ну вот…
«Значит, просто из-за денег, — подумал Мур. — А обо мне не болтали. Тем лучше».
Скрайв внимательно посмотрел на Мура.
— Не сердишься, значит, — удовлетворенно проговорил он. — А ещё работа у тебя есть?
— Я же говорил, что дела много, — ответил Мур.
— Дела много — денег мало. Бывает. Или не так? И денег много? — не унимался Скрайв. — Интересно, какой суммой ты можешь рискнуть?
Мур чувствовал, что Скрайв усиленно что-то обдумывает, и не стал торопить его. Здесь, в лесу, было так удивительно тихо, что даже общество этого бандита не могло нарушить покой в душе Мура.
Наконец, Скрайв принялся рассуждать вслух:
— Наверное, всем нравится, когда много денег. И добыть их не особенно сложно, если знаешь, где что лежит. Это только простаки ждут, что удача сама к ним явится. Вот скукота! А если любишь звон монет, так и жить веселее, верно? — И неожиданно добавил: — Я знаю одного парня, который очень хочет подзаработать, да только по-крупному.
— К чему это ты? — удивился и насторожился Мур.
— Видишь ли, он служит в тюрьме… — Проговорив это, Скрайв снова надолго замолчал. Напряженная работа мысли исказила и без того малоприятное лицо, добавив глубокие впадины между бровями и опустив уголки сжатого рта.
Наконец, он, по-видимому, принял решение и повернулся к Муру.
— Он охранник в той тюрьме, куда засадили Грейда, — угрюмо проговорил он. — Вместе с братом в камере ещё несколько наших корешей. Как они туда попали, неясно. Парень говорил, что их замели на улице: наверное, просто чем-то не приглянулись копам. Во всяком случае, на допросы их ещё не водили — выдерживают…
Мур кивнул.
— Ага, психологическая обработка, — со знанием дела отозвался он.
— Ну да. Допросы в тюрьме не проводят. За заключенными обычно приезжают агенты СБ и увозят неизвестно куда. Охранник говорил, что в камеру эти бедолаги больше никогда не возвращаются. Лишь через некоторое время в книге регистрации появляется запись, что померли, мол, от кишечной инфекции или ещё от чего-нибудь.
— Да, — снова согласился Мур. — Обычно так и бывает. Официальное врачебное заключение лучше сообщения о том, что кто-то пропал без вести: меньше разговоров.
— Так вот, — продолжил Скрайв. — Этот парень может достать бланк ордера на выдачу заключенных и сообщить, когда лучше всего приехать за ними… Но требует за это не меньше сотни тысяч монет…
Выговорив цену, Скрайв с некоторым испугом воззрился на Мура.
— А почему ты думаешь, что я могу пойти на такой риск? — поинтересовался Мур.
— Мне казалось, тебе нужны фартовые парни. А та компания, что сидит с Грейдом, вполне годится для мокрых дел, — постарался убедить своего собеседника Скрайв.
— А мне думается, что ты все затеял, чтобы вызволить братца. Откровенно говоря, я не замечал, что вы так уж любите друг друга, — усмехнулся Мур.
— Да пропади он пропадом, придурок, — в сердцах ответил Скрайв. — Дураков надо учить. Если бы не СБ, я и пальцем о палец не ударил бы. Да вот беда: в застенках СБ он наверняка не промолчит, а за нами много чего числится… да и о тебе наверняка трепаться станет.
— Это меня не волнует, — отмахнулся Мур. — Что бы он ни рассказал обо мне, любой воспримет как бред свихнувшегося парня. А вот попытка вызволить пару-другую боевиков довольно привлекательна. Правда, цена непомерно высокая — охранник-то с запросом.
— Мне казалось, что деньги для тебя ничего не значат, — не сумел скрыть зависти Скрайв.
— Может, и так, — согласился Мур. — Но только полные кретины соглашаются на сделку, не поставив своих условий.
Мур прекрасно понимал, что Скрайв всерьез опасается за свою шкуру, да и для «осиных» дел неплохо заполучить падких на наживу громил.
— Вот что, — наконец прервал молчание Мур. — Сделаем так. Ты встретишься с этим охранником и предложишь купить у него бланк ордера вместе со сведениями о времени отправки за двадцать тысяч монет. Остальное пообещаешь отдать в случае успеха операции.
Несколько павший духом бандит приободрился и уже деловым тоном спросил:
— А вдруг он не пойдет на это? Что тогда?
— Думаю, он умеет считать денежки, — усмехнулся Мур. — Насколько я знаю, за поимку разного рода смутьянов объявлена награда по пять тысяч монет за голову. Значит, мы с тобой потянем всего на десятку. Это гораздо меньше, чем предложишь ему ты.
Скрайв с некоторым сомнением поинтересовался:
— А как мне убедить парня в том, что его не надуют?
— Да никак, — пожал плечами Мур. — В любом деле всегда есть элемент риска. Предложение выгодное, и если он не полная бестолочь, то наверняка согласится.
Увидев, однако, что сомнения по-прежнему терзают Скрайва, Джеймс пустился в пространное объяснение:
— Тут есть ещё одна тонкость, парень. Когда в СБ поступает донос, они всегда отыскивают источник сведений — это дело у них поставлено прекрасно. Если выясняется, что аноним стал обладателем каких-то данных случайно — что-то увидел или подслушал, — это одно. Но в данном случае государственный служащий сам участвует в незаконном деле. Скорее всего, от него постараются избавиться, поскольку в СБ решат, что в следующий раз он может и промолчать. Ведь всегда останется сомнение в том, что же на самом деле двигало этим доносчиком: патриотизм или сорвавшаяся по каким-то причинам сделка. Так что, выдав нас, он и вовсе может оказаться с носом.
Морщины на лбу Скрайва разгладились.
— А и верно, — радостно сказал он, — вряд ли парень захочет лишиться хлебного местечка. А работа там вот уж точно не пыльная. Да и о нравах СБ он, наверное, знает получше нас.
Он вздохнул и встал со ствола, очевидно, приняв окончательное решение. На вопросительный взгляд Мура Скрайв ответил:
— Я сегодня же переговорю с этим охранником, а ты позвони мне завтра по тому же номеру. Тогда все конкретно и решим. Не возражаешь?
— Годится, — кивнул Мур.
Они направились к машинам, и Джеймс подождал, пока автовикл Скрайва не скрылся из виду. Тогда в Пирт двинулся и он.
Для того чтобы утро не пропало впустую, Мур решил воплотить в жизнь ещё один пункт инструкции для «осы». С этой целью он заменил военный мундир на не менее респектабельную куртку, переложив в карманы документы полковника ИКФ Криса Хола. Совершая туалет, а затем и за завтраком Мур провел мысленный анализ своей деятельности.
Прежде всего он должен был обеспечить видимость появления оппозиционной партии и убедительно доказать ее существование. Это Мур проделал с помощью листовок и писем.
Далее следовало заставить власти понять, что появившаяся организация — весьма опасное объединение, настроенное решительно и агрессивно. Иными словами, вынудить их наносить удары вслепую в надежде, что случайное попадание уничтожит невидимого врага. Что ж, в этом он тоже преуспел.
Постепенно распространяя свои действия на все большую территорию и применяя все более и более жесткие средства воздействия, следовало вынудить прессу и правительство наконец-то открыто объявить о появлении внутреннего врага. На этом этапе власти уже не в состоянии утаивать от общественности состояние дел. Более того, они вынуждены — методами пропаганды, призывов, а подчас и насилия — заставить общество помогать силам правопорядка уничтожать любые проявления крамолы. А это не что иное, как проявление собственной слабости и признание силы противника.
Мур решил, что достиг и этого: общество не знает, кому верить, а полиция и силы СБ кидаются во все стороны, готовые чуть ли не к круговой обороне.
Однако общую моральную нестабильность должны создать космические силы землян, развеяв миф о неуязвимости обороны Дельмика эффективными ударами по военным объектам планеты. Что ж, налет на Шугрум можно, кажется, считать эффективным.
По-видимому, теперь настало время следующего этапа. Это, с точки зрения Мура, совершенно безопасное мероприятие, даже по-своему приятное: провести на природе прекрасное утро и пообщаться с любителями этой самой природы на животрепещущие темы. Последствием прогулки должен стать взрыв слухов и пересудов, который сметет остатки здравого смысла.
Правда, следовало осторожно выбирать, во-первых, место беседы, а во-вторых, собеседника, чтобы разволновавшийся патриот случайно не проломил вам череп.
С местом проблем не возникло: в этот утренний час лучше всего было отправиться в городской парк, где жаждущие общения старики будут безмерно рады любому свежему сплетнику. Более молодые горожане, приученные облавами к предельной осторожности, старались как можно меньше находиться на улице: только дом, работа и быстрые перебежки от одного пункта до другого. Какие уж тут прогулки. А для оправдания своего появления в парке Мур придумал естественную для приезжего историю: знакомство с городом по дороге к месту службы, поскольку приемная военного коменданта Пирта располагалась как раз по другую сторону парка, если двигаться от железнодорожного вокзала.
Первого собеседника Мур нашёл у самого входа. В том месте, откуда разбегались аллеи, когда-то находился, по-видимому, весьма оригинальный цветник, ныне заросший сорняками. Медленно двигаясь вдоль него, Мур, поравнявшись с сухощавым старикашкой, всплеснул руками и посетовал:
— Ах, какая красота пропала!
— А что вы хотите, уважаемый, — послышался скрипучий голос старика. — Ещё двоих в армию забрали. — Увидев недоуменный взгляд опечаленного господина, он пояснил: — Я имею в виду садовников. Если очередь дойдет и до остальных, парку конец. Без присмотра все погибает, такова жизнь.
Мур ещё раз посмотрел на обезображенный газон и пожал плечами.
— Главная забота сейчас — война. Тут не до сорняков, хотя не мешало бы прополоть клумбы. Иногда, правда, думается, что в прополке нуждаются не только они. — Он многозначительно взглянул на старика.
Тот негромко хихикнул и задумчиво проговорил:
— Видимо, так. Конечно, всегда следует отдавать предпочтение общеимперским интересам. Против этого даже глупо возражать. Но война ведется явно бездарно. Обещали скорую победу, а где она?
— Да, этот вопрос стоило бы задать кому повыше, — поддержал старика Мур.
— Да не ответят они, — разгорячился его собеседник. — Во всех реляциях только и слышишь, там разбили, тут в плен захватили, да, похоже, — врут. Если бы побеждали на всех фронтах, так и война давно кончилась бы.
— Вы абсолютно правы, — доверительно проговорил Мур. — Возьмите хотя бы этот налет. В газетах написали, что никакого прицельного бомбометания не произошло, потому что наша противовоздушная оборона не допустила агрессора в воздушное пространство Дельмика. А вот мой брат… — Мур загадочно замолчал и осторожно огляделся.
Старик схватил его за локоть и чуть ли не запрыгал от нетерпения.
— Так что же сказал ваш брат? И откуда он знает? Да говорите же!
— Брат вернулся сегодня утром из Шогрума, — значительно проговорил Мур.
Старик вцепился в него и другой рукой, буквально заглядывая в рот. Мур вежливо освободился от его хватки и, объяснив, что идет по делам, медленно двинулся в глубь парка. Старик семенил рядом, ожидая рассказа.
— Брат поехал в Шугрум по делам своей фирмы, — принялся фантазировать Мур. — Но его машину остановили за сорок миль от города. За оцепление пропускали только спасательную технику и медиков. Ну и военных. Вы же знаете, что в Шугруме находится арсенал. По-видимому, он взорвался. Брату удалось переговорить с одним парнем, чудом выжившим в этом аду. Тот говорил, что города больше нет — на его месте жуткая воронка. Прессе запретили что-либо сообщать читателям, чтобы не подрывать боевой дух.
Мур ещё некоторое время расписывал леденящие душу подробности, пока, наконец, остолбеневший от ужаса старик не отстал от него. Джеймс ничуть не сомневался, что скоро его ужасающий рассказ превратится чуть ли не в воспоминания очевидца.
Другого подходящего слушателя Мур обнаружил возле газетного стенда: тот мрачно читал какую-то статью, злобно что-то ворча вполголоса. Сделав какое-то замечание по поводу напечатанного, Мур тут же приступил к уже опробованному повествованию, расцвечивая его все новыми красками.
— Вот и верь после этого печатному слову, — подвел он итог эпопее своего мифического брата.
Желчный господин нервно сцепил пальцы и проговорил:
— Если от одной бомбы случился такой кошмар, что же могут наделать с Дельмиком несколько подобных подарков? И какой прок в таком случае от сил обороны?
— Я очень хорошо понимаю вас, — проникновенно проговорил Мур. — Нас всегда уверяли, что защита планеты безупречна, а на деле все обернулось наглым обманом.
— Что делать? Что делать? — схватился за голову нервный господин. — Мы же платим налоги, чтобы не задаваться подобными вопросами!
Удовлетворенный произведенным эффектом, Мур дополнил картину всеобщего хаоса соображениями об изменниках, свивших себе гнездо в Генеральном Штабе, и, покинув своего собеседника, долго ещё слышал его безутешные стенания.
Для следующей жертвы — изможденного господина средних лет — Мур приберег рассказ о судьбе оставленных планет, перечисление которых было напечатано в газете. Он усомнился в справедливости высказывания о неких стратегических целях этой акции и, сославшись на своего друга — офицера космического флота, — поведал о полном уничтожении всего живого в результате ядерной бомбардировки этих планет.
— Скажите мне честно, вы сами-то верите во все это? — поинтересовался скептически настроенный слушатель, недоверие которого было скорее результатом болезни, чем проявлением патриотизма.
— Я и сам не знаю, во что верить, — со всей искренностью, на какую только был способен, ответил Мур. — Но уже неоднократно в сообщениях правительства сквозила ложь, а моему другу лгать незачем. Вспомните, нам уже несколько раз официально заявляли, что вражеский флот полностью уничтожен, но, однако же, был Шогрум, не правда ли?
— Да, вы правы, — согласился собеседник Мура. — Мне известно, что там находится наш арсенал, поэтому я смог понять недосказанное в прессе. А сила взрыва впечатляла: по северному фасаду в окнах моего дома не осталось ни одного целого стекла.
Медленно перемещаясь по парку, Мур, словно сеятель, разбрасывал на удобренную почву любопытства семена сплетен и слухов, и, политые дождем страха, они обещали дать славные всходы.
— Без проблем, — ответил Скрайв и повесил трубку.
Когда Мур, немного поплутав по городу, добрался до десятой отметки дороги на Каст, машина Скрайва уже стояла на обочине. Проезжая мимо, Мур сделал знак следовать за собой. Вскоре они отыскали неплохой спуск с шоссе и укрылись за придорожными кустами.
Мрачный Скрайв уселся возле Мура и вытащил купленный за бешеные деньги кусок картона. Первый же взгляд на него разъяснил Муру причины плохого настроения подельника: ордер уже однажды был использован — шустрый охранник, вероятно, выкрал его из тюремного архива.
— Ну и что мы с этой дрянью делать будем? — угрюмо спросил Скрайв. — Пристрелить подонка мало! Обещал документ, а припер… — от ярости у него явно не хватало слов.
— Придумаем что-нибудь, — утешил его Мур, разглядывая бланк.
Тонкий картон напоминал скорее замысловатую денежную купюру, чем официальный ордер, настолько густо он был покрыт сложнейшим орнаментом переплетающихся линий. Мало того, на просвет Мур разглядел такую же запутанную вязь водяных знаков и понял, что скопировать его «в полевых условиях» все равно не удалось бы.
Бланк, дающий возможность вписать в него не меньше десятка имен, имел лишь одну заполненную строчку; внизу красовались печати и подписи, четко выполненные чуть ли не тушью, а также выдавленный рельеф ИТК. И здесь подделка исключалась. Следовательно, полученный ими использованный бланк представлял куда большую ценность, чем чистый.
Скрайв с нетерпением смотрел на манипуляции Мура и наконец не выдержал.
— Что ты решил с ним делать? Выкинуть на помойку?
— Это мы всегда успеем. А пока есть одна мысль. Ты случайно не знаешь, какими машинками обычно пользуются для заполнения бланков?
Вполне деловой вопрос заставил Скрайва расслабиться, и он, ухмыльнувшись, ответил:
— Ещё как знаю. Мы с Грейдом как-то хорошо пошарили в одной полицейской дыре: уж очень они нас достали. Я прихватил оттуда их машинку, чтобы при случае загнать. Это такие портативные устройства с наборной клавиатурой. А почему ты интересуешься?
— Привези ее, а я вытравлю прежнюю запись и заполню бланк на имя Грейда и его дружков. Кстати, нужны их настоящие имена, а не клички.
В глазах Скрайва засветилась надежда.
— Значит, бланк подойдет? — с недоверием спросил он. — И ты согласен заплатить за него двадцать тысяч?
— Да. — Мур передал Скрайву пакет с деньгами. — Встречаемся на вокзальной площади. Ты передашь мне машинку и имена. А номера заключенных ты знаешь?
— Этот охранник обещал дать их в обмен на деньги, — ответил Скрайв и взглянул на часы. — Мы должны встретиться возле рынка в восемь.
— Отлично. Значит, к вокзалу ты сможешь подъехать около девяти. Смотри, не приведи с собой хвост — кто знает, вдруг тюремщик страдает излишней любознательностью, — заметил Мур.
— Я бы ему не советовал, — привычным угрожающим тоном проворчал Скрайв.
Он пересел в свою машину и повернул в сторону Пирта.
Мур подумал, что дерзкая операция с освобождением задержанных — если, конечно, она пройдет успешно — добавит переполоха в ряды спецслужб: судя по сложности оформления выдачи заключенных, они считают подобный инцидент абсолютно невозможным.
Вернувшись в город, Мур поужинал в ресторане очередного отеля и, сунув в карман сложенный в несколько раз пакет, отправился к вокзальной площади. Войдя в здание вокзала, он так встал возле расписания поездов, чтобы сквозь двери видеть все, что происходит на площади. Вскоре возле входа остановился автовикл Скрайва. Мур неспешно спустился по широким ступеням лестницы и нырнул в услужливо распахнувшуюся дверцу машины.
После того как они обогнули парк, Скрайв остановился возле поребрика и вынул из-за спинки сиденья небольшой продолговатый футляр. Мур тотчас же опустил его в приготовленный пакет и поинтересовался:
— А где список имен с номерами?
— Я положил их в футляр, — ответил Скрайв.
Мур кивнул и, чтобы больше не возвращаться к вопросу о судьбе машинки, спросил:
— А куда денем это? — Он указал на пакет. — Мне кажется, лучше избавиться от нее.
Скрайв вынужден был согласиться, а Мур все продолжал задавать вопросы:
— В какое время обычно приезжают за заключенными, если забирают их на допрос в СБ?
— Охранник сказал — не раньше трех часов пополудни.
— Ты сможешь уточнить, там ли ещё Грейд и его сокамерники? Если их уже увезли сегодня, то все приготовления идут прахом.
— Сегодня они точно на месте. А завтра вечером я ещё могу проверить, — недоуменно ответил Скрайв.
— Это не понадобится — завтра в три мы или освободим твоего братца, или нет. — Увидев, как вытянулась физиономия Скрайва, Мур пояснил: — Тянуть с этим делом опасно: вдруг кто-нибудь полезет в архив или твой дружок-охранник сболтнет что-нибудь.
— Но ведь ты ещё не подготовил документы! — почти с отчаянием выкрикнул Скрайв.
— А ночь на что? — усмехнулся Мур. — Да, и вот ещё что. Нам понадобится пара крепких ребят, которые смогут сойти за агентов СБ, и две машины. Одну, кстати, ты можешь взять на городской свалке. — Мур кратко пояснил, где стоит бывшая собственность хозяина стоянки. — Правда, она без номеров.
— Это не проблема, — заверил его Скрайв. — Номера и ещё одну машину я раздобуду. А что пообещать парням?
— Думаю, по пять тысяч на нос с них хватит, — снова усмехнулся Мур. — И предупреди, чтобы оделись пристойно: как-никак представители власти. Да и сам постарайся выглядеть вполне презентабельно: они-то останутся в машинах, а ты пойдешь со мной. Надо, чтобы комендант тюрьмы принял тебя за настоящего полицейского.
От поучений Мура Скрайв едва не шипел, а тот добавил ещё:
— Парни должны быть надежными: как бы их не приманили обещанные полицией премии. Можешь поручиться, что не подведут?
Скрайв мрачно усмехнулся и пообещал:
— Никто и не пискнет. — Двусмысленность этого заявления не осталась незамеченной Муром, но уготованная «веселым парням» участь не волновала его: он продолжал разрабатывать план операции.
— Теперь уговоримся, где оставим наши машины, чтобы удобно было пересесть в них после побега из тюрьмы. Как ты смотришь на это место? — Мур показал на небольшую стоянку возле внушительного здания.
— Под носом у военного коменданта? — удивился Скрайв, но, немного подумав, согласился: — Полиция ни за что не станет искать нас здесь.
— Тогда так. В два часа я буду ждать тебя с дружками возле вокзала — там всегда много машин, и на два лишних автовикла просто не обратят внимания. Но только не опаздывать, — строго предупредил Мур. — Если вас не будет, операция отменяется.
Джеймс отворил дверцу машины, намереваясь выйти, но Скрайв вдруг придержал его за локоть. Мур обернулся и заметил выражение непривычного беспокойства на лице Скрайва.
— Какие-то сомнения? — спросил Джеймс.
— Видишь ли, — как-то неуверенно начал Скрайв, — я никак не могу понять, почему ты решил тратить деньги и рисковать, ввязавшись в это дело? Со мной-то все ясно — я не хочу, чтобы начал трепаться Грейд. Но ты? Какой у тебя интерес? Ведь он непременно должен быть! Не бывает иначе! Тем более ты — делец.
Мур рассмеялся.
— И что? Тебе легче будет, если узнаешь?
Скрайв серьезно кивнул.
— Ну хорошо. Ты сам сказал, что я делец. Так вот, моей коммерции безумно мешает война. Во-первых, народ в Империи обнищал, никто ничего не покупает, а на кучке богатеев капитала не наживешь. Во-вторых, я прежде занимался межгалактическими операциями. Очень выгодное дело, скажу тебе. А сейчас? Вот то-то.
— Мне-то на войну наплевать: моих интересов она не затрагивает, — заметил Скрайв и тут же добавил: — Хотя, если подумать, уж очень много копов вокруг шнырит.
— Вот видишь? Поганые политиканы всем насолили. Поэтому я и хочу, чтобы как можно скорее заключили мир. Это тебе понятно? — Мур внимательно посмотрел на Скрайва. Лицо того посветлело, и он протянул:
— Так вот в чем дело! Хочешь властям соли на хвост насыпать, чтобы бегали побыстрей? Что ж, красивое зрелище! А своей головы-то не жалко?
Мур беспечно махнул рукой.
— С такими парнями и погореть? Не бывать тому! — решительно заявил Мур и выбрался из машины. — Значит, до завтра. Безбедной тебе жизни, помощник! — попрощался он по сирианскому обычаю и шагнул под деревья парка.
Позади него взревел мотор, но Мур не стал оглядываться: в этот вечерний час не хотелось больше думать о погонях, стрельбе и предательстве — этого добра он ещё нахлебается завтра.
Однако мысли сами лезли в голову Мура, пока он шёл через парк. Отлично всё-таки, что уголовник Скрайв поверил его объяснениям: мир наживы был близок и понятен этому бандиту, и в его представление о жизни вполне вписывался другой любитель наживы, хоть и неизмеримо более крупного масштаба. А тут ещё и прекрасный случай хорошо подзаработать.
Однако нельзя даже представить себе, как бы повёл себя Скрайв, если бы вдруг понял, что втянут в какие-то политические проблемы, а его деятельность попахивает предательством. Мур не хотел даже рассматривать такую перспективу. Главное, он покупает за деньги услуги местного отребья и надеется, что его платежеспособность гарантирует ему жизнь.
В два часа дня в сумятицу привокзальной площади врезались два автовикла: в большой черной машине за рулем сидел Скрайв, второй управлял какой-то незнакомый водитель. Мур, усаживаясь рядом со Скрайвом, успел, однако, понять, что вторая машина — это его старый знакомец со свалки, только вымытый и отполированный до неузнаваемости.
Мур сразу же оценил старания Скрайва придать себе вполне респектабельный вид: с изменением наряда изменилось и лицо уголовника, став значительным и властным. Скрайв повёл подбородком в сторону сидящего на заднем сиденье типа с нависшими бровями и квадратной челюстью.
— Это Ларт, — сказал он.
Мур обернулся и, встретив пристальный взгляд нового знакомца, коротко кивнул. Ларт очень напомнил ему одного из полицейских в подвале бомбоубежища, но Мур постарался поскорее избавиться от этой мысли: вряд ли Скрайв способен на подобный финт. Скорее всего, он выбрал такой типаж для пущей достоверности.
— За рулем другой машины сидит Рэнк, — продолжил пояснения Скрайв. — Обычно они с Лартом работают на пару. Так ведь, Ларт?
Угрюмый Ларт проворчал что-то неопределенное. Мур высказал одобрение усилиям Скрайва по перевоплощению. Тот усмехнулся и, явно намекая на вновь облаченного в мундир Мура, ехидно проговорил:
— Ты тоже постарался, машанец.
Перед выездом на одну из широких улиц им пришлось резко затормозить: мимо двигалась бесконечная колонна армейских вездеходов с военной техникой и солдатами. Те крутили головами, осматривая явно незнакомый им город. Колонне не было конца, и Мур начал беспокоиться, что они могут опоздать: вдруг именно сегодня агенты СБ приедут за Грейдом?
— Похоже, это пополнение гарнизона Пирта, — сказал Мур, чтобы отвлечься от мрачных предчувствий.
— Ну да, твои земляки с Дирты, — отозвался Скрайв. — Утром я слышал сообщение, что в космопорте сели шесть звездолетов. Правда, похоже, их здорово потрепали в дороге эти вонючие клопы: с Дирты, говорят, стартовало десять кораблей.
Мур подумал, что положение на Дельмике, вероятно, хуже некуда, если приходится с таким риском перебрасывать сюда подкрепление.
Ожидание между тем затягивалось, и Скрайв высказал предположение, что их может накрыть наряд полиции, разыскивающий угнанный нынче утром черный автовикл. Мур пренебрежительно отмахнулся:
— Уверяю тебя, им не до того. Меня больше беспокоит, как бы до нас не увезли Грейда с компанией. Вот это действительно был бы прокол…
Наконец колонна освободила перекресток, и машины, визжа колесами, свернули в сторону тюремного замка, мрачно возвышавшегося над невысокими строениями пригорода.
Остановившись под прикрытием одного из домов, Скрайв повернулся к Муру и сказал:
— Хотелось бы взглянуть на твоё художество, прежде чем лезть на рожон.
Мур протянул ему ордер. Приподнявшись на заднем сиденье, Ларт тоже принялся разглядывать документ. К ним присоединился и вышедший из своего автовикла Рэнк. Повертев бумагу во все стороны, взглянув на просвет, даже понюхав — не остался ли запах от химической обработки, — Скрайв наконец сказал:
— Вроде нормально.
— А это мы сейчас и узнаем, — проговорил Ларт.
В словах Ларта Муру почудилась угроза, и он пристально взглянул на него, но бесстрастное лицо Ларта было все так же непроницаемо. А Скрайв явно разволновался.
— Порядок такой, — нервно сказал он. — Мы входим, предъявляем ордер и ждем, пока приведут арестованных, да? — Мур кивнул, но Скрайв не унимался: — А если потребуют предъявить документы, что делать?
Мур постарался его успокоить:
— Да не волнуйся ты так! Есть и удостоверение, и ещё вот это. — Он протянул Скрайву жетон агента СБ Тимола. — Нацепи на лацкан.
Изумленно вытаращив глаза, Скрайв спросил внезапно осипшим голосом:
— Где ты это добыл?
— Дали подержать, да забыли взять, — ответил с усмешкой Мур. — Тебя это не должно беспокоить. Не спрашиваешь же ты, кто держал монеты, которые кладешь в карман. Вот и здесь так: кто-то поносил, потом дал другому. Понял наконец?
— Да не все ли тебе равно, Скрайв? — проговорил Ларт. — Если он тебе поможет, значит, все путем. И вообще: или дело, или болтовня.
Слова приятеля заставили Скрайва взять себя в руки. Он быстро прикрепил жетон и завел двигатель. Следом тронулась и вторая машина.
Муру не понравился внезапный испуг Скрайва, да и неприветливый Ларт внушал опасения, поэтому он решил взять игру на себя, не полагаясь на спутников. Если ему удастся держаться уверенно и непринужденно — это уже половина успеха, потому что тогда он увлечет за собой и остальных.
Подъехав к металлическим воротам тюрьмы, Мур и Скрайв вышли из машины и направились к едва заметной дверце, врезанной в створку ворот. Мур нажал кнопку, укрепленную на каменной стене, и пронзительная трель звонка разорвала тишину.
Тотчас в дверном проеме возникла фигура охранника с карабином наперевес. Мур царственным жестом протянул ему ордер и ледяным тоном произнёс:
— Полковник Хол. Я должен отвести заключенных на допрос в СБ.
Кинув взгляд сначала на ордер, а потом на стоящие перед воротами машины, охранник посторонился и пропустил во двор Мура и Скрайва, а затем тщательно запер калитку.
— Прошу следовать за мной, господин полковник.
Пересекая двор, Мур с тоской подумал, что убежать отсюда они, пожалуй, не смогут: высокие корпуса казематов обступили двор с трех сторон — с четвертой возвышалась непреодолимая стена с крохотной дверцей, только что захлопнувшейся за ними.
— Сюда, пожалуйста.
Они оказались перед административным корпусом, отличавшимся от прочих лишь отсутствием решеток на окнах, и, войдя внутрь, двинулись за охранником по коридору, тянувшемуся вдоль фасада. Открыв дверь в торце коридора, сопровождающий пригласил их войти. Напротив двери за большим письменным столом расположился, если верить табличке, комендант тюрьмы Ник Торн.
Мур положил перед комендантом ордер на выдачу трех заключенных и проговорил:
— Я был бы очень признателен вам, господин комендант, если бы вы поторопили своих подчиненных с оформлением троицы ваших подопечных. Дело не терпит отлагательства.
Торн хмуро посмотрел на ордер и, нажав кнопку селектора, перечислил номера заключенных. После этого принялся рассматривать посетителей. Результатом наблюдения явились слова, произнесенные не вязавшимся с представительной фигурой фальцетом:
— Я не припомню, чтобы видел вас прежде.
— Это делает честь вашей памяти, господин комендант. Я здесь впервые. Разрешите представиться — полковник Крис Хол, к вашим услугам. Те мерзавцы, о которых говорится в ордере, агенты небезызвестной ВАБС. Поэтому их предстоит допросить не только в СБ, но и в Военной Разведке. Именно ее я и представляю.
— Присаживайтесь, полковник, — сказал Торн и указал на какой-то колченогий стул. — Я ещё не имел дела с вашим ведомством. Если вас не затруднит, предъявите документы, пожалуйста.
Чувствуя, что процедура затягивается, Мур достал удостоверение и протянул его коменданту. Тот внимательно изучил документ и, возвращая его Муру, проговорил с некоторыми нотками сожаления в голосе:
— Видите ли, уважаемый господин полковник, по существующей инструкции я могу отправлять заключенных исключительно в сопровождении агентов СБ. Даже из уважения к Военной Разведке я не имею права нарушить установленный порядок.
— Мне известно это правило, господин комендант, — быстро нашелся Мур. — Именно поэтому меня сопровождают люди из службы безопасности.
Он резко повернулся на стуле, чтобы скрип ветхого сооружения заставил окаменевшего от ужаса Скрайва прийти в себя. Тот оказался на высоте и продемонстрировал Торну жетон Сагри Тимола.
— Ещё двое ждут в машинах снаружи, — добавил Мур.
Торн кивнул и принялся заполнять сопровождающие документы, сопя и поминутно заглядывая в ордер. Не удовлетворенный результатами своего труда, он с сомнением покачал головой.
— Боюсь, вам придётся приехать ещё раз, — все так же медлительно проговорил он. — Удостоверить расписку о выдаче заключенных имеет право лишь офицер СБ. Вашей подписи, полковник, недостаточно.
На этот раз Скрайв проявил должную расторопность, подогретую, вероятно, чувством опасности:
— Я могу подписать документ, — предложил он.
— Но вы всего лишь агент, а не офицер, — не принял его предложения Торн.
Чувствуя, что надо как-то выбираться из тупика, Мур предпринял попытку одолеть буквоеда-коменданта. Он заговорил, как бы рассуждая вслух:
— В том, что я офицер, сомневаться не приходится. В моем подчинении находится агент службы безопасности, что также подтверждено по закону. Следовательно, если расписка о выдаче заключенных будет завизирована офицером и агентом, эти две подписи можно будет рассматривать как одну. — Высказав эту белиберду, Мур подумал: — «Блеф чистой воды».
Пытаясь, вероятно, понять, что он только что услышал, Торн недвижно замер в своем кресле. Глаза, устремленные внутрь, казалось, силились прочесть то, что отпечатано на изнанке его лобной кости. В конце концов какая-то мысль вновь появилась на его лице, и он кивнул.
— Хорошо. Распишитесь вот здесь, оба.
Внезапно за дверью послышался топот ног, и в распахнувшуюся дверь один за другим вошли Грейд и два его приятеля. Процессию замыкал вооруженный охранник, тут же картинно прислонившийся к притолоке двери. Мельком взглянув на них, Мур уверенно расписался в той строчке, возле которой застыл палец коменданта. Скрайв последовал его примеру.
Внимательно просмотрев документ ещё раз, Торн сделал знак конвоиру снять наручники с заключенных. Грейд воспринял это равнодушно, даже не подняв глаза от пола. Второй гордо вскинул голову, с одинаковой ненавистью взглянув не только на тюремщиков, но и на своих сокамерников. И лишь третий так откровенно обрадовался, что Скрайв вынужден был незаметно двинуть его локтем в бок.
Мур поблагодарил коменданта и обернулся к заключенным.
— На выход! — начальственным тоном приказал он.
Первым вышел за дверь конвоир, приведший заключенных. Те тоже потянулись к выходу, но тут по ушам резанул фальцет Торна:
— Вы с ума сошли, полковник! Почему не надели наручники? Это нарушение инструкции!
Видя по выражению лиц Скрайва и компании, что сейчас в кабинете начнётся свалка, Мур поднял руку, призывая к спокойствию, и ровным голосом проговорил:
— Не волнуйтесь, господин комендант. Наручники не нужны. Наши машины оборудованы стальными захватами ног — от колена до щиколотки. Из таких капканов ещё никому не удавалось вырваться. — И он подтолкнул в спину ближайшего к нему заключенного. Тот понял намек и передал сигнал по цепочке. И вот уже вся группа затопала по коридору к выходу во двор.
Оказавшись под открытым небом, они в том же порядке — впереди конвоир, затем заключенные, а позади Скрайв и Мур — направились к воротам, напряженно прислушиваясь, не прозвучит ли позади сигнал тревоги. Дорога через двор растянулась, казалось, на много миль, но вот наконец и долгожданная дверца в стальном монолите ворот.
В тот момент, когда охранник принялся возиться с засовом, раздался требовательный звонок: за воротами кто-то властно давил на кнопку. От испуга заключенные резко отшатнулись и едва не помчались в разные стороны от безотчетного ужаса. Мур и Скрайв еле удержали их, слегка притиснув к торцу стены, и вся группа замерла в ожидании.
Охранник тем временем продолжал греметь ключами и наконец отворил дверцу. Тотчас же в проеме возникли фигуры в черном — поразительно похожие не только одеждой, но и одинаковым выражением нахмуренных лиц. Муру показалось, что он видит бессчетное количество близнецов, словно отраженных системой зеркал, но, приглядевшись, обнаружил лишь четверых.
Стоявший впереди — вероятно, старший среди них — уверенно произнёс:
— Служба безопасности. За заключенными.
По-видимому, уже не раз случалось, что заключенных увозили на допросы в разные отделения СБ. Во всяком случае, охранника этой большой тюрьмы ничуть не удивил тот факт, что у входа встретились две команды сопровождения. Он сначала пропустил во двор вновь прибывших, затем подождал, пока последний из группы Мура не вышел за ворота, и только после этого принялся закрывать дверцу. Однако что-то в покидавших тюрьму заставило компанию в черном насторожиться. Скорее всего, отсутствие пресловутых наручников.
Мур услышал, как один из агентов резко спросил охранника:
— Кто здесь только что был? Откуда они?
Дверь уже захлопнулась, и Мур не расслышал ответа, но понял, что это провал. Не теряя ни секунды, он крикнул:
— Немедленно по машинам!
Повинуясь приказу, Скрайв и компания ринулись к автовиклам, а Мур, на ходу выхватив свой пистолет, выстрелил по колесам машины агентов СБ — она тотчас осела на один бок.
Услышав выстрелы, Ларт и Рэнк распахнули дверцы, и бегущие тотчас вскочили внутрь: Скрайв, Мур и Грейд — в машину Ларта, остальные — к Рэнку. Затарахтели моторы — большие автовиклы начали разворачиваться.
Но звуки выстрелов услышали и в тюрьме: из узкой дверцы один за другим появились агенты СБ, за ними — вооруженная охрана. Рэнк открыл по ним огонь и заставил преследователей укрыться за автовиклом агентов. Этого промедления оказалось достаточно, чтобы машины беглецов оказались вне досягаемости.
Последнее, что увидел Мур перед поворотом, это машущие кулаками агенты СБ возле покалеченного автовикла и распахнутые настежь ворота тюрьмы. К счастью, у беглецов появилась надежда на спасение: для того чтобы сменить поврежденные колеса или вывести из тюремного гаража исправные машины, потребуется время. Его надо было использовать с умом, и Мур предложил Скрайву зря не петлять по переулкам, а прямиком отправиться к зданию военной комендатуры.
Грейд высунулся из окна и постарался знаками объяснить Рэнку, что следует повторять маневры машины Скрайва. Но находящиеся во втором автовикле, видимо, ещё не оправились от шока и на очередном перекрестке повернули в противоположную сторону.
Увидев это, Скрайв с досады сплюнул и проворчал:
— Парни влипнут в историю, если как можно скорее не избавятся от своей машины. Наверняка уже все патрули получили указание ловить нас.
— Пока тихо. По-видимому, и агентам СБ свойственна растерянность, а уж комендант точно пальцем о палец не ударит, не взглянув в инструкцию, — нервно усмехнулся Мур. — Авось и удерем.
Отсутствие преследователей постепенно успокоило и Мура, и Скрайва. Ларт по-прежнему угрюмо молчал. А вот Грейд по-настоящему начал беспокоить Мура. Он и прежде отличался от уравновешенного брата какой-то взрывной истеричностью, но пребывание в тюрьме взвинтило его психику почти до болезненного состояния. Он все время вертелся, оглядывался, что-то бормотал и, наконец, потребовал у Скрайва дать ему какое-нибудь оружие.
Скрайв отрицательно помотал головой, но внезапно заговорил Ларт:
— Если хочешь, возьми мою пушку, — и протянул Грейду пистолет.
— Зря ты это сделал, — неодобрительно бросил Скрайв. — Впереди ещё долгий путь.
Грейд схватил пистолет за рукоятку, словно дорвавшийся до долгожданной игрушки ребёнок, и закрутил им перед носом слегка отшатнувшегося Ларта.
— Ага! — завопил он. — Решил избавиться от ствола! Чтобы ручки чистыми были в случае чего, да?
— Помолчал бы лучше, — проворчал Ларт.
— А, так ты мне ещё и рот затыкаешь, падла? — все больше расходился Грейд. — Вот уж нашёл братишка помощника! Эти гады на все пойдут, лишь бы ухватить деньгу. А запахло жареным, так сразу решил рвать когти! Небось хороший куш предложили тебе, коль ты на такое дело решился, а?
Ларт молчал, мрачно глядя на проносившиеся мимо дома. Скрайв что-то тихо сказал брату, но тот только отмахнулся, продолжая задирать Ларта.
Скрайв взглянул на Мура.
— Пора бы уж копам дать о себе знать. Все лучше, чем мчаться сломя голову, — так и в ловушку угодить можно, — недовольно проговорил он.
— Они, наверное, заметили машину Рэнка. Я знаю эту колымагу, она могла и не выдержать такой гонки, — заметил Мур. — А Рэнк, по-моему, совсем потерял голову от страха.
— Парни думали, что все сойдет тихо. Я тоже надеялся. Да кто же знал, что появятся эти гады! — запоздало посетовал Скрайв. — А все так гладко шло, блеск!
Позади послышалась какая-то возня, и возмущенный голос Грейда проорал:
— Значит, ты приказываешь мне заткнуться? Попробовал бы сам посидеть в тюрьме, я посмотрел бы… Ну, ничего, недолго тебе надо мной издеваться…
Наконец в машине наступила тишина. Похоже, истерика Грейда прекратилась так же неожиданно, как и началась. Узкие улочки окраины сменились благоустроенными кварталами — скоро появится и ограда парка.
В этот момент раздался звук выстрела. От неожиданности Скрайв не удержал руль, и машина вильнула. Мур резко оглянулся, готовый увидеть позади преследователей. Но тревога оказалась ложной. Помахивая дымящимся стволом пистолета, ему в лицо ухмылялся Грейд, а в углу сиденья как-то неловко скорчился Ларт: из маленькой дырочки над ухом на щеку стекал кровавый ручеек.
— Сколько ты ему обещал заплатить, машанец? Незачем швырять деньги на ветер, — поучительно произнёс Грейд.
— Ну и к чему это? — спросил Мур. — Что мы будем с ним делать?
Скрайв, не сбавляя скорости, выровнял машину и проговорил:
— Да ничего делать не придётся. Бросим машину, а там труп. Полиция решит, что охрана тюрьмы попала в одного из налетчиков. Все будут довольны, да и мы тоже: как-то непонятно повёл себя Ларт. Так что хоть Грейд и порядочный остолоп, но в данном случае поступил мудро.
В ответ на высказывание брата Грейд разразился идиотским смехом.
Между тем автовикл обогнул парк и остановился на стоянке возле военной комендатуры. Никто не обратил внимания на ещё одну машину: сегодня здесь царила суета, все куда-то торопились, хлопали дверцы многочисленных машин, впуская или выпуская взволнованных пассажиров.
Братья, не мешкая, пересели в машину Скрайва, и тот, заводя двигатель, предложил Муру ехать за ним в одно, как он выразился, безопасное местечко.
— А как быть с Рэнком? — спросил Мур.
— Предоставь его своей судьбе, машанец, — усмехнулся Скрайв. — Он нарушил уговор, оставив нас одних, так что теперь пусть сам и выкручивается.
Взвыл мотор, и машина Скрайва сорвалась с места. Мур тоже оставил стоянку, но не поехал за бандитами: после того как налет на тюрьму завершился, им больше было не по пути. Во всяком случае, если понадобятся их услуги, он всегда сможет связаться с ними по телефону или оставит записку в «почтовом ящике» возле десятого столба.
Взвесив все обстоятельства, Мур пришел к выводу, что налет на тюрьму оправдал себя. Правда, на счёт ВАБС его записать не придётся, поскольку Грейд и его сокамерники были задержаны как мелкие злоумышленники. Зато теперь полиция станет ломать голову над появлением новой организации, способной на такой беспрецедентный поступок.
Однако перед Муром вновь встал вопрос о документах. Имя Криса Хола, думается, навеки запечатлелось в голове коменданта тюрьмы символом чудовищного нарушения инструкции. Следовательно, надо постараться сменить личную карточку как можно скорее, а для этого — попасть в гостиницу, к любимому чемодану. Это во-первых. А во-вторых, необходимо срочно связаться с оператором космической станции, чтобы отчитаться о последних событиях на Дельмике. Здесь становится слишком жарко, и, как знать, может быть, это последняя возможность услышать голос с Земли.
Эти размышления заставили Мура припарковать машину неподалеку от рынка, чтобы постараться разузнать, чем всё-таки вызван переполох, замеченный им возле военной комендатуры. Готовый в любую секунду нажать на газ, Мур принял ей наблюдать, делая вид, что рассматривает путеводитель по городу.
И здесь тоже ощущались признаки нервозности, охватившей город. Толпа возле входа на рынок явно поредела, но зато прибавилось патрульных машин, полицейских постов и снова появились машины с солдатами. Сначала Мур подумал, не он ли является причиной этого ажиотажа, но потом пришел к выводу, что это не так, поскольку никого не интересовал блестящий офицер в роскошной машине.
Постепенно Мур обратил внимание, что время от времени мимо него в разных направлениях проносятся пожарные машины, а иногда и кареты скорой помощи. Решив, что уже достаточно намозолил глаза полиции, он сложил путеводитель и поехал к центру, намереваясь проверить пришедшую ему в голову догадку.
За квартал до главпочтамта Мур обнаружил, что подступы к нему перекрыты военными грузовиками и все машины направляются в объезд по прилегающим улицам. Подчинившись указаниям регулировщика, он свернул в боковой проезд и постарался как можно быстрее миновать опасное место. Судя по поведению патрулей, у них отсутствовал словесный портрет посетителя зала автоматической отправки почты. Но где гарантия, что, увидев его воочию, кто-то не вспомнит, что именно он в тот роковой день посещал главпочтамт. А в том, что переполох в городе вызвали его взорвавшиеся посылки, он больше не сомневался. Во всяком случае, это могло быть одной из причин.
Да, срочно нужны новые документы, а желательно — и новое обличье. Допустим, можно снять маску — мужественный герой сериала уже отыграл свою роль, — но есть ещё его фотографии по прежним делам и здесь, и в Ридане. Вряд ли их успели списать в архив.
Больше не мешкая, Мур отправился к последнему из своих обиталищ — к небольшой гостинице в северной части Пирта. Но там его ждал сюрприз: вдоль всей улицы расположились персонажи, присутствие которых здесь можно было оправдать единственным словом «сыск».
Достаточно было, например, обратить внимание на молодых бездельников с военной выправкой, подпирающих стены, или на разобранный чуть ли не до основания грузовик, вокруг которого дебатировали крепкие молодцы, ничем не похожие на обычных работяг. Под фонарем читали газеты ещё двое, а в подъездах просматривались неясные контуры притаившихся там копов, готовых по первому же сигналу с улицы немедленно включиться в дело.
Мур понял, что здесь устроена засада. Не важно, кого собирались ловить, — очевидно только, что для него вход в гостиницу закрыт. Даже если все ограничится лишь простой проверкой документов, это может означать конец. Хотя, скорее всего, дело не в нем: облава на подозрительного жильца началась бы с обыска его номера, а об этом Мур узнал бы — по опыту Ридана — за три квартала до гостиницы.
Стараясь ничем не привлекать к себе внимания, Мур ехал по улице, равнодушно поглядывая по сторонам. Все подходы к домам были буквально нашпигованы соглядатаями, а посреди каждого перекрестка высился полицейский.
Мур уже намеревался свернуть в боковой проезд, как вдруг в его сторону устремилась от перекрестка пара коренастых парней. Решив предупредить их действия, Мур прижался к поребрику, словно именно это и собирался проделать, и обратился к трудившимся возле люка рабочим, странно похожим на спешивших к нему от угла:
— Вы не могли бы мне подсказать, как проехать к казармам ИКФ. Мне сказали, что они где-то поблизости, но я, кажется, ошибся с поворотом.
Все тотчас бросили вывернутую было крышку люка и, размахивая руками, стали объяснять, как господин офицер может проехать к казармам. Похоже, утомленные длительным бездельем, они обрадовались поводу отвлечься от опостылевшей слежки. Эта картина успокоила и наблюдателей на перекрестке: они, не оглядываясь, вернулись на свой пост.
Мур лишний раз убедился, что охота ведется не за ним, и решил посмотреть, как обстоят дела ещё у пары знакомых ему отелей. Картина везде была примерно одинаковой. По-видимому, предметом слежки являлись лишь недавно прибывшие в Пирт.
Оставаться в городе стало опасно, причём вскоре станет известно и о нападении на тюрьму, поэтому Мур решил немедленно выбраться из Пирта, пока мышеловку не зарядили на мышь по имени Крис Хол.
Мур направился в сторону шоссе на Ридан, но на выезде из города его остановил патруль. Мур съехал на обочину и, не выключая двигателя, подождал, когда полицейский подойдет к нему.
Первый же вопрос, который задал коп, заставил Мура насторожиться:
— Куда направляетесь?
Мур вспомнил, что, проверяя по карте маршрут своего бегства из Ридана, он отметил тогда два пункта: Вилон, расположенный на ухабистом шоссе, тянущемся чуть ли не до самого Каста, и Пилар — на основном шоссе Ридан — Пирт. Именно на участке Вилон — Пилар он и нанёс ущерб железнодорожному переезду.
По имеющимся у Мура сведениям, в Вилоне находился учебный аэродром военного округа Дельмика, поэтому, недолго думая, Мур назвал Вилон.
— Вам придётся отложить поездку, — заметил полицейский и, увидев недоумение на лице офицера, спросил: — Разве вы не читали сегодняшнюю газету?
— Не вышло как-то — замотался с инспекцией частей. Что-то произошло?
— Скорее всего, да. Нам не сообщили подробностей, но город экстренно закрыли, и теперь выезд за его пределы — только по специальным пропускам. Так что извините, господин офицер, но вам придётся вернуться. Думаю, в комендатуре вам объяснят лучше меня, что случилось.
Джеймсу ничего не оставалось, как повернуть назад. Увидев расположенный на отшибе бар, Мур вошёл в него, чтобы перекусить и немного подумать. Он устроился со своей тарелкой подальше от стойки и, автоматически двигая челюстями, принялся просматривать взятую у бармена газету.
А посмотреть было на что. На всю ширину первой страницы красовалось объявление о введении военного положения в Пирте. Иными словами, Пирт объявлялся фронтовым городом, со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и с запрещением выезжать за его пределы. Далее сообщалось о почтовом террористе, рассылавшем по государственным учреждениям бомбы под видом посылок. Правда, Мур нигде не нашёл упоминания, что «государственные учреждения» это не что иное, как отделения службы безопасности. Кроме того, упоминалась Всегалактическая Ассоциация Борцов за Справедливость, якобы полностью уничтоженная «благодаря нашей славной полиции». В сущности, такие новости должны порадовать «осу» — он и порадовался.
Полностью овладев своими эмоциями — не в последнюю очередь благодаря сытной еде — и продумав дальнейший план своих действий, Мур уже собрался покинуть уютное местечко, как вдруг бармен усилил звук приемника. Ликующим тоном диктор сообщал, что предотвращена попытка освобождения заключенных. В результате двух смутьянов, принадлежавших к шайке ВАБС, убили, а двух задержали… «благодаря нашей славной полиции». И ни слова о тех, кому удалось скрыться.
Это тоже неплохие новости, решил Мур, садясь за руль своего автовикла. Они подтверждали, что замысел, рожденный его изворотливым умом, единственный путь к спасению.
А план прорыва базировался на том, что менее значимые выезды из города — а всего их несколько десятков — блокированы, скорее всего, не полицией или группами службы безопасности, а армейскими частями вроде тех, что видел Мур по дороге к тюрьме. Это слабое место обороны противника, поскольку кроме указаний гражданских служб, в сущности не обязательных для военных, имеются ещё требования устава, а главное — чинопочитание, особенно развитое в армии.
Здесь Мур делал ставку на свой высокий чин. Вряд ли дорожный пост возглавляет генерал, способный цыкнуть на любого офицера ниже его рангом, в том числе и на полковника. Такие наряды получают начинающие офицеры, зеленые юнцы, не имеющие связей с высшей военной элитой. Поэтому Мур решил попытать счастья на неухоженном шоссе Ридан — Каст, проходящем через трущобную окраину Пирта.
Для того чтобы оказаться там, Муру предстояло пересечь весь город, и теперь — после сообщения диктора — он знал, что началась охота и на него. Он видел выход из этой ситуации в том, чтобы двигаться к вожделенному перекрестку не через центр, а по периметру города — через самые мрачные бандитские кварталы, где и днем-то добропорядочному обывателю показываться было небезопасно. Но Мур, полагаясь на доброго «коня», добрый пистолет и собственное везение, решительно повернул руль в неизвестность.
Если бы ему удалось выбраться из столицы, то кружным путем через Вилон и Пилар он смог бы выехать на главное шоссе и, повернув в сторону Пирта, достичь приметного дерева с одинокой «могилкой». Мур надеялся, что с объявлением военного положения все силы правопорядка окажутся стянутыми к границам города и в связи с этим на дорогах между населенными пунктами Дельмика патрулей станет значительно меньше.
Размышляя об этом, Мур продолжал гнать машину вокруг города, преодолевая почти полное бездорожье кварталов бедноты. Как он и предполагал, сюда не очень-то отваживались забираться вооруженные копы, чувствующие инстинктивную ненависть местных жителей ко всякого рода властям. Но поскольку Мур не относился к этой категории, его провожали только угрюмые взгляды завсегдатаев свалок, которых в этих местах было великое множество.
Наконец бег по кругу подошел к концу: поперечная улица заканчивалась слева шлагбаумом, перегораживавшим выезд на шоссе Ридан — Каст. Два грузовика, поставленные бортами к бревну шлагбаума создавали великолепную баррикаду, преодолеть которую мог бы разве что танк. Картину дополнял взвод солдат: кое-кто из них бесцельно бродил вокруг грузовиков, остальные мирно дремали в кузовах. Нигде никаких признаков полиции или агентов СБ.
Мур остановился у заграждения и посигналил. На этот звук из кабины грузовика выбрался немолодой старшина, призванный, видимо, из запаса, поднырнул под бревно и оказался возле открытого окна машины.
— Предъявите пропуск на выезд, — как-то совсем не по-военному произнёс он.
Мур предъявил ему удостоверение сотрудника военной разведки и веско сказал:
— Вот единственно законный пропуск, открывающий любые двери на всех планетах Сирианской Империи. В иных бумажках я не нуждаюсь.
Старшина оторопело посмотрел на документ, затем вытянулся и прищелкнул каблуками. Солдаты, определив по его реакции, что в машине начальник, построились вдоль бортов машин.
— Я немедленно доложу о вашем прибытии дежурному офицеру, господин полковник. — И он исчез за шеренгой солдат.
Мур заметил, что возле придорожных кустов разбита палатка. Вероятно, туда и поспешил не рискнувший взять на себя ответственность старшина. Хорошо ещё, что он не поднял крик, только взглянув на имя полковника разведки. Значит, сведения о налете на тюрьму сюда пока не дошли. Это обнадеживало.
Вскоре из-за машин появился молодой лейтенант. Его озабоченно нахмуренные брови говорили о том, что старшина уже красочно расписал ему неожиданного визитера, и теперь он мысленно повторял слова, которые должен сейчас произнести не имеющему пропуска полковнику. Мур вспомнил, как Торн все время призывал на помощь параграфы инструкции, и усмехнулся.
Как только офицер отдал честь старшему по званию и открыл рот, чтобы выпалить заготовленную речь, Мур благостным тоном проговорил:
— Вольно, лейтенант, вы не в строю. Командуете парадом здесь вы. Так что приступайте.
От неожиданности офицерик захлопал глазами, и все слова мгновенно вылетели из его головы. Наконец он сказал:
— Старшина доложил мне, что у вас нет пропуска на выезд. Он ничего не перепутал?
— Смотря что понимать под пропуском, лейтенант. Если имеются в виду местные заморочки, то я хотел бы узнать, получили ли вы указание командования снабдить этими так называемыми пропусками всех ваших подчиненных?
Лейтенант удивлённо ответил:
— Нет, конечно.
— А чем это вы можете объяснить?
— Вероятно, тем, что в Уставе армии не предусмотрено подчинение местным властям. Мы помогаем правоохранительным органам тех мест, куда нас направляет командование, но не становимся частью местного гарнизона.
— Тогда ещё один вопрос. Почему вы требуете местный пропуск у офицера Имперской Военной разведки? Вам известно, что в интересах дела я могу заставить любого помогать мне и никто не имеет права чинить мне препятствия. Может быть, главный штаб наделил вас полномочиями, которые выше моих?
Услышав такую отповедь, молодой офицерик и вовсе стушевался. Затем он робко попросил Мура ещё раз предъявить удостоверение, чтобы собственными глазами убедиться в наличии такого грозного документа. Мур удовлетворил его любопытство, и начальник караула, взглянув на многочисленные подписи и печати, благоговейно — словно святыню — вернул карточку ее владельцу.
— Прошу простить, господин полковник, что заставили вас ждать, — проговорил он и, обернувшись к подчиненным, приказал:
— Освободить проезд!
Тут же все пришло в движение. Кто-то принялся поднимать бревно шлагбаума, а несколько солдат, не дожидаясь, пока заведется мотор грузовика, дружно оттолкнули его в сторону. В этой торопливости чувствовалось облегчение: ещё минута, и этот грозный тип наконец-то уедет!
Мур провел автовикл через образовавшуюся щель, и вскоре контрольный пост растаял вдали. Джеймс радовался и огорчался одновременно: радость освобождения из мышеловки несколько гасило чувство вины перед этим мальчишкой-лейтенантом, которого вскоре ждёт суровая кара за его молодость и наивность. Мур отчетливо представил возможный диалог.
…На контрольно-пропускной пункт прибыл проверяющий.
— Как служба, лейтенант?
— Задержали двоих при попытке покинуть город без пропуска. Одного отправили в комендатуру, второго пропустили.
— Я не ослышался? Пропустили без пропуска? Как такое возможно?
— Он полковник Военной разведки с широкими полномочиями.
— Надеюсь, вы записали данные: номер удостоверения, имя?
— Конечно, господин офицер. Его зовут Крис Хол.
— Я где-то недавно слышал это имя, кажется — в штабе. Свяжите меня со штабом полка немедленно!
После разговора по полевому телефону старший офицер чуть ли не лезет на стенку:
— Что ты натворил, мальчишка! На этого типа объявлен всеимперский розыск! Немедленно отвечай: номер машины, направление движения, попутчики — все, что вспомнишь!..
Мур подумал: айв самом деле, запомнил ли лейтенантик номер машины? Вероятно, нет — он так ел глазами начальство, что даже не потребовал документов на автовикл. И все же Мур непроизвольно надавил на газ. Однако пока никто не гнался за ним, лишь высоко в небе пролетело звено самолетов, взлетевшее, вероятно, с учебного аэродрома.
На заправочной станции в Вилоне Мур добавил в бак топлива, справедливо полагая, что нельзя не воспользоваться случаем: как сложатся дела, он и сам не знал. Повернув на Пилар, он миновал железнодорожный переезд, тоже не вызвав к себе интереса. Похоже, здесь обращают внимание на проезжающих лишь в экстраординарных случаях.
Добравшись наконец до поворота на Пирт, Мур притормозил и съехал на обочину: перед тем как оказаться на важном стратегическом шоссе, стоило оглядеться. Скрытый придорожными кустами, Мур некоторое время наблюдал за дорогой, но, похоже, все силы действительно были стянуты к границам города. Тишину вокруг нарушал лишь шелест деревьев да слабый рокот моторов вдали — это крутилась над лесом пара вертолетов.
Выехав из укрытия, Мур стремительно направился в сторону своего тайника. Весь путь до него он проехал в гордом одиночестве, не встретив ни единого заинтересованного лица. Мур был твёрдо убежден, что затишье всегда предшествует буре, и внутренне приготовился к любым неожиданностям. Но они, вероятно, ожидали его впереди, а пока все напоминало банальный выезд на пикник.
Укрыв, как и прежде, автовикл в лесу напротив приметного дерева, он углубился в чащу. День сегодня выдался удивительно напряженным, и теперь, с наступлением ночи, силы почти оставили Мура. Он еле брел по неровной лесной подстилке, спотыкаясь о корни деревьев и натыкаясь на стволы, словно слепой в незнакомом месте, и решил немного передохнуть.
Присев возле очередного ствола, о который едва не ободрал щеку, он, вероятно, задремал. Однако вскоре очнулся, встревоженный гулом вертолета над головой. Прежде он не наблюдал такого оживления в небе над этим лесным массивом, и такой ажиотаж его встревожил. Решив как можно скорее добраться до тайника, он устремился в глубь леса, сверяя время от времени направление движения по лучику света на часах-компьютере.
В предрассветных сумерках Мур оказался неподалеку от пещеры, и светящаяся точка на циферблате разрешила сомнения, вызванные барражированием вертолетов в этой части воздушного пространства: тайник пока никто не обнаружил. Поскольку время связи с землянами наступит только вечером, утомленный Мур решил использовать это время для купания, еды и сна. Именно в такой последовательности, решил Джеймс и мысленно добавил — а потом снова еда.
К вечеру Мур полностью восстановил силы и приготовил радиостанцию к работе. Оглядывая своё хозяйство, он посетовал, что даже на малую толику не использовал возможностей, предоставленных экипировкой «осы». В этом виновато и ведомство Вульфа, решил он, поскольку громоздкое оборудование и необходимость надежно прятать его делает лазутчиков куда менее мобильными, чем хотелось бы. Он пообещал себе — если останется в живых — обязательно внести коррективы в оснащение агентов и с неудовольствием подумал, что именно отсутствие такой обратной связи, видимо из-за гибели «ос», и заставляет таскать по планетам тонны груза.
С наступлением сумерек Мур включил радиостанцию и приготовился к ожиданию: позывные «Джи Эм» уже устремились к безмерно далекой приемной антенне. Наконец на пульте замигал желтый огонек, и Мур схватил услужливо выдвинувшуюся из недр станции трубку. Механический голос неопределенного тембра проговорил:
— Земля приветствует Джи Эм с Дельмика. Передавайте сообщение. Прием.
Мур последовательно изложил все события, происшедшие на Дельмике с момента его последнего выхода на связь, и завершил отчёт сообщением о том, что в Пирте введено военное положение. Затем Мур высказал свои соображения о том, что активную работу ВАБС целесообразно перенести в другие районы планеты, и поинтересовался, есть ли какие предложения у землян, поскольку результаты его деятельности им виднее, чем ему.
После подтверждения принятого отчета наступила довольно длительная пауза. Наконец трубка снова ожила:
— Считаем, что деятельность в Пирте следует свернуть, так как в условиях военного положения ожидать эффективной отдачи не приходится. Однако нельзя дать противнику расслабиться, поэтому используйте свои усилия для выполнения девятого этапа.
Такого поворота Мур не ожидал.
— Но я только что закончил пятый, а налет на тюрьму послужил началом шестого, — удивлённо проговорил он. — А вы предлагаете сразу перейти к девятому!
Механический голос рассмеялся и сообщил:
— События развиваются настолько стремительно, что затягивать больше нельзя. Вы долго не выходили на связь, поэтому на Земле посчитали необходимым высадить на планете вашего преемника с поручением начать работу именно с девятого этапа. Но мы рады, что к нему можете приступить вы сами. О преемнике не волнуйтесь — ему достанется другой объект. Удачи, Джи Эм.
Опасаясь, что сейчас связь прервется, Мур завопил в трубку:
— Но с завершением девятого этапа начинается захват планеты, разве не так?
Из бесконечных космических глубин послышался вопрос — и Мур мог бы поклясться — с ехидными интонациями:
— А вы не ожидали, что все произойдёт так быстро?
— Конечно. Вы меня просто огорошили, — признался Джеймс.
— Что ж, — проговорил землянин, — пусть это будет для вас сюрпризом и хорошим предзнаменованием. Держитесь, Джи Эм.
Желтый огонек погас, и радиостанция снова превратилась в безликий контейнер. Закатив его в пещеру, Мур снова присел на камень у входа. Глядя на звёзды, он принялся размышлять.
Предполагалось, что к девятому этапу положение на планете настолько выйдет из-под контроля властей, что появится возможность одним легким толчком разрушить до основания военную машину противника. Для этого общая неразбериха должна принять характер стихийного бедствия, управлять которым не в состоянии уже никто. С этой целью следовало провести серию диверсий на морских просторах Дельмика, так перепутав вымысел и правду, чтобы любой комариный писк вызывал громовое эхо.
Для того чтобы втянуть приморские районы Дельмика в общий пожар паники, не требовалось особых усилий, поскольку состав военно-морских сил и гражданского флота планеты был весьма невелик. Это объяснялось, во-первых, невысоким уровнем освоения поверхности, в связи с чем основная деятельность населения концентрировалась на сравнительно небольшой территории, а во-вторых, отсутствием конфликтов между отдельными островками цивилизации, связанными к тому же общностью правления.
Все военно-морские силы Дельмика состояли из отряда быстроходных легковооруженных катеров, причём само их наличие являлось скорее данью традициям, чем необходимостью. Да и торговый флот не поражал воображения своей значительностью: по функциям и маршрутам движения он скорее напоминал разветвленную сеть трамвайного движения мегаполиса. Однако перерывы в регулярности перевозок грузов могли весьма плачевно сказаться на экономике планеты и ее обороноспособности.
Для проведения этого этапа диверсий требовались кое-какие технические устройства, которых не имела ни одна «оса». Объявление девятого этапа автоматически означало, что к обреченной планете направлен звездолет со специальным грузом, и поэтому Мур понял то, о чем умолчал оператор. А именно: на борту корабля, кроме новой «осы», находятся также имитаторы подводных лодок, которые в ближайшее же время будут скрытно разбросаны вдоль путей следования морских транспортов.
Безобидное устройство имело погружаемый в воду корпус-поплавок, из которого торчал весьма натуральный перископ. При приближении корабля находящийся в «лодке» магнитный датчик срабатывал и происходило картинное погружение «вражеской подводной лодки». После того как корабль скрывался из виду, поплавок вновь двигался к поверхности, высовывая «перископ». Это оружие психологического воздействия создавало не только ощущение опасности, но и имитировало огромную мощь подводного флота противника, поскольку каждый поплавок попадался на глаза неоднократно.
Задача «осы» состояла в том, чтобы чисто психологический эффект подкрепить реальными диверсиями. Тогда взрывы на море станут рассматривать как результат нападения подводных лодок на транспорты, а взрывы в порту — как ракетный обстрел все с тех же лодок.
Легко было представить, что несколько взрывов смогут не только парализовать работу целого порта, но и вызвать срочное перепрофилирование ряда производств. В частности, усилится выпуск никому не нужных морских охотников, потребуется большее количество самолетов-разведчиков, а также глубинных бомб.
Для проведения акции Мур выбрал приморский город Алтир. Он являлся одним из самых крупных портов Дельмика, а его население составляло примерно четверть миллиона. Устраивало Мура и расположение Алтира: он находился примерно в сорока милях западнее Пирта и в восьмидесяти милях северо-западнее его убежища, если считать по прямой.
Поскольку Мур ещё не бывал в этом городе, то о деятельности Всегалактической Ассоциации Борцов за Справедливость там наверняка знали только понаслышке, и поэтому он мог надеяться на достаточно спокойную обстановку. Однако после того, как туда залетит «оса», все кардинально изменится: если получен приказ перенести военные действия на море, значит, у землян серьезные намерения.
Следовало тщательно подготовиться к новой роли. Он решил принять облик болезненного парня, вынужденного в военное время заниматься конторской работой вместо того, чтобы доблестно сражаться с врагами Империи. Отыскав соответствующую маску, Мур приладил ее и, немного поиграв кнопками, добился сходства с ходячим скелетом. Удовлетворенно лязгнув зубами на своё отражение, он принялся за документы.
Оборудование пещеры позволяло изготовить весьма сносное удостоверение практически любого ведомства Дельмика: для этого требовалось указать номер образца и имя. Мур выбрал должность инспектора Морской Администрации планеты, что позволяло контролировать все, включая, например, затраты на перевозки груза, время отправления судов или правильность заполнения документов, — то есть все, что имело отношение к работе порта. В дополнение к удостоверению личности Мур изготовил также справку, подтверждающую освобождение его персонажа от воинской повинности.
На этом с официальной частью перевоплощения было покончено — следовало заняться неофициальным грузом. Мур придирчиво принялся выбирать вместилище для переноски всего того, что заберет с собой в Алтир. Он подумал, что молодому парню не пристало разгуливать по порту с чемоданом: возникшая в его воображении картина ему явно не понравилась. Поэтому он остановился на дорожном саквояже с широкой ручкой через плечо, но с таким же взрывающимся замком, что и в прежних моделях.
В основное отделение Мур поместил несколько магнитных мин, оформленных как коробочки конфет. Узорные ленточки скрывали наборный механизм, позволявший установить время срабатывания «начинки». Во внешнее отделение на застежке-молнии Мур по обыкновению сунул предметы личного обихода. С собой он также взял достаточное количество местной валюты и пистолет с запасом патронов.
Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что следовало бы сменить и машину, но лучше все же ехать на этой, чем идти в такую даль пешком. Поэтому Мур прихватил магнитную пластинку, соответствующую его новому статусу, чтобы заменить ею прежнюю — с именем ныне почившего Криса Хола.
Закончив сборы, Джеймс прислушался: лес тихо шелестел под звездным небом, ничто не нарушало покой наступившей ночи. Хорошо отдохнувший, Мур не страшился вновь совершить бросок до шоссе, двигаясь в кромешной тьме спящего леса: чем скорее он выполнит возложенное на него задание, тем быстрее сможет покончить с деятельностью «осы». Включив защиту пещеры, он пустился в путь.
— Откуда следуете? — спросил его командир этого отряда.
— Из космопорта, — кратко ответил Мур.
— И куда направляетесь?
— В Вилон. Возвращаюсь домой после инспекционной поездки, капитан, — на этот раз более пространно сказал Мур.
— Простите за задержку, мы скоро освободим дорогу, — козырнул капитан и направился было к своим урчащим чудовищам, но Мур задержал его:
— А вы не объясните, что здесь происходит?
— Ловим дезертиров. В Пирте объявили всеобщую мобилизацию населения, чтобы использовать всех трудоспособных на общественных работах, так эти мерзавцы ничего лучше не придумали, как броситься в бега. Командованию пришлось организовывать облавы. Наш участок здесь. Поймали кое-кого, — капитан махнул в сторону мрачной группы на обочине.
— Как-то странно получается. Неужели они так испугались работы?
— Я так понял, что дело не в этом. Эти придурки бегут с перепугу — из-за немыслимых слухов, которые взбудоражили всю столицу.
— В Вилоне, когда я уезжал, все было спокойно, — задумчиво проговорил Мур. — Интересно, как там?
— Жителей Вилона здесь пока нет, — совсем не оптимистично ответил капитан.
Вскоре колонна грузовиков, забрав с собой дезертиров, скрылась по направлению к Пирту, а Мур продолжил путь на Пилар, через который предполагал выехать на шоссе Вилон — Алтир.
Он порадовался, что в прошлую ночь цепи солдат, занятых облавами, не достигли его убежища: по-видимому, так глубоко в лес они не заходили. Стала ясна и активность вертолетов — они, вероятно, выслеживали беглецов с воздуха. Вульф, обрабатывая Мура, неоднократно заявлял, что распространение панических слухов — весьма грозное оружие, но лишь теперь Мур убедился, насколько тот был прав.
Джеймс подумал, что работать в охваченном паникой городе сейчас совершенно невозможно, и вспомнил о Скрайве и Грейде — что-то сталось с ними. Придавив опасное намерение позвонить по номеру К-27-65, он без остановок добрался до Вил она, где купил утреннюю газету.
Содержавшаяся в ней информация практически ничего не давала, даже о введении всеобщей трудовой повинности упоминалось как-то мимоходом. Зато главной новостью минувшего дня считался арест «одного из главарей ВАБС», задержанного вместе с прочими членами преступной шайки, всего более полусотни злодеев. Имена, перечисленные в заметке, ни о чем не говорили Муру — по-видимому, теперь все задержанные подпадали под категорию особо опасных преступников, и полиция даже не утруждала себя тщательным расследованием.
Около полудня Мур уже въезжал в Алтир. Он решил не привлекать к себе излишнего внимания расспросами о дороге в порт: кое-кто потом может вспомнить, что инспектор Морской Администрации не знал, где расположен один из объектов его ведомства. Поэтому старательно припоминая названия улиц, он вскоре выехал на стоянку машин возле ограды порта.
Вынув из машины саквояж, Мур обогнул ограду и направился к воротам, возле которых скучал полицейский, но вновь какое-то смутное беспокойство заставило его вернуться к машине и снять магнитную пластинку с именем. Сунув ее в карман, Джеймс неспешно подошел к воротам и, предъявив полицейскому удостоверение, поинтересовался:
— Где мне найти начальника порта?
Своим вопросом Мур как бы давал понять, что прекрасно знает, где расположен кабинет начальника, но не уверен, есть ли он там или ушёл на какой-нибудь из причалов. Забавно, но полицейский именно так его и понял.
— По-моему, он ещё не выходил из административного корпуса. Думаю, ещё застанете его там, если поторопитесь, — ответил полицейский, непроизвольно указав направление.
Мур, проследив за его жестом, уже через пять минут входил в контору. Рассмотрев табличку «Диспетчер» на одной из дверей, Мур решительно отворил ее и вошёл. Сидящий за столом служащий поинтересовался:
— Вас что-то интересует? Присаживайтесь, пожалуйста.
Мур присел возле стола и, предъявив своё удостоверение, сказал:
— К нам в Администрацию поступили жалобы на несвоевременную доставку грузов к местам назначения. Передо мной поставлена задача проверить, насколько расписание рейсов соответствует фактическому времени отправления судов, а также поговорить с капитанами, не существует ли каких-либо объективных причин, объясняющих задержку в пути. Для начала мне необходимо получить список судов, которые покинут порт до утра следующего дня, а также места их швартовки.
Слушая эту тираду, клерк время от времени кивал, а когда Мур наконец замолчал, повернулся к экрану компьютера и, поиграв кнопками, вывел на него длинный перечень названий кораблей. Тыкая пальцем в соответствующие строчки на экране, он принялся перечислять рейсы, а Мур старательно записывал сказанное в записную книжку.
— Таких кораблей всего четыре, — начал служащий. — «Надежда Ридана» уходит в шесть часов утра от третьего причала. «Святая Джейма» — в восемь утра от первого. «Прекрасная Дирта» и «Герой Дельмика» стоят под погрузкой у седьмого причала и должны уйти сегодня в девять вечера. А вот со «Звездой Пирта» произошла задержка: неожиданная поломка винта вызвала перенос рейса на неопределенный срок. Сейчас судно стоит у шестого причала и ждёт катера, чтобы тот отбуксировал его в док.
Закончив, он уставился на Мура, готовый ответить на любой вопрос инспектора. Тот поблагодарил клерка за полученную информацию и поспешно покинул диспетчерскую: во время монолога этого парня Мур едва сдерживал смех — уж очень любят на Дельмике давать громкие названия своим лоханкам.
Выйдя из административного корпуса, Мур справедливо решил, что седьмой причал должен находиться где-то в глубине порта, и решительно устремился вдаль, туда, где над пакгаузами двигались стрелы кранов и торчали корабельные трубы.
Топая вдоль берега, Мур увидел наконец долгожданную цифру семь. С одной стороны уходящего в море причала стояла под погрузкой «Прекрасная Дирта», с другой — «Герой Дельмика», о чем свидетельствовали сверкающие буквы названий, укрепленные на корме. И хотя оба корабля были похожи, как близнецы, Муру больше понравилась — вероятно, по воспоминаниям детства — «Прекрасная Дирта», и он пожалел, что придётся ее утопить.
Однако с установкой мин придётся подождать, решил Мур, разглядывая погрузочную суету возле кораблей. Слоняться без дела по территории порта было так же неразумно, как и возвращаться сюда ещё раз, минуя полицейский пост: инспектору Морской Администрации нечего делать в порту ночью, и он рискует нарваться на неприятности. Оставалось одно — спрятаться где-то поблизости и подождать окончания работы.
Можно было бы, конечно, наведаться и к другим судам — «Надежда Ридана» и «Святая Джейма», так, кажется, назвал их клерк, — но там, возможно, такая же толкотня, а кроме того, они находятся на разных причалах. Здесь же эта парочка так удачно соседствует друг с другом.
В промежутке между шестым и седьмым причалами высилось здание пакгауза, из которого стрелы кранов переносили груз, предназначенный для судов. Мур. неторопливо вошёл в раздвижную дверь и остановился слева от входа. Одновременная погрузка двух кораблей создавала внутри склада невероятную сумятицу: машины, напоминающие рогатые тракторы, выкатывали наружу огромные контейнеры, где к ним прицепляли стропы кранов, более мелкие тюки таскала целая армия грузчиков, и лишь у правого торца пакгауза царили тишина и покой.
Мур вытащил из кармана записную книжку и стал листать ее, словно сверял что-то со своими записями. Убедившись, что до него никому нет дела, он стал продвигаться к спокойному оазису справа. Заметив маркировку на контейнере, он подошел поближе и прочел: «Звезда Пирта».
Следовательно, именно здесь сложен груз отправлявшегося в ремонт судна. Он зашел за штабель и, опираясь спиной о стенку пакгауза, забрался наверх. Там, распластавшись на верху контейнера, он мог переждать, когда закончится погрузка, и тогда выйти на причал… если, конечно, не запрут дверь.
Лежа на контейнере, Мур наблюдал за суетой внизу. Никому даже и в голову не приходило, что худой парень с блокнотом спрятался в пакгаузе: скорее всего, они не заметили ни его появления, ни внезапного исчезновения. Значит, ещё некоторое время отпущено ему судьбой на праздное созерцание, несколько напоминающее дремоту.
Его заставил встрепенуться резкий звонок, означающий, по-видимому, окончание смены. Во всяком случае, грузчики потянулись к выходу — и никто не позаботился не только запереть, а даже просто задвинуть дверь. Можно было предположить, что готовится к работе вечерняя смена грузчиков, но Мур решил воспользоваться затишьем в работе немедленно.
Спустившись вниз, Мур устроился за приютившим его контейнером и, осторожно открыв саквояж, вынул несколько «коробок конфет». Попробовав прицепить их к стене пакгауза, он убедился, что металлические опоры довольно надежно притягивают мины, и оставил несколько гостинцев на торцевой стене, установив часовой механизм на три часа ночи.
Мур сунул за пазуху ещё несколько коробок, запер саквояж и двинулся к выходу из пакгауза. У двери он помедлил: залитый светом пустынный пирс и освещенные палубы со снующими по ним матросами заставили сердце сжаться. Он беззвучно выскользнул из пакгауза и медленно двинулся в сторону шестого причала, где на неисправном корабле остался, скорее всего, лишь вахтенный матрос. Стараясь укрываться в тени выступающих из стены опор, он добрался до торца пакгауза, обогнул его и вышел на открытое пространство возле шестого причала.
Деловым шагом Мур повернул к «Прекрасной Дирте», его шаги отчетливо раздавались в тишине замершего порта. Так же деловито он повернул на причал и подошел к корме «Дирты». Вытащив из кармана блокнот, Мур сделал вид, что сверяет сделанные там записи с обозначенными под названием корабля данными. Затем медленно двинулся к носу и там повторил ту же процедуру.
Какой-то матрос окликнул его, заметив, что для работы вроде бы уже поздновато. Мур развел руками: служба, мол, и перешёл на другую сторону причала — к «Герою Дельмика». Убедившись, что больше никто не проявляет к нему интереса, он незаметно опустил в воду возле «Героя» установленную на восемь утра «коробку конфет» и, услышав лёгкий щелчок, удовлетворенно кивнул. Проделав на обратном пути то же самое возле кормы «Дирты», Мур направился к выходу из порта. Минуя «Звезду Пирта», он подарил конфеты и ей.
Торопливой походкой добросовестного службиста, спешащего домой после трудового дня, Мур прошагал от седьмого причала до ворот, встретив лишь возвращавшихся к своим кораблям моряков. Никого не заинтересовал парень с блокнотом в руках — в том числе и полицейского у выхода. Не дожидаясь предложения показать документы, Мур протянул ему удостоверение инспектора Морской Администрации, одновременно засовывая в карман отслуживший своё блокнот. Позднее возвращение не вызвало удивления у полицейского, и он благодушно взмахнул рукой на пожелание безбедной жизни.
Повернув на стоянку, Мур остановился как вкопанный: в открытом багажнике его автовикла копался полицейский, а второй внимательно следил за его манипуляциями и что-то время от времени говорил в радиотелефон.
Шагнув за спасительный угол, Мур постарался сообразить, что же произошло и почему копы заинтересовались багажником. Мур припомнил, что он, пожалуй, никогда не заглядывал в багажник машины Сагри Тимола. Что могло заставить полицию полезть именно туда? Что?
Внезапная догадка осенила Мура — он готов был надавать себе тумаков за непроходимую тупость! Все заключалось в том, что автовикл принадлежал прежде агенту СБ. Мур вспомнил, как инструктор по спецтехнике рассказывал о миниатюрных приемопередатчиках, которые использовали службы безопасности. Они снабжали такими устройствами машины и чуть ли не обувь подозреваемых субъектов, чтобы, отзываясь на условный сигнал, они давали точные координаты жертвы.
В голову Джеймса даже не приходила мысль, что подобное устройство служба безопасности может подсунуть в машину своего же агента, но, по-видимому, так и произошло. Возможно, за какие-то грехи он сам оказался под подозрением, а после того как был найден труп, принялись за поиски его машины.
Муру пришлось сделать ещё одно предположение. Вероятно, радиус действия этого устройства не особенно велик, именно поэтому никто до сих пор не отыскал мотающуюся в разных местах машину. Только широкий поиск по всему Дельмику помог им наконец выйти на угонщика и, умножив два на два, понять, что он и является убийцей Тимола. А надпись на сарае и письма вывели их на ВАБС, может быть — на главаря.
Надо было немедленно удирать и использовать для этого полицейскую машину, пока копы докладывают о своей удаче по рации. Уверенным шагом Мур миновал стоянку и увидел полицейский автовикл: к сожалению, за рулем сидел ещё один коп, старавшийся разглядеть, что делают его коллеги на стоянке. В сердцах Мур прицепил к днищу багажника свой любимый сувенир, постаравшись, чтобы он сработал через полчаса.
Теперь надо полагаться только на свои ноги: чем скорее он покинет порт, тем больше вероятность запутать следы. Кинув прощальный взгляд на свой автовикл, он увидел, что капот уже заперт, два копа сидят в патрульной машине, а третьего поблизости не видно: вероятно, следит за стоянкой из укрытия.
Без машины ему из города не выбраться: именно сейчас — после находки на стоянке — полиция Алтира оповещена о том, что в городе обнаружен опасный преступник. В этот момент по всему периметру замыкается непроницаемое кольцо полицейских застав, начинается гон зверя. Ату его!
Что ж, у него ещё в запасе пистолет, деньги, несколько «коробок конфет» и дополнительная мина — саквояж. В лицо здесь его никто не знает — и у него в запасе два лица. Правда, от документов и обличья инспектора Морской Администрации лучше все же избавиться. Конечно, они будут сидеть в засаде — ждать, когда дичь попадет в силки. Тем временем корабли уйдут в рейс, а про пакгауз им даже не догадаться.
Опасаясь, что полиция примется обыскивать порт, Мур решил отвлечь ее весьма действенным способом: если в городе прогремят взрывы, вся полиция помчится за злоумышленником по горячим следам. Поэтому оставшиеся коробки он рассовал под припаркованные машины, а саквояж с магнитной пластинкой из автовикла оставил у входа первой встретившейся почты, поставив взрывные устройства на получасовую готовность.
А теперь только и остается, что помолиться всем богам, чтобы помогли они «осе» благополучно достичь своего родного гнезда — спасительной пещеры.
Мур стремительно шагал по Алтиру, стараясь уйти как можно дальше от центра, где вскоре должна начаться канонада. Он так и не нашёл выхода из создавшейся ситуации, мозг отказывался решать предложенную ему задачу, постоянно выдавливая на поверхность пустое сожаление: «вот если бы…». Вот если бы не пропало в огне удостоверение Келана… Вот если бы Грейд вернул ему жетон Тимола… Вот если бы он не полетел на Дельмик…
Единственным преимуществом Мура было то, что никто не знал, кто же всё-таки убил Сагри Тимола. Единственная ниточка — отданный Грейду жетон — вела к его помощникам-бандитам, но если судить по сведениям об арестах, они до сих пор не попались.
В какой-то мере это обнадеживало. Но здесь таилась и опасность: не имея даже намека на личность убийцы, полиция способна организовать поголовные проверки всех видов транспорта, покидающего город, и подозрительная личность с пистолетом и огромной суммой денег, несомненно, вызовет подозрение. Значит, отпадали поезда, самолеты и автобусы.
Конечно, можно снова попытаться угнать машину. Но полиция, не дождавшись преступника у порта, решит, что он бросил свою тачку с тем, чтобы заменить ее другой: обычный, мол, бандитский прием. В этом случае автовикл — без документов на право владения им — станет ловушкой.
Было бы самым разумным попытаться купить новую машину, но в этот поздний час осуществить такое намерение невозможно. Значит, надо попробовать оформить ее прокат.
Он отыскал пункт проката, когда тот уже закрывался, однако любезный хозяин конторы согласился принять его. Мур объяснил, предъявив документы с печатью Морской Администрации, что занимается инспекцией порта, но по слабости здоровья не может долго ходить пешком. Поэтому на четыре дня ему нужен автовикл, желательно спортивной модели.
Хозяин сочувственно выслушал его и заявил, что постарается тут же оформить заказ, если они договорятся о цене. Мур не стал мелочиться, и довольный хозяин покинул офис, проговорив:
— Я сейчас же подготовлю машину и оформлю счёт. Подождите немного.
Сквозь неплотно прикрытую дверь Мур услышал, как он сказал кому-то:
— Этот парень у меня в офисе абсолютно безобиден, могу поручиться. Но все же позвони по оставленному номеру и скажи, что наш клиент торопится получить машину.
Не дожидаясь, пока это произойдёт, Мур стремительно покинул контору и постарался оставить между ею и собой как можно больше перекрестков.
Этот эпизод подсказал ему, что началась серьезная игра и на этот раз, кажется, все козыри на стороне противника. Он избавился от маски, просунув ее в прорезь крышки люка. Туда же последовали и документы инспектора. Он порадовался, что судьба пока к нему благосклонна: если бы не приотворенная дверь в офисе…
Мур понял, что единственный способ спасения, это обойти посты, установленные, скорее всего, на дорогах. Значит, надо незаметно обойти их, чтобы скрыться в лесу. Мур мечтал о зеленом сумраке деревьев, видя в нем едва ли не панацею от всех бед. Но вот как добраться до этого самого леса?
Внезапно его встревожил всполошный звук сирены: к центру города промчались пожарные машины. Мур проводил их взглядом и увидел, как над городом занимается зарево пожара: сработали, по-видимому, его «конфеты». Мур даже потёр руки от удовольствия — это был отличный финал его пребывания в Алтире. А когда к нему присоединится ещё и фейерверк на море, можно будет со спокойной совестью считать, что миссия на Дельмике завершилась успешно.
Джеймс с усмешкой подумал, что предусмотревший абсолютно все Вульф не удосужился добавить в инструкцию — после выполнения девятого этапа — ещё какой-нибудь пункт. Нельзя же было, в самом деле, написать что-нибудь вроде «похорон по первому разряду».
Ладно. Это на совести Вульфа, а пока следовало выбираться из Алтира. Мур увидел, как мимо него медленно прошёл автобус с надписью «Аэропорт» и остановился неподалеку. Не мешкая ни секунды, беглец вскочил в отворившуюся дверь, полагая, что ехавшие в нем агенты СБ, вероятно, давно выскочили, устремившись к очагам пожаров.
Мельком оглядев пассажиров, Мур не заметил подозрительных взглядов и, заплатив за проезд, устроился возле окна. Разумеется, он не рассчитывал воспользоваться услугами аэрофлота, но поездка на автобусе приближала его к вожделенному лесу, сберегая силы на будущее.
Когда вдали появились здания аэропорта, Мур вышел из автобуса и направился в сторону одиноко стоявшего домика: пусть пассажиры думают, что он приехал домой. Убедившись, что автобус благополучно отошел от остановки, Мур свернул к придорожным кустам и под их прикрытием пошёл к аэропорту: следовало всё-таки уточнить, насколько серьезным окажется здесь контроль пассажиров.
Темнота наступившей ночи позволила ему незаметно приблизиться к зданию вокзала, расположенного несколько в стороне от шоссе. Возле одиноко стоявшего у обочины автобуса кипела бурная жизнь: наряд полиции неторопливо проверял документы у выходивших из него пассажиров, а те, громко возмущаясь от непредвиденной задержки, пытались прорваться через кордон к летному полю. Мур понял, что поступил благоразумно, вовремя покинув автобус. Он не опасался, что кто-то из пассажиров вспомнит об этом факте: разгоревшиеся страсти наверняка перечеркнули это воспоминание.
Мур отметил, что проверкой документов занимались одновременно трое полицейских, и подумал, что обычно в наряд отправляются по двое. Лишь в редких случаях их бывает трое, а вот четверых он не видел никогда. Внимательно поглядев по сторонам, Мур заметил несколько позади автобуса полицейскую машину: свет в салоне не горел, дверцы распахнуты. Словно кошка, Джеймс беззвучно прокрался к ней и забрался на место водителя: ключ зажигания торчал в замке.
По-видимому, свара возле автобуса заглушила звук заводящегося двигателя, потому что пассажиры и их мучители обратили внимание на автовикл, лишь когда он пронесся мимо них: в свете фар Мур заметил недоумение и растерянность на лицах стражей порядка.
Вероятно, пройдет некоторое время, прежде чем поднимется тревога: полицейским придётся воспользоваться телефоном в здании вокзала, поскольку на проверку банального автобуса они не взяли с собой радиотелефон — он одиноко валялся на переднем сиденье. Следовало воспользоваться этой заминкой — и машина Мура полетела как птица.
Он представил себе, как «порадуются» в полицейском управлении Алтира, когда недотепы патрульные доложат, что какой-то злоумышленник не только прорвался за пределы оцепления, но ещё и воспользовался их машиной. Такая пощечина не останется безнаказанной, это Мур ощущал каждой клеточкой покрывшейся мурашками кожи, но пока он на коне — ещё не все потеряно. Он постоянно твердил себе это, словно заклинание.
Внезапно его осенило, что он может следить за ходом погони. Во всяком случае, стоит попытаться. Мур разглядел на лицевой панели кнопки с надписью «Прм» и «Прд» и, нажав на первую, включил на прием рацию, настроенную на полицейскую волну. В этот момент чей-то взволнованный голос докладывал:
— Говорит десятый патруль. Какой-то тип на стоянке пытался открывать дверцы всех машин подряд. При задержании сопротивления не оказал, заявив, что хочет домой. Судя по всему, смертельно пьян.
— Вызываю десятого. Узнайте адрес и отвезите по нему задержанного. Если окажется, что его там не знают, доставьте в штаб.
Мур подумал, что это весьма гуманное решение, поскольку пьянчужку, без сомнения, узнают домашние и тому не придётся безвестно погибнуть в подвалах СБ, что наверняка случилось бы в Пирте.
Ещё какой-то патруль потребовал направить подкрепление в «квадрат семь», и в этом ему было отказано. Вероятно, не тот объект, решил Мур.
Затем поступил ещё один вызов: горел какой-то склад. Дежурный пообещал направить туда первую же освободившуюся пожарную машину. Мур удовлетворенно подумал, что, по-видимому, все ещё ликвидируют последствия взрывов его мин.
Слушая переговоры, он пришел к выводу, что на этой частоте общались между собой полицейские машины внутри города. Отыскав переключатель частот, Мур поставил его на другое деление. Вскоре среди шумов эфира послышался мрачный голос:
— Пятнадцатый из Вилона. Дом окружен.
В ответ послышался приказ никого не выпускать, а если попытаются скрыться, взять живыми.
Значит, волна полицейского произвола докатилась и до Вилона. Может быть, это связано с тем, что там учебный аэродром, и власти опасаются, что кто-нибудь попытается удрать этим путем? Похоже, правительство объявило полномасштабную войну собственному народу, будучи не в состоянии справиться с опасностью извне.
Мур продолжал переключать частоты, стараясь отыскать сообщение об угоне полицейской машины, что имело бы отношение непосредственно к нему, но переговоры касались всяких, с его точки зрения, незначительных дел. Мур порадовался, что никто не упоминал порта, и подумал, что скоро события там займут весь эфир.
Расстояние между ним и Алтиром увеличилось уже до двадцати миль, когда внезапно прекратились все разговоры местного значения, прерванные грозными позывными из столицы:
— Говорит штаб Пирта! Внимание всем постам! Сообщение особой важности! В угнанной полицейской машине номер 21 находится опасный государственный преступник. Предположительное направление движения — шоссе Алтир — Вилон. Перекрыть район ИКС-8. Доложить, какие патрульные машины находятся ближе всего к месту событий. Усилить отряд блокирования.
Грозный голос отключился, и тотчас посыпались сообщения множества патрулей, уже подтянувшихся к этому загадочному ИКС-8. Мур не мог проследить за перемещением бесчисленных преследователей, поскольку кодовый язык приказов ни о чем ему не говорил. Ясно было одно: если он и дальше будет двигаться на Вилон, то наверняка попадет в умело расставленные сети.
Мур вспомнил, что каждый раз, укрывая машину в глубине леса, он заезжал в довольно густые дебри, но почти всегда там можно было беспрепятственно проехать. Поскольку все дороги — в том числе и проселки — наверняка взяты под контроль, остается ехать по бездорожью.
Можно, конечно, бросить ставшую опасной машину, но всё-таки четыре колеса значительно быстрее двух ног, и поэтому пока незачем добровольно переходить на кросс по пересеченной местности. Это он всегда успеет.
Приняв такое решение, Мур направил свой автовикл в просвет между придорожными кустами и, проехав немного, вернулся пешком к шоссе, чтобы проверить, насколько виден след его машины. Он только успел переворошить листву, как вдруг издали донесся рокот моторов. Мур рухнул на землю — и как раз вовремя: мимо него пронеслись три патрульные машины, выстроившиеся клином. Свет их фар широким веером пронзал ночную тьму, и Мур подумал, что провидение вновь спасло его: останься он на шоссе, все радиостанции уже зашлись бы в торжествующем реве.
Мур вернулся к автовиклу и немного отдышался, затем решительно направил нос машины прямиком на пещеру. Для того чтобы хоть немного освещать дорогу, он включил только подфарники, свет которых вряд ли был виден издали. Это давало ему возможность, двигаясь черепашьим шагом, хотя бы не натыкаться на деревья. Но в дополнение к корягам и кустам впереди маячили более серьезные препятствия: шоссе Ридан — Каст и железная дорога на Пирт.
Раскачиваясь, словно корабль в бурю, автовикл преодолевал милю за милей, и Мур порадовался, что никогда не страдал морской болезнью. Наконец впереди, за деревьями, замелькали огни идущих по шоссе машин: скорее всего, он добрался до первого препятствия. Выключив подфарники, Мур подъехал как можно ближе к дороге и вышел из машины. Стоя за мощным стволом, он принялся следить за движением и понял, что насторожившие его огни принадлежали колонне военных грузовиков. Убедившись, что за ними дорога пустая, он стремительно переехал шоссе и вновь углубился в лес.
Теперь он оказался в более обжитом районе леса: ближе к железной дороге могли находиться поселки и фермы. Мур постарался вспомнить, как выглядел пейзаж за окном, когда он путешествовал в одном вагоне со свиноподобным майором, но перед глазами возникла только картина погони, а это случилось возле самого Ридана.
Полагаясь на удачу, он продолжал с упорством маньяка двигаться в сторону пещеры, когда внезапно впереди замаячили контуры какого-то строения. Выйдя из машины, Мур обследовал неожиданное препятствие и понял, что оказался на задворках какой-то фермы. Строение оказалось амбаром, заполненным мешками с зерном и тюками чего-то мягкого, напомнившего Муру вату. Вокруг не оказалось ни души, и Мур растянулся на прогнувшихся под его телом тюках, чтобы хоть немного дать отдых уставшим от тряски мышцам.
Прислушиваясь к шорохам ночи, Мур уловил отдаленный гул. Он становился все отчетливее и громче: это где-то неподалеку грохотал поезд. Значит, теперь следовало отыскать переезд через железную дорогу.
Немного отдохнув, Мур отогнал машину в глубь леса и направил ее параллельно железнодорожному полотну, время от времени проверяя, есть ли возможность перебраться на ту сторону.
Между тем штаб Пирта продолжал отдавать распоряжения, называя какие-то координаты, но теперь напряженность в эфире явно поубавилась: по-видимому, район был полностью перекрыт и создавалось второе кольцо блокирования — именно этим патрулям и предназначались приказы центра. Остальные молча затаились в засаде, стараясь лишним словом не выдать своего присутствия: вероятно, кто-то из руководства сообразил, что угонщик может прослушивать их переговоры.
Внезапно машина остановилась. Мур с удивлением воззрился на погасшую панель, но вскоре догадался, что, похоже, закончилось топливо. Ничего не поделаешь, дальше придётся идти пешком, подумал он и с сожалением вылез из машины. Вместе с замолкнувшим двигателем умолк и призрачный мир голосов. Наступившая тишина страшила сильнее, чем переговоры врагов: казалось, они замолкли именно потому, что наконец-то обнаружили его.
Ориентируясь по звукам проходящих поездов, Мур дошел до железнодорожной насыпи и ползком перебрался на другую сторону, с шумом скатившись по склону в компании с песком и щебенкой. Привстав, он внимательно вслушался в тишину, но, кажется, его оглушительное вторжение не обеспокоило никого. Мур поднялся на ноги и осторожно двинулся вперёд, по-прежнему придерживаясь северо-восточного направления.
Где-то впереди, за стеной леса, пролегало шоссе Ридан — Пирт, а за ним его убежище, где он сможет затаиться до высадки десанта землян. Если судить по инструкции, захват планеты должен произойти спустя примерно неделю после завершения девятого этапа. Взбодренный этими рассуждениями, Мур убыстрил шаг, с удивлением обнаружив, что почти не спотыкается о корни деревьев и уже давно не налетал на стволы. Эту странность разъяснил первый же взгляд на небо: занятый своими мыслями, Мур просто не заметил, что уже забрезжил рассвет.
Вскоре Мур услышал шум моторов. Со всеми возможными предосторожностями он выглянул на дорогу и, когда та опустела, вышел на ровную поверхность шоссе. Он оказался в нескольких милях южнее своего ориентира и поэтому немедля устремился в сторону Пирта. Он испытывал наслаждение от нормального человеческого шага взамен ковыляющей походки сирианских аборигенов и надеялся, что отныне это станет для него обыденным делом.
Спустя примерно полчаса позади него послышался гул, и он поспешно нырнул под защиту леса. Мимо него промчалась колонна легких танкеток, облепленных приникшими к броне солдатами. Похоже, к Пирту стягивали наиболее мобильные армейские части, годные для действий внутри городской черты. Кажется, там заваривалось нешуточное дело.
Мур вспомнил о дезертирах, которых под конвоем возвращали в город, и подумал, что выведенным из терпения горожанам давно пора предпринять какие-то решительные действия. Однако запуганные жители вряд ли способны на открытое сопротивление, так что танкетки скорее всего предназначены для новых облав на подпольщиков из Всегалактической Ассоциации Борцов за Справедливость.
Вскоре над шоссе появились вертолеты, и Муру пришлось вновь идти по лесу, стараясь не оказываться на открытом пространстве. Вероятно, брошенную им машину обнаружил какой-нибудь фермер или железнодорожный рабочий, поэтому зона поиска существенно расширилась. Дело может дойти и до прочесывания леса, и тогда вновь возрастет опасность оказаться в кольце.
Словно отвечая опасениям Мура, по шоссе прогрохотали грузовики с солдатами, направляющиеся в сторону Пилара: возможно, операция начнётся оттуда, если в штабе решат, что место обнаружения машины должно стать центром огромного круга облавы. Очень может быть, что где-то в районе шоссе Алтир — Космопорт разворачивается встречная линия охотников за главарем ВАБС.
Однако вскоре он будет в относительной безопасности. Мур уже издали увидел искривленное дерево и, не доходя до него, углубился в лес. Теперь предстоял ещё двадцатимильный бросок, но сил оставалось не так уж много. Прошли целые сутки с того часа, как Мур уехал отсюда в Алтир, и все это время он не спал и почти не ел. Поэтому, примостившись за большим валуном, он немного подремал. В его тревожный сон сладкой музыкой вплетался вой барражирующих над шоссе вертолетов, казавшийся ему рокотом дюз земных кораблей.
С новыми силами Мур отправился к пещере, но примерно миль через десять обратил внимание на какой-то странный запах, которого наверняка здесь прежде не было. Через некоторое время он понял, что это запах гари. Он замедлил шаг и стал внимательно вглядываться в этот внезапно ставший незнакомым и опасным лес.
Вскоре дорогу ему преградили поваленные деревья: они лежали вершинами на запад, загромождая путь своими кронами. Страшная догадка посетила Мура. Он направился к северу, вдоль этого зеленого вала, и по стрелке компаса понял, что движется по гигантской дуге. Тогда, преодолев первую линию поваленных деревьев, он осторожно пошёл к пещере. Павших зеленых исполинов постепенно сменили опаленные пожаром остовы их собратьев, а дальше виднелась лишь обугленная земля.
Мур уже достиг той отметки, когда на циферблате часов начинал пульсировать крошечный огонек, но он так и не появился. Мур укрылся за рухнувшим стволом, чтобы оценить масштабы бедствия и оглядеться. Судя по уже почти потухшему пожару, о котором свидетельствовали лишь тлеющие там и сям стволы, взрыв произошел вскоре после того, как Мур уехал в Алтир. Он не почувствовал взрыва, занятый мыслями о своем новом задании, да и вряд ли сотрясение почвы сказало бы ему о чем-нибудь.
Значит, вскоре после того как он покинул пещеру, там появились непрошеные гости. Мур решил, что причиной обнаружения его убежища стала повышенная активность вертолетов, пилоты которых, патрулируя дороги и леса, заметили все ещё отчетливый след, оставленный дюзами звездолета. Но вот вопрос: успели ли доложить о своей находке те, кто побывал здесь? Если успели, то теперь власти выслеживают не только активиста ВАБС и убийцу агента СБ, но и лазутчика землян. Однако если до того, как доложить, они решили обследовать тайник, то все остались здесь — вместе с этими обугленными стволами.
В лесу Джеймс не заметил, чтобы за ним следили, но теперь ему казалось, что за поднимающимся ввысь дымом скрывается враг. Инстинкт самосохранения приказывал ему немедленно скрыться в лесу, но он цыкнул на него, и тот, завиляв хвостом, скрылся в глубинах сознания. Мур поднялся и пошёл проститься с радостным ручейком у подножия скалы.
На месте скалы с пещерой, ближнего леса и каменистого пляжа зияла гигантская воронка, которую бессмертная вода, стекающая с высокого плато, уже начала превращать в озеро. Да, смерть всегда означает новую жизнь — такова природа вещей, хотя и новая жизнь всегда ведет к смерти: все дело в том, как взглянуть на эту проблему.
Окинув прощальным взглядом обугленное пепелище, Мур решил искать убежища в лесу возле каменистого кряжа, расположенного к югу от бывшей пещеры. Возвращаться в те места, где он уже бывал, не следовало: там наверняка все ещё продолжались облавы. Однако необходимо было где-то раздобыть еду — и как можно скорее, пока его одежда ещё не обтрепалась от ночлегов на земле под открытым небом. А в том, что именно эта перспектива ожидала его, можно было не сомневаться.
Для того чтобы сориентироваться, Мур решил взобраться на плато, поднимавшееся выше самых высоких деревьев, и сверху осмотреть окружающую местность. Он старался вспомнить детали фотографий, которые рассматривал через стереопроектор в звездолете, но ничего не всплывало в памяти. Это и не удивительно — он тогда искал место для тайника, а в остальном решил полагаться на карту Дельмика. Теперь она исчезла вместе с остальным, и Муру самому предстояло уподобиться аэрозонду.
Путь к плато и восхождение на него заняли весь остаток дня. Отыскав на вершине некое подобие низкого горизонтального грота, Мур забрался туда и спокойно проспал до рассвета — без сновидений и кошмаров. Если бы не все усиливающееся чувство голода, можно было бы ожидать финала и здесь, но организм требовал своё, и Мур принялся тщательно осматривать окружающую местность.
С рассветом в воздух вновь поднялись вертолеты. Мур удивился, почему они не заинтересуются гигантской воронкой, возникшей буквально на днях, и подумал, не был ли взрыв спровоцирован случайным попаданием какого-нибудь снаряда или бомбы: накануне он слышал звуки, похожие на орудийные выстрелы. Может быть, обнаружив скопление дезертиров, так «удачно» сбросили бомбу? Этого он никогда не узнает.
Мур не боялся, что летчики заметят одинокую фигуру на плато: камни разных форм и размеров, громоздившиеся на вершине, создавали пестрый рисунок света и тени, среди которого способен затеряться не только человек, но даже слон, если бы он захотел посетить Дельмик. Поэтому Мур продолжал свои исследования и вскоре был вознагражден.
Дальше к югу, несколько восточнее Пилара, коптила небо невысокая труба. Мур предположил, что это какое-то кустарное производство, связанное с использованием древесины: вряд ли в лесу занимались, например, изготовлением компьютеров. Во всяком случае там была жизнь. На южной оконечности плато нашелся довольно удобный спуск, и к вечеру Мур добрался до трубы.
Это действительно оказался небольшой лесопильный завод. В окружавших его домах жили, видимо, местные рабочие, а ухоженные грядки и группы плодовых деревьев свидетельствовали об относительном благополучии обитателей этого крошечного поселка. Возле распахнутых ворот завода замерли огромные лесовозы. Мур так часто крал на Дельмике машины, что и теперь у него зачесались руки сесть за руль одного из чудовищ. Но что бы он стал с ним делать? Сейчас власти хотя бы не знают, где скрывается беглец, а угон такого гиганта вмиг выдаст его. Поэтому было предпочтительнее украсть немного овощей и фруктов.
Спрятавшийся в кустах Мур видел, как несколько рабочих ставили в кузов небольшого грузовика ящики с зеленью, готовясь, вероятно, отвезти их на продажу. Уловив момент, когда возле машины никого не оказалось, он ловко стащил из кузова какие-то дары земли и незаметно скрылся в лесу. Увидев, что никто не заметил пропажи, он добавил к своей добыче и некоторое количество фруктов, сорвав их прямо с дерева.
Возвращаться на плато не имело смысла: вдруг возле воронки всё-таки решат устроить засаду. Поэтому, переночевав в лесу, Мур решил выйти из зоны возможных облав, двигаясь в сторону Ридана. Он был твёрдо убежден, что наткнется в конце концов на какую-нибудь лесную дорогу, которая выведет его к селу или ферме, где можно будет снова добыть еды.
Здесь, в глубине леса, Мур чувствовал себя затерянным и одиноким, словно стал единственным жителем этой ещё никем не завоеванной планеты. Густые зеленые дебри ещё не знали ни войн, ни ненависти, ни горя, и Джеймсу казалось, что он один из них — такой же мудрый, спокойный… равнодушный.
Но он был «осой», и новое своё мироощущение отнес на счёт гипнотического воздействия безмолвных деревьев… а может быть, и банального чувства голода.
Спустя два дня Мур наткнулся на узкую лесную дорогу, идущую с востока на запад. Мур немного подумал и повернул на запад — в сторону шоссе на Ридан. Через некоторое время он оказался возле местечка Элвер. Мур вспомнил, что видел это название на карте: поселок находился немного южнее Пилара. Предполагая, что в своих странствиях по лесу он уже миновал зону облавы, Мур все же решил немного оглядеться.
Скрываясь за деревьями, он принялся наблюдать за жизнью поселка: на первый взгляд здесь царили мир и покой. На главной улице, являющейся продолжением лесной дороги, он разглядел обычный сельский магазин, а напротив него — нечто, напоминающее городской бар. Возле этого центра цивилизации стояла небольшая группа местных жителей, обсуждающих — если судить по жестикуляции — какие-то новости. Однако вскоре они разошлись по своим делам.
Пока Мур следил за ними, из леса выехал грузовик и затормозил возле бара. Водитель торопливо хлопнул дверцей и исчез внутри заведения. Мур решил последовать его примеру. Тщательно осмотрев себя, он стряхнул с одежды приставшие к ней травинки, пригладил волосы и искренне порадовался тому, что состав, которым — по распоряжению Вульфа — обработали его лицо, препятствовал росту бороды и усов. В противном случае, решил он, многодневная щетина могла бы перепугать все население поселка до смерти: сирианцам несвойственно такое украшение.
Бар оказался, в сущности, небольшим ресторанчиком, где часто обедали водители грузовиков: пока Мур шёл к нему, возле остановился ещё один. Поэтому появление нового лица никого из посетителей не удивило. Умыв руки возле примитивного устройства, напоминающего чайник, Мур мельком взглянул в щербатое зеркало. Оттуда глянуло на него лицо, напоминающее обтянутый кожей череп — то самое лицо, которое Мур создал с помощью маски инспектора. Но, в отличие от поддельного, оно нынче стало его собственным. Что ж, поживем и с таким, усмехнулся про себя Мур и подошел к стойке.
На вопрос бармена: «Что вам угодно?» — он ткнул пальцем в первое попавшееся название и, получив тарелку с едой, устроился за столиком возле окна. Стараясь есть как можно медленнее, он краем глаза следил за барменом: тот не отрывал от него удивленный взгляд. Мур подумал, что же так привлекло к нему внимание парня за стойкой, и вспомнил, что машинально заказал самое дорогое блюдо, едва ли — по мнению бармена — соответствующее его кошельку.
Попросив добавки, Мур справился и с ней, а затем подошел к стойке заплатить за съеденное. Получив свои деньги, успокоившийся бармен вступил в светскую беседу:
— Я прежде вас не видел. Вы не местный?
— Я просто здесь редко бываю, хотя и живу недалеко — в Вилоне, — ответил Мур.
— Всё-таки довольно далеко для пешей погулки, — заметил бармен.
— Я прошёл пешком всего милю, — усмехнулся Мур. — Мой автовикл забарахлил неподалеку, а сил на ремонт не осталось. Вот я и решил «подзаправиться» сам, а потом заняться починкой, — пояснил Мур.
У бармена вытянулось лицо.
— Но ведь из Вилона с нынешнего утра не выпускают ни одной машины, так мне сказал полицейский.
— Это для меня новость, — озадаченно проговорил Мур. — Когда я вчера отправился на лесопильный завод, ни о чем таком слышно не было. А что говорят о въезде в город?
— Вроде бы и въезд закрыт. Но, я думаю, это касается приезжих, а вы местный. Не могут же они не пустить вас домой, верно?
— Я очень на это надеюсь, — искренне отозвался Мур, направляясь к двери. Взявшись за ручку, он оглянулся и произнёс: — Безбедной вам жизни, уважаемый.
Бармен ответил ему той же традиционной фразой.
Похоже, все обошлось, но какая-то неопределенность во взгляде бармена насторожила Мура: пожалуй, в будущем надо избегать обжитых мест. Поэтому сейчас — раз уж он все равно здесь — следовало обеспечить себя всем необходимым.
Не мешкая, Мур перешёл улицу и открыл дверь в магазин. Тот торговал, как и принято на селе, абсолютно всеми предметами, необходимыми для жизни. Мур запасся бесчисленным количеством разнообразных баночек с готовой едой и напитками, попросил упаковать все в большую сумку, купленную тут же, и покинул магазин, не вызвав к себе никакого интереса.
Закинув сумку с припасами через плечо, Мур повернул в сторону Пилара, махнув на прощание бармену из ресторана, который почему-то торчал на улице, возле дверей своего заведения. Мур решил, что будет лучше, если тот увидит, как его недавний клиент спокойно покидает поселок, направляясь к оставленной где-то неподалеку машине. Однако за поселком Мур снова углубился в лес.
Теперь, когда проблема с едой была на какое-то время снята, необходимо было определиться с дальнейшим. Мур не собирался оставаться в лесу на долгое время, тем более что вторжение землян на Дельмик могло в ближайшее время и не состояться. Он решил, что отправится к Ридану и постарается там как-то легализоваться. Если он сумеет раздобыть подлинные документы, то сможет снять где-нибудь на окраине комнатку и затеряться в суетливом муравейнике городской жизни.
С деятельностью «осы» покончено раз и навсегда — это решил за него загадочный взрыв пещеры. Начинается новый этап, и он с самого начала омрачен необходимостью нового преступления, возможно, даже убийства: документы добровольно никто не отдаст. И ещё одно обстоятельство — цвет кожи. Вульф, кажется, упоминал о четырех месяцах гарантии. Ну, тогда время ещё есть, отмахнулся от этой проблемы Мур: в крайнем случае запьет с тоски по родине, и тогда требуемый оттенок самостоятельно вернется на физиономию.
Итак, у него остались оружие, деньги и твердое намерение не сдаваться — ни полиции, ни СБ, ни судьбе.
Мур шёл по обочине шоссе в сторону Ридана. Наступила ночь, и он позволил себе выйти из леса и воспользоваться темнотой, чтобы хотя бы часть пути проделать по ровной дороге. Он шёл, настороженно вслушиваясь в звуки ночи, готовый в любой момент укрыться за придорожными кустами.
Внезапно где-то далеко позади раздался приглушенный расстоянием грохот, и почва под ногами отозвалась на него резким содроганием. Мур оглянулся: далеко на севере небо полыхало пожаром, словно одновременно взлетели вверх миллиарды осветительных ракет.
Со стороны Ридана — с юга на север — небо прочертили ослепительные оранжевые стрелы: по-видимому, в воздух устремились ракеты. А на севере по-прежнему бесновалось пламя, окрашивая багровым цветом гигантские спирали дыма.
Над головой Мура промчалась огромная черная сигара, на миг заслонив собою звёзды и опалив его нестерпимым жаром. Ударная волна сбила его с ног, и он, пару раз перевернувшись через голову, остался лежать в придорожной канаве, с трудом ловя воздух разинутым от напряжения ртом.
Справившись с дыханием, Мур выбрался на шоссе, поднял взгляд вверх и едва не ослеп: тысячами солнц вспыхнули в вышине прожектора земных звездолетов. Вторжение на Дельмик началось!
Завизжав от восторга, Мур высоко подпрыгнул и принялся неистово скакать по пустынному шоссе. Ни одному бесноватому шаману не пришли бы в голову такие коленца, которые откалывал Мур, исполняя языческий пляс в честь единственного бога, почитаемого во всех закоулках вселенной, имя которому — ПОБЕДА.
Немного успокоившись и вновь получив возможность как-то оценить обстановку, Мур заметил, что основная армада кораблей ушла на север — к Пирту и Касту. Вторая волна звездолетов разошлась веером, опоясывая Дельмик сверкающими нитями своих огней. Некоторые корабли устремились вниз, и Мур заметил, как в миле от него возникла над шоссе гигантская колоннада зеленоватых лучей, увенчанная медленно опускающейся ракетой.
Не помня себя от восторга, он помчался к ней и чуть не упал, воткнувшись головой в невесть откуда появившегося рослого солдата. Растерянно оглядевшись, он увидел, что его окружило кольцо таких же солдат, а первый тем временем насмешливо произнёс:
— Ну и горазд же ты бегать, парень!
Только сейчас Мур понял, что перед ним команда с опустившегося на его глазах звездолета, и затеребил за рукав преградившего ему дорогу солдата:
— Я тоже с Земли. Мое имя — Джеймс Мур.
Тот чуть брезгливо отцепил руку Мура от своего рукава и все так же насмешливо проговорил:
— Сейчас все станут прикидываться землянами, чтобы спасти свою шкуру. — Он обернулся к одному из команды. — Отведи его в лагерь, Чарли. Там ему будет с кем пообщаться. — И он отвернулся от Мура.
В ответ послышалось: «Есть, сержант!» — и чья-то рука легла на плечо Джеймса.
— Я в самом деле землянин, — в отчаянии от того, что ему не верят, сказал он. — Доложите обо мне начальству!
— Можно подумать, что начальству есть время слушать бредни сошедшего с ума сирианца, — небрежно бросил сержант.
— Но я же говорю на одном языке с вами! — привел Мур последний довод.
— Этим никого нынче не удивишь, парень, — поставил точку в разговоре сержант. — Уведи его, Чарли.
Лагерь военнопленных, куда поместили Мура, находился неподалеку от космопорта. Количество заключенных с каждым днем все увеличивалось, но никто не говорил о дальнейшей судьбе задержанных. Их довольно хорошо кормили, правда, многие воротили нос от земной пищи, а для того чтобы обеспечить хотя бы минимальный комфорт, каждому выдали спальный мешок.
Безделье и неопределенность создали благоприятную почву для всевозможных слухов и домыслов, и Мур подумал, что тайное оружие, именуемое сплетнями, действует безотказно при любых обстоятельствах. Особенно старались юркие разговорчивые проныры с неприметной внешностью. Они подсаживались к заключенным и таинственно сообщали им, что являются членами знаменитой ВАБС. Пытаясь вызвать собеседников на откровенность, они уверяли, что очень скоро порядок на Дельмике изменится и все, кто сочувствовал Ассоциации, будут вознаграждены за страдания.
Мур прекрасно понимал, что всесильная служба безопасности не захочет примириться с поражением и постарается взять реванш, как только земляне покинут Дельмик. И теперь с помощью провокационных разговоров они выявляли будущих жертв своих застенков.
Но, по-видимому, жители Дельмика многое поняли, пережив и облавы, и внезапные исчезновения соседей, и ложь прессы, и открытое попирание их прав. Когда трое из этих ретивых шептунов однажды утром не проснулись вовсе, остальные говоруны попритихли.
Джеймса тоже терзала неопределенность: он не мог поверить, что ведомство Вульфа забыло о нем. На неоднократные попытки обратить на себя внимание, он чаще всего слышал предложения взглянуть на себя в зеркало.
Так минули две недели.
Однажды утром, когда заключенных построили на утреннюю поверку, к ним вышел какой-то незнакомый офицер. Он заговорил, и его голос, усиленный микрофоном, эхом отозвался во всех закоулках лагеря:
— Есть ли среди вас Джеймс Мур?
— Это я, — негромко ответил Мур, сделав шаг вперёд.
Изумленный офицер сначала онемел от неожиданности, а потом приказал Муру немедленно идти в казарму караула. Там он напустился на Джеймса:
— Вот уже две недели мы ищем вас по всему Дельмику, а вы затаились здесь и помалкиваете! Вас вызывают в штаб военной разведки. Следуйте за мной.
Мур отправился за офицером, который продолжал что-то сердито ворчать, прекрасно понимая, что именно его служба виновата в задержке, но явно не желая признаваться в этом. Выйдя за пределы лагеря, они сели в ожидавшую офицера машину, и вскоре Мур оказался у знакомой остановки на шоссе Космопорт — Пирт.
Машина остановилась возле одного из домов поселка, и сердитый офицер рывком отворил дверь, проговорив:
— Ваше приказание исполнено, господин майор.
Он втолкнул Мура в комнату, захлопнул за ним дверь, и Мур услышал звук поспешно отъехавшей машины. Пожав плечами и усмехнувшись, он взглянул на хозяина кабинета: тот тоже улыбался.
— Это он сбежал от выговора, — пояснил майор. — Две недели искали вас, а вы, оказывается, находились буквально в нескольких шагах. Присаживайтесь.
После того как Мур сел в предложенное кресло, майор задумчиво проговорил, просто констатируя факт:
— Значит, вы и есть Джеймс Мур. — Потом обратился к нему: — Мы хорошо осведомлены о вашей деятельности на Дельмике. Мистер Вульф весьма лестно отозвался о вас.
Мур вопросительно взглянул на собеседника: вряд ли его искали по всей планете для того, чтобы похвалить, — обстановка не соответствовала представлениям Мура о чествовании героя. Следовательно, здесь какой-то подвох — в духе Вульфа.
Не дождавшись реакции Мура, сотрудник военной разведки продолжил:
— Нами утрачена связь с планетой Аршан, куда был направлен агент по имени Кингсли. Скорее всего, он погиб. — И майор опять замолчал.
«Ага, наконец-то дошли до сути», — подумал Мур, но решил не облегчать миссию майора. Это была его маленькая месть за переживания двух последних недель.
— По согласованию с мистером Вульфом мы решили направить вас на Аршан. Отправление завтра.
— Преемник, значит, — пробормотал Мур.
— Простите, я не расслышал, что вы сказали, — встрепенулся майор.
— Да так, ничего. Просто хотел поинтересоваться, какая там у них форма носа? — ответил Мур.
Он шёл к столу, за которым с важным, серьезным видом восседали члены Мирового Совета. Их было двенадцать — все седовласые, с пронизывающими взглядами; на морщинистые лица этих людей наложили отпечаток долгие прожитые годы и опыт. Члены Совета молча наблюдали за вошедшим, плотно сжав тонкие губы.
Толстый ковёр слегка шуршал под ногами. Судя по напряженному молчанию, по выжидательным взглядам, по тяжелой, тревожной тишине, которую нарушал лишь шорох ковра, происходило нечто весьма неординарное.
Приблизившись к большому столу в форме подковы, человек остановился и медленно обвёл всех взглядом, начиная с неопрятного мужчины слева и кончая толстяком справа. Один-два члена Совета беспокойно шевельнулись под этим пристальным взором, словно теряя уверенность в себе; каждый явно испытывал облегчение, когда пронзительный взгляд скользил дальше, переходя на его соседа.
Наконец человек посмотрел на сидевшего в кресле председателя Освальда Герата с шевелюрой, напоминающей львиную гриву, и не спеша, размеренно произнёс:
— Капитан Дэвид Рэйвен прибыл в ваше распоряжение, сэр.
Глаза Рэйвена серебристо блеснули.
Откинувшись на спинку кресла, Герата вздохнул и уставился на огромную хрустальную люстру на потолке. Трудно было сказать — то ли он собирается с мыслями, то ли силится избежать взгляда Рэйвена, то ли считает: для того, чтобы собраться с мыслями, ему не следует смотреть капитану в глаза.
Остальные члены Совета повернулись к Герата: чтобы не упустить ни единого слова председателя и в то же время чтобы иметь повод не смотреть на Рэйвена. Все наблюдали за тем, как капитан входил, но никому не хотелось разглядывать его вблизи, и никому не хотелось, чтобы Рэйвен разглядывал их.
Продолжая хмуро смотреть на люстру, Герата произнёс так, будто взваливал на свои плечи нежеланную, но неизбежную ношу:
— Идет война.
Сидевшие за столом молча ждали, но ответом им была лишь тишина.
— Я обращаюсь к вам вслух, — продолжал Герата, — поскольку у меня нет иного выбора. Будьте любезны отвечать так же.
— Да, сэр, — проговорил Рэйвен.
— Идет война, — слегка раздраженно повторил Герата. — Вас это не удивляет?
— Нет, сэр.
— А напрасно, — вмешался кто-то из членов Совета, слегка задетый бесстрастностью Рэйвена. — Мы воюем уже почти полтора года, однако выяснилось это только сейчас.
— Предоставьте переговоры мне, — отмахнулся от коллеги Герата.
На мгновение — лишь на короткое мгновение — он встретился взглядом с Рэйвеном, затем спросил:
— Вы знали или хотя бы подозревали, что мы находимся в состоянии войны?
Рэйвен мысленно улыбнулся.
— То, что война рано или поздно начнётся, было ясно с самого начала.
— С какого начала? — спросил толстяк, сидевший справа.
— С того момента, как мы преодолели космическое пространство и обосновались на другой планете, — с невозмутимым спокойствием ответил Рэйвен. — С тех пор, в свете изменившихся обстоятельств, война стала неизбежной.
— То есть мы совершили некую ошибку?
— Вовсе нет. За прогресс приходится платить. Рано или поздно нам в любом случае предъявили бы счёт.
Ответ не удовлетворил членов Совета. Капитан слишком быстро перешёл от предпосылки к следствию, и люди не смогли уследить за его логикой.
— Прошлое не имеет значения, — вновь заговорил Герата. — Сейчас мы уже не можем его изменить. Наша задача — уладить нынешние проблемы и проблемы ближайшего будущего.
Он потёр синеватые щеки и добавил:
— Проблема номер один: война. Нас атакуют Венера и Марс, а официально мы ничего не можем предпринять. Дело в том, что идет война, которая таковой не является.
— Не сошлись во мнениях? — спросил Рэйвен.
— Да, с все началось с расхождения во взглядах, но теперь наши противники перешли от слов к делу. Без всякого формального объявления войны — более того, внешне демонстрируя дружбу и заявляя о кровном братстве — они проводят свою политику военным путем, если можно так выразиться. Как ещё это описать, я не знаю.
В голосе Герата зазвучал гнев:
— Война идет уже около полутора лет, а мы лишь сейчас обнаружили, что нам наносят частые и тяжелые удары. Подобное не может продолжаться долго.
— Все войны продолжаются слишком долго, — заметил Рэйвен.
Мысль эта показалась собравшимся весьма глубокой. Послышалось одобрительное бормотание, многие кивнули. Двое даже бросили на капитана взгляды, хотя и мимолетные.
— Хуже всего то, — продолжил Герата, — что нас хитростью вынудили запутаться в нашей же сети, и выхода из сложившейся ситуации не существует… По крайней мере, выход нельзя найти официальными способами. Каким в данном случае будет наш ответ?
Не ожидая предложений членов Совета, он сам ответил на свой вопрос:
— Мы должны действовать неофициально.
— А я должен стать козлом отпущения? — проницательно спросил Рэйвен.
— Да, вы будете козлом отпущения, — подтвердил Герата.
На мгновение повисла тишина — пока Рэйвен вежливо ожидал продолжения, члены Совета погрузились в раздумья. У них имелся веский повод для размышлений. Войны случались и прежде, в далёком, очень далёком прошлом; некоторые из них тянулись медленно и мучительно, другие были быстрыми и кровавыми. Но все эти войны велись на Земле.
Конфликт между планетами был чем-то новым, совершенно иным. Он порождал беспримерные проблемы, к которым были неприменимы уроки прошлого. Более того, эта новая война, что велась с помощью новейшего оружия, с применением невиданных прежде технологий, ставила вопросы, не имевшие ответов в опыте былых веков. Сейчас можно было опираться лишь на жестокие и мрачные факты современности.
— Венеру и Марс, — после недолгого молчания угрюмо заговорил Герата, — давно населяют представители вида «человек разумный», такие же, как мы, из той же плоти и крови. Они — наши дети, но больше не считают себя таковыми. Они полагают, что уже достаточно взрослые, чтобы отправляться куда им вздумается, поступать как угодно и возвращаться домой, когда им заблагорассудится. Последние несколько столетий они ратовали за самоуправление. Они требовали ключей от дома, ещё не успев обсохнуть после крещенской купели. Мы снова и снова отказывали им. Мы говорили, что нужно подождать, проявить терпение.
Герата снова глубоко и протяжно вздохнул.
— Понимаете, в какое положение это нас ставит?
— В какое? — снова улыбнулся Рэйвен.
— Мы оказались перед лицом дилеммы, где одно решение не лучше другого.
Герата беспокойно поерзал в кресле.
— Без самоуправления марсиане и венерианцы остаются землянами. Они официально, на законных основаниях, делят с нами наш мир и пользуются теми же правами, что и земляне; являются такими же гражданами, что и мы.
— И?..
— И это означает, что они могут прилетать сюда, когда захотят, группами любой численности и оставаться здесь, сколько пожелают.
Подавшись вперёд, Герата раздраженно хлопнул ладонью по столу.
— Они могут запросто войти в открытую дверь, нашпигованные мыслями о саботаже и всякими злобными замыслами, а мы не можем их остановить. Мы не можем отказать им, пока не сделаем теми, кем они и стремятся стать, а именно — чужаками. Но чужаками мы их делать не будем.
— Скверно, — сочувственно проговорил Рэйвен. — Насколько я понимаю, для такого решения у вас имеются серьезные причины?
— Конечно. Десятки причин. Мы препятствуем чужому прогрессу вовсе не из извращенного упрямства. Но бывают времена, когда приходится жертвовать желаемым ради того, чтобы получить жизненно необходимое.
— Нельзя ли конкретнее? — попросил Рэйвен.
Герата поколебался, потом снова заговорил:
— Главная причина известна лишь нескольким избранным. Но я могу сказать: мы приблизились к тому, чтобы достичь Внешних планет. Это скачок, чертовски большой скачок. Чтобы его совершить, нам потребуются объединенные ресурсы трех миров, не раздираемых недальновидными противоречиями.
— Могу себе представить, — согласился Рэйвен, думая о стратегическом положении Марса и о невероятно богатых топливных ресурсах Венеры.
— И это далеко не все. — Герата понизил голос, чтобы слова его прозвучали более весомо. — Со временем будет совершен новый скачок, который доставит нас к альфе Центавра, а может, и дальше. Есть неопубликованные, но достаточно убедительные данные, говорящие о том, что в конечном итоге мы можем встретиться с другой высокоорганизованной формой жизни. Если это произойдёт, нам придётся держаться вместе, как бы сильно при других обстоятельствах мы ни были разобщены. Тогда не время будет говорить о марсианах, венерианцах, землянах, юпитерианцах и так далее. Все мы станем жителями Солнечной системы. От этого никуда не деться. Так должно быть, и так будет, нравится это или нет склонным к национализму субъектам.
— Таким образом, вы сталкиваетесь с очередной дилеммой, — заметил Рэйвен. — Мир можно обеспечить, опубликовав факты, на которых зиждется ваша политика, но это вызовет всеобщую тревогу и противодействие дальнейшей космической экспансии.
— Именно. Вы попали в самую точку. Слишком далеко зашел конфликт интересов.
— Гм… неплохое начало! Взаимная вражда, какую даже трудно себе вообразить. Мне это нравится — напоминает занимательную шахматную задачу!
— Именно так и воспринимает проблему Карсон, — сообщил Герата. — Он называет ее «супершахматами» — вам ещё предстоит узнать почему. По его словам, пришло время поставить на доску новую фигуру. Вам лучше встретиться с ним прямо сейчас. Карсон обшарил весь мир, чтобы найти такого человека, как вы.
— Меня? — изобразил легкое удивление Дэвид Рэйвен. — Что же, по его мнению, во мне такого особенного?
— Этого я не знаю, — Герата явно не горел желанием развивать эту тему. — Подобные вопросы находятся в исключительном ведении Карсона, а у него имеются свои тайны. Вы должны с ним немедленно встретиться.
— Очень хорошо, сэр. Что-нибудь ещё?
— Только одно: вас доставили сюда не для того, чтобы удовлетворить наше любопытство, а для того, чтобы вы поняли — за вами стоит Мировой Совет, пусть и неофициально. Ваша задача — придумать, как закончить эту войну. У вас не будет ни документов, ни полномочий, ничего, что отличало бы ваш статус от статуса любого другого человека. Вам придётся полагаться лишь на свои способности и нашу моральную поддержку. И это все, что у вас будет!
— Вы считаете, перечисленного хватит?
— Не знаю, — озабоченно признался Герата. — Но не в моем положении об этом судить. Карсон куда более компетентен в таких делах.
Наклонившись вперёд, Герата выразительно добавил:
— Если хотите знать мое мнение, очень скоро ваша жизнь не будет стоить ломаного гроша… Но я искренне надеюсь, что ошибаюсь.
— Я тоже, — бесстрастно ответил Рэйвен.
Все снова беспокойно зашевелились, подозревая, что он втайне потешается над ними. Потом опять наступила полная тишина; если раньше люди избегали смотреть на Рэйвена, теперь все не сводили с него глаз. Он поклонился и столь же неспешно и уверенно, как вошёл в эту комнату, покинул ее под тихое шуршание ковра. Бесшумно закрылась большая дверь.
— Война, — заметил Герата, — вовсе не игра в одни ворота.
Внешностью Карсон походил на гробовщика — высокий, худой, с печальным лицом человека, постоянно сожалеющего о бренности бытия и о вынужденных расходах на цветы. Но все это была лишь маска, скрывающая живой проницательный ум — ум, который мог общаться без помощи губ. Иными словами, Карсон был мутантом первого типа, истинным телепатом, которые отличались от субтелепатов тем, что могли по желанию закрывать свой разум от других.
С мрачным одобрением посмотрев на столь же высокого, как он сам, но более широкоплечего и крупного Рэйвена, окинув взглядом его худое, выразительное лицо, темно-серые глаза и черные волосы, Карсон без колебаний вступил с ним в мысленный контакт. Мутанты первого типа всегда узнают друг друга с первого взгляда, как обычный человек видит другого просто потому, что не слеп.
— Герата сказал что-нибудь? — мысленно спросил Карсон.
— Да. Весьма впечатляюще, но неинформативно.
Садясь в кресло, Рэйвен взглянул на металлическую табличку на столе: «Карсон, директор Бюро безопасности Земли».
— Это чтобы вы не забыли, кто вы такой? — Рэйвен показал на табличку.
— В известном смысле — да. Табличка настроена на нейроволну и излучает именно то, что на ней написано. Техники утверждают, что она обладает противогипнотическим действием.
На губах Карсона мелькнула кислая улыбка.
— Пока не было случая это проверить. Впрочем, я и не спешу проверять. Если уж гипнотизер доберется сюда, его вряд ли удастся остановить подобной штуковиной.
— Но уже то, что кто-то считает, будто она может вам пригодиться, выглядит довольно зловеще, — заметил Рэйвен. — Здесь что, все страдают паранойей? Даже Герата намекал, что я стою одной ногой в могиле.
— Это, конечно, чересчур, но не лишено оснований. Герата делится со мной кое-какими мрачными подозрениями. А именно — он считает, что в нашем Совете есть минимум один представитель пятой колонны. Эго всего лишь предположение, но если оно мало-мальски верно, с данного момента кто-то следит за каждым вашим шагом.
— Приятно слышать. Вы откопали меня лишь затем, чтобы похоронить.
— Вашего появления перед Советом было не избежать, — сказал Карсон — Они настаивали, что должны вас увидеть, с моего согласия или без оного. Я был против, и Герата об этом знал, но отмел мои возражения с помощью моих же собственных аргументов.
— Каким образом? — спросил Рэйвен.
— Он сказал, что если вы всего на одну десятую так хороши, как я утверждаю, то беспокоиться не о чем; гораздо больше следует беспокоиться врагам.
— Гм… Значит, я должен оправдать свою воображаемую репутацию, которую вы заранее для меня сочинили. Вам не кажется, что у меня и без того хватает забот?
— Создать вам кучу забот было моей задумкой, — с неожиданной жесткостью заявил Карсон. — У нас нет выхода, кроме как загнать рабочую лошадку.
— Полчаса назад я был козлом отпущения. Теперь я лошадка… Какие ещё животные на очереди? Как насчет подсадной утки?
— Вам придётся подманить нескольких весьма странных птиц, чтобы не отстать от оппозиции, не говоря уже о том, чтобы ее опередить.
Выдвинув ящик, Карсон извлек лист бумаги и мрачно уставился на него.
— Это все, что нам пока удалось раздобыть из совершенно секретного перечня внеземных разновидностей людей. Номинально и в соответствии с законом они — представители вида «человек разумный», но фактически они — иные.
Карсон взглянул на собеседника.
— В данный момент на Венере и Марсе насчитывается по крайней мере двенадцать различных типов мутантов. Например, тип шестой — хамелеоны.
— Кто? — Рэйвен застыл в кресле.
— Хамелеоны, — повторил Карсон, облизывая губы, словно при виде особо аппетитного трупа. — Они не стопроцентные люди, хотя по виду их не отличишь от человека. С точки зрения хирурга, в них нет ничего необычного. Но они рождаются с лицевой частью черепа, состоящей из хрящей, а не из костей, и черты их лица могут меняться самым невероятным образом. Вы могли бы поцеловать одного из них, считая, что это ваша мать, — если бы ему пришло в голову принять облик вашей матери.
— Говорите за себя, — сказал Рэйвен.
— Вы понимаете, о чем я, — настойчиво продолжал Карсон, — Что касается их мимики — ее просто нужно увидеть, чтобы поверить.
Он показал на гладко отполированную поверхность стола.
— Представьте себе, что это гигантская шахматная доска с бесчисленным множеством клеток. Мы играем белыми с помощью шахматных фигур-человечков. Нас два с половиной миллиарда против тридцати двух миллионов венерианцев и восемнадцати миллионов марсиан. С виду кажется, будто у нас огромный перевес. Мы полностью превосходим их в численности.
Карсон пренебрежительно махнул рукой.
— Но в численности чего? Пешек!
— Конечно, — согласился Рэйвен.
— Можете вообразить, какой ситуация видится нашим противникам: да, они проигрывают в числе, но компенсируют численность пешек фигурами — конями, слонами, ладьями, ферзями… И, что для нас хуже всего, новыми фигурами с необычными способностями. Наши противники полагают, что до тех пор могут поставлять десятки и сотни мутантов, каждый из которых дороже целого полка пешек, пока не сведут нас с ума.
— Ускорение эволюционных факторов, — задумчиво проговорил Рэйвен. — Вот непосредственный результат завоевания космоса, столь неизбежный, что я не понимаю, каким образом этого не учли в первую очередь. Даже ребёнок мог бы сделать соответственный логический вывод.
— В то время представители старшего поколения были одержимы идеей атомной энергии, — ответил Карсон. — С их точки зрения, для возникновения большого количества мутантов требовалась всемирная катастрофа, вызванная радиоактивными материалами. Им просто не пришло в голову, что орды направлявшихся на Венеру колонистов не могли провести пять месяцев в космосе без ежечасного, ежеминутного воздействия космических лучей на их гены — воздействия, которое должно было привести к очевидным последствиям.
— И люди задумываются об этом только сейчас!
— Да, но раньше они просто не видели за деревьями леса. Черт побери, дело дошло до того, что были построены корабли с двойной оболочкой, содержавшей поглотительный слой сжатого озона, который уменьшал излучение, так что оно становилось всего в восемьдесят раз выше земного… Но они так и не поняли, что в восемьдесят раз выше — это всё-таки в восемьдесят раз. Вероятностный разброс с течением времени выравнивается, и теперь можно сказать, что полеты на Венеру породили примерно в восемьдесят раз больше мутантов, чем могло бы появиться естественным путем.
— С Марсом ещё хуже, — заметил Рэйвен.
— Вне всякого сомнения, — согласился Карсон. — Несмотря на меньшую численность населения, на Марсе примерно такое же количество и разнообразие мутаций, как и на Венере. Причина в том, что полет туда занимает одиннадцать месяцев. Каждый марсианский колонист подвергался жесткому излучению примерно вдвое дольше любого венерианского колониста — и продолжает подвергаться, из-за более разреженной атмосферы Марса. Человеческие гены достаточно устойчивы к воздействию тяжелых частиц, подобных космическому излучению, но всему есть предел.
Карсон помолчал, постукивая пальцами по столу.
— Поскольку каждый мутант ценен с военной точки зрения, боевой потенциал Марса полностью равен потенциалу Венеры. В теории — а теория эта ошибочна, что мы и должны им продемонстрировать — Марс и Венера, вместе взятые, обладают достаточными силами, чтобы стать для нас достойными соперниками. До сих пор такое им вполне удавалось, и теперь это уже перестает казаться забавным.
— Сдается, — задумчиво заметил Рэйвен, — они совершают ошибку, подобную той, которую совершали первые поселенцы-пионеры: охваченные искренним энтузиазмом, они не замечают очевидного.
— Вы имеете в виду, что на этой планете тоже есть космический флот, и соответственно, могут найтись свои мутанты?
— Да.
— И эти мутанты научатся всему тому, чему пришлось научиться нам. А вы их научите — надеюсь.
— Надежда умирает последней. Каким образом вы предлагаете мне их обучать?
— Это уж ваше дело, — сказал Карсон, ловко слагая с себя ответственность.
Он порылся в бумагах на столе, извлек несколько листков и проглядел их.
— Расскажу вам об одном случае, который показывает, в какую стычку мы ввязались и какими методами она ведется. Именно после этого инцидента мы впервые поняли, что идет война. У нас вызвал подозрение ряд внешне ничем не связанных между собой событий, и мы установили несколько скрытых камер наблюдения. Большинство из них были выведены из строя, некоторые отказали по неизвестным причинам, но одна кое-что зафиксировала.
— Вот как?
Рэйвен наклонился вперёд, пристально глядя на Карсона.
— Камера запечатлела трех человек, уничтоживших некие крайне важные данные, на восстановление которых уйдёт не меньше года. Первый из этой троицы, мутант первого типа, истинный телепат, держал под мысленным контролем тех, кто мог бы им помешать. Второй, мутант второго типа, летун…
— То есть левитатор? — вмешался Рэйвен.
— Да, левитатор. Он перенес их через две двадцатифутовые стены с помощью веревочной лестницы, а потом втянул лестницу в окно наверху. Третий, мутант седьмого типа, гипнотизер, позаботился о трех охранниках, пытавшихся вмешаться: обездвижил их, стер случившееся из их памяти и вложил в нее ложные воспоминания о ближайших минутах. Охранники ничего не знали о скрытой камере и потому не могли невольно выдать информацию о ней телепату. А не будь этой камеры, мы так бы ничего и узнали, кроме того, что важные данные таинственным образом превратились в дым.
— Гм?.. — озадаченно переспросил Рэйвен.
— Произошло несколько крупных пожаров в столь важных стратегических местах, что мы склонны обвинять в них пироманов — хоть и не можем этого доказать.
Карсон печально покачал головой.
— Что за война! Они на ходу создают собственные правила. Их выходки не имеют ничего общего с военной логистикой, и, существуй в наше время высокие военные шишки, им была бы прямая дорога в психушку.
— Времена меняются, — заметил Рэйвен.
— Знаю, знаю. Мы живем здесь и сейчас. — Карсон придвинул к собеседнику лист бумаги, — Вот копия моего перечня известных марсианско-венерианских мутаций, пронумерованных в соответствии с типом и обозначенных буквами в соответствии с их «военным значением»… Если это можно так назвать.
Он фыркнул, будто сомневаясь в терминологии.
— «О» означает «опасен». «О с плюсом» — «очень опасен», а «Б» — «вероятнее всего, безопасен». Перечень может оказаться неполным, но пока это все, чем мы располагаем.
Рэйвен быстро просмотрел список.
— Насколько вам известно, способности мутантов не выходят за рамки их типов? — спросил он. — Я имею в виду — левитаторы могут летать, могут поднимать в воздух то, что им по силам унести, но не могут заставить летать другие предметы? Телекинетики, напротив, могут поднимать в воздух предметы, но не могут летать сами? Телепаты не являются гипнотизерами, а гипнотизеры — телепатами?
— Совершенно верно. Один человек — одна сверхъестественная способность.
Рэйвен начал внимательно изучать перечень:
1. Истинные телепаты О +
2. Левитаторы О
3. Пироманы О +
4. Имитаторы Б
5. Неспящие Б
6. Хамелеоны О
7. Гипнотизеры О +
8. Суперслухачи Б
9. Микроинженеры О +
10. Радиосенсы О
11. Инсектоведы О +
12. Телекинетики О +
— Что ж! — Улыбнувшись про себя, Рэйвен сунул листок в карман, встал и направился к двери. — И все они питают иллюзии, будто старушка Земля уже далеко не та, что раньше?
— Именно, — подтвердил Карсон. — Они утверждают, будто она стара, немощна, слаба на голову и безнадежно отстала от жизни. Все, на что она способна, — это в предсмертных судорогах нанести последний удар. И удар этот предстоит нанести вам — туда, где он почувствуется болезненнее всего.
— Я так и собираюсь сделать, — пообещал Рэйвен, — если только мне удастся остаться целым и невредимым достаточно долго, чтобы прицелиться.
Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Теперь он был предоставлен самому себе.
Потеха началась, едва Рэйвен очутился на улице. В этом не было ничего удивительного. Не стоило удивляться и тому, что происходящему недоставало утонченности: у организаторов было слишком мало времени на подготовку. Имей они чуть больше пространства для маневра — и победа могла бы остаться за ними. Но, как обычно, делая ставку на быстроту, они просчитались в деталях.
Рэйвен бесстрашно вышел из дверей Бюро безопасности и махнул рыскавшему над головой аэротакси. Машина резко нырнула вниз и приземлилась на мостовую, пружинисто подпрыгнув.
Такси представляло собой прозрачный шар, укрепленный на кольце из шаров поменьше, призванных смягчать удар при посадке, и не имело крыльев, двигателей или стабилизаторов. То была последняя модель антиграва, стоившая около двенадцати тысяч, но его водитель даже не потрудился побриться, а ведь это обошлось бы ему всего в пару кредитов.
Открыв дверцу, водитель скривил толстые губы в профессиональной улыбке, но клиент не обратил на это внимания и даже не попытался сесть в машину. Улыбка водителя постепенно угасла, он нахмурился, почесал заросший подбородок сломанным ногтем и надтреснутым голосом окликнул:
— Залезай, парень, если мне не привиделось, что ты…
— Заткнись и жди, — оборвал Рэйвен, продолжая стоять на тротуаре футах в десяти от такси.
Он уставился в пространство, как человек, мысли которого блуждают где-то далеко и который терпеть не может, когда ему мешают.
Водитель ещё сильнее нахмурился и снова потёр щетину на подбородке — с таким звуком бортмеханик космического корабля мог бы зачищать наждачной бумагой металлическую трубку. Правой рукой водила все ещё придерживал открытую дверцу; рукав его слегка шевельнулся, словно от дуновения невидимого ветерка, но он этого не заметил.
Снова взглянув на такси, Рэйвен подошел ближе, но садиться не стал.
— Сварочный аппарат найдется?
— Конечно! Куда ж мне без него, а вдруг чего сломается!
Водитель достал из ящичка инструмент, похожий на маленький пистолет.
— А тебе он зачем?
— Хочу прожечь твоё сиденье, — сообщил Рэйвен, забирая инструмент.
— Вот как? Что ж, неплохо придумано!
Маленькие глубоко посаженные глазки водителя словно стали ещё меньше, глубже уйдя в орбиты. По его обветренному лицу пробежала ухмылка, продемонстрировавшая отсутствие двух зубов.
— Не повезло тебе, дружок.
Снова сунув руку в ящичек, водила извлек ещё один сварочный аппарат.
— Так уж вышло, что я таскаю их парами. Так что валяй, делай дырку в моих штанах, а я сделаю в твоих. Это справедливо, не так ли?
— Получился бы интересный спектакль, — заверил Рэйвен, — учитывая, что данный инструмент рассчитан на работу с металлом.
Он улыбнулся при виде быстро изменившегося в лице водителя и добавил:
— Я имел в виду заднее сиденье твоего такси.
С этими словами Рэйвен направил сопло сварочного аппарата на обивку сиденья и нажал на рычаг.
Он ничего не увидел, хотя инструмент слегка дернулся в его руке. Потом из пластиковой обивки сиденья вырвалась тонкая струйка едкого дыма, словно что-то плавилось при высокой температуре.
Рэйвен спокойно забрался в такси и закрыл дверцу.
— Ладно, поехали, небритая рожа.
Наклонившись вперёд, он вернул сварочный аппарат в ящичек.
Антиграв поднялся на высоту пять тысяч футов и двинулся на юг. Водитель мрачно смотрел на приборную доску. Его густые брови то и дело шевелились, отражая напряженную работу мысли, взгляд время от времени блуждал от ветрового стекла к зеркалу заднего вида, исподтишка следя за пассажиром, от которого можно было ожидать чего угодно. Этот тип наверняка способен даже устроить мировой пожар!
Не обращая внимания на водителя, Рэйвен сунул руку в теплую дыру в обивке, нащупал горячий металл и вытащил изуродованный предмет длиной с сигарету, примерно такой же толщины, золотистого цвета, с оплавившимися короткими крылышками. На заостренном переднем кольце сверкала линза размером с половину жемчужины. С задней стороны виднелось семь отверстий величиной с булавочную головку, служивших микроскопическими соплами.
Рэйвену не требовалось разбирать крошечное устройство, чтобы понять, что находится внутри. Он и так прекрасно знал, что там: миниатюрный двигатель, направляющий сканер, микрорадиопередатчик, способный часами подавать сигнал, и само-уничтожающийся заряд размером со спичечную головку. Все это, вместе взятое, весило меньше трех унций, но, несмотря на крохотные размеры, устройство оставляло четкий невидимый след, по которому гончие псы могли идти бесконечно долго во всех трех измерениях.
Повернувшись, Рэйвен бросил взгляд в заднее окно. Вокруг на разных уровнях двигалось такое множество такси, частных и служебных машин, что просто невозможно было распознать, продолжается ли слежка. Впрочем, это было неважно. Плотное движение, надежно скрывавшее охотников от Рэйвена, столь же успешно скрывало от них добычу.
— Можешь забрать эту штуковину себе, — сказал Рэйвен водителю, бросая цилиндр с крылышками в ящичек со сварочными аппаратами, — Его содержимое стоит около полусотни кредитов — если найдешь кого-нибудь, кто сумеет его разобрать, не сломав окончательно.
— С тебя десятка за дыру в сиденье.
— Заплачу, когда будем на месте.
— Ладно.
Несколько оживившись, водитель достал цилиндр из ящичка, с любопытством повертел и положил обратно.
— Слушай, а как ты вообще понял, что эта штука там?
— Кто-то думал о ней.
— Гм?..
— Людям, которые зашвыривают подобные штуковины в двери такси, не следует думать о проделанном, даже находясь на расстоянии в четверть мили в невесть каком направлении. Мысли иногда можно подслушать, они ничем не хуже предупреждения, выкрикнутого во все горло.
Рэйвен посмотрел в затылок водителя.
— Тебе когда-нибудь удавалось проделать что-либо, не думая об этом?
— Только один раз.
Подняв левую руку, водитель показал обрубок большого пальца.
— И вот результат.
— Понятно, — отозвался Рэйвен и добавил, обращаясь теперь в основном к самому себе: — Жаль, что микроинженеры не являются одновременно истинными телепатами.
Они молча проделали ещё сорок миль, не снижаясь и не опускаясь. Воздушное движение становилось все меньше по мере того, как такси удалялось от города.
— Я забыл захватить перчатки, — намекнул водитель, — А зря. На Южном полюсе они мне пригодятся.
— Тогда остановимся раньше. Я скажу, где именно.
Рэйвен снова оглянулся.
— А ты тем временем можешь попрактиковаться в том, чтобы уходить от погони. Не то чтобы я был уверен, что нас преследуют, но преследователи вполне могут появиться.
— Это обойдется тебе в полтинник.
Водитель разглядывал пассажира в зеркало заднего вида, размышляя, не мало ли запросил.
— В эту цену входит и гарантия, что я буду держать рот на замке.
— Не спеши с гарантиями. Ты поневоле раскроешь рот, если они начнут задавать тебе вопросы, — мрачно сообщил Рэйвен. — У них есть свои способы получить ответы — способы, основанные не на деньгах, а на принуждении.
Он безнадежно вздохнул.
— Ладно, к тому времени, как ты начнешь говорить, будет уже поздно. Пятьдесят кредитов твои — просто за возможность оттянуть время.
Рэйвен схватился за подлокотники, почувствовав, как такси, резко качнувшись, устремилось прямо в облако. Все вокруг скрылось в густом тумане, проносившемся мимо желтыми полосами и грязно-белыми клочьями.
— Придется тебе придумать что-нибудь получше. Противорадарной защиты у тебя нет.
— Дай мне время. Я ещё только разминаюсь.
Два часа спустя они опустились на лужайку позади длинного низкого дома. Высоко в небе виднелся лишь полицейский патруль, летевший на север. Патруль скрылся из виду, не обратив внимания на шар на лужайке.
В доме Рэйвена встретила женщина с пышными формами, двигавшаяся с неторопливостью, свойственной крупным людям. У нее были огромные глаза — широко расставленные, черные, сверкающие; большие рот и уши; громадная угольно-черная копна волос; полный бюст и тяжелые бедра. Она вряд ли пришлась бы по вкусу большинству мужчин, но, хотя ее нельзя было назвать грациозной, ее постоянно преследовали ухажеры, которых она приводила в отчаяние своими отказами. И все потому, что огонь, горевший в ее больших глазах, делал ее удивительно прекрасной.
— Дэвид! Что тебя сюда привело? — воскликнула женщина, подавая Рэйвену теплую большую руку.
— Ты уже знала бы об этом, если бы я не решил держать свой разум закрытым.
— Конечно.
Она переключилась с голосового общения на телепатическое, лишь потому, что так было проще:
— Что же случилось?
— Два зайца, — так же мысленно ответил он и улыбнулся, глядя ей в глаза. — Два зайца, которых я надеюсь убить одним выстрелом.
— Убить? К чему эта ужасная мысль об убийстве? — По лицу женщины пробежала тревога. — Тебя на что-то уговорили, я знаю. Я чувствую это, хотя ты продолжаешь от меня таиться. Тебя убедили вмешаться!
Сев на надувную кушетку, хозяйка дома тоскливо уставилась в стену.
— Неписаный закон гласит, что мы никогда не должны вмешиваться. Поддаться искушению и нарушить это правило можно лишь для того, чтобы противостоять денебианам. Стоит нам себя выдать, и человечество может испугаться, а напуганные люди обычно слепо стремятся уничтожить источник своих страхов. А если мы не будем вмешиваться, это усыпит подозрения, заставит их думать, будто мы ни на что не способны.
— Превосходная логика — если считать, что твои предпосылки верны. А это, увы, не так. Обстоятельства изменились.
Рэйвен сел напротив и пристально уставился на женщину.
— Лейна, в одном мы слегка ошиблись. А именно: они оказались проницательнее, чем мы полагали.
— В каком смысле?
— Запутавшись в собственных противоречиях, они решили обшарить весь мир в поисках того, кто сможет им помочь. То был один шанс на миллион — и вот они отыскали меня!
— Отыскали тебя? — с ещё большей тревогой переспросила Лейна. — Как им это удалось?
— Единственным возможным способом — основываясь на генетической информации. Судя по всему, им пришлось классифицировать, изучить и проанализировать одно за другим десять, пятнадцать или двадцать поколений, продираясь сквозь бесчисленные данные о рождениях, браках и смертях, не зная, что в конце концов удастся найти, но надеясь на лучшее. Мои неукоснительно следовавшие традициям псевдопредки законным образом оформляли все свои связи и оставили длинный ряд документальных наводок, указывавших прямо на меня. Так что в конце концов леска начала сматываться, а я оказался рыбкой на крючке.
— Если они смогли проделать это с тобой, то смогут выйти и на других, — угрюмо заметила женщина.
— На этой планете других нет, — напомнил Рэйвен. — Только мы с тобой, и тебя это не касается.
— В самом деле? Откуда ты знаешь?
— Поиск уже завершен. Поймали меня, но не тебя — возможно, потому, что ты — женщина. А возможно, тебе повезло с предками, не уважавшими официальных документов, скажем, с парочкой вполне здоровых, но безнравственных любителей случайных связей.
— Спасибо, — слегка обиделась она.
— Всегда пожалуйста, — улыбнулся Рэйвен.
Она пристально посмотрела ему в глаза.
— Дэвид, чего они от тебя хотят? Скажи!
И он во всех подробностях поведал о случившемся, завершив свой рассказ словами:
— Покамест объединившиеся Марс и Венера довольствуются тем, что давят на нас все сильнее. Они знают — если в конце концов нам не удастся придумать действенные ответные меры, мы рано или поздно сломаемся. Иначе говоря, они при каждой возможности выпускают у нас пинту крови, с тем чтобы мы обессилели и уже не смогли защищаться.
— Это не твоё дело, — решительно сказала Лейна. — Пусть соперничающие планеты сами сражаются друг с другом.
— Именно так я и склонен был рассматривать ситуацию, — согласился Рэйвен, — пока не вспомнил, что история уже не раз демонстрировала, как одна проклятущая неприятность влечет за собой другую. Послушай, Лейна, ещё немного — и Земля решит, что с нее хватит, пора нанести ответный удар. Если Земля не сможет ответить изящно, она ударит прямо, грубо и жестко. Марс и Венера возмутятся пуще прежнего, и противостояние будет нарастать, подпитываемое действиями каждой из сторон. Один за другим будут падать сдерживающие барьеры, пока все разом не пойдут на слом. О всякой щепетильности будет забыто, и в конце концов какой-нибудь напуганный до смерти псих с той или другой стороны соорудит водородную бомбу, чтобы показать, кто тут хозяин. Что дальше — ты можешь представить сама.
— Могу, — мрачно согласилась она.
— Хоть я и не испытываю желания совать нос в людские дела, — продолжал Рэйвен, — ещё большее отвращение вызывает у меня перспектива отсиживаться где-нибудь в пещерке, пока горит сам воздух, содрогается мир и миллионы людей исчезают с лица земли. Карсон чересчур оптимистичен, он думает, будто я смогу предпринять что-нибудь в одиночку. И всё-таки мне хотелось бы попытаться… Если оппозиция оставит меня в живых достаточно долго. Ничего не будешь делать — ничего и не добьешься.
— О, дорогой! — Лейла нервно шевелила пальцами. — Ну почему эти создания — такие упрямые идиоты?
Не дожидаясь ответа, она задала новый вопрос:
— Чего ты хочешь от меня, Дэвид?
— Держись подальше от этого дела, — посоветовал он — Я вернулся, чтобы уничтожить кое-какие бумаги, только и всего. Есть шанс, что меня настигнут ещё до того, как я уйду. В таком случае ты можешь оказать мне одну маленькую услугу.
— Какую?
— Позаботься некоторое время о моем лучшем костюме. — Он многозначительно постучал по груди. — Он отлично на мне сидит, и другого у меня нет. Он мне нравится, и я не хочу его терять.
— Дэвид! — Мысленный импульс острием вонзился в его мозг. — Только не это! Ты не можешь! Не можешь без разрешения. Это очень серьезное нарушение. Это неэтично.
— Так же как и война. Как и массовое самоубийство.
— Но…
— Тихо! — Он поднял палец предупреждающим жестом, — Они уже идут. Они не теряли времени зря.
Рэйвен посмотрел на настенные часы.
— Прошло всего три часа с тех пор, как я вышел из Бюро. Вот это оперативность!
Он снова взглянул на Лейну.
— Ты чувствуешь их приближение?
Женщина молча кивнула.
Рэйвен поспешно вышел, уничтожил бумаги и тут же вернулся.
Вскоре раздался негромкий звонок в дверь.
Лейна встала и заколебалась, глядя на Рэйвена. Тот лишь небрежно пожал плечами. Она подошла к двери и открыла, всем своим видом выражая равнодушие.
В четырехстах ярдах от дома, возле спортивного корабля в форме пули, тесной группой стояли пятеро. Ещё двое ждали на пороге. Все были одеты в черную с серебром форму полиции безопасности.
Двое коренастых субъектов у дверей походили друг на друга, как братья. Однако сходство было лишь внешним; на самом деле они очень сильно различались: один из них, в отличие от второго, пытался мысленно проникнуть в разум Лейны. Первый был телепатом, второй — нет. Внезапный, яростный мысленный удар первого помешал Лейне проникнуть в разум второго, чтобы определить, в чем заключается его дар: чтобы противостоять телепату, ей пришлось наглухо закрыть собственный разум. Телепат сразу почувствовал противодействие и отступил.
— Ещё один «теле», — мысленно сказал он своему спутнику, — Хорошо, что мы явились вместе, верно?
Не дожидаясь комментариев, он вслух обратился к Лейне:
— Можете поговорить со мной добровольно, — и, после короткой паузы, с неприятной усмешкой продолжил: — Или вам придётся говорить с моим другом, но уже не по своей воле; как вам больше нравится. Вы уже поняли, что мы из полиции.
— Ничего подобного, — язвительно бросила Лейна. — Офицер полиции называет другого «офицером», а не «другом». Кроме того, он не станет угрожать, по крайней мере, не объяснив, в чем, собственно, дело.
На этот раз вмешался второй, доселе молчавший.
— Может, поговорите со мной, а?
В его глазах вспыхнул странный зловещий свет, будто две крошечные луны. Гипнотизер.
— Что вам нужно? — не обращая на него внимания, спросила Лейна у телепата.
— Нам нужен Рэйвен.
— И что с того?
— Он здесь, — настойчиво проговорил незнакомец, пытаясь заглянуть через ее плечо. — Мы знаем, что он здесь.
— И что с того?
— Мы намерены забрать его для допроса.
Из комнаты за спиной Лейны послышался голос Рэйвена:
— Было весьма любезно и благоразумно с твоей стороны, Лейна, задержать этих джентльменов. Но это бесполезно. Впусти их, пожалуйста.
Она слегка вздрогнула, на лице ее отразилась гамма самых противоречивых чувств.
Отступив в сторону, Лейна позволила стоявшим на пороге пройти в дом, что они и сделали, шагая беспечно, как быки на бойню. Она знала, что сейчас произойдёт. Дверная ручка в ее ладони становилась все холоднее.
Войдя в комнату, незваные гости замедлили шаг. Держа в руках маленькие вороненые пистолеты, они настороженно держались поодаль друг от друга, словно подозревали, что жертва может уложить их обоих одним ударом.
Не трудясь встать, явно забавляясь видом вошедших, Дэвид Рэйвен заглянул в их разум, извлек оттуда их имена и сказал:
— О, мистер Грейсон и мистер Стин. Телепат и гипнотизер — а снаружи ждёт компания других ребят со сдвинутыми мозгами. Большая честь для меня.
— Только послушай, кого он называет «ребятами со сдвинутыми мозгами», — бросил телепат Грейсон своему товарищу и добавил, раздраженно махнув Рэйвену рукой: — Ладно, чтец мыслей. Встал и пошёл.
— Куда?
— Узнаешь, когда прибудешь на место.
— Похоже на то, — сухо кивнул Рэйвен. — Пункт назначения в твоих мозгах отсутствует, из чего я могу заключить, что доверием у своего начальства ты не пользуешься.
— Как и ты, — парировал Грейсон. — Шевели задницей. Мы не собираемся торчать тут весь день.
— Ладно.
Выпрямившись, Рэйвен потянулся, зевнул и спросил, глядя на гипнотизера Стина:
— Что с тобой, косоглазый? Никогда прежде не встречал столь интересную личность?
— Я сам решаю, когда появляется что-либо интересное! — Стин не сводил с Рэйвена пристального взгляда. — И чего ради с тобой так носятся? Ни четырех рук, ни двух голов. Что в тебе выдающегося?
— Ничего особенного, — раздраженно вмешался Грейсон. — Похоже, в штаб-квартире купились на дутые слухи. Я знаю, что в нем есть, — и это не так уж много.
— В самом деле? — посмотрел на него Рэйвен.
— Да, ты всего лишь из новой породы телепатов. Ты можешь проникать в чужой разум, даже когда твой собственный закрыт. В отличие от остальных телепатов тебе не нужно открывать свои мозги, прежде чем залезть в чужие. Неплохой трюк, весьма полезный.
Грейсон презрительно фыркнул.
— Но даже столь интересное отклонение не стоит беспокойства двух планет.
— Тогда о чем же вы беспокоитесь? — настойчиво спросил Рэйвен. — Узнав самое худшее обо мне, вы уже многое узнали. А теперь дайте мне спокойно поразмышлять над грехами молодости.
— Нам приказано доставить тебя для допроса. То есть целым и невредимым. Так мы и поступим. — Грейсон и не пытался скрыть своего презрения. — Мы притащили бы даже тигра… Хотя этот тигр кажется мне котенком.
— И кто будет меня допрашивать — Большой Босс или какая-нибудь вшивая мелкая сошка?
— Это меня не касается, — ответил Грейсон. — Все, что от тебя требуется, — это пойти с нами и дать ответы на вопросы.
— Лейна, принеси, пожалуйста, мою шляпу и портфель. — Рэйвен многозначительно подмигнул женщине, молча стоявшей в дверях.
— Нет! — рявкнул Грейсон: ему явно не понравился намек. — Стой, где стоишь!
Он повернулся к Рэйвену:
— Принеси их сам.
Потом обратился к Стину:
— Ты иди с ним, а я прослежу за дамой. Успокой его, если он попробует хотя бы щелкнуть зубами.
Двое спокойно вышли в соседнюю комнату, Рэйвен — впереди, Стин — сзади. В глазах Стина уже светилась сила, более могучая, чем любые пули. Присев на подлокотник кресла, Грейсон положил руку с пистолетом на колено, изучающе разглядывая Лейну.
— Ты ведь такая же ментальная устрица, как и он? — спросил Грейсон, — В любом случае, если надеешься, что он сумеет заморочить голову Стину, — можешь не напрягаться. Ему до самого Рождества этого не удастся.
Лейна продолжала молча смотреть в стену, делая вид, будто не слушает.
— Любой телепат может издалека перехитрить и провести гипнотизера, поскольку может прочесть его намерения, находясь на безопасном расстоянии, — авторитетно сообщил Грейсон, словно повествуя о собственном опыте. — Но вблизи у него не больше шансов, чем у целлулоидной куклы. Гипнотизер каждый раз выходит победителем. Я знаю! Гипнотизеры не раз проделывали со мной свои паршивые шуточки, особенно после нескольких кварт венерианского виски.
Женщина не ответила. Ее полное лицо ничего не выражало, оставаясь бесстрастным; но она изо всех сил вслушивалась сквозь болтовню в то, что происходит в доме. Грейсон попытался быстрым и резким ударом проникнуть в ее разум, но наткнулся на непробиваемую броню. Лейла легко отразила его удар, продолжая напряженно прислушиваться. В соседней комнате раздался едва различимый, почти неслышный шорох, за которым последовал негромкий вздох.
Грейсон повернулся в ту сторону с видом человека, который считает, что ему уже пора что-нибудь услышать.
— Кроме того, у меня пистолет, а снаружи ждут крепкие ребята.
Он беспокойно посмотрел на дверь в другую комнату.
— А они не слишком торопятся.
— Никаких шансов, — едва слышно пробормотала Лейна, — Вблизи — никаких шансов.
Что-то в ее лице, глазах или тоне слегка встревожило Грейсона. Изогнув губы в улыбке, он направил на нее пистолет.
— Давай-ка, толстушка. Иди туда, медленно, в двух шагах впереди меня. Посмотрим, что они там застряли.
Лейна встала, на мгновение ухватилась за подлокотник кресла и нехотя повернулась лицом к двери. Она опустила глаза, словно не желая видеть того, что находилось за дверью или в любую секунду могло из-за нее появиться.
Из соседней комнаты вышел Стин, потирая подбородок и самодовольно улыбаясь. Он был один.
— Он попытался со мной развлечься, — заявил Стин, обращаясь к Грейсону и демонстративно не обращая внимания на Лейну, — Как я и предполагал. Результат: теперь он неподвижен, как могильный камень. Нам потребуется длинная доска, чтобы его унести.
— Ха! — Грейсон расслабился и опустил пистолет, переведя взгляд со Стина на Лейну. — Что я тебе говорил? — торжествующе заявил он, — Он, как последний дурак, попытался проделать свой трюк вблизи. Некоторые типы просто неспособны учиться на ошибках!
— Да, — согласился Стин, подходя к нему все ближе. — В самом деле — последний дурак.
Он остановился перед Грейсоном, глядя ему прямо в глаза.
— Вблизи — никаких шансов!
Глаза Стина расширились, в них вспыхнул огонь.
Пальцы Грейсона дернулись и расслабились. Пистолет глухо ударился о ковёр. Грейсон открыл рот, потом снова закрыл. С его губ чуть слышно сорвалось:
— Стин… что… черт побери… ты… делаешь?
Глаза Стина стали невероятно огромными, полностью подчиняя волю Грейсона, лишая того возможности сопротивляться. Сияние этих глаз, казалось, заполняло вселенную, обжигало мозг. Потом послышался низкий, монотонный голос, сперва тихий, но становившийся все громче и громче, словно он стремительно приближался, переходя в повелительный рев:
— Рэйвена здесь нет!
— Рэйвена здесь нет, — словно в полусне пробормотал Грейсон.
— Мы не видели никаких его следов. Мы опоздали.
Грейсон повторил эти слова, как автомат.
— Опоздали на сорок минут, — настойчиво произнёс голос Стина, парализующий мозг.
— Опоздали на сорок минут, — подтвердил Грейсон.
— Он улетел на двадцатисопельной гоночной машине золотого цвета номер ХВ-сто девять, принадлежащей Мировому Совету.
Грейсон повторил сказанное слово в слою. Он сидел неподвижно, с бессмысленным видом манекена, собирающего пыль в витрине портновской мастерской.
— В неизвестном направлении.
Грейсон повторил.
— На его вилле нет никого, кроме толстой женщины-телепата, не представляющей никакого интереса.
— Нет никого, — с остекленевшим взглядом пробормотал Грейсон, наполовину ослепший и оглохший, полностью находящийся во власти Стина. — Никого… кроме толстой женщины… не представляющей никакого интереса.
— Забери свой пистолет, — сказал Стин. — Вернемся и расскажем обо всем Халлеру.
Он прошёл мимо толстой женщины, не представляющей никакого интереса. Грейсон покорно следовал за ним. Никто из них не удостоил Лейну ни единым взглядом. Она же не сводила глаз со Стина: разглядывала его лицо, проникала в то, что находилось под маской, посылала ему немой упрек, но тот не обращал на нее внимания.
Закрыв за ними дверь, Лейна вздохнула и заломила руки — так, как это делали женщины с самого начала времен. Позади нее послышались неуверенные шаги. Обернувшись, Лейна увидела Дэвида Рэйвена, который стоял, пошатываясь, в двух ярдах от нее.
Он наклонился, потирая лицо руками, словно сомневался, где именно его искать. Черты казались ему чужими, незнакомыми, одно прикосновение к ним внушало страх. Наконец он опустил руки: измученное лицо, полные невыразимого ужаса глаза.
— Мое, — проговорил он голосом, который не принадлежал ни Рэйвену, ни Стину, но как будто обоим сразу. — Он украл то, что было моим и только моим! Он отнял меня у меня самого!
Он замолчал, глядя на женщину полубезумным взором, на лице его по-прежнему отражалась внутренняя борьба. Потом двинулся вперёд, вытянув руки со скрюченными пальцами.
— Ты знала об этом. Во имя черноты космоса, ты знала об этом — и помогла ему. Ах ты, толстая неуклюжая заговорщица! Я убью тебя!
Он протянул дрожащие пальцы к ее шее. Лейна продолжала стоять неподвижно и бесстрастно; в ее больших глазах сверкало нечто неописуемое. Руки сомкнулись на ее горле. Она даже не пыталась сопротивляться.
Несколько секунд он держал женщину за горло, слегка царапая ногтями, но не сжимая, со странной гримасой на лице. Наконец отпустил Лейну и поспешно отступил, потрясенный ещё больше.
— Господи, и ты тоже! — сказал он, когда снова смог заговорить.
— Что может один, может и другой. Именно это и связывало нас.
Женщина наблюдала, как он садится, как ощупывает своё незнакомое лицо.
— Есть закон, который столь же силен и непреложен, как и закон физического выживания. Он гласит: «Я — это я и не могу быть не мной».
Он молчал, раскачиваясь туда-сюда, поглаживая своё лицо.
— Ты всегда будешь желать того, что по праву принадлежит тебе. Ты будешь желать этого также сильно, как в минуту смертельной опасности жаждут жить. Ты всегда будешь тосковать о себе самом, отчаянно и безумно, и никогда не познаешь мира и спокойствия, никогда не познаешь полноты и завершенности, если только не…
— Если только не?.. — Быстро опустив руки, он озадаченно посмотрел на нее.
— Если только не станешь играть по нашим правилам, — заявила Лейна. — И тогда ты сможешь вернуть потерянное.
— Чего ты от меня хочешь? — Он уже стоял на ногах, с надеждой глядя на нее.
— Полного подчинения.
— Договорились, — горячо пообещал он.
На миг у нее промелькнула глупая мысль, что теперь она освободилась от проблемы «костюма» Рэйвена и от проблем с тем, кто теперь носил этот «костюм».
Группу, поджидавшую Грейсона и Стина, возглавлял худощавый тип по имени Халлер, шести футов ростом, уроженец Марса, мутант третьего типа, пироман. Прислонившись к хвостовой части корабля, он поигрывал серебряной пуговицей на поддельном полицейском мундире. Когда из дома вышли двое, он изобразил крайнюю степень разочарования.
— Ну?
— Не повезло, — сказал Стин. — Ушёл.
— И давно?
— Сорок минут назад, — сообщил Стин.
— У него было преимущество в три часа, — сказал Халлер, ковыряя в зубах, — так что мы как пить дать его нагоним. Куда он направился?
— Об этом он не счел нужным сообщить пышнотелой женщине, которую оставил в доме, — небрежно бросил Стин, — Ей известно только, что он прилетел на такси-антиграве, забрал с собой какие-то вещи, которые прятал здесь, и улетел на ХВ-сто девять.
— Женщина в доме, — уставился на него Халлер. — Кем она ему приходится?
— Ха! — ухмыльнулся Стин.
— Понятно, — заявил Халлер, хотя на самом деле ничегошеньки не понял.
Он посмотрел на молчащего Грейсона, похожего на манекен. Задержав на нем взгляд, Халлер хмуро наморщил лоб и спросил:
— Что с тобой такое, черт возьми?
— Э? — Грейсон неуверенно моргнул. — Со мной?
— Ты телепат и должен уметь читать мои мысли, хоть я и не могу читать твои. Я только что десять раз мысленно спросил тебя: у тебя что, болит живот или ещё что стряслось, а ты реагируешь, как некий странный феномен с обратной стороны Юпитера. Что с тобой? Посмотреть на тебя — ты страдаешь от передозировки гипноза.
— От передозировки своего же собственного лекарства, — вмешался Стин, быстро пресекая зарождающиеся подозрения Халлера, — Он ввязался в спор с женщиной, которая оказалась такой же, как он сам. Тебе бы понравилось, если бы тебя отделали до полусмерти не только словесно, но и телепатически?
— Не дай бог! — успокоившись, сказал Халлер.
Больше не думая о странном поведении Грейсона, он добавил:
— Нужно двигаться дальше. С этим Рэйвеном нельзя терять ни минуты.
Он забрался в корабль, остальные последовали за ним. Пока закрывался люк и разогревались двигатели, Халлер достал свой межпланетный реестр, перелистал страницы и наконец нашёл, что искал.
— Вот она. ХВ-сто девять, одноместная машина с позолоченным покрытием, двадцать сопел. Масса на Земле — триста тонн. Максимальная дальность — полмиллиона миль. Используется как курьерский корабль Мирового Совета, освобожденный от полицейского и таможенного контроля. Гм… Как-то неловко открыто идти на перехват в присутствии свидетелей.
— Если мы вообще его найдем, — заметил Стин. — Мир велик.
— Мы обязательно возьмем его на прицел, — с непоколебимой уверенностью заявил Халлер. — Радиус в полмиллиона миль ограничивает наши поиски Землей и Луной. Мы знаем, что он не мог ускользнуть прямиком на Марс или Венеру.
Он сверился с зашифрованным перечнем радиоканалов, имевших привязку ко времени. Три тридцать: канал девять. Нажав на соответствующую кнопку, Халлер заговорил в ручной микрофон. Слова его превратились в зашифрованные радиоволны, и их было слишком мало, чтобы кто-нибудь успел подслушать:
— Халлер вызывает Дина. Найди ХВ-сто девять.
Халлер развернул пилотское кресло, уселся, зажег черную пятнадцатидюймовую венерианскую сигару и с наслаждением затянулся, положив ноги на край приборной панели и наблюдая за громкоговорителем.
— ХВ-сто девять, — послышалось в ответ. — Среди вылетевших сегодня не значится. В сегодняшних докладах полицейских наблюдателей не зафиксирован. Оставайтесь на связи.
— Вот это сервис! — похвастался Халлер, бросая красноречивый взгляд на Стина.
— ХВ-сто девять, — подал голос громкоговоритель пять минут спустя. — На парковках Совета с первой по двадцать восьмую отсутствует. Оставайтесь на связи.
— Странно, — заметил Халлер, глубоко затягиваясь и выпуская кривое кольцо дыма, — Если он не на земле, то должен быть в воздухе. Но он не мог подняться в воздух сегодня без отметки о вылете.
— Возможно, он забрал корабль вчера или позавчера и припрятал его здесь, — предположил Стин.
Тщательно закрыв дверцу пилотской кабины, он удостоверился, что она надежно заперта, и присел на край приборной панели неподалеку от Халлера в ожидании очередного сообщения. Оно пришло через десять минут.
— Дин — Халлеру. ХВ-сто девять, находящийся в распоряжении курьера Джозефа Макарда в Дом-Сити, Луна, заправляется перед возвращением. Канал девять — конец связи.
— Не может быть! — воскликнул Халлер. — Невозможно!
Поднявшись, он откусил большой кусок сигары и выплюнул его на пол.
— Кто-то лжёт!
Бросив гневный взгляд на Стина, он добавил:
— Ты!
— Я?
Стин с обиженным видом тоже встал, оказавшись нос к носу с Халлером, который заявил:
— Или дамочка дала тебе фальшивый номер, а Грейсон оказался слишком туп, чтобы прочесть в ее мыслях, что она лжёт!
Халлер махнул сигарой.
— Может, она направила вас в тупик, смеясь над двумя олухами, которые с радостью туда устремились. Если так, это вина Грейсона. Из вас двоих телепатом был он.
— Как мог Грейсон проникнуть сквозь преграду в ее разуме, подобную могильной плите? — спросил Стин.
— Он мог сказать, что ему не пробиться! Мог дать заняться той женщиной тебе. А после того как ты превратил бы ее в статую, он мог бы легко вытащить из нее что угодно, разве не так? Какой вам смысл ходить парой, если вы слишком тупы, чтобы действовать сообща?
— Вовсе мы не тупые, — и не подумав обидеться, возразил Стин.
— Кто-то водит нас за нос, — настаивал Халлер. — Я это чувствую! Возможно, чертова баба что-то сделала с Грейсоном, у него такой вид, будто его одурманили. На него это не похоже. Приведи его ко мне — хочу разобраться, что с ним.
— Не думаю, что он потребуется, — очень тихо проговорил Стин. — Это только между нами.
— Вот как?
Халлер ни на миг не потерял самообладания. Он даже не попытался схватить лежащий на столе пистолет, лишь аккуратно положил рядом с ним сигару, прежде чем повернуться к Стину.
— Мне кажется, лгал именно ты. Не знаю, что на тебя нашло, но советую одуматься, пока не поздно.
— Вот как?
— Да! Ты — гипнотизер, но что с того? Я могу сжечь твои потроха за три-четыре секунды до того, как ты успеешь меня парализовать. Более того — паралич через несколько часов проходит, зато ты сгоришь навсегда.
— Знаю, знаю. Ты обладаешь силой, пиротической силой.
Стин небрежно, почти случайно коснулся руки Халлера.
Руки их склеились. Халлер попытался отдернуть свою, но обнаружил, что это невозможно. Две руки намертво слились в том месте, где соприкоснулись, словно обретя единую плоть. И там, где они соединились, происходило нечто ужасное.
— Это тоже сила, — сказал Стин.
Глубоко внизу под скопищем обычных складов, номинально принадлежавших Транскосмической торговой компании, раскинулся маленький город, который никоим образом не являлся частью Земли, хотя и находился под ее поверхностью. Практически никому не известный, незаметный, он существовал там уже давно.
Здесь размещалась полевая штаб-квартира подпольного движения Марса и Венеры, его сердце. Тысячи людей ходили по тамошним длинным прохладным коридорам, по рядам огромных подвалов — тысячи избранных, каждый из которых не являлся человеком в обычном смысле этого слова.
В одном из подвалов работали около десятка стариков с гибкими пальцами, двигавшиеся медленно, на ощупь, словно слепые. Глаза их были не обычными глазами. Хотя старики были слишком близоруки, чтобы четко видеть на расстоянии больше трех или четырех дюймов, в этих малых пределах они могли пересчитать ангелов на острие иглы.
Казалось, будто старики постоянно обнюхивают предметы, над которыми трудятся, поднося их почти к самому носу и скосив глаза под неестественным углом. Но действовали они невероятно быстро. Это были мутанты девятого типа, обычно именуемые микроинженерами. Им ничего не стоило сделать семилетний радиевый хронометр, столь миниатюрный, что он мог бы послужить украшением бриллиантового перстня.
В соседнем подвале находились другие мутанты — шутники, которые постоянно испытывали друг на друге свои странные способности.
Двое из них сидели друг напротив друга, играя в карты. Потом черты лица одного из них быстро и разительно изменились.
— Смотри, я — Питерс!
Столь же быстрая перемена произошла с лицом другого.
— Забавно, я — тоже Питерс!
Оба громко расхохотались. Похожие друг на друга, как близнецы, они продолжали игру; при этом каждый исподтишка разглядывал другого в ожидании, когда пластичное лицо ненароком расслабится, выдав истинную личность своего обладателя.
Вошли ещё двое, чтобы присоединиться к карточной игре. Один из них плавно перелетел через стол и опустился на стул по другую сторону. Второй пристально посмотрел на ближайший стул, заставил его вздрогнуть, качнуться, а потом переместил прямо под свою задницу. «Близнецы» отнеслись ко всему этому как к самому обычному делу, продолжая как ни в чем не бывало сдавать карты.
Карты прыгнули прямо в руку того мутанта, что двигал стул. Что-то ворча себе под нос, он посмотрел на карты и со скучающим видом сказал:
— Если вам, придуркам, так нравится выглядеть Питерсом, могли хотя бы пахнуть по-разному, чтобы можно было вас различить.
Он снова что-то проворчал.
— Пас.
Кто-то заглянул в дверь, улыбнулся и пошёл дальше по коридору. Десять секунд спустя первый Питерс сунул в рот сигарету — и обнаружил, что она подожжена с обоих концов. Выругавшись, он встал и покинул комнату, прихватив свои карты, чтобы за время его отсутствия они пару раз не перевернулись сами собой.
Грейсон вошёл в этот подземный зоопарк слегка подпрыгивающей походкой, закрыв свой разум от любых вторжений и подозрительно глядя по сторонам. Он явно спешил, и вид у него был такой, словно он опасается собственной тени.
В конце длинного коридора, упиравшегося в тяжелую стальную дверь, Грейсона встретил охранник-гипнотизер.
— Дальше хода нет, приятель. Здесь обитель босса.
— Знаю. И хочу немедленно видеть Кейдера. — Грейсон оглянулся и раздраженно махнул рукой. — Передай ему, что лучше ему меня выслушать, прежде чем все здесь взлетит на воздух.
Охранник окинул Грейсона оценивающим взглядом, открыл заслонку микрофона на двери и что-то проговорил. Несколько секунд спустя дверь открылась.
Грейсон вошёл и тяжело зашагал через большую комнату, где за маленьким столом сидел один-единственный человек.
Приземистый и широкоплечий, с тяжелой челюстью, Кей-дер был уроженцем Венеры и, вероятно, единственным на Земле мутантом одиннадцатого типа. Он мог общаться с помощью еле слышных звуков, которые издавали девять видов венерианских насекомых. Семь видов являлись крайне ядовитыми и готовы были оказать своим друзьям смертоносные услуги. Таким образом, Кейдер обладал внушающей ужас мощью человека, которому служила лишенная нервов нечеловеческая армия, слишком многочисленная, чтобы ее можно было уничтожить.
— Что на сей раз? — бросил Кейдер, поднимая головы от стопки документов. — Быстро и по существу. Сегодня я не в духе. Не нравится мне этот мир.
— Мне тоже, — кивнул Грейсон, — Вы кое-что откопали про Дэвида Рэйвена и приказали доставить его сюда.
— Да. Не знаю, что он за тип, но, похоже, может пригодиться. Куда вы его поместили?
— Никуда. Он сбежал.
— Ненадолго, — уверенно заявил Кейдер. — Я знаю, он отчаянно ищет, где бы укрыться, но нам понадобится немного времени, чтобы вытащить его из любого убежища.
Он махнул рукой.
— Продолжайте преследование. Рано или поздно мы до него доберемся.
— Дело в том, что мы до него уже добрались, — сказал Грейсон. — Он лежал на брюхе, вывалив язык, как загнанная лиса. Но потом сбежал.
Кейдер откинулся на спинку кресла.
— То есть он был у вас в руках? И вы позволили ему ускользнуть? Как?
— Не знаю.
Грейсон даже не пытался вилять.
— Просто не знаю. Ничего не могу понять. Меня это так сбило с толку, что я и пришел к вам.
— Ближе к делу. Что именно произошло?
— Мы проникли в его убежище. С ним была женщина — истинный телепат, как и Рэйвен. Со мной был Стин, наш лучший гипнотизер, но Рэйвен просто посмеялся над ним.
— Продолжайте! Без театральных пауз!
— В итоге Стин обработал меня, — поспешно продолжал Грейсон — Он застал меня врасплох, загипнотизировал, приказал вернуться на корабль и сказать Халлеру, что мы не нашли никаких следов Рэйвена. Потом вошёл в кабину к Халлеру.
По штанине Кейдера взбежало маленькое, многоногое, похожее на паука существо. Небрежно опустив руку, тот поймал его и посадил на стол — ярко-зеленое создание с восемью глазами, похожими на булавочные головки.
— Через несколько часов я пришел в себя, — с отвращением глядя на «паука», сказал Грейсон. — К тому времени Халлер свихнулся, а Стин исчез.
— Как вы сказали? Халлер свихнулся?
— Да, он нес какую-то чушь, словно ему перетряхнули мозги. Бормотал что-то о полной тщете всех усилий Марса и Венеры, о распрях на Земле, о невиданном великолепии Вселенной, о величии смерти и тому подобном. Он вёл себя так, будто ещё немного — и он отправится на тот свет, просто ему нужно время, чтобы собраться с духом.
— Халлер — пироман, — заметил Кейдер. — Вы — телепат. Вы об этом забыли? Или были чересчур одурманены?
— Нет. Я заглянул Халлеру под череп.
— И что обнаружили?
— Нечто жуткое. Его мысли напоминали только что размешанную кашу. Длинные цепочки псевдологических умозаключений, нанизанные в ряд, как молитвенные четки. Например: «Стин это я это Рэйвен это ты это другие это все». Или: «Жизнь это не-жизнь это будущая-жизнь это чудо-жизнь но не другая-жизнь».
Грейсон покрутил пальцем у виска.
— Полнейший идиотизм.
— Чрезмерная передозировка гипноза, — невозмутимо констатировал Кейдер. — Халлер, видимо, страдал гипноаллергией. Вряд ли мы сможем теперь это выяснить. И возможно, теперь ему уже не поможешь.
— Может быть, это случайность. Стин мог не знать, что Халлер столь восприимчив. Хотелось бы так думать.
— Потому что вам претит мысль о том, что ваш приятель мог обратиться против собственных друзей. Случайно или нет, но Стин поставил крест на Халлере, одном из себе подобных и к тому же своем непосредственном начальнике. Такой поступок называют очень нехорошим словом. Это предательство!
— Не думаю, — упрямо сказал Грейсон. — Без Рэйвена тут явно не обошлось. Стин не мог бы проделать такое без веских причин.
— Конечно не мог, — с сардонической улыбкой на мясистом лице согласился Кейдер. Он что-то прочирикал зеленому паукообразному, которое исполнило странный танец, вероятно, имевший некий смысл. — У каждого есть свои причины, какими бы они ни являлись. Взять, к примеру, меня. Я — честный, лояльный и заслуживающий абсолютного доверия гражданин Венеры по той причине, что никто и никогда достаточно веско не склонял меня к обратному. Моя цена слишком высока.
Он бросил многозначительный взгляд на Грейсона.
— Могу предположить, что со Стином все обстояло по-другому. Он слишком низко себя ценил, и Рэйвен это понял.
— Даже если Стин из тех, кого можно перекупить, в чем я сомневаюсь, как это могло произойти? Он ни с кем не общался.
— Он был с Рэйвеном наедине, не так ли?
— Да, — кивнул Грейсон. — Но всего несколько минут, в соседней комнате, и я мог слышать все, что там происходило. Разум Рэйвена оставался закрытым. Судя по мыслям Стина, Рэйвен повернулся к нему, словно собираясь что-то сказать. Рэйвен коснулся его — и разум Стина немедленно тоже закрылся. Гипнотизер на такое не способен. Гипнотизер не может закрыться, подобно телепату, — но он смог!
— Ага! — сказал Кейдер, внимательно глядя на Грейсона.
— Это сразу показалось мне настолько странным, что я встал и пошёл взглянуть, что же произошло. Но тут Стин появился снова, и я на радостях не заметил, что его разум все ещё закрыт. Прежде чем я успел что-либо сообразить, он уже делал со мной что хотел. Само собой, — извиняющимся тоном закончил Грейсон, — в отношении Рэйвена я держался настороже, но в отношении Стина — нет. Никогда не ожидаешь, что союзник может внезапно сбить тебя с ног.
— Конечно.
Кейдер снова что-то чирикнул пауку и, когда тот послушно отполз в сторону, протянул руку к настольному микрофону.
— Устроим двойную охоту. За двоими следить ненамного сложнее, чем за одним. Скоро Стина приволокут сюда для всесторонней проверки.
— Вы кое о чем забыли, — сказал Грейсон. — Я ведь здесь. — Он помолчал, чтобы Кейдер успел осознать смысл его слов, — Стину тоже известно это место.
— Вы имеете в виду, что он способен нас выдать, что на нас могут напасть?
— Да.
— Сомневаюсь, — спокойно проговорил Кейдер. — Если бы наши противники на Земле узнали об этом центре и решили вывести нас из строя, им пришлось бы действовать быстро. Им бы следовало напасть ещё несколько часов назад, воспользовавшись элементом неожиданности.
— Что помешает им оказаться хитрее, чем в прошлый раз? Сперва как следует подготовиться, а потом все здесь взорвать?
— Вы чересчур нервничаете, — усмехнулся Кейдер. — У нас тут достаточно талантов. А в случае провала мы можем уйти в убежище. Лучше уж иметь дело со знакомым дьяволом, чем с незнакомым.
— Полагаю, вы правы, — неуверенно отозвался Грейсон.
— Можете не сомневаться — прав. — Кейдер фыркнул, выражая своё презрение к любому другому предположению, и включил микрофон. — Д-семьсот двадцать семь гипнотизер Стин нас предал. Схватить его любой ценой, немедленно.
— Д-семьсот двадцать семь гипнотизер Стин, — донесся приглушенный тяжелой дверью голос наружного громкоговорителя.
Потом отозвался ещё один громкоговоритель, расположенный дальше в лабиринте коридоров:
— Д-семьсот двадцать семь гипнотизер Стин… схватить его… немедленно!
На другом конце подземного обиталища, ближе к потайному входу, близорукий рабочий раздраженно повернул голову к громкоговорителю, которого не видел; затем аккуратно вставил в миниатюрный держатель радиолампу размером со спичечную головку.
За соседней дверью небритый пироман шлепнул валета треф на пятерку червей левитатора.
— Оп-па! Ты должен мне полтинник.
Он откинулся на спинку стула и потёр щетинистый подбородок.
— Предал нас, а? Никогда не слыхал об этом Стине.
— Он пожалеет о своем предательстве, — предрек кто-то из наблюдавших за игрой.
— Чушь! — бросил первый. — Когда ты мёртв, жалеть уже не о чем!
Почувствовав, что он возвращается, Лейна бросила взгляд в окно; так и есть, он шагал по дорожке. В прекрасных глазах женщины мелькнуло разочарование, она отодвинулась от занавесок.
— Он возвращается. Что-то пошло не так.
Она открыла дверь в соседнюю комнату.
— Я не собираюсь оставаться здесь и наблюдать за вашей встречей. Тут уж ничего не поделаешь. Иначе никак нельзя, даже с точки зрения здравого смысла.
— Не оставляй меня с ним наедине. Прошу! Я не смогу с собой совладать. Я попытаюсь его убить, хотя он вполне может убить меня. Я…
— Ничего подобного ты не сделаешь, — возразила Лейна. — Не настолько ты глуп, чтобы убить самого себя, уничтожить собственное «я»!
Она замолчала, услышав мысленный зов: «Лейна!» — но не ответила.
— Помни о своем обещании: полное подчинение. Делай все, что он скажет; это твой единственный шанс.
С этими словами женщина вышла, закрыв за собой дверь и предоставив человека собственной судьбе. В соседней комнате она уселась на стул с видом школьной учительницы, не желающей ввязываться в некую непростительную эскападу.
Кто-то появился в комнате, которую она только что покинула; его мысль проникла сквозь стену, мягко коснувшись разума женщины:
— Все в порядке, Лейна, через минуту можешь выйти.
Потом прозвучали слова вслух, обращенные к другому:
— Ты готов вернуться?
Молчание.
— Ты ведь наверняка хочешь вернуться, не так ли?
— Проклятый вампир, — послышался шепот, — ты ведь знаешь, что хочу!
— Тогда получай!
Лейна закрыла глаза, хотя ничего не могла увидеть. Из соседней комнаты донеслось несколько быстрых сдавленных всхлипываний, приглушенные рыдания. Потом — глубокий благодарный вздох.
Она встала и, плотно сжав губы, направилась к двери. Стин, безвольный, бледный, сидел на надувной кушетке; взгляд его некогда яростно горящих глаз, казалось, был обращен куда-то внутрь.
— Я завладел твоим телом, — сказал Рэйвен Стину. — Хоть ты и враг, приношу свои извинения. Нечестно отбирать у людей жизнь без их разрешения.
— Жизнь? — Стин побледнел ещё больше, — Значит, честно отбирать у людей смерть?
Мысли его путались.
— Ты хочешь сказать…
— Не стоит делать поспешные выводы, — посоветовал Рэйвен, читая мысли Стина так легко, как будто они были напечатаны на бумаге. — Возможно, ты прав. Возможно, безнадежно ошибаешься. В любом случае, ты уже ничего не можешь изменить.
— Дэвид, — вмешалась Лейна, глядя в окно, — а если они вскоре явятся с большими силами, лучше подготовленные?
— Они явятся, — невозмутимо подтвердил Рэйвен. — Но не сейчас. Могу поспорить, они думают, что добыче нет смысла возвращаться в ловушку. Когда-нибудь они поймут, что ошиблись, и решат проверить этот дом, но будет уже слишком поздно.
Он снова повернулся к Стину.
— Они ищут меня по всей планете, напрасно считая важной фигурой. Кто-то, видимо, снабдил их информацией, которая их так взволновала. Кто-то из больших шишек Земли, похоже, не оправдал возложенного на него доверия. Ты не знаешь, кто именно?
— Нет.
Рэйвен не усомнился в правдивости ответа, легко читая мысли собеседника.
— Теперь они охотятся и за тобой.
— За мной? — Стин пытался собраться с мыслями.
— Да. Я совершил прискорбную ошибку, попытавшись подчинить себе командира вашего корабля. Но он оказался не обычным пироманом; он обладал интуитивной восприимчивостью, хорошо развитой формой внечувственного видения, и это позволило ему увидеть, почувствовать и оценить то, о чем ему не следовало знать.
Рэйвен бросил взгляд на Лейну — та судорожно вздохнула и прижала ладонь к горлу.
— Я этого не ожидал; а поскольку даже не подозревал, что столкнусь с чем-либо подобным, был застигнут врасплох, — продолжал Рэйвен. — Пироман с внечувственным восприятием — тринадцатый тип. Он и сам не понимал, что малость выделяется даже среди других мутантов.
Уставившись в пол, Рэйвен поводил по ковру носком ботинка.
— Как только мы вошли в контакт, он узнал обо мне столько, сколько ты никогда не смог бы узнать… И это оказалось для него слишком. В отчаянии он попытался ухватиться за единственный, как ему казалось, способ спасения. Естественно, он ошибался, но в критической ситуации люди не мыслят здраво. Вот почему он стал для меня бесполезен.
— В смысле? — в ужасе уставился на Рэйвена Стин.
— Он повредился в рассудке. И в этом обвиняют тебя.
— Меня? — переспросил Стин. — Мое тело?
Он встал, ощупывая грудь и лицо, посмотрел в зеркало, словно ребёнок, желающий удостовериться в красоте своей новой одежды.
— Мое тело, — повторил он. — Но это же был не я!
— Попытайся убедить их в этом.
— Они приставят ко мне телепата, и тот прочитает правду. Я не могу наврать им с три короба — это невозможно.
— Нет ничего невозможного. Лучше вычеркни это слово из своего словаря. Ты можешь рассказывать чудовищную ложь где угодно, отсюда до Альдебарана, если сперва над тобой поработает гипнотизер, более сильный, чем ты сам.
— Вряд ли за это меня убьют, — обеспокоенно пробормотал Стин. — Но наверняка посадят под замок. Что ещё хуже! Я такого не выдержу, уж лучше смерть!
— В твоих словах что-то есть, хотя ты сам этого не понимаешь, — усмехнулся Рэйвен.
— Тебе хорошо, ты можешь смеяться, — огрызнулся Стин, упустив смысл реплики, которую слышал вполуха. — Попробуй посади тебя за решетку, если через пять минут ты сможешь завладеть телом охранника и выйти в его обличье! Да что там, ты мог бы пойти ещё дальше: захватить нужного чиновника и подписать приказ о собственном освобождении. Ты мог бы… мог бы…
Он замолчал, не в силах справиться с ревущим потоком мыслей, в котором мешались бесчисленные варианты событий.
Читая эти мысли, Рэйвен улыбнулся.
— Наверняка ты мог бы строить предположения бесконечно. Но даже если я в конце концов поменяюсь местами с тайным главой заговорщиков Марса и Венеры, сомневаюсь, что смогу установить мир, женившись на первой красавице Земли. — Рэйвен щелкнул языком. — Ты, похоже, начитался дешевых марсианских любовных романов или насмотрелся чего-нибудь эдакого по спектровидению.
— Возможно, — признался Стин, давно привыкший, что его пристрастия часто извлекают на свет божий и критикуют, — В любом случае, чтобы тебя остановить, похоже, нужно тебя взорвать, разнести на куски.
Он посмотрел на Лейну, потом снова на Рэйвена.
— И даже это мало что даст, если найдется тебе подобный, готовый занять твоё место.
— Ты уже начинаешь считать нас победителями, а?
Снова улыбнувшись, Рэйвен повернулся к Лейне:
— Похоже, не так уж плохо, что я завладел его телом.
— А я говорю, что ничего хорошего в этом нет, — твёрдо ответила та. — Нет, не было и не будет.
— В принципе, я с тобой согласен.
Рэйвен вернулся к разговору со Стином.
— Послушай, я пришел сюда не ради забавы. У меня есть на то причина, которая непосредственно касается тебя.
— Каким образом?
— Сперва скажи — ты готов играть на нашей стороне или останешься при прежних убеждениях?
— После того, что я испытал, — ответил Стин, беспокойно ерзая на стуле, — мне кажется, что безопаснее будет перейти на другую сторону. Но…
Он покачал головой.
— Я не могу этого сделать. Я не из таких. Тот, кто изменяет своим, — ничтожество.
— Значит, останешься антиземлянином?
— Нет! — Стин пошаркал ногами, избегая пристального взгляда собеседника. — Я не стану предателем. Но в то же время мне кажется, что выступать против Земли — безумие, которое ни к чему не ведет.
По мере того как он собирался с мыслями, голос его становился все тише.
— Вообще-то я хочу лишь одного — вернуться домой и залечь на дно, соблюдая нейтралитет.
Это было правдой, которая читалась в его растревоженном разуме. Стин был потрясен до глубины души, сыт по горло случившимся, его полностью покинул прежний задор. Потерять руку или ногу — немалый шок, но куда больший — потерять все тело.
— Даже если ты вернешься домой, тебе вряд ли удастся отсидеться, — сказал Рэйвен. — Когда начинается всеобщая истерия и принимаются искать, на ком сорвать злость, обычно выбирают как раз тех, кто держит нейтралитет.
— И всё-таки я попытаюсь.
— Как хочешь, — Рэйвен кивнул на дверь. — Эго твой путь к свободе; а цена его — кое-какая информация.
— Что ты хочешь знать?
— Как я уже говорил, кто-то из высокопоставленных землян на меня донес. Кто-то из наших оказался подонком. Ты ответил, что не знаешь, кто именно. Кто может это знать?
— Кейдер, — ответил Стин, в основном потому, что выбора у него не было.
Имя само собой всплыло у него в голове, где Рэйвен мог прочесть его так легко, словно оно светилось неоновыми огнями.
— Кто такой Кейдер? Где живёт?
Ответить на эти вопросы было уже проще и безопаснее. Где живёт? Стин представил себе Кейдера и его личную резиденцию, пытаясь подавить любые мысли о подпольном центре. Совесть не мучила Стина. За пределами тайного центра Кейдер цинично и в полной мере пользовался правами землянина, даже возглавлял небольшое, но настоящее агентство по доставке товаров с Венеры. Кейдер вполне способен был сам о себе позаботиться.
— В чем заключаются особые способности Кейдера, если таковые имеются? — спросил Рэйвен, прочитав мысленный ответ.
— Точно не знаю. Слышал, будто он умеет разговаривать с насекомыми.
— Мне этого довольно.
Рэйвен ткнул пальцем в сторону двери.
— Убирайся! Будешь соблюдать нейтралитет — может, тебе и повезёт.
— У меня нет иного выбора, кроме как быть нейтральным, — согласился Стин. И, остановившись на пороге, с жаром добавил: — Надеюсь, мы с тобой никогда больше не встретимся.
Бросив взгляд на небо, он быстро удалился.
— Заметил? — обеспокоенно спросила Лейна. — Он посмотрел вверх. И хотя полностью владел собой, в его мыслях ясно читалось, что именно он увидел. Снижающийся вертолет.
Она тоже взглянула на небо.
— Да, он садится. Дэвид, ты слишком много говорил и провел здесь чересчур много времени. Что ты теперь собираешься делать?
Он безмятежно взглянул на Лейну.
— Похоже, женщина всегда останется женщиной.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда ты нервничаешь, ты начинаешь так активно думать, что перестаешь слушать. Далеко не каждый приближающийся к дому — враг.
Преодолев тревогу, она прислушалась к мешанине мыслей, исходивших из вертолета над головой. В машине было четверо, чьи мысли с каждой секундой становились все четче; эти люди даже не думали закрывать свои разум. Все мысли были мыслями пешек.
— В доме, похоже, тихо. Кто там сворачивает с тропинки и выходит на дорогу?
— Не знаю, но это не он. Слишком низкий и грузный.
Пауза.
— Так или иначе, Карсон говорил, что тут должна быть пышнотелая амазонка. Можем поговорить с ней, если не найдем Рэйвена.
— Слышала? — спросил Рэйвен. — У тебя появился обожатель в лице Карсона.
— Никогда не встречалась с ним. Вероятно, ты ему обо мне рассказывал.
Женщина посмотрела в окно и снова прислушалась. Зловещие мысли теперь раздавались прямо над крышей.
— Надо было выделить нам телепата. Слыхал, будто лучшие из них умеют улавливать мысли до самого горизонта.
— Читающего мысли в полицейской команде никогда не будет, — заметил другой, — Общественность этого не вынесет. После той шумихи с «полицией мыслей», что была два столетия назад, существует правило, что ни один телепат не может стать копом.
— Общественность! Меня от нее тошнит! — презрительно заявил третий.
— Эй! — послышалась тревожная реплика-мысль. — Сбрось обороты на сотню! Там, внизу, земля, а не губчатая резина. Ты что, не можешь разговаривать, не закрывая глаз?
— Кто управляет этой штуковиной, ты или я? Я сажал ее на расстеленный носовой платок, когда ты ещё под стол пешком ходил.
Пауза.
— Держитесь, садимся!
Висящая под двойным светящимся кругом машина проплыла вниз мимо окна и коснулась покрышками клумбы с ноготками. Из вертолета вышли четверо; один со скучающим видом прислонился к тупорылому фюзеляжу, остальные трое направились к дому. Все были в штатском.
— В чем дело? Что-нибудь срочное? — спросил Рэйвен, встретив их у дверей.
— Понятия не имею. — Шедший впереди смерил его взглядом с ног до головы. — Да, вы и в самом деле Рэйвен. Карсон хочет с вами поговорить.
Он махнул рукой в сторону ожидавшей машины.
— Мы прилетели на этом вертолете, поскольку на нем есть закрытый канал связи. Можете поговорить с ним прямо оттуда.
— Хорошо.
Забравшись в машину, Рэйвен устроился в кабине, ожидая, когда включат связь.
Наконец ожил и засветился экран, на нем появилось лицо Карсона.
— Быстро, — одобрительно сказал он. — Я послал за вами десять патрулей и думал, что на поиски у них уйдёт неделя.
Он покрутил какую-то ручку, и изображение стало четче.
— Что произошло — если вообще что-нибудь произошло?
— Не так уж много, — сообщил Рэйвен. — Оппозиция дважды пыталась натравить на меня своих людей, но я справился. Покамест никто не одержал победы. Мы сидим по углам, сосем лимоны, ждем гонга и бросаем друг на друга злобные взгляды.
— Это у вас так, — нахмурился Карсон. — У нас тут все куда хуже. Честно говоря, ситуация накалена до предела.
— В смысле?
— Завод «Бакстер юнайтед» сегодня утром взлетел на воздух. Мы делаем все возможное, чтобы новость как можно дольше не появилась по спектровидению.
— «Бакстер» — довольно крупное предприятие, так? — невольно сжав кулаки, спросил Рэйвен.
— Крупное? — Карсон мрачно усмехнулся. — Как раз заканчивалась ночная смена, самая малочисленная. Так что число жертв оценивается примерно в четыре тысячи.
— О господи!
— Внешне все выглядело как случайная промышленная авария, — сурово продолжал Карсон. — А это может означать что угодно. Насколько нам известно, до сих пор каждый подобный инцидент и впрямь являлся несчастным случаем. Мы не сможем утверждать обратное, пока не сработают несколько детекторов.
— А в данном случае детекторы имелись?
— И не один. Десятки. Завод имеет огромное стратегическое значение и охранялся соответственным образом. Мы достаточно предусмотрительны.
— И?..
— Девяносто пять процентов наших детекторов полностью уничтожены. Несколько оставшихся слишком повреждены или не зафиксировали ничего подозрительного. Несколько патрулей, частично состоящих из телепатов и гипнотизеров, ничего не смогли обнаружить.
— Никто не выжил? — спросил Рэйвен.
— Не совсем. Есть свидетели. Их вряд ли можно назвать выжившими, поскольку ближайший из них находился в миле от завода. Они говорят, что земля резко содрогнулась, раздался чудовищный грохот и вокруг посыпались обломки. Взрыв был невероятно сильным. Маневровый локомотив весом в двести тонн отбросило на тысячу ярдов.
— Судя по тому, что вы говорили раньше, тактика противника заключается в хитроумном, но действенном саботаже без особых жертв, фактически с минимальным кровопролитием, — заметил Рэйвен. — В конце концов, жителей всех планет связывают кровные узы.
Он посмотрел на экран.
— Но если это печальное событие — их рук дело, значит, отношение к нам радикально изменилось и с нами решили безжалостно расправиться.
— Именно этого мы и боимся, — подтвердил Карсон. — Какой-нибудь марсианский или венерианский фанатик, опьяненный собственным успехом, может опередить общественное мнение своей планеты, форсируя события всеми доступными средствами. Мы не можем с таким смириться!
Кивнув, Рэйвен выглянул из кабины. Члены экипажа бродили поодаль, разговаривая, покуривая, глядя в небо. Далеко на востоке взмыл над горизонтом космический лайнер, описал дугу и исчез в синеве, оставив за собой тонкий белый след.
— Зачем вы меня вызывали? Что я должен делать?
— Ничего, — ответил Карсон. — По крайней мере, прямых приказов не будет. Что делать — решайте сами. Я просто передал вам информацию, а вы попробуйте выяснить, что она может означать.
Карсон вздохнул и устало потёр лоб.
— Задумка Марса и Венеры состоит в том, чтобы устраивать катастрофы, с виду похожие на несчастные случаи, пока наши силы не истощатся до такой степени, что нам придётся сдаться. Но несчастные случаи происходят время от времени даже в самых управляемых сообществах. Без достаточно веских доказательств мы не можем отличить настоящую катастрофу от подстроенной.
— Конечно.
— Большое искушение обвинить оппозицию в какой-нибудь крупной катастрофе, которая внушит им не меньший ужас, чем нам. С другой стороны, если мы действительно будем знать, что это их рук дело и кто именно такое сотворил, мы сможем вешать их целыми шеренгами. Земное гражданство их не спасет. Убийство остается убийством в любой зоне космоса.
— Хотите, чтобы я все бросил и занялся этим делом?
Черты лица Карсона заострились.
— Ни в коем случае. Завершить бессмысленное противостояние — если такое возможно — куда важнее, чем разбираться с каждым порожденным им инцидентом в отдельности. Продолжайте действовать в соответствии со своими планами. Но я бы хотел, чтобы вы при каждом удобном случае пытались разузнать об этом взрыве. Если что-нибудь выясните, как можно быстрее сообщите мне. — Карсон стиснул зубы и сощурился, — Тогда я приму меры.
— Ладно. Буду смотреть в оба глаза и слушать в оба уха. Вы узнаете обо всем, что мне удастся откопать. Кстати, а чем занимался завод Бакстера? — с любопытством глядя на Карсона, спросил Рэйвен.
— Вот вы о чем спрашиваете!
— Мне не положено этого знать?
— Ну… — Поколебавшись, Карсон сказал: — Не вижу серьезных причин держать вас в неведении. Если Герата будет против, это его проблемы. Не понимаю, почему оперативники должны получать лишь половинную информацию.
Карсон уставился на экран так, словно пытаясь заглянуть за спину собеседника.
— Кто-нибудь может нас подслушать?
— Нет.
— Тогда строго между нами. Через два месяца «Бакстер» должен был закончить партию из десяти двигателей совершенно нового типа, работающих на столь же новой и революционной разновидности топлива. Экспериментальная беспилотная модель корабля с таким двигателем совершила в конце прошлого года полет к поясу астероидов и обратно. Общественности ничего не сообщалось — пока.
— То есть вы готовитесь к Большому Прыжку? — невозмутимо спросил Рэйвен.
— Готовились, — В голосе Карсона прозвучала легкая горечь, когда он сказал об этом в прошедшем времени, — Четыре трёхдвигательных корабля должны были отправиться в систему Юпитера. Более того, полет должен был стать лишь испытанием, обычной прогулкой, самым началом. Если бы все прошло успешно…
Он не договорил.
— Тогда — к дальним планетам? На Плутон?
— Это было бы обычной прогулкой, — повторил Карсон.
— К альфе Центавра?
— Возможно, даже дальше. Слишком рано оценивать возможные пределы перелётов. Но пределы эти очень, очень велики.
Карсон пристально посмотрел на Рэйвена.
— Похоже, вас это не слишком взволновало.
Не объясняя причин своей странной невозмутимости, Рэйвен спросил:
— Новое топливо — оно взрывоопасно?
— Конечно! Вот почему мы в полном замешательстве. Вполне мог произойти обычный несчастный случай — несмотря на все принятые меры предосторожности.
— Гм… — Рэйвен ненадолго задумался. — Есть тут одна сомнительная личность, венерианец по имени Кейдер. Он руководит торговой компанией «Морнинг стар». Надо бы проверить его подноготную.
— У вас на него что-нибудь есть?
— Только одно: по словам надежного источника, Кейдер находится на Земле вовсе не с торговыми целями. Мой информатор, похоже, считает его местным боссом оппозиции.
— Кейдер, — повторил Карсон, делая пометки в невидимом блокноте. — Я сверюсь с данными разведки. Даже если он законный землянин, он должен фигурировать в базе разведки как уроженец Венеры.
Закончив писать, он поднял глаза.
— Ладно. Можете воспользоваться этим вертолетом, если нужно. Ещё что-нибудь?
— Один плодородный астероид для меня лично.
— Когда мы завладеем несколькими сотнями астероидов, я зарезервирую один для вас, — без тени улыбки пообещал Карсон, — Судя по нынешним темпам экспансии, он будет готов к заселению через сотню лет после вашей смерти.
Протянув руку, он повернул какой-то рычажок. Экран погас.
Некоторое время Рэйвен сидел с отсутствующим видом; на его худом лице застыло слегка озадаченное выражение.
«Через сто лет после вашей смерти», — сказал Карсон. Подобная дата не имела никакого смысла. Несуществующая точка во времени. Есть те, к кому не может прийти темный ангел. Есть те, кто не может погибнуть от человеческой руки.
— От человеческой руки, Дэвид, — ворвалась в его размышления мысль находившейся в доме Лейны. — Помни об этом! Всегда!
— О таком невозможно забыть, — ответил он.
— Может быть — но, в любом случае, никогда об этом не забывай.
— Почему бы мне и не забыть? Нас тут двое: ты — для того, чтобы помнить, а я — для того, чтобы заниматься своими делами. Забывчивость вполне простительна.
Она не ответила — да и что она могла сказать? Лейна добровольно согласилась сотрудничать с ним и должна была всегда помнить о своем согласии, даже если об этом не упоминалось.
Лейна не боялась ни человека, ни зверя, ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Тревогу ей внушало лишь одно: она боялась одиночества, ужасного, жгучего одиночества существа, оставшегося единственным во всем мире.
С трудом выбравшись из тесной кабины, Рэйвен потопал, разминая ноги, и выбросил Лейну из головы. Не стоило пытаться проявлять сочувствие к высшему разуму, столь же могущественному, как его собственный.
Четверо людей, ожидавших его снаружи, подошли ближе.
— Доставьте меня по этому адресу, — сказал Рэйвен пилоту. — Я хотел бы оказаться там вскоре после захода солнца.
Кейдер вернулся домой, когда уже сгущались сумерки, и посадил свой спортивный летательный аппарат на заднем дворе. Двое помощников загнали его в небольшой ангар, заперли дверь и вместе с Кейдером направились к дому.
— Опять поздно, — проворчал он. — Копы сегодня что-то нервничают. Меня три раза останавливали. «Ваши права, будьте любезны? Ваше пилотское удостоверение? Ваш летный сертификат?»
Он презрительно фыркнул.
— Интересно, почему они не попросили показать мои родимые пятна?
— Видимо, что-то случилось, — предположил один из помощников. — Хотя по спектровидению ничего не показывали.
— Такое редко показывают, — заметил второй. — Прошло три недели, а они так и не признали, что то нападение…
— Тихо! — Кейдер сильно ткнул его локтем в бок. — Сколько раз говорить — держи язык за зубами!
Он остановился на пороге с ключом в руке и окинул взглядом край неба в тщетной надежде увидеть белую звездочку, столь редко попадавшуюся на глаза. Привычка была совершенно бесполезной, поскольку он знал, что до раннего утра Венера не появится. На противоположной стороне, на полпути к зениту, горела ярко-красная звезда. На нее Кейдер не обратил внимания — Марс был союзником, и только. Он считал марсиан приспособленцами, которым хватило ума перейти на сторону Венеры.
Открыв дверь, он вошёл внутрь и погрел руки у термопанели.
— Что на обед?
— Венерианская утка с жареным миндалем и…
Громко прозвучал дверной звонок. Кейдер резко повернулся, бросив взгляд на того помощника, что был повыше.
— Кто это?
Помощник посмотрел на дверь, мысленно глядя сквозь нее.
— Некто по имени Дэвид Рэйвен.
Кейдер сел.
— Ты уверен?
— Так говорят его мысли.
— Что ещё?
— Больше ничего. Только то, что его зовут Дэвид Рэйвен. Остальное — чисто.
— Задержи его немного, а потом впусти.
Подойдя к огромному столу, Кейдер поспешно выдвинул ящик, достал маленькую узорчатую шкатулку из венерианского болотного дерева и открыл крышку. Внутри была толстая подушечка из розоватых листьев, смешанных с сухими шипастыми цветами. В центре подушечки лежало нечто, напоминавшее щепотку обычной соли. Кейдер издал чирикающий звук, и крошечные блестящие зернышки тут же зашевелились и забегали.
— Он знает, что вы нарочно заставляете его ждать, и знает почему, — заметил высокий помощник, с плохо скрываемой тревогой глядя на шкатулку. — Он в точности знает, что вы делаете и что у вас на уме. Он способен читать все ваши мысли.
— Пусть. Что он сможет предпринять?
Кейдер толкнул шкатулку по столу в сторону стула напротив. Несколько сверкающих точек выскочили из коробочки и затанцевали по комнате.
— Ты чересчур беспокоишься, Сантиль. Все вы, телепаты, похожи друг на друга — одержимы навязчивой идеей об опасности открытых другим мыслей.
Кейдер снова чирикнул, странно скривив губы, еле слышно свистнул сквозь передние зубы, и очередные живые крупинки разбежались по комнате.
— Впусти его.
Сантиль, как и его товарищ, рад был убраться подальше. Оба хорошо знали, что, когда Кейдер начинает забавляться со своими шкатулками, лучше к нему не приближаться. О венерианской утке и жареном миндале можно было на некоторое время забыть.
Такое отношение к его особе даже радовало Кейдера, давая ему ощущение всевластия. Неплохо иметь превосходство над пешками, но возвыситься над обладающими несомненным талантом — это и есть настоящее величие. Не заботясь о том, что кто-то читает его мысли, он удовлетворенно оглядел комнату, переводя взгляд со шкатулок на коробочки, с экзотических ваз налакированные сундучки, открытые и закрытые. Маленький зеленый паучок сонно пошевелился в его правом кармане. Кейдер был единственным человеком на Земле, у которого под рукой была лишенная нервов, отважная и почти непобедимая армия.
Вошёл Рэйвен, и на лице Кейдера появилась профессиональная улыбка торговца, предвкушающего выгодную сделку. Он молча показал на стул, оценивающе разглядывая черные блестящие волосы вошедшего, его широкие плечи и узкие бедра. Прямо-таки рекламная модель, решил Кейдер. Если не считать глаз с серебристыми крапинками, которые ему абсолютно не понравились. Что-то странное было в этих глазах, взгляд которых проникал чересчур глубоко.
— Да, в самом деле, — бесстрастно проговорил Рэйвен. — Ещё как.
— Как видите, я нисколько не волнуюсь, — без тени замешательства ответил Кейдер. — Я слишком долго общался с теми, кто читает мысли. Иногда придумаешь что-нибудь умное — и полдюжины телепатов начинают хихикать по всему дому, прежде чем я успею высказаться мысль вслух.
Он снова бросил быстрый оценивающий взгляд на собеседника.
— Я вас искал.
— Значит, хорошо, что я пришел. И зачем вы меня искали?
— Хотел узнать, что вы собой представляете.
Кейдер предпочел бы повременить с этим, прибегнув к какой-нибудь хитрости, но, как он сам только что сказал, он успел привыкнуть к телепатам. Когда твой разум виден так же ясно, как воскресная программа по спектровидению, единственное, что тут можно поделать, — это не скрывать, что у тебя на уме.
— Я склонен полагать, что вы обладаете выдающимися способностями.
— Кто вам такое сказал? — спросил Рэйвен, подавшись вперёд и уперев руки в колени.
Кейдер скрипуче рассмеялся.
— Вы спрашиваете, хотя способны читать мои мысли?
— В ваших мыслях этого нет. Возможно, некий гипнотизер тщательно убирает их из вашего мозга — в целях безопасности. Но даже если и так, с этим можно кое-что сделать. Можно стереть печать, но не оттиск под ней.
— Для человека с вашими способностями вам не хватает сообразительности, — возразил Кейдер. Он всегда радовался возможности унизить телепата. — То, что может сделать один гипнотизер, всегда может отменить другой. Чтобы избавиться от ненужных мыслей, есть способы получше.
— Например?
— Например, сделать так, чтобы такие мысли вообще не появлялись в моей голове.
— То есть вы получили сведения из неизвестного источника?
— Конечно. Я попросил, чтобы мне не сообщали об источнике. Я не могу рассказать о том, чего не знаю, и никто не может насильно вытащить это из меня. Даже самый лучший чтец мыслей во Вселенной не в состоянии извлечь из моих мозгов то, чего там нет.
— Отличная предосторожность, — одобрительно кивнул Рэйвен.
Он взмахнул рукой, пытаясь поймать что-то в воздухе, потом ещё раз.
— Прекратите! — нахмурился Кейдер.
— Почему?
— Эти мои болотные мушки.
— Но это не дает им права жужжать прямо у меня над ухом, верно?
Рэйвен хлопнул в ладоши и стер с них несколько чуть заметных пятнышек. Остальные мушки разлетелись прочь, словно крошечное облачко пыли.
— Кроме того, здесь полно других.
Кейдер встал с помрачневшим лицом.
— Эти мушки могут доставить немало неприятностей, — угрожающе проговорил он. — От их укусов ноги могут распухнуть так, что каждая станет толще туловища. Опухоль растет, пока человек не превращается в нечто огромное, слоноподобное, неспособное передвигаться.
Явно получая садистское наслаждение от осознания мощи своей личной армии, Кейдер продолжал:
— Опухоль добирается до сердца, после чего жертва шумно испускает дух. Но смерть не останавливает процесса, он продолжается. И вот шея становится вдвое толще головы. Наконец голова раздувается, становясь похожей на жуткий воздушный шар, покрытый волосами. К тому времени глаза проваливаются на шесть дюймов в глазницы.
Кейдер помолчал, словно наслаждаясь красочной картиной, и закончил:
— Жертва болотной мушки — самый отвратительный труп во всем космосе отсюда до Сириуса.
— Интересно и довольно мелодраматично, — с невозмутимым хладнокровием заметил Рэйвен. — Даже обидно сознавать, что я вряд ли стану объектом их внимания.
— Почему вы так думаете? — Кейдер нахмурил черные брови.
— По ряду причин. Например, какую информацию вы собираетесь от меня получить, когда я распухну и сдохну?
— Никакую. Но когда вы будете мертвы, она мне и не понадобится.
— Вполне простительная ошибка с вашей стороны, друг мой. Вы будете удивлены, узнав, скольких жизненно важных сведений вам не хватает. Но однажды вы их получите.
— О чем вы?
— Неважно, — отмахнулся Рэйвен. — Сядьте и успокойтесь. Подумайте о том, каковы будут последствия, если вы меня убьете. Никто, кроме венерианского инсектоведа, не в состоянии таким образом умертвить человека. Насколько нам известно, вы единственный инсектовед на этой планете.
— Да, — с немалой гордостью подтвердил Кейдер.
— Это сужает круг подозреваемых, не так ли? Земной разведке достаточно будет бросить один взгляд на труп, чтобы тут же ткнуть пальцем в вас. Они сочтут это убийством. А за убийство полагается кара.
—
— Трупа не будет. Я устрою так, что он будет уничтожен, и это несколько упростит дело.
—
— Мы говорим не о вашем трупе и не о моем.
— Вас куда-то не туда занесло, — заявил Кейдер, чувствуя пугающий холодок в затылке.
Он наклонился и нажал кнопку на столе, глядя на собеседника так, словно подозревал, что перед ним безумец.
Сантиль открыл дверь и остался стоять на пороге. Судя по всему, ему не очень хотелось отвечать на вызов.
— Слышал что-нибудь? — спросил Кейдер.
— Нет.
— А пытался?
— Бесполезно. Я сумел подслушать только ваши мысли. Этот человек может говорить, думать и чувствовать, но его разум делает вид, будто в нем царит полный вакуум. Тут я ничего не могу поделать — как и любой из известных мне телепатов.
— Ладно. Можешь идти.
Кейдер подождал, пока за Сантилем закроется дверь.
— Итак, вы чтец мыслей нового типа, так сказать, бронированный телепат. Способный читать чужие мысли, но не позволяющий читать свои. Это подтверждает сведения Грейсона.
— Грейсон? — переспросил Рэйвен, пожав плечами. — Тот, кто осведомлен лишь наполовину, — плохо осведомлен.
— То же самое относится и к вам!
— Конечно. Мне ещё многое предстоит узнать.
Рэйвен лениво покачал ногой, со скучающим видом разглядывая свой ботинок, потом небрежно обронил:
— Мне бы хотелось знать, кто организовал взрыв на «Бакстере».
— Гм?..
— Сегодня утром там произошел сильный взрыв. С весьма тяжкими последствиями.
— И какое отношение это имеет ко мне?
— Никакого, — разочарованно признал Рэйвен.
Поводов для недовольства у него было более чем достаточно.
В мозгу Кейдера за четыре секунды пронесся вихрь мыслей, каждую из которых Рэйвен тут же прочел.
«Крупный взрыв на «Бакстере»? При чем тут я? Куда он клонит? Вывести из строя эту гигантскую свалку — пожалуй, мастерский ход, только у нас пока не нашлось на это времени. Неужели шишки там, на Венере, начали организовывать спецзадания без моего участия? Нет, вряд ли. Кроме того, нет никакого смысла дублировать организации и скрывать одну из них от другой. Но он подозревает, будто мне что-то об этом известно. Почему? Вышел на меня по ложному следу? Или, может, надоедливые марсиане начали сами дергать за некие ниточки, чтобы свалить всю вину на нас? Нельзя отбросить и такую возможность. Не слишком я доверяю марсианам».
— Сомневаюсь, — сказал Рэйвен, положив конец размышлениям Кейдера, — что вы вообще кому-то доверяете, за исключением разве что своих букашек.
Он перевёл взгляд на облачко насекомых, по-прежнему висевшее в воздухе. Казалось, Рэйвен без труда может различить и опознать каждое из микроскопических созданий. Потом взгляд его заскользил дальше, изучая коробочки, шкатулки, вазы, ящички, оценивая силу их содержимого, по очереди задерживаясь на каждом.
— Когда-нибудь они прикончат даже вас, хотя бы потому, что насекомые всегда остаются насекомыми.
— Говоря о насекомых, не забывайте, что говорите с авторитетным специалистом! — прорычал Кейдер, яростно уставившись на Рэйвена. — Вы прочли все мои мысли. Я не могу закрыть их в отличие от телепата, поэтому они были распахнуты для вас настежь. Так что вам известно: вся эта история с «Бакстером» меня не касается. Я не имею к ней ни малейшего отношения.
— Охотно соглашусь. Никакой гипнотизер не стирал ваших воспоминаний — иначе вы не пребывали бы в таком замешательстве.
Рэйвен задумчиво потянул себя за мочку уха.
— Час назад я мог бы побиться о заклад, что виновник — вы. Но я проиграл. Спасибо, что сэкономили мои деньги.
— Они вам наверняка пригодились. Сколько вы заплатили Стину?
— Ничего. Ни цента.
— И вы полагаете, я в это поверю?
— Как и у любого другого, у Стина есть свой предел, — сказал Рэйвен. — Рано или поздно наступает момент, когда человек сталкивается с тем, чего не в состоянии перенести. Тогда он либо вовремя сдается, либо продолжает терпеть, пока не сломается. Вам лучше списать Стина на боевые потери.
— С ним мы как следует разберемся, — угрожающе проговорил Кейдер. — Что вы сделали с Халлером?
— Ничего особенного. Проблема в том, что он чересчур усерден и пытался проявить инициативу. Скоро он умрет.
— Мне говорили, что его мозг… — Кейдер запнулся и переспросил: — Вы сказали «умрет»?
— Да. — Рэйвен бесстрастно взглянул на него. — Что в этом такого? Рано или поздно мы все умрем. И вы когда-нибудь умрете. Более того, всего лишь несколько минут назад вы красочно расписывали, как я буду выглядеть после того, как надо мной поработают ваши мушки. Тогда смерть доставляла вам наслаждение!
— Она и сейчас может доставить мне наслаждение, — парировал Кейдер.
Кровь прилила к его лицу, тонкие подвижные губы странно изогнулись.
Словно в знак протеста против его замыслов на столе пискнул телефон. Несколько мгновений Кейдер смотрел на телефон так, словно только что вспомнил о его существовании, потом схватил трубку.
— Да?
Слушая, он несколько раз менялся в лице. Наконец положил трубку, откинулся на спинку кресла и вытер лоб.
— Халлер мёртв.
Рэйвен пожал плечами с полнейшим безразличием, которое привело его собеседника в смятение.
— Мне сказали, — продолжил Кейдер, — что он бормотал какую-то чушь о летающих во тьме бабочках со светящимися глазами. А потом смолк навсегда.
— Он был женат?
— Нет.
— Тогда это неважно. — Рэйвен махнул рукой, словно случившееся не стоило ни малейшего сожаления. — Этого следовало ожидать. Как я уже говорил, он был чересчур усердным.
— Что вы имеете в виду?
— Неважно. Ещё слишком рано. Вы ещё недостаточно стары, чтобы вам можно было рассказать.
Рэйвен встал и, возвышаясь над Кейдером, брезгливо отмахнулся от облачка насекомых.
— Скажу одно: на месте Халлера вы бы сидели передо мной и с радостным смехом перерезали себе горло.
— Черта с два я бы такое сделал!
— Сделали бы, проклятье!
Кейдер повелительным жестом показал на Рэйвена.
— Послушайте, мы встретились и попытались обвести друг друга вокруг пальца, но вы только зря потратили время — ничего от меня не добились, ничего. Я же получил от вас все, что хотел, и теперь вы похожи на сдувшуюся шину. Выход там.
— Думайте что хотите. — Улыбка Рэйвена вызывала раздражение, — Я надеялся узнать от вас имя предателя и, возможно, кое-что о катастрофе на «Бакстере». Со всем прочим может разобраться разведка.
— Ха! — Положив руку ладонью вверх на стол, Кейдер несколько раз чирикнул. Кружащиеся в воздухе мушки опустились на его пальцы. — Разведка Земли уже много месяцев околачивается у меня за спиной. Я настолько привык к их компании, что без них чувствую себя позабытым. Им придётся найти гипнотизера получше наших, прежде чем они смогут снять мысленный экран.
Он наклонил руку, глядя, как мушки сыплются с нее в шкатулку.
— Чтобы продемонстрировать вам, насколько мало меня это заботит, скажу даже, что у них есть все поводы прижать меня к стене. И что с того? Я — землянин, занимающийся легальным бизнесом, и против меня нет никаких доказательств.
— Пока нет, — уточнил Рэйвен, направляясь к двери. — Но помните про бабочек со светящимися глазами, о которых упоминал Халлер. Вы наверняка особо интересуете разведку как инсектовед — хотя все над вами смеются!
Перед тем как выйти, Рэйвен бросил через плечо:
— Спасибо за все, что я узнал о вашей подпольной базе.
— Что? — Кейдер выронил шкатулку с насекомыми.
— Не вините в этом себя или гипнотизера, который стирает информацию из вашей памяти каждый раз, когда вы покидаете базу. Он проделал хорошую работу. Никаких следов не осталось.
И прежде чем за Рэйвеном захлопнулась дверь, Кейдер услышал:
— Зато в мозгу вашего друга Сантиля сохранилась весьма детальная картина.
Сунув руку под стол, Кейдер вытащил микрофон и включил. Рука его тряслась, голос хрипел, на лбу от злости выступили вены.
— Внимание всем: скоро здесь будет разведка. Ввести в действие план прикрытия номер один. Полная готовность к плану номер два.
Он яростно уставился на дверь, прекрасно зная, что беглец все ещё близко и слышит каждое его слово.
— Дэвид Рэйвен пытается скрыться. Задержать его немедленно. Вывести из строя любым способом. Главная задача — схватить Рэйвена!
Дверь открылась, и вошёл Сантиль.
— Дело в том, что он застал меня врасплох, и я…
— Идиот! — перебил Кейдер, рассвирепев от одного вида Сантиля. — Вы, телепаты, вбили себе в голову, будто вы самые совершенные творения природы. Тьфу! Слава богу, я не один из вас. Вы — лишь ничтожные болтливые придурки!
— Он был полностью закрыт, понимаете? — покраснев, возразил Сантиль, — Когда ты родился и воспитан телепатом, к этому привыкаешь. Я забыл, что этот тип все равно может читать мысли, хотя в мозгу у него пусто, как у дохлой собаки. У меня случайно промелькнула одна мысль, и он так быстро ее ухватил, что я даже не понял, что произошло… Пока он сам только что об этом не сказал.
— Ну конечно, забыл, — мрачно усмехнулся Кейдер. — Чуть ли не самые знаменитые последние слова: «Я забыл».
Лицо его помрачнело ещё больше, взгляд упал на большой, затянутый сеткой ящик, стоявший в углу.
— Если бы эти тропические осы могли различать людей, я бы послал их в погоню. Как бы далеко он ни ушёл, они добрались бы до него и обглодали до костей — он не успел бы даже пикнуть.
Сантиль промолчал, стараясь не смотреть на ящик.
— У тебя всё-таки есть мозги или что-то в этом роде, — язвительно и чуть зловеще продолжал Кейдер. — Давай же, пусти их в ход! Скажи, где сейчас Рэйвен.
— Не могу. Я же говорю, он полностью закрылся.
— Как и ты. У тебя в голове пусто, как в бочке.
Кейдер снял трубку телефона, набрал номер и немного подождал.
— Дин, ты? Включи экстренный канал связи. Да, я хочу поговорить с Неизвестным. Если он позвонит, скажи ему, что Рэйвен, похоже, получил информацию о местной базе. Я хочу, чтобы Неизвестный использовал все своё влияние, чтобы отсрочить рейд разведки или свести последствия такого рейда к минимуму.
Бросив трубку, он сердито задумался, оттягивая и со шлепком отпуская нижнюю губу.
— У него хорошая чувствительность, — заметил Сантиль. — Десять к одному, что он вас подслушал.
— Само собой разумеется. И чем ему поможет его чувствительность — когда мы даже не знаем, с кем разговариваем?
Снова запищал телефон.
— Эго Мюррей, — послышалось в трубке. — Вы поручили мне раскопать сведения о Рэйвене.
— И что ты узнал?
— Не так уж много. Земляне начинают нервничать, они рыщут по всей планете и строят дикие предположения.
— Постарайся не строить собственных, — бросил Кейдер. — Герата, Карсон и прочие не дураки, хотя и медлительны, как каторжники с прикованным к каждой ноге ядром. Выкладывай, что у тебя, а догадки оставь нам.
— Его отец был пилотом на марсианских рейсах, исключительно выдающимся телепатом в четвертом поколении. Смешения разных способностей не наблюдалось, пока родители Рэйвена не встретились друг с другом.
— Дальше.
— Мать была радиосенсом, как и ее предки, среди которых также был один суперслухач. По словам профессора Хартмана, плод подобного союза, вероятнее всего, должен был унаследовать лишь доминантную способность. Невозможно, чтобы потомок, а именно Рэйвен, стал телепатом, восприимчивым в необычайно широком диапазоне.
— Значит, профессор ошибся. Этот мутант может читать мысли других, даже когда его разум полностью закрыт.
— Ничего не могу сказать, — уклонился от ответа Мюррей. — Я не профессиональный генетик. Я передаю лишь то, что утверждает Хартман.
— Неважно. Давай дальше.
— Рэйвен в определенном смысле пошёл по стопам отца. Он получил сертификат пилота с правом полетов на Марс и, таким образом, имеет звание капитана. Но не более того. Он ни дня не проработал пилотом, хотя имел на это полное право. Он ни разу не летал на Марс. Получив звание, он, похоже, лишь бесцельно слонялся по Земле, пока его не подцепил Карсон.
— Гм… странно! — Кейдер нахмурил брови. — И каковы причины такого поведения?
— Возможно, он полагает, что здоровье не позволяет ему летать на Марс, — наугад предположил Мюррей. — С тех пор как он погиб.
— Что? — переспросил Кейдер, чувствуя, как волосы у него на затылке встают дыбом. — Повтори, что ты сказал?
— Десять лет назад он был в космопорту, когда старый «Римфайер» взорвался словно бомба. Взрыв разрушил диспетчерскую башню, были жертвы. Помните?
— Да, я видел по спектровидению.
— Рэйвена подобрали вместе с другими телами. Он, несомненно, был мёртв. Какой-то молодой доктор решил просто ради интереса поработать над трупом. Он вскрыл сломанные ребра, впрыснул адреналин, сунул голову Рэйвена в аппарат искусственного дыхания и сделал ему массаж сердца. Словом, вернул его с того света — один из редких случаев, когда удается поднять человека из могилы.
Мюррей помолчал, затем добавил:
— С тех пор, мне кажется, Рэйвен потерял самообладание.
— Ничего больше?
— Это все.
Положив трубку, Кейдер откинулся на спинку кресла и уставился на Сантиля.
— Потерял самообладание. Чушь! Судя по тому, что я видел, у Рэйвена вообще нет нервов.
— А кто говорит, будто он потерял самообладание? — спросил Сантиль.
— Заткнись и дай подумать.
Из кармана Кейдера выбралось паукообразное существо и огляделось. Посадив его на стол, Кейдер дал ему поиграть с кончиком пальца, размышляя вслух:
— У Рэйвена странное, нечеловеческое отношение к смерти. Он предположил, что Халлер откинет копыта, за десять минут до того, как это произошло. Наверное, потому, что один псих всегда чувствует другого.
— Возможно, вы правы.
— Судя по всему, после столь невероятного бегства с того света у него не все в порядке с головой. Рэйвен рассматривает смерть как нечто достойное презрения, а не внушающее страх, поскольку однажды уже перехитрил ее и утверждает, что может делать это снова и снова.
Кейдера перевёл взгляд с паука на Сантиля.
— Обстоятельства смерти и воскрешения Рэйвена столь необычны, что он делает из них выводы, достойные сумасшедшего. Понимаешь, что это значит?
— Что? — неуверенно спросил Сантиль.
— Безграничную, безрассудную, безумную смелость. Он телепат со способностями выше среднего и психическими склонностями религиозного фанатика. Вкусив смерти, он потерял перед ней всякий страх. Он готов сделать все, что взбредет ему в голову, и потому совершенно непредсказуем. Несомненно, Карсон рассчитывает именно на это: высококлассный специалист, который, не задумываясь, кинется в преисподнюю… Что Рэйвен и проделал, пока был тут.
— Я представлял его совсем другим, — позволил себе заметить Сантиль.
— Я тоже. Что лишний раз подтверждает: чем дальше расходятся слухи, тем меньше в них правды. Вот теперь я могу оценить Рэйвена. Дай ему достаточно длинную веревку — и он повесится сам.
— В смысле?
— Я имею в виду, что в ловушку всегда попадают именно целеустремленные и упрямые звери.
Кейдер почесал паучка под морщинистым брюшком.
— Рэйвен из тех, кто, вырвавшись из одной западни, тут же бежит в другую. Все, что нам нужно, — подождать, пока он сам не угодит в капкан.
Под крышкой стола что-то запищало. Выдвинув ящик, Кейдер достал другой телефон, поменьше.
— Кейдер.
— Это Ардерн. Проверка началась.
— И как?
— Ха! Вы будете смеяться. Гипнотизеры взвешивают и пакуют миндаль; микроинженеры собирают женские часы; телекинетики печатают листовки о новостях с Венеры, и все ведут себя как примерные школьники. Все выглядит прекрасно, мирно и невинно.
— Всех успели экранировать?
— Почти. Шестерых не успели обработать, когда ворвалась разведка. Мы отправили их наверх через шахту, и они успешно смылись.
— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Кейдер.
— Эго ещё не все. Вы отдали приказ срочно разыскать некоего Дэвида Рэйвена? Ну, мы его нашли.
Кейдер со свистом втянул воздух сквозь зубы, заставив паучка подпрыгнуть. Он успокоил насекомое, погладив пальцем.
— Как вам это удалось?
— Никаких проблем. Выражаясь фигурально, он вошёл в клетку, запер за собой дверь, повесил на решетку табличку со своим именем и позвал нас. — В трубке послышался веселый смешок, — Он сам запихал себя в мешок и вручил его нам в руки.
— Сомневаюсь, что все было так легко и просто. Происходит нечто весьма странное, и я намерен сам с этим разобраться. Ждите меня через десять минут.
Кейдер убрал телефон в ящик и задумчиво уставился на стол, не обращая внимания на Сантиля и паучка. Он ощущал непонятную тревогу. И по столь же непонятной причине его мысли постоянно возвращались к словам Рэйвена о скользящих в темноте бабочках со светящимися глазами.
Ярко сияющих бабочках, парящих в бесконечной тьме.
Кейдер добрался до места через семь минут. Непрезентабельное здание было входом в тайную шахту, что вела на подземную базу. Именно здесь появились полдюжины неэкранированных беглецов, ускользнувших от разведки; очутившись на улице, они разошлись в разные стороны.
Ожидавший Кейдера человек был невысоким и худым, с лицом, навеки пожелтевшим после венерианской низинной лихорадки. Он был мутантом второго типа, левитатором, хромавшим с детства, после того как однажды не рассчитал высоту и исчерпал свою мысленную силу ещё до приземления.
— Ну? — спросил Кейдер, окинув комнату выжидательным взглядом.
— Рэйвен на борту «Фантома», — сообщил Ардерн.
Кейдер побагровел от ярости.
— Что ты там говорил насчет клетки и таблички на решетке?
— Так оно и есть, — невозмутимо подтвердил Ардерн. — Как вам хорошо известно, «Фантом» — корабль, готовящийся совершить обратный рейс на Венеру.
— С земным экипажем. Все экипажи космических кораблей — земляне.
— Что с того? Ни Рэйвен, ни экипаж ничего не могут выкинуть посреди космоса. Сперва нужно совершить посадку. А когда Рэйвен окажется на нашей планете, среди миллионов наших сограждан, он будет подчиняться местным властям. Что вам ещё нужно?
— Я хотел разобраться с ним сам.
Подойдя к окну, Кейдер вгляделся в горящий в темноте ряд зеленых огней — далекий космопорт, где стоял «Фангом».
Хромая, подошел Ардерн.
— Я был возле трапа, когда этот тип вышел из вертолета с таким видом, будто у него в запасе всего десять секунд. Он назвал контролеру своё имя — Дэвид Рэйвен — и потребовал каюту. Тут я подумал: «Это тот самый, которого ищет Кейдер», а Рэйвен повернулся, ухмыльнулся мне, словно аллигатор голому пловцу, и сказал: «Ты абсолютно прав, парень!»
Пожав плечами, Ардерн закончил:
— Естественно, я побежал к ближайшему телефону и сообщил вам.
— В нем столько неприкрытой дерзости, что хватило бы на дюжину людей! — прорычал Кейдер. — Он что, считает себя непобедимым?
Злясь на самого себя, Кейдер быстро зашагал по комнате взад-вперёд.
— Я мог бы запустить на этот корабль своих букашек, но что толку? Мои маленькие солдаты не умеют отличать одного человека от другого. Они распознают лишь тех, кто умеет с ними общаться.
— И у вас в любом случае нет ни малейшей возможности попасть на борт, — заметил Ардерн. — «Фантом» должен стартовать в ближайшие пять минут.
— На нем есть кто-нибудь, кого мы знаем?
— Уже поздно раздобывать полный список пассажиров. На корабле около трехсот человек, не считая экипажа. Часть из них — земляне, остальные — самые обычные марсиане и венерианцы, не способные ни на что, не имеющее отношения к торговле.
Ардерн ненадолго задумался.
— Жаль, мы не можем найти среди них нескольких мутантов. Единственные, кого я знаю, — двенадцать наших, возвращающихся домой в четырехлетний отпуск.
— Какого типа?
— Десять микроинженеров и два телекинетика.
— Идеальное сочетание дарований, чтобы послать разведчика размером с булавочную головку сквозь замочную скважину и размазать Рэйвена по постели, — с немалой долей сарказма сказал Кейдер. — Ха! Да он же прочитает любое намерение противников, стоит тому зародиться в их головах, и будет постоянно опережать врага на двадцать шагов.
— Ему нужно спать, — заметил Ардерн.
— Откуда мы знаем? Неспящие никогда не спят; может быть, он тоже.
— Вот что я скажу — радиосвязь пока есть, так что пусть эти двенадцать обыщут корабль в поисках летящего домой телепата. А потом привлекут его на нашу сторону.
— Без толку, — фыркнув, отмахнулся Кейдер. — Рэйвен может превратить свой разум в кусок мрамора. Если телепат попытается прочитать его мысли сквозь дверь каюты и получит абсолютную пустоту, как он поймет, спит Рэйвен или бодрствует? И как поймет, не читает ли тот его собственные мысли?
— Полагаю, никак, — нахмурился Ардерн.
— Порой все эти сверхспособности вызывают у меня лишь досаду!
Кейдер снова посмотрел на далёкие огни.
— Я уже сыт ими по горло. Лучше всего — насекомые. Никто не может прочесть мысли насекомого. Никто не может загипнотизировать насекомое. Но насекомые подчиняются тому, кого любят, — и этого вполне хватает.
— Как-то раз я видел, как один пироман сжег целую тысячу насекомых.
— В самом деле? И что случилось потом?
— Появились ещё десять тысяч и сожрали его.
— Именно, — самодовольно проговорил Кейдер. — Насекомых не победить!
Он прошелся туда-сюда, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на огни, и наконец сказал:
— Нам остается только переложить ответственность на чужие плечи.
— В смысле? — спросил Ардерн.
— Пусть Рэйвеном займутся на Венере. Если целая планета не в состоянии справиться с одним не таким уж крутым мутантом — мы вполне можем умыть руки.
— Именно это я и говорил вам с самого начала. Он же сам запер себя в клетку.
— Может, да, а может, нет. Я сейчас на его планете, но я же не в клетке, верно?
Далекие огни внезапно померкли на фоне ослепительного белого пламени: оно поднималось все выше, уносясь к небесам. Вскоре донесся низкий рев, от которого задребезжали окна. В вернувшейся темноте зеленые огни казались не такими яркими, как раньше.
Желтоватое лицо Ардерна приняло обеспокоенное выражение.
— Мне пришлось уйти от трапа, чтобы добраться до телефона…
— И что?
— Откуда мы знаем, что он действительно на корабле? У него было достаточно времени, чтобы уйти. Может, он забронировал каюту только для того, чтобы направить нас по ложному следу.
— Возможно.
Кейдеру не понравилось это предположение.
— Да, он достаточно хитер, чтобы выкинуть подобную штучку. Но мы можем проверить, как обстоят дела. Сыщики ещё на базе?
— Сейчас узнаю.
Щелкнув маленьким переключателем на стене, Ардерн спросил в расположенный ниже микрофон:
— Люди из разведки все ещё у вас?
— Только что ушли.
— Прекрасно, Филби. Сейчас мы с Кейдером явимся, и…
— Не знаю, что в этом прекрасного, — перебил Филби. — Они забрали восьмерых наших.
— Восьмерых? Зачем, черт побери?
— Для дальнейшего допроса.
— У этих восьмерых полностью промыты мозги? — вмешался Кейдер.
— Абсолютно!
— Тогда зачем волноваться? Нам просто нужен коротковолновый передатчик. Так что подготовь его, будь добр.
— Они первый раз забирают с собой кого-то для допроса, — проговорил Ардерн, снова щелкая переключателем на стене.—
Не нравится мне все это. Вы не думаете, что они нашли способ преодолеть ментальную блокаду?
— Тогда почему не забрали всех, а заодно не явились за на ми? — Кейдер пренебрежительно махнул рукой, — Они всего лишь хотят показать, что недаром едят свой хлеб. Пошли, займемся делом, свяжемся с «Фантомом».
Большой экран приемника прояснился, показав смуглого человека с микрофоном у шеи — радиста «Фантома».
— Быстрее, Ардерн, дай мне список наших людей.
Кейдер взял список и облизнул губы, готовясь начать читать.
— Ваше имя, будьте добры? — спросил радист, глядя на него.
— Артур Кейдер. Я бы хотел поговорить с…
— Кейдер? — переспросил радист. Лицо его на мгновение скрылось за пробежавшими по светящейся поверхности помехами, затем показалось снова. — Один из пассажиров хочет с вами поговорить. Он ждал вашего вызова.
— Ха! — Ардерн толкнул Кейдера в бок. — Один из наших взял его на заметку.
Не успел Кейдер ответить, как радист наклонился и переключил что-то на невидимом пульте; сразу вслед за этим на экране показалось другое лицо. Лицо Рэйвена.
— Вы когда-нибудь научитесь любить меня, вшивое дерьмо? — требовательно спросил он.
— Вы! — яростно уставился на него Кейдер.
— Да, собственной персоной. Я догадывался, что после старта корабля вы решите прояснить, как обстоят дела. Но вы не слишком-то торопились. — Рэйвен укоризненно покачал головой, — Я ждал вашего вызова. Как видите, я действительно на борту.
— Вы ещё пожалеете! — пообещал Кейдер.
— Вы имеете в виду — когда доберусь до пункта назначения? Знаю, вашим следующим ходом будет сообщить венерианцам о моем прибытии. Вы предупредите об этом по межпланетной связи весь мир. Не могу не признать — весьма похвальное намерение.
— Не сомневаюсь, — с нескрываемой угрозой проговорил Кейдер.
— Увидим. Но я предпочитаю жить с надеждой, чем умереть от отчаяния.
— За одним последует другое, нравится вам это или нет.
— Не уверен, Жукоголовый, поскольку…
— Не называйте меня Жукоголовым! — заорал побагровевший Кейдер.
— Спокойнее, спокойнее, — проворчал Рэйвен. — Если бы ваши взгляды могли убивать, я бы уже был покойником.
— Вам в любом случае предстоит сдохнуть! — прорычал Кейдер, окончательно потеряв самообладание. — И чем быстрее это случится, тем лучше! Уж я об этом позабочусь!
— Рад за вас. Публичное признание облегчает душу. — Рэйвен оценивающе посмотрел на него. — Лучше побыстрее приведите в порядок свои дела: возможно, скоро вы окажетесь в местах не столь отдаленных.
Он отключился прежде, чем взбешенный Кейдер успел ответить. Вместо Рэйвена на экране снова появился радист.
— Вам нужен ещё кто-нибудь, мистер Кейдер?
— Нет… Это уже неважно.
Резким движением пальца отключив передатчик, Кейдер повернулся к Ардерну.
— Что он имел в виду, когда говорил, что скоро я могу оказаться в местах не столь отдаленных? Я не понял.
— Я тоже.
Некоторое время они молчали, стараясь уяснить смысл услышанного и чувствуя нарастающее беспокойство. Потом к ним подошел Филби.
— Вас вызывает Неизвестный.
Кейдер взял трубку.
— У меня и без того хватает забот, чтобы лишний раз рисковать, прикрывая чересчур болтливых идиотов, — проскрежетал знакомый, хотя и невесть кому принадлежащий голос.
— Что? — Кейдер уставился на телефон.
— Угрожать убийством по открытым каналам так, чтобы вас слышала и видела половина разведки, — это все равно что встать на колени и слезно напрашиваться на пинок под зад, — язвительно продолжал голос. — По законам Земли наказание за такие угрозы составляет от пяти до семи лет тюрьмы. И не в моей власти чем-либо вам помочь.
— Но…
— Вы по темпераменту холерик, и он это знал. Дав заманить себя в ловушку, вы кричали о своих незаконных намерениях на весь эфир. Вы просто безмозглый кретин!
Голос в телефоне помолчал.
— Я не в состоянии прикрыть вас, не выдав тем самым себя. Так что вам остается лишь одно — побыстрее сматываться. Сожгите все свои коробочки вместе с их содержимым, а потом спрячьтесь и ждите, пока нам не удастся каким-то образом переправить вас домой.
— Как же мне, по-вашему, это сделать? — беспомощно спросил Кейдер.
— Не моя забота. Убирайтесь с базы — вас не должны там найти. И будьте осторожны, когда отправитесь домой за своими коробочками. Возможно, там вас уже ждут. Если не сумеете собрать своё барахло в течение ближайшего часа, вам придётся о нем забыть.
— Но там моя армия. С их помощью я мог бы…
— Вы ничего не сможете, — резко возразил голос. — Поскольку вам просто не дадут такого шанса. Не стойте столбом и не спорьте со мной. Убирайтесь и ложитесь на дно. Мы попытаемся посадить вас на корабль, когда шумиха уляжется.
— Я могу опровергнуть выдвинутые против меня обвинения, — умоляюще проговорил Кейдер, — Я скажу, что то были лишь пустые оскорбления.
— Послушайте, — устало сказал Неизвестный, — служба разведки давно уж хочет вас заполучить. Они много месяцев ищут повода схватить вас. Сейчас вас ничто не может спасти, кроме заявления самого Рэйвена, что ваши слова были всего лишь шуткой. Но он не сделает такого заявления. А теперь заткнитесь и постарайтесь сделать так, чтобы вас нелегко было отыскать.
Собеседник отключился. Кейдер мрачно положил трубку, растеряв все слова.
— Что случилось? — глядя на него, спросил Ардерн.
— Меня хотят упрятать за решетку лет на пять — семь.
— Почему? За что?
— За то, что я угрожал убийством.
— О господи! — Ардерн, хромая, попятился. — Если уж они приняли такое решение, то впрямь способны это проделать.
Его лицо напряглось, отражая работу мысли, тело словно слегка удлинилось, а потом ноги его оторвались от земли и Ардерн медленно взлетел к отверстию шахты в потолке.
— Пока не поздно, я исчезаю. Я с вами незнаком. И знать вас не знаю.
Он скрылся в шахте.
А Кейдер отправился к своему дому. Но, понаблюдав из укрытия, понял, что там его уже ждут.
Он до двух часов ночи бродил по улицам и переулкам, с горечью думая о могущественных коробочках, лежащих в дальней комнате его дома. Без них он был самой обычной пешкой. Но как добраться до коробочек, не будучи замеченным? С какого расстояния за пределами кольца охраны можно расслышать его чириканье?
Кейдер осторожно крался по самой темной стороне площади, когда из черной арки впереди вышли четверо и преградили ему дорогу.
Один из них, телепат, с властной уверенностью заявил:
— Вы — Артур Кейдер. Вы-то нам и нужны!
Бесполезно спорить с чтецом мыслей, как и драться одному с четырьмя. Кейдер пошёл с ними, не сопротивляясь, угрюмый, но спокойный: он все ещё думал о своих драгоценных коробочках и был по-прежнему убежден, что насекомые — лучше всех на свете.
Когда Рэйвен вошёл в главный салон, чтобы взглянуть на экран радара, за иллюминаторами клубился густой желтый венерианский туман. Сверкающие зубцы на светящемся прямоугольнике отмечали длинную цепь Зубчатых гор. За ними тянулись влажные джунгли, покрывавшие уступ за уступом, спускаясь к широким, поросшим буйной растительностью равнинам, на которых человечество основало свои самые укрепленные плацдармы.
По корпусу «Фантома» то и дело пробегала дрожь, пока мощные двигатели пытались справиться с самой сложной задачей: заставить гиганта, рассчитанного на сверхбыстрые скорости, проделывать относительно медленные маневры. Это было нелегко. Как всегда.
Далеко внизу, скрытые зеленью джунглей, лежали четыре разбитых цилиндра, некогда бывшие кораблями. В данный момент единственной задачей команды «Фантома» было позаботиться, чтобы к разбитым кораблям не прибавился пятый.
Все пассажиры тоже понимали, что идет самая сложная часть полета. Закоренелые картежники сидели не шевелясь, не в силах скрыть своего напряжения. Смолкли даже самые отчаянные болтуны. Пьяные протрезвели. Все взгляды были прикованы к экрану радара, на котором росли очертания иззубренных каменных челюстей, мимо которых неторопливо плыл снижающийся корабль.
В громкоговорителях раздавался бесстрастный голос офицера в носовой рубке:
— Сто сорок тысяч… сто тридцать пять… сто тридцать…
Не разделяя всеобщей тревоги, Рэйвен смотрел на экран и ждал. Горы проплыли через центр экрана, опустились к его нижнему краю и скрылись из виду. Кто-то облегченно вздохнул.
Наконец появились овальные очертания большой равнины; детали становились все более четкими, теперь видны были даже пересекавшие равнину реки. Вибрация резко усилилась — корабль пытался удержать равновесие в гравитационном поле планеты.
— Двадцать тысяч… девятнадцать пятьсот…
Рэйвен поднялся с кресла и вышел из салона, провожаемый удивленными взглядами. Быстро пройдя по металлическому коридору, он добрался до переднего шлюза по правому борту.
«Самое подходящее время, — решил он. — У команды дел по горло, они думают только о предстоящей посадке, а пассажиры тревожатся лишь о собственной шкуре».
Хотя Рэйвен давно привык к тому, как сильно человечество озабочено самосохранением, подобная склонность до сих пор казалась ему забавной. Типичный случай невежества: знай они чуть больше…
Мысленно улыбаясь, он открыл автоматический люк, шагнул в шлюз и закрыл люк за собой. Наверняка в рубке управления уже сработал сигнал тревоги, и кто-то со всех ног бежал посмотреть — кто там решил подурачиться с выходным шлюзом в столь ответственный момент. Неважно. Любой из разгневанных членов экипажа все равно опоздает минимум на полминуты.
Маленький громкоговоритель в шлюзе бормотал в унисон с остальными, разбросанными по всему кораблю:
— Четырнадцать тысяч… тринадцать пятьсот… тринадцать… двенадцать пятьсот…
Быстро справившись с замками внешнего люка, Рэйвен настежь распахнул его. Из корабля не вырвалось ни унции воздуха, зато внутрь под более высоким давлением ворвалась венерианская атмосфера, теплая, влажная, пропитанная запахами зелени.
Кто-то начал колотить в люк шлюза — яростно, настойчиво, как представитель власти, которому бросили вызов. В тот же миг громкоговоритель щелкнул, и зазвучал уже другой голос:
— Находящийся в шлюзе номер четыре, закройте внешний люк и откройте внутренний. Предупреждаем — приведение в действие шлюза посторонними лицами влечет за собой серьезное наказание…
Издевательски помахав на прощание громкоговорителю, Рэйвен выпрыгнул, нырнув вниз головой в густой влажный воздух. «Фантом» мгновенно превратился в длинный черный цилиндр, висящий высоко вдали; навстречу Рэйвену устремился стремительный водоворот деревьев и рек.
Если бы на корабле кто-нибудь догадался воспользоваться биноклем, он получил бы немало поводов для размышлений, наблюдая за тем, что казалось неконтролируемым падением человека. Обычно из космических кораблей выпрыгивали две разновидности людей — самоубийцы и беглецы-левитаторы. Последние неизменно прибегали к своим сверхъестественным способностям, спокойно планируя вниз. Самоубийцы же падали камнем. Только две разновидности людей выпрыгивали из космических кораблей… И разве кто-нибудь мог допустить существование того, кто не являлся человеком в полном смысле этого слова!
Падение заняло больше времени, чем его потребовалось бы на Земле. Тело падает с постоянным ускорением лишь до тех пор, пока на него не начинает действовать нарастающее сопротивление воздуха, а атмосфера Венеры была гораздо плотнее земной.
Когда Рэйвена отделяло от поверхности планеты четыреста футов, «Фантом» уже превратился в кораблик размером с короткий карандаш, заходивший на посадку над самым горизонтом. Теперь на борту уже никто не мог увидеть Рэйвена, и тот резко замедлил падение.
Происходящее не имело ничего общего с мысленным усилием, которое потребовалось бы в данном случае левитатору. Скорость падения изменилась будто сама собой, совершенно естественно: словно падающий паучок вдруг передумал и начал медленнее выпускать паутину.
Находясь на высоте верхушек деревьев, все ещё в трехстах пятидесяти футах от поверхности, Рэйвен опускался, как на невидимом парашюте. Пролетев падающим листом между огромными верхними ветвями толщиной со стволы взрослых земных деревьев, он коснулся земли так мягко, что на жестком дерне остались лишь легкие отпечатки каблуков.
От края большой равнины его отделяло не больше мили. Деревья здесь росли довольно редко, их разделяли обширные поляны, но в пятидесяти или шестидесяти милях к западу начинались настоящие венерианские джунгли, населённые многочисленными хищниками, словно явившимися из дурных снов. Лишь в последнее время эти хищники научились держаться подальше от ещё более смертоносного существа под названием «человек».
Рэйвена нисколько не пугало возможное столкновение со случайно появившимся здесь представителем местной фауны. Не беспокоили его и куда более опасные двуногие охотники, хотя вскоре они неминуемо должны были пуститься за ним в погоню.
Известие о его прыжке наверняка разозлило тех, кто поджидал его в космопорту, но вряд ли могло сбить их с толку. В сообщении Кейдера — если предположить, что венерианцы его получили, — Рэйвен фигурировал как некий странный телепат, которому земляне вроде Герата и Карсона придавали чересчур большое значение. Значит, Кейдер не понял, какова истинная цена Рэйвена; венерианцу ещё только предстояло это выяснить.
Теперь противники встанут перед фактом, что Рэйвен покинул корабль так, как мог бы сделать левитатор, но падение его не было падением левитатора. Они без колебания признают, что Рэйвен обладает новой, непредвиденной способностью. А прибавив этот факт к уже известным ранее, они классифицируют его как создание, существование которого до сих пор допускалось лишь теоретически и внушало страх, — как потомка пары мутантов, обладающего несколькими способностями одновременно.
Сидя на куске изумрудной коры толщиной в три фута, Рэйвен улыбнулся, словно потешался над одному ему известной шуткой.
Обладающий несколькими способностями образчик потомства мутантов! До сих пор не удавалось обнаружить ни одного такого экземпляра, хотя человечество в поисках оного постоянно наблюдало за тремя планетами. Для генетиков это было прекрасным поводом заявлять, что подобного экземпляра быть не может — или, по крайней мере, он не может быть жизнеспособным.
По неким причинам природа издавна предопределила, что дети от смешанного союза мутантов наследуют лишь доминантную способность — и больше никакую. Рецессивная способность всегда исчезала. Часто доминантная способность проявлялась лишь через поколение, тогда все предыдущее поколение состояло из обычных пешек.
Мысль о существовании сверхтелепата-сверхлевитатора выглядела полнейшим абсурдом, но оппозиция проглотила бы любой абсурд, оказавшийся очевидным фактом. Членам тайной венерианской иерархии наверняка ударит в голову кровь, едва они узнают, что новая шахматная фигура землян первым же своим ходом нарушила законы природы. Венерианцы сразу захотят заполучить Рэйвена, прежде чем тот начнет потешаться и над другими законами — уже не природными, а придуманными людьми с целью получения прибыли или личной власти.
Мысль об этом доставила Рэйвену удовольствие. До сих пор по стандартам нынешнего времени он ничего особенного не достиг. И это было хорошо, поскольку чересчур выделяться не стоило. Вот почему Лейна возражала против вмешательства, против той роли, которую Рэйвен решил на себя взять: она считала, что нужно всегда оставаться скромным, неприметным и не поддаваться искушению вмешиваться.
Но как бы то ни было, Рэйвен посеял немалое смятение в рядах прежде чересчур самоуверенного противника.
В самом деле — если они купились на идею мультимутанта и рассуждали об ужасной возможности появления ещё более чудовищных разновидностей мутантов, у них были все поводы опасаться. И эти опасения отвлекали их от истины, которую они не должны были знать, чтобы ее не узнали и другие.
Жаль, что нельзя сказать им правду. Но есть вещи, о которых не говорят тем, кто ещё не возмужал.
Ни один из законов природы не был и не мог быть нарушен.
Сверхъестественное явление — явление, подчиняющееся законам, которые просто ещё неизвестны или не обнаружены.
Нет людей, наделенных несколькими способностями.
Есть лишь бабочки со светящимися глазами, кружащие в бескрайней бездне вечной тьмы.
Рэйвен послал мощный направленный мысленный зов, намного превосходивший обычный телепатический сигнал:
— Чарльз?
— Да, Дэвид? — тут же последовал ответ, из чего следовало, что собеседник его ждал.
Два принимающих центра уловили мысленные импульсы, оказавшиеся слегка не в фазе.
Рэйвен повернулся лицом в ту сторону, откуда пришел мысленный сигнал, — столь же инстинктивно, как человек-пешка повернулся бы, чтобы взглянуть на своего собеседника.
— Я выпрыгнул с корабля. Не уверен, было ли это необходимо, но я решил не рисковать.
— Да, знаю, — отозвался далекий разум, — Лейна связалась с Мэвис. Они, как обычно, целый час болтали о личных делах, пока Лейна не вспомнила: она же собиралась сказать нам, что ты на «Фантоме».
— Женщины во все века остаются женщинами, — заметил Рэйвен.
— Итак, я отправился в космопорт, — продолжал Чарльз, — и сейчас нахожусь рядом с ним. Внутрь попасть не могу, так как космопорт закрыт для публики и взят под усиленную охрану. Расстроенные пешки, приехавшие встретить пассажиров, болтаются вокруг, грызут ногти и обмениваются беспочвенными слухами. Корабль только что сел, и множество агрессивных чиновников ведут себя так, словно кто-то только что украл у них деньги.
— Боюсь, во всем этом виноват я.
— Зачем вообще было лететь на корабле? — спросил Чарльз. — Раз уж по некоей таинственной причине ты решил выбрать медленный путь, почему бы тебе было не надуть небольшой воздушный шарик и не прилететь сюда на нем?
— Бывают соображения поважнее скорости, — вполне серьезно ответил Рэйвен, — Например, на мне тело.
— Именно за твоим телом они и охотятся. Оно тебя выдает.
— Может, и так, но я хочу, чтобы искали именно его. Охота за телом, которое выглядит в точности как человеческое, отвлечет их от других мыслей.
— Тебе виднее, — уступил Чарльз. — Как я понимаю, ты направляешься к нам?
— Конечно. Я связался с тобой, чтобы убедиться, что вы будете на месте.
— Будем. Значит, до скорой встречи?
— Уже иду.
Рэйвен быстро зашагал по тенистой поляне в сторону равнины, наблюдая за окрестностями в основном не глазами, а телепатически. Таящихся в зарослях существ всегда можно было почувствовать — они не могли скрыть своих примитивных мыслей. Как, к примеру, обладатель пары светящихся глаз, сидящий в темном дупле громадного ствола на высоте в двести футов:
— Двуногий внизу! Аааррргх!
Возле края леса Рэйвен впервые обнаружил, что его преследуют. Он стоял в темноте у могучего ствола, глядя на проплывающий над зеленым пологом ветвей вертолет. Большая машина, с четырьмя многолопастными роторами, с экипажем из десяти человек. Пока члены экипажа пытались вглядеться в зеленый лабиринт внизу, их разумы легко было пересчитать.
В вертолете было полдюжины телепатов, которые напряженно вслушивались, стремясь уловить любую случайно вырвавшуюся мысль, и один инсектовед, державший в руках клетку с летающими тигровыми муравьями, чтобы выпустить их над любой точкой, указанной телепатами.
Второй пилот был неспящим и бил баклуши в ожидании своей очереди принять управление, если поиски затянутся до темноты. Ещё в экипаже был гипнотизер, непрерывно ругавший Рэйвена за то, что тот оторвал его от выгодной игры в джимбо-джимбо, и лопоухий суперслухач, пытавшийся уловить тонкий свист радиевого хронометра, который, как ошибочно предполагалось, имелся у беглеца.
Этот зверинец мутантов пролетел прямо над головой Рэйвена и зигзагами унесся прочь, так его и не заметив. В двух милях к югу параллельно курсу этого вертолета описывал широкую дугу второй, с экипажем примерно такого же состава, а ещё один летал в двух милях к северу.
Подождав, пока вертолеты унесутся подальше, Рэйвен вышел на открытое место и двинулся вдоль края леса, пока не наткнулся на широкую дорогу. На дороге он вёл себя уже не так осторожно.
Летающие поисковые группы могли состоять из исключительно одаренных людей, далеко превосходящих обычных пешек, тем не менее преследователи совершали свойственные пешкам ошибки. Они считали само собой разумеющимся, что любому, смело и открыто шагающему по дороге, нечего скрывать. Но даже если кто-нибудь проявил бы излишнее усердие и пролетел над Рэйвеном, пытаясь покопаться в его извилинах, он прочел бы лишь скучные тупые мысли обычной пешки: «Что сегодня на обед? Если снова будет жареная болотная рыба, я свихнусь!»
Оставался ещё небольшой риск, что у преследователей есть изображение или описание внешности Рэйвена и что кто-нибудь опустится достаточно низко, чтобы опознать его в лицо.
Но никто не проявлял особого любопытства, пока Рэйвен не оказался в окрестностях Плейн-Сити. Там один из вертолетов завис над его головой, и он почувствовал, как четыре разума одновременно пытаются проникнуть в его мозги. Рэйвен вознаградил такое усердие картинами жалкой домашней ссоры в грязном доме и почти услышал презрительное фырканье, глядя, как роторы начинают крутиться быстрее и вертолет устремляется в сторону джунглей.
На окраине города Рэйвен сошел с дороги и направился к громоздкому трактору, тащившему зарешеченный прицеп. Это запоздалое подкрепление возглавляли два гипнотизера и один телекинетик, в прицепе же сидели два десятка древесных котов, способных идти по следу недельной давности и молниеносно взбегать по стволу любого лесного гиганта, не покрытого шипами.
Притворившись пешкой и жуя пучок розоватой травы, Рэйвен с тупым любопытством наблюдал, как эта компания с грохотом проезжает мимо. Мысли всех были для него открытой книгой. Один из гипнотизеров страдал от похмелья, второй бодрствовал всю ночь и постоянно щипал себя, чтобы не уснуть.
Как ни странно, телекинетика беспокоило, что, если им не удастся поймать добычу и об этом прослышат земные власти, всю вину возложат на него. В молодости его основательно подставили, и обида осталась на всю жизнь.
Даже у лесных котов имелись свои желания и планы. Десяток животных жадно смотрели на Рэйвена сквозь решетку, плотоядно облизываясь и обещая себе, что однажды полакомятся мясом созданий, именующих себя господствующей расой. Ещё шестеро прикидывали, каковы их шансы сбежать в лес и никогда больше не иметь дела с людьми. Остальные четверо точно решили, что станут делать, если благосклонная судьба пересечет путь преследуемого человека с путем лесной кошки-самки. Судя по всему, эта четверка намеревалась совместить приятное с полезным.
Странная кавалькада прогрохотала дальше по дороге, выглядя вдвойне нелепо под делано тупым взглядом самого преследуемого. Вероятно, когда стемнеет, они поймают и растерзают в клочья какого-нибудь бродягу или самогонщика и вернутся, опьяненные удачей.
Войдя в город, Рэйвен отыскал путь к маленькому гранитному домику с яркими орхидеями на подоконниках. Найти дом оказалось несложно, хотя Рэйвен впервые нанёс визит в Плейн-Сити. Он двигался прямо к цели так, словно с самого начала отчетливо видел ее — путеводный огонек в кромешной тьме. И когда он приблизился к двери, стучать не понадобилось. Те, кто ждал его в доме, были осведомлены о каждом его шаге и точно знали, когда он придет.
Мэвис, миниатюрная голубоглазая блондинка, сидела, подобрав ноги, в глубоком кресле и наблюдала за Рэйвеном тем же проницательным взглядом, каким тот сам часто приводил других в замешательство. Казалось, Мэвис заглядывает внутрь Рэйвена, чтобы увидеть его истинное «я» под броней плоти.
Ещё в комнате находился Чарльз — маленький толстячок с заурядной внешностью обычной пешки. С первого взгляда он казался всего-навсего толстым ничтожеством, однако то была лишь внешняя оболочка, призванная обмануть любого, попытавшегося бы проникнуть в его мозг. Такая отличная маскировка — скорее результат стечения обстоятельств, чем умения и хитрости — служила предметом зависти многих.
— Само собой, мы рады тебя видеть, Рэйвен, — сказала Мэвис вслух, ради удовольствия ощущать движения языка. — Но как же правило, гласящее, что каждый должен оставаться на предназначенном ему шарике?
— Обстоятельства меняются, — ответил Рэйвен, — В любом случае, Лейна все ещё там и справится с чем угодно.
— Если не считать одиночества, — возразила Мэвис, представив себя на месте Лейны. — С одиночеством не в силах справиться никто.
— Конечно, тут ты права. Но никто не остается один навсегда. В конце концов все обязательно встречаются. — Со странной усмешкой Рэйвен добавил: — Только не всегда это происходит скоро.
— Чувствуется твоя теология, — заметил Чарльз.
Он сидел в кресле рядом с Мэвис, вытянув короткие толстые ноги и опираясь подбородком на ладони.
— По словам Лейны, ты суешь нос в чужие дела. Это верно?
— Наполовину. Ты не знаешь всех обстоятельств. Кто-то на этой планете — при помощи неизвестных сообщников с Марса — развлекается, дергая землян за усы. Эти личности похожи на непослушных детишек, играющих с пистолетом, не ведая и не думая о том, что он может быть заряжен. Они намереваются добиться полной независимости силовыми методами, что может перерасти в неслыханную раньше войну.
— Войну? — с сомнением переспросил Чарльз.
— Именно так. Проблема в том, что войны имеют привычку полностью выходить из-под контроля. Те, кто начинает бойню, обычно оказываются не в силах ее остановить. Нужно сделать все возможное, чтобы эта война не разразилась всерьез, став намного более кровавой.
— Гм… — Чарльз потёр двойной подбородок. — Нам известно, что на этой планете есть сильное националистическое движение. Но мы не обращали на него внимания, думая, что оно не представляет для нас интереса. Даже если венерианцы дойдут до того, что начнут обмениваться с Землей бомбами и снарядами и полностью перебьют друг друга, нам-то какое дело? Это ведь даже хорошо, разве не так? Их потери — находка для нас.
— В некотором смысле да, но в некотором — нет.
— Почему?
— Землянам позарез нужно межпланетное единство, поскольку они отправляются к Денебу.
— Они отправляются…
Чарльз не договорил; на мгновение в его тупых глазках вспыхнул таившийся там огонь.
— Хочешь сказать, что земные власти действительно знают про Денеб? Откуда, черт побери?
— Оттуда, что сейчас они находятся на четвертой стадии подготовки, — ответил Рэйвен. — Происходит много того, о чем широкая земная публика даже не подозревает, не говоря уже о жителях Марса. Земляне построили новый, усовершенствованный двигатель и уже его испытали. Они намереваются продолжать испытания и пока не могут предсказать пределы возможностей двигателя. Дела у них идут не так уж плохо.
— Судя по всему — да, — кивнул Чарльз.
— Я пока не сумел точно выяснить, насколько далеко они продвинулись и какие данные получили их пилоты-испытатели, но я знаю: этого достаточно, чтобы вызвать подозрения. Я знаю — рано или поздно они могут столкнуться с иной, не имеющей названия, формой жизни. Мы с тобой знаем, что это могут быть только обитатели Денеба. — Рэйвен выразительно покрутил пальцем. — Нам известно также, что обитатели Денеба давно уже рыщут туда-сюда, словно свора гончих, наткнувшаяся на пятьсот ведущих в разные стороны следов. Они пока не знают, какой след выбрать, но общая тенденция их поисков такова, что, скорее всего, они направятся в нашу сторону.
— Это действительно так, — вмешалась Мэвис. — Однако, по последним прогнозам, им понадобится не меньше двух столетий, чтобы обнаружить эту солнечную систему.
— Вполне разумный вывод, основанный на недавних данных, — отозвался Рэйвен. — Но теперь мы можем включить в свои расчеты новый весомый фактор: а именно — человек разумный вскоре отправится им навстречу. Флаг поднят, сигнальные костры зажжены, и делается все возможное, чтобы привлечь внимание к этой части космоса. Подобная выходка вполне может заставить денебиан поспешить с проверкой — что же тут такое есть.
— Ты доложил об этом? — беспокойно ерзая, спросил Чарльз.
— Конечно.
— И каков был ответ?
— «Спасибо за информацию».
— И все? — Чарльз приподнял бровь.
— И все, — заверил Рэйвен. — А чего ещё ты ожидал?
— Чего-то более эмоционального, не столь бесстрастно-холодного, — заметила Мэвис. — Вы, мужчины, все одинаковы, похожи на бронзовых будд. Почему бы вам не вскочить на стол и не закричать?
— А толку? — спросил Чарльз.
— Не задавай дурацких вопросов! — огрызнулась она. — По крайней мере, это снимет давление на железы. У меня тоже есть кое-какие железы, чтоб ты знал.
— Об этом я прекрасно проинформирован, — многозначительно заверил Чарльз. — Более того, железы есть и у меня. Благодаря одной из них я чересчур толст и ленив, но, похоже, у меня отсутствует та, что в данный момент беспокоит тебя.
Он ткнул пухлым пальцем в сторону стола.
— Вот стол. Залезай на него и можешь орать. Мы не против.
— У меня нет привычки орать, — заявила Мэвис.
— Вот видишь!
Бросив взгляд на Рэйвена, Чарльз небрежно пожал плечами.
— Все женщины такие — холодные и расчетливые. Не умеют выпустить пар.
— Когда-нибудь я подрежу тебе крылышки, поросеночек, — пообещала Мэвис.
— Представляю себя с крыльями, — рассмеялся Чарльз, тряся подбородком. — Парил бы в небесах, аки тучный ангел. Или порхал, как жирная бабочка.
Он утер глаза и снова рассмеялся.
— Ну и воображение!
Достав маленький вышитый носовой платок, Мэвис тихо всхлипнула. Чарльз ошеломленно уставился на нее.
— Что я на этот раз сказал не так?
Подойдя к Мэвис, Рэйвен погладил ее по плечу.
— Ну, ну! Не стоит здесь оставаться, если воспоминания так тебя угнетают. Не стоит оставаться, если хочешь уйти. Мы можем найти другую пару, которая…
— Не хочу уходить, — сердито ответила та, убирая платок. — Уйду, когда придет время, но не раньше. Кто я такая, по-твоему? Разве девушка не может поплакать, когда ей хочется?
— Конечно, может, но…
— Забудь.
Она сунула платок в карман, несколько раз моргнула и улыбнулась.
— Все уже в порядке.
— С Лейной когда-нибудь такое бывало? — спросил Чарльз, глядя на Рэйвена.
— На моих глазах — нет.
— Лейна была старше, когда… когда… — Мэвис не договорила.
Все прекрасно поняли, что она имела в виду. Никто другой не мог бы догадаться, даже денебиане, но присутствовавшие в этой комнате — знали.
Некоторое время все молчали, погрузившись в собственные мысли, закрытые ментальной защитой от других. Чарльз заговорил первым.
— Вернемся к делу, Дэвид. Каковы твои планы? И каково наше участие в них?
— Планы мои достаточно просты. Я хочу найти ключевую фигуру оппозиции на Венере — человека, который определяет цели и средства, решает все споры, руководит националистическим сбродом и является неоспоримым боссом. Акогда я найду его, я хочу по-быстрому с ним разобраться. Стоит убрать замковый камень, и обрушится вся арка.
— Не всегда, — заметил Чарльз.
— Да, не всегда, — согласился Рэйвен. — Если их организация хотя бы наполовину так хороша, как следует, у лидера есть заместитель, готовый заменить его в случае необходимости. Возможно, и не один заместитель. Тогда наша задача несколько усложнится.
— И остаются ещё марсиане, — предположил Чарльз.
— Не обязательно. Все зависит от того, как они будут реагировать на происходящее здесь. Сотрудничество Марса и Венеры в немалой степени зависит от взаимного восхваления. Каждый постоянно громко кричит «Ура!» действиям другого. Стоит стихнуть аплодисментам, и происходящее уже не покажется партнеру столь прекрасным. Надеюсь, у марсиан поубавится самоуверенности, когда Венера выйдет из игры.
— Одного я не понимаю, — задумчиво проговорил Чарльз. — Что мешает Земле отплатить повстанцам той же монетой? Саботаж и прочее — игра, в которую могут играть двое.
Рэйвен объяснил.
— Ага! — Чарльз снова потёр подбородок. — Местные ребята могут уничтожить то, что считают собственностью других, тогда как земляне, нанеси они ответный удар, привели бы в негодность то, что считают своей собственностью.
— Это не наше дело, — вмешалась Мэвис. — Иначе об этом нам бы наверняка сказали.
Она пристально посмотрела на Рэйвена.
— Твоего вмешательства кто-нибудь требовал, кроме землян?
— Нет, и вряд ли потребует.
— Почему?
— Потому что, какой бы огромной ни была проблема, возникшая в этом уголке галактики, она ничтожна по сравнению с другими, куда более серьезными проблемами. Издалека многое выглядит иначе.
Судя по его лицу, Рэйвен понимал — Мэвис и без того известно все, о чем он сейчас говорит.
— А что касается небольших проблем, нам подобные привыкли действовать по собственной инициативе. Чем я и занимаюсь.
— Меня это вполне устраивает, — согласился Чарльз, выпрямляясь в кресле и поглаживая живот. — Что требуется от нас?
— Не так уж много. Вы живёте здесь и знаете планету лучше других. Сообщите мне имя человека, который, по вашему мнению, вдохновляет здешних так называемых сепаратистов. Сообщите мне все, что удастся разузнать о его способностях и прочем, и скажите, где его найти. Больше всего мне нужна достоверная информация. Если сможете помочь ещё чем-нибудь, буду рад.
— Думаю, смогу, — Чарльз отвел взгляд. — А ты, Мэвис?
— На меня не рассчитывай. Я собираюсь последовать примеру Лейны и просто наблюдать. В конце концов, именно для этого мы здесь и находимся. Должен же кто-то этим заниматься, пока вы, упрямые мужчины, шляетесь туда-сюда.
— Ты абсолютно права, — сказал Рэйвен. — Важнее всего наблюдать и оставаться настороже. За это я и благодарен вам, прекрасные создания. А мы, тупоголовые, созданы для того, чтобы разрушать.
Мэвис скорчила гримаску, но промолчала.
— Складывается интересная ситуация, — сообщил Чарльз, — У нас здесь есть ортодоксальный губернатор-землянин, который выражает строго ортодоксальные мнения и дипломатично делает вид, будто не знает, что незаконное подпольное националистическое движение уже захватило девяносто процентов власти. Крупная шишка этого подпольного движения, на которого рядовые члены смотрят снизу вверх, — рослый и симпатичный демагог по имени Уолленкотт.
— И чем он отличается от других?
— В числе прочего, лицом, фигурой и индивидуальностью, — объяснил Чарльз. — Он коренной мутант шестого типа, то есть хамелеон, с впечатляющей гривой белых волос и столь же впечатляющим голосом. Он может изобразить идола в любой момент, стоит ему только захотеть. Он способен вещать, как оракул, — если сперва выучит слова наизусть. Сам он не в состоянии придумать текст.
— Как-то не слишком внушительно, — заметил Рэйвен.
— Погоди, я ещё не закончил. Уолленкотт настолько хорошо вписывается в образ энергичного лидера патриотической организации, что его наверняка специально выбрали для этой роли. И так оно и есть на самом деле!
— Кто же его выбрал?
— Весьма жесткая личность по имени Торстерн, настоящий босс, который правит из-за кулис, оставаясь в тени, и будет править ещё очень долго после того, как Уолленкотта повесят.
— Кукловод, так сказать? О нем есть какая-нибудь интересная информация?
— И да и нет. Самое удивительное — он не мутант. У него нет ни одной паранормальной способности.
Чарльз немного подумал.
— Но он безжалостен, амбициозен, хитер, классный психолог, и его высокоразвитого мозга хватило бы на целую тысячу обезьян.
— Пешка с высоким интеллектом.
— Именно! И это многое значит в ситуации, когда выдающиеся способности вовсе не означают наличия выдающихся мозгов. Обладая первоклассным умом, даже пешка может управлять глупым телепатом; ее мозг может работать на долю секунды быстрее, чем телепат успеет прочесть мысли и должным образом среагировать.
— Знаю. Я слышал об одном или двух подобных случаях. Мутанту легче всего ошибиться, недооценив противника лишь потому, что тот — обычный человек. Кроме того, самих по себе способностей недостаточно, нужно ещё уметь их применить. Именно этим отличаются денебиане. Они в полной мере используют все, чем владеют. — Не скрывая своего беспокойства, Рэйвен направился к двери. — Но нам пока не придётся иметь дела с денебианами. По крайней мере, здесь. Наша непосредственная цель — Торстерн.
— Я с тобой.
Чарльз тяжело поднялся с кресла; его простодушный взгляд упал на Мэвис.
— Сторожи дом, дорогая. Если кто-нибудь спросит, скажи, что папа ушёл на рыбалку, но не сказал, что именно собрался ловить.
— Возвращайся, — велела она. — Целым и невредимым.
— При нашем странном существовании никто не может дать никаких гарантий. — Чарльз хрипло рассмеялся, его живот заколыхался в такт смеху, — Но я постараюсь.
С этими словами он вышел вслед за Рэйвеном, оставив Мэвис стоять на страже того, что принадлежало Земле, но не было земным.
Как и Лейна, она сидела в одиночестве, наблюдая и слушая, и ее главным утешением было то, что ее одиночество делят другие такие же молчаливые часовые.
На город наползал неизменный вечерний туман, лениво клубясь плотными желтыми облаками вдоль улиц и проспектов; облака становились все гуще по мере того, как невидимое солнце опускалось к горизонту. К полуночи туман всегда превращался в теплое влажное покрывало, в котором могли уверенно двигаться только неугомонные неспящие, слепые да постоянно шепчущие на ходу суперслухачи, отыскивавшие путь подобно летучим мышам.
В джунглях все было по-другому: деревья возвышались над туманом, окутывавшим равнины и долы. Поиск в лесу наверняка продолжался: над верхушками деревьев кружили вертолеты, по полянам рыскали охотники.
Чарльз и Рэйвен прошли мимо витрины магазина, где на экране огромного спектровизора шёл балет «Сильфида». По сцене грациозно плыла прима-балерина, бледная и хрупкая, как снежинка.
Но всего лишь в нескольких милях отсюда, в наступающей темноте, чудовищные твари и чудовищные растения обозначали границу между известным наполовину и вовсе неизвестным. Этот контраст мало кто замечал и мало кто о нем думал. К тому времени, когда большую часть населения планеты стали составлять ее уроженцы, давние мечты стали повседневностью, чуждое стало знакомым, старые фантазии сменились новыми, совершенно иными.
Чарльз остановился у витрины, глядя на экран.
— Взгляни на легкость и грацию, с которой она делает пируэты, — проговорил он, — на гибкость и изящество ее фигуры, на спокойствие и почти неосязаемую красоту ее лица. Посмотри, как она останавливается, колеблется, кокетничает и ускользает, словно редкая чудесная бабочка. Балерины — прекрасный пример неземных созданий, которыми человечество восхищалось в течение многих веков. Они очаровывают меня — и заставляют задуматься.
— О чем? — спросил Рэйвен.
— Не относятся ли они к числу людей с паранормальными способностями? Хотя их и не считают таковыми и сами они ни о чем подобном не подозревают? Возможно, их талант слишком неуловим, чтобы его можно было назвать и классифицировать.
— Выражайся яснее, — посоветовал Рэйвен.
— Мне интересно, не обладают ли люди вроде нее подсознательной разновидностью внечувственного восприятия, побуждающей их стремиться к цели, которую они не в силах ни назвать, ни описать? Подобное интуитивное чувство вызывает сильное желание, и они могут выразить его лишь одним способом. — Чарльз показал на экран. — Как бабочка. Бабочка-однодневка.
— Возможно, в этом что-то есть.
— Наверняка есть, Дэвид.
Чарльз отошел от витрины и вперевалку зашагал дальше.
— Будучи самостоятельной формой жизни, люди накопили немало знаний. Но насколько больше могло бы знать человечество, если бы добавило к своим знаниям то, что люди ощущают инстинктивно или подсознательно, но не в состоянии оценить на сознательном уровне.
— Карсон, который далеко не дурак, полностью с тобой согласен, — отозвался Рэйвен. — Он показал мне список известных видов мутантов, а потом предупредил, что список может быть далеко не полным — потому что существуют те, кто сам не сознает своих способностей. Трудно считать себя странным, если эта странность никак себя не проявляет.
— Ходят слухи, — энергично кивнул Чарльз, — что на этой неделе был обнаружен мутант нового типа, причём обнаружен совершенно случайно. У молодого парня, который потерял руку в споре с бензопилой, теперь, похоже, растет новая.
— Биомеханик, — определил Рэйвен. — Может выращивать новые части тела. Что ж, он обладает вполне безобидной способностью, чего отнюдь нельзя сказать о некоторых других мутантах.
— Да, конечно. Но суть в том, что до сих пор он не знал об этом своем даре, поскольку никогда раньше не терял конечностей. Не произойди с ним несчастного случая, он мог бы прожить всю жизнь и уйти в могилу, не имея ни малейшего понятия, что обладал сверхъестественной способностью. Потому-то мне и интересно, сколько ещё людей не знают о себе важных вещей.
— Таких полно. Подумай о том, что знаем мы.
— Думаю, — спокойно ответил Чарльз, но пальцы его крепко сжали локоть Рэйвена. — Собственно говоря, мы знаем столько, что принимаем это как должное, вот и все. Дэвид, ты полагаешь, что… что…
Рэйвен остановился на полушаге, уставившись в глаза Чарльза, вспыхнувшие серебристыми искорками, как его собственные.
— Договаривай, Чарльз. Говори, что хотел сказать.
— Как думаешь, может, нам только кажется, что мы все знаем? Может, нам известно далеко не все? Может, есть другие, которые знают больше и наблюдают за нами точно так же, как мы наблюдаем за пешками — иногда смеясь над нами, иногда жалея?
— Не могу сказать, — Рэйвен криво улыбнулся. — Но если такие создания и существуют, мы знаем лишь одно — они не вмешиваются в наши дела!
— В самом деле? Ты уверен?
— По крайней мере, их вмешательство не распознать.
— Мы распознаём тактику Денеба, — возразил Чарльз, — Многое из того, что они демонстрируют, предназначено для нас, но нами не ощущается. Напротив, те, другие, могут пытаться на нас давить, не зная, на кого давят, и при этом мы не будем знать, что они делают.
— Более того, они могут перенять наши методы, чтобы сбить нас с толку, — заметил Рэйвен с явным скептицизмом, но не желая прерывать разговор. — Они могут казаться нам такими же, какими им кажемся мы — с виду совершенно обычными.
Он обвёл рукой вокруг.
— Такими же, как любой другой человек. Предположим, я скажу тебе, что я денебианин в человеческом теле — ты посмеешь назвать меня лжецом?
— Посмею, — без колебаний ответил Чарльз. — Ты врешь и не краснеешь.
— Как ни прискорбно, вынужден это признать. — Рэйвен ободряюще хлопнул Чарльза по плечу. — Видишь ли, ты знаешь, кто я, поэтому интуитивно чувствуешь ложь. У тебя определенно есть паранормальные способности, и тебе следовало бы их выразить, занявшись балетом.
— Гм? — Чарльз мрачно уставился на свой обширный живот, выпиравший из-под рубашки, словно рождественская посылка. — Хороший совет, нечего сказать.
Он замолчал, увидев, что впереди из-за угла вышли трое в форме, преграждая им с Рэйвеном путь.
Все трое были в одежде лесничих — кроме специальных отрядов полиции, то была единственная организация на Венере, представителям которой разрешалось носить оружие. Они стояли тесной группой, смахивая на друзей, которые прощаются перед тем, как отправиться по домам, — но не спускали глаз с двоих, шагавших им навстречу. В открытых мозгах троицы читалось, что они — пироманы и ищут человека по имени Рэйвен.
Предводитель группы следил за Рэйвеном и Чарльзом краем глаза, пока те не поравнялись с группой, потом круто развернулся и властным голосом бросил:
— Ваше имя Дэвид Рэйвен?
— Как вы узнали? — спросил Рэйвен, остановившись и удивлённо приподняв бровь.
— Не болтай глупостей, — хмуро глядя на него, посоветовал незнакомец.
Рэйвен повернулся к Чарльзу.
— Он говорит, чтобы я не болтал глупостей, — обиженно сказал он. — Разве я болтаю глупости?
— Да, — пожал плечами Чарльз, — Ты всегда их болтаешь, с тех пор как в трехлетнем возрасте ударился головой.
Потом Чарльз вежливо взглянул на лесничего.
— Зачем вам нужен этот человек по имени… э-э…
— Рэйвен, — услужливо подсказал Рэйвен.
— Да, Рэйвен. Зачем он вам?
— За его голову объявлена награда. Вы что, не смотрите спектровизор?
— Изредка, — признался Чарльз. — По большей части он утомляет меня до слез, поэтому я почти его не включаю.
Лесничий ухмыльнулся своим товарищам.
— Теперь понимаете, почему некоторые остаются бедняками до конца своих дней? Судьба стучится в каждую дверь, но некоторые отказываются ее слушать.
Не обращая больше внимания на Рэйвена, он продолжал, глядя на Чарльза, у которого был откровенно подавленный вид:
— По спектровидению передавали, что его срочно разыскивают.
— За что?
— За то, что он угрожал жизни экипажа и пассажиров «Фантома». За то, что, нарушив правила, открыл шлюз, помешал навигации, отказался подчиняться законным распоряжениям офицера корабля, приземлился в запретной зоне, уклонился от медицинской проверки по прибытии, уклонился от таможенного досмотра по прибытии, отказался пройти антибактериальную стерилизационную камеру и…
Лесничий замолчал, перевёл дух и спросил одного из своих товарищей:
— Что-нибудь ещё?
— Плевал в главном зале, — подсказал один из них.
Судя по его виду, он сам с удовольствием совершил бы подобное преступление только в пику большой запрещающей надписи.
— И вовсе я не плевал, — хладнокровно возразил Рэйвен.
— Заткнись! — приказал первый, давая понять, что больше не намерен вступать с ним в разговоры, и снова обратился к почтительно молчавшему Чарльзу: — Если случайно встретите этого Дэвида Рэйвена или что-нибудь о нем услышите, позвоните по телефону Вествуд семнадцать-семнадцать и скажите нам, где он. Он очень опасен!
Сделав ударение на последнем слове, лесничий хитро подмигнул остальным, а после пообещал:
— Мы позаботимся, чтобы вы получили достойную долю награды.
— Спасибо, — скромно поблагодарил Чарльз и повернулся к Рэйвену, — Пошли. Мы и так опаздываем. Будь осторожнее и помни, что он на тебя похож.
Они пошли дальше, зная, что трое смотрят им вслед, и отчетливо слыша в виде мысленных импульсов комментарии, которыми те украдкой обменивались:
— В любом случае, он принял нас за лесничих.
— Будем надеяться, если нам попадется навстречу какой-нибудь капитан лесничих, он тоже примет нас за них.
— Мы зря теряем время лишь потому, что тот тип по спектровизору говорил про деньги. Последние несколько часов можно было провести и получше. В двух кварталах отсюда есть неплохая забегаловка, так что…
— Почему они не распространили его фотографию?
— Как я уже сказал, здесь мог бы помочь телепат. Все, что нам нужно, — дождаться подходящего телепата, который указал бы нам на того, кого мы ищем. И тогда мы могли бы купаться в деньгах.
— Что-то в этой награде кажется мне подозрительным. Даже за Косого Мэйсона, который ограбил несколько банков и застрелил десяток человек, не предлагали столько.
— Возможно, у Уолленкотта есть на то личные причины.
— Слушайте, парни, тут есть забегаловка…
— Ладно, зайдем туда на полчасика. Если кто-то нас там застанет, у нас есть хорошее оправдание. Мол, до нас дошел слух, будто Рэйвен должен с кем-то там встретиться.
Поток мыслей начал медленно ослабевать.
— Если он нужен Уолленкотту…
Они продолжали говорить про Уолленкотта, пока не оказались слишком далеко для того, чтобы можно было услышать их мысли. Они обсудили двадцать версий того, каким образом беглец мог задеть или обидеть Уолленкотта, сорок вариантов того, как Рэйвена можно будет призвать к ответу, и сто способов того, что Уолленкотт сможет с ним сотворить.
Все время Уолленкотт да Уолленкотт. Никто не упомянул Торстерна, это имя ни у кого даже в мыслях не промелькнуло.
И потому следовало отдать должное уму того, кто это имя носил.
Эммануил Торстерн обитал в огромном замке из черного базальта, построенном ещё в первые месяцы колонизации, когда высокие гладкие стены толщиной в шесть футов служили надежной защитой против враждебного зверья из джунглей. Здесь небольшая группа первопроходцев с Земли упрямо цеплялась за кусочек инопланетной почвы, пока с прибытием новых кораблей людей не стало больше и сила их оружия не возросла, — после чего они отправились дальше, захватывая все новые территории.
Семь других подобных замков в своё время служили такими же твердынями, а потом, когда необходимость в них отпала, были заброшены. Теперь они стояли пустые, полуразрушенные, словно мрачные памятники самых темных дней этой планеты.
Но Торстерн занял и восстановил один из замков, укрепил стены, добавил башни с бойницами, затратив на это немалые средства и стремясь придать своей цитадели вид внушающего ужас могущества. Результатом стал черный зловещий архитектурный монстр, возвышавшийся среди густого тумана; крепость походила на обитель маньяка-феодала, держащего в страхе всю округу.
Рэйвен стоял в клубах тумана, задумчиво теребя мочку уха и разглядывая странное сооружение. В белесой дымке было отчетливо видно лишь основание уходящей к небу крепости, остальное скрывали сгущающиеся сумерки. И все равно Рэйвен напряженно вглядывался в даль, словно мог различить детали, недоступные для обычного зрения.
— Ну и крепость, — заметил он. — Как он ее называет — Императорский дворец, коттедж «Магнолия» или ещё как-нибудь?
— Изначально это сооружение было известно как Четвертая база, — ответил Чарльз. — Торстерн переименовал его в Черную Скалу. Местные называют это просто замком.
Он тоже глядел вверх, видимо, как и Рэйвен, обладая способностью видеть невидимое.
— Ну и что дальше? Отправимся к нему сами или подождем, пока он выйдет?
— Пойдем к нему. Мне не хочется болтаться тут до утра.
— Мне тоже. — Чарльз показал вверх. — Попыхтим, пытаясь подняться? Или попросту войдем внутрь?
— Войдем как приличные цивилизованные джентльмены, — решил Рэйвен. — А именно — через главные ворота.
Он снова взглянул на замок.
— Говорить будешь ты, а я стану держаться за твою руку, вывесив язык. Тогда мы оба не вызовем подозрений.
— Спасибо большое, — беззлобно буркнул Чарльз.
С важным видом подойдя к воротам, он нажал кнопку звонка и принялся ждать. Рэйвен стоял рядом.
Ждать пришлось недолго: четыре богохульных разума, находившихся где-то неподалеку, изрыгнули четыре разных, но одинаково крепких проклятия. Все четверо были пешками без единого признака мутаций.
Этого и следовало ожидать. Не обладая никакими талантами, кроме высокоразвитого интеллекта, Торстерн наверняка вовсю использовал людей, наделенных паранормальными способностями, но отнюдь не жаждал их общества. Поэтому, вероятнее всего, большинство его окружения (в том числе находившиеся в замке) были простыми пешками, отобранными из-за лояльности, надежности и преданности.
В этом отношении хозяин черного замка мало чем отличался от своих слуг. Все обычные люди, как умные, так и тупые, подозрительно относились к мутантам и старались держаться от них подальше. То была естественная психологическая реакция, основанная на скрытом комплексе неполноценности Человека Сегодняшнего в присутствии тех, кто тревожно напоминал Человека Завтрашнего. Силы Земли, направляемые Карсоном и Герата, могли бы использовать подобный инстинктивный антагонизм, доставив большие неприятности оппозиции, — но поступить так значило ещё больше подчеркнуть различия между отдельными людьми во имя единства всего человечества.
К тому же, если направить массы пешек против могущественного меньшинства мутантов… Такое могло спровоцировать мятеж, и, подобно древним расовым конфликтам, мятеж мог безнадежно выйти из-под контроля, приняв слишком широкий размах. На Земле имелись и свои мутанты!
Итак, человек, открывший дверь в толстой стене и уставившийся на Рэйвена и Чарльза сквозь тяжелую решетку ворог, был самой обычной пешкой: плохо выбритый, коренастый, широкоплечий, старавшийся скрыть своё раздражение.
— Кого-то ждёте?
— Торстерна, — беспечно ответил Чарльз.
— Для вас он — мистер Торстерн, — упрекнул охранник, — Вам назначена встреча?
— Нет.
— Он не принимает запросто кого попало. Он очень занятый человек.
— Мы не просто «кто попало», — вмешался Рэйвен. — Мы нечто».
— Да без разницы. Он занят.
— Как бы сильно он ни был занят, — заверил Чарльз, — он захочет нас немедленно принять.
Охранник нахмурился. Коэффициент интеллекта этого человека был около семидесяти, и его интересовала в основном собственная печень. Ему не хотелось звонить по телефону и консультироваться с вышестоящим начальством, от которого не ожидалось ничего, кроме ругани. Больше всего охраннику хотелось найти приличный повод избавиться от назойливых посетителей. Игра в джимбо-джимбо как раз приняла самый захватывающий оборот, когда ее прервали, и он уже выиграл право первым понюхать зеленую бутылочку.
— Ну? — довольно воинственно спросил Чарльз. — Нам что, неделю тут торчать?
В голове охранника медленно бродили хмурые мысли. Благовидный предлог, который он пытался найти, все время странным образом от него ускользал. Охранник яростно уставился на обоих незваных гостей, словно те пытались подтолкнуть его к поступку, совершать который ему совсем не хотелось.
Но все же надо было что-то предпринять. Разнообразная деятельность Торстерна постоянно приводила к воротам его замка самых разных людей, хотя посетители очень редко являлись с наступлением темноты. Кого-то Торстерн принимал, кого-то нет; порой придурки и чокнутые попадали в замок, в то время как визитеров, производивших впечатление важных людей, сюда не впускали. Как бы то ни было, в обязанности охранника входило лишь сторожить ворота, а не составлять мнение о каждом посетителе.
— Ваши имена? — хрипло спросил он, облизнув губы.
— Это неважно, — сказал Чарльз.
— Хорошо, но по какому вы делу?
— А вот это — очень важно.
— Черт возьми, не могу же я так и сказать!
— Попробуй — и увидишь, что выйдет, — посоветовал Чарльз.
Все ещё колеблющийся охранник перевёл взгляд с одного человека на другого, даже не догадываясь, как успокаивают его их мысленные импульсы, и снова скрылся в замке. Сидевшие в маленькой комнатке встретили его хором возгласов: до Рэйвена и Чарльза из-за двери не доносилось ни звука, но слова проникали к ним сквозь базальт в виде отчетливых ментальных волн.
— Черт, сколько тебя ещё ждать? Задерживаешь игру.
— Кто там явился в такое время? Скоро станет темнее, чем в брюхе древесного кота.
— Кто там, Джесмонд? Какая-то важная персона?
— Они не говорят, — угрюмо сообщил охранник.
Сняв со стены телефонную трубку, он подождал, пока на экране появится изображение человека на другом конце линии.
Через минуту затылок охранника побагровел, в его голосе зазвучали извиняющиеся нотки.
Положив трубку, он бросил страдальческий взгляд на хмурые лица троих картежников за столом и вышел в быстро сгущающиеся сумерки. Странный порыв, заставивший его доложить о посетителях, не узнав сперва, кто они такие, рассеялся без следа, но охранник этого не сознавал.
— Эй вы, двое…
Остановившись, он выглянул за ворота. За прошедшие несколько минут стемнело ещё больше, видимость уменьшилась до пяти ярдов. И на расстоянии пяти ярдов от ворот никого не было — вообще никого.
— Эй! — крикнул охранник в стену тумана.
Ответа не последовало. Он крикнул снова, погромче.
Ничего — только унылый плеск стекающей с черных стен воды и еле слышный шум далекого города в нескольких милях отсюда.
— Проклятье! — Сдавшись, человек снова направился к двери.
Он уже коснулся ее, как вдруг ему в голову пришла одна мысль. Вернувшись к воротам, он потряс решетку, проверяя засовы и главный замок. Ворота были надежно заперты. Охранник посмотрел вверх. Четыре ряда острых трехдюймовых шипов, торчащих из камня, делали ворота совершенно непреодолимыми.
— Черт бы их побрал! — выругался охранник, чувствуя необъяснимое беспокойство, и вошёл внутрь.
Теперь он думал в основном о зеленой бутылке.
Ему и в голову не пришло, что самая надежная часть ворот, а именно — замок, является также самым слабым их местом. Не пришло ему в голову и то, что самый сложный замок можно открыть с любой стороны, если у тебя есть ключ… Или его нематериальный заменитель!
Последние тусклые проблески света погасли, наступила кромешная тьма, словно на венерианском небе кто-то задвинул гигантскую заслонку. За воротами находился длинный узкий двор — теперь там ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Как обычно, на Венере с наступлением ночи туман пропитался сотнями экзотических запахов из джунглей, среди которых преобладал аромат раздавленных ноготков.
Двое остановились посреди двора. Справа от них в стене была большая, обитая гвоздями дверь. Хоть ее и скрывал вездесущий туман, двое знали, где дверь, даже не видя ее.
Подойдя ближе, они стали внимательно ее разглядывать.
— Замок с четырнадцатью степенями защиты, — пробормотал Чарльз. — А ещё — система тревоги, которая обязательно сработает, стоит кому-то начать возиться с замком. Наконец, предусмотрена возможность отключить тревогу в комнате охранника на то время, пока он разбирается с посетителем.
Он громко фыркнул.
— Я бы назвал это изобретательностью, доведенной до абсурда.
— Не обязательно, — возразил Рэйвен. — Они разработали систему исключительно в расчете на себе подобных, как мутантов, так и обычных людей. Для столь ограниченных целей она вполне подходит. Когда же имеешь дело с денебианами — или с такими, как мы с тобой, — возникает совсем другая проблема. Торстерну и его войску потребуется чертова уйма времени, чтобы ее решить.
— Думаю, ты прав. Ворота практически непреодолимы — по понятиям этого мира.
Чарльз окинул взглядом большую дверь и обрамляющий ее черный камень.
— Ты видишь то же, что и я?
— Да, сразу за дверью проход пересекает невидимый световой луч. Стоит открыть дверь и разомкнуть луч, как тут же поднимется тревога.
— Все, что угодно, лишь бы нас задержать, — проворчал Чарльз, раздраженный бессмысленной тратой времени. — Можно подумать, будто они делают это специально.
Он посмотрел на своё брюшко, которое отнюдь не становилось меньше от частых взглядов, и печально добавил:
— Вот тут наша маскировка мешает. Без нее мы могли бы запросто войти внутрь.
— То же самое можно было сказать несколько минут назад. Мы имеем дело с обычными мужчинами, потому должны поступать до известной степени как обычные мужчины. — Рэйвен снисходительно посмотрел на Чарльза. — Мы ведь мужчины, не так ли?
— Нет, некоторые из нас женщины.
— Ты знаешь, о чем я. Мы — мужчины и женщины.
— Конечно. Но иногда я… — Чарльз умолк, его пухлое лицо дернулось. — Порой у меня возникает одна мысль, Дэвид.
— Какая?
— Сколько лошадей — на самом деле лошади? Сколько собак — на самом деле собаки?
— Что ж, об этом можно будет подумать после того, как мы разберемся с более срочными и важными проблемами, — заметил Рэйвен, — У нас ещё есть несколько тысячелетий на такие забавы.
Он показал на дверь.
— Вернемся к нашей ловушке. Луч должен как-то отключаться каждый раз, когда кто-то подходит к двери, чтобы ответить на звонок. Можно проследить за ведущими к выключателю проводами, но если выключатель далеко в доме, на это может уйти немало времени.
— Проследи за проводами, а я возьму на себя дверь, — предложил Чарльз. — Пусть каждый займется своим делом.
Он тут же принялся за работу, которая заключалась в том, чтобы, сунув руки в карманы, начать напряженно всматриваться в препятствие.
Рэйвен тем временем так же сосредоточенно разглядывал толстую каменную стену. На ее поверхности было не за что зацепиться взгляду, тем не менее глаза его медленно скользили то вправо, то вниз, то вверх.
И Рэйвен, и Чарльз молчали. Погруженные в свою работу, они стояли рядом, не шевелясь, глядя прямо перед собой, словно прикованные к месту неким поразительным зрелищем, доступным только им двоим. Вскоре Чарльз слегка расслабился, но не двинулся с места, чтобы не помешать товарищу.
Спустя полминуты расслабился и Рэйвен.
— Провода идут вдоль коридора, — сказал он, — а потом — направо, в небольшое помещение. Выключатель щелкает слишком громко, но, к счастью, в той комнате никого не оказалось.
Он толкнул дверь, и она бесшумно открылась.
Рэйвен и Чарльз вошли внутрь, прикрыли дверь за собой и двинулись по узкому коридору, освещенному тусклыми лампочками на потолке. Они вели себя с небрежной уверенностью людей, на прошлой неделе купивших этот замок, а завтра собирающихся его обставить.
— Все это до известной степени характеризует психологию Торстерна, — заметил Рэйвен. — Засовы, решетки и невидимые лучи может обнаружить любой мутант, наделенный первоклассным внечувственным восприятием, — вот только поделать с ними он ничего не сможет. С другой стороны, телекинетик без особых проблем мог бы справиться с этими преградами, если бы только смог их увидеть. Поэтому замок полностью открыт для мультимутанта, например телекинетика-экстрасенса. Торстерн исходит из предположения, что таковых мутантов не существует, что в природе нет ничего и близко похожего. Вряд ли он будет рад узнать, насколько сильно ошибался.
— Что касается людей, наделенных несколькими способностями, он пока не ошибся.
— Пока нет. Пока. Но когда-нибудь, возможно, появятся и такие. Тот тип, Халлер, считался пироманом и только, но, когда я прикоснулся к нему, он слишком многое понял. Он обладал рудиментарными экстрасенсорными способностями, причём сам раньше об этом не подозревал. У него была одна и одна десятая паранормальных способностей.
— Уродец, — сказал Чарльз.
— Можно и так сказать. Так что брат Торстерн вряд ли обрадуется, когда перед ним предстанут два уродца вроде нас. Будучи пешкой, пусть и умной, он относится к мутантам скорее со скрытым страхом, чем с неприкрытой завистью.
— Для нас это будет помехой, учитывая, что наша цель — донести до него правду.
— Ты попал прямо в точку, Чарльз. Будет нелегко воззвать к разуму могущественного и безжалостного человека, которым движет страх. И ещё труднее нам придётся, поскольку мы не смеем показать, почему его предположения неверны, а страхи полностью беспочвенны.
— Ты когда-нибудь задумывался о том, как отреагировал бы этот мир, имей мы возможность рассказать о нескольких неоспоримых фактах? — спросил Чарльз.
— Да, и не раз. Но какой смысл об этом рассуждать? Когда-нибудь денебиане наверняка доберутся и сюда. Чем меньше они узнают, тем лучше.
— Один шанс из миллиона, что они найдут что-либо достойное открытия. — На этот счёт у Чарльза не было никаких сомнений. — Посмотри на Ташгар, на Лумину, на группу планет в созвездии Волопаса. Они исследовали их все до единой, после чего начали с презрением относиться к любым формам жизни — ведь сколько они ни искали, так и не обнаружили ничего стоящего. Наверное, они спятили бы, узнав, что сто раз находили то, что им было нужно, но не могли распознать этого, хотя и держали в руках.
Чарльз позволил себе сардонически усмехнуться.
— Денебиане — гении, которым не хватает элементарного умения сложить два плюс два и получить четыре.
— При данных обстоятельствах такое суммирование может оказаться по-настоящему серьезной математической проблемой, — заметил Рэйвен. — Иногда мне становится жаль денебиан. На их месте я бы то и дело приходил в ярость и…
Он замолчали, дойдя до конца коридора, свернув направо и увидев, что навстречу им шагают несколько человек. Прежде чем кто-нибудь из встречных успел среагировать, Рэйвен с обезоруживающей уверенностью обратился к этим людям:
— Прошу прощения, не подскажете, как пройти к мистеру Торстерну?
Ему ответил дородный тип в середине группы, державшийся довольно властно:
— Первый поворот налево, вторая дверь слева.
— Спасибо.
Люди отошли в сторону, пропуская Рэйвена и Чарльза, и молча посмотрели им вслед. Выражения их лиц остались бесстрастными, но их сокровенные мысли прямо-таки вопили в голос:
«Любого посетителя, явившегося к Торстерну, встречают у ворот и проводят в его кабинет! Почему эти двое шляются без присмотра?»
«Что-то тут не так, — размышлял второй. — Посетителей обычно не предоставляют самим себе. Вообще-то такого никогда не бывает».
«Не нравится мне это, — думал третий, — Ну и что? Неужели мне мало своих забот? У меня их и без того хватает! — Мысли его сменили направление, — Черт с ними!»
«Вторая дверь налево, ха! — весело и беззаботно подумал четвертый, — Молодец, Гарган, сообразил! Он никогда не рискует, потому-то с ним никогда ничего не случается».
«Как только они свернут за угол, — подвел итог первый, которого и звали Гарганом, — я предупрежу босса».
Он быстро зашагал к кнопке на стене.
Свернув за угол, Рэйвен бросил на Чарльза многозначительный взгляд, нашёл вторую дверь слева и остановился перед ней.
— Я ощущаю безнадежную путаницу чьих-то мыслей, но ни одна из них не принадлежит Торстерну.
Он кивнул в сторону двери.
— А в этой комнате вообще нет мыслей. Там пусто. Ни единой живой души.
Рэйвен несколько мгновений разглядывал дверь, потом добавил:
— Полдюжины стульев, стол и коммуникатор с экраном. Стены из сплошного камня. Дверь может запираться дистанционно, а открывается только дистанционно. Гм!
— Очередная мышеловка, получше входной двери, — констатировал Чарльз. На его толстом лице в уголках рта появились морщинки, он стал похож на ребёнка, собирающегося разбить окно. — Как раз туда мне и хотелось бы войти — просто чтобы показать, как мало меня это волнует.
— Согласен.
Рэйвен толкнул дверь, которая тут же открылась, вошёл и опустился на стул, глядя на пустой экран.
Когда рядом с Рэйвеном сел Чарльз, стул скрипнул под его тяжестью. Он тоже обратил внимание на экран, но его разум — как и разум Рэйвена — тщательно исследовал поток доносившихся до них чужих мыслей-бесед, пытаясь разложить по полочкам бессвязное бормотание, проникавшее сквозь каменные стены комнаты.
— У меня на руках было два туза, черт возьми…
— Типичная марсианская забегаловка с прохладным воздухом и холодным пивом…
— …Взлетел на воздух с грохотом, от которого задрожал весь город. Мы побежали к вертолету, пока разведка…
— …У нее светлые волосы до колен…
— …Оставили земные патрули с носом…
— …Этот вонючий мутант читает мои мысли и выигрывает у меня…
— …Да, гипнотизер по имени Стин. Он был им очень нужен, я не знаю…
— Говорю тебе, этим мутантам нельзя…
— Что-что?!
— Сейчас начнётся, — заметил Рэйвен, облизывая губы.
— Этот Стин, говорят, будто он…
— Где? Двое в комнате номер десять? Как они туда попали?..
— …Вскоре был сыт Марсом по горло. Не знаю, как люди могут…
— Хорошо, Гарган, предоставь это мне…
— Когда прикончим зеленую бутылку, может, мы…
— Сиганул в лес головой вниз и пробил яму глубиной в двадцать футов…
Реле на двери щелкнуло, и тут же задвинулся десяток засовов. Экран засветился, на нем появилось чье-то лицо.
— Значит, Гарган был прав. Что вы там делаете?
— Сидим и ждем, — ответил Рэйвен.
Он вытянул ноги с видом человека, чувствующего себя как дома.
— Вижу. Вам не остается ничего другого.
Лицо на экране неприятно осклабилось.
— Охранник у ворот клянется, что никого не впускал. Тем не менее вы здесь. Это можно объяснить лишь одним: вы — пара гипнотизеров. Вы подчинили себе его сознание, а потом стерли из памяти охранника все следы.
Человек на экране перестал ухмыляться и хрипло рассмеялся.
— Очень умно с вашей стороны. Но сами видите, куда это вас привело. Попробуйте загипнотизировать сканер.
— Похоже, вы считаете, что быть гипнотизером — преступление, — парировал Рэйвен, умело ударив в больное место типичной пешки.
— Преступление для гипнотизера — использовать свои способности в незаконных целях, — возразил человек на экране. — И, на тот случай если вы этого не знаете, вламываться в частные владения — тоже преступление.
— На мой взгляд, — прорычал Рэйвен, сознавая, что попусту тратит время, — преступление — когда какая-то тупоголовая мелкая сошка развлекается, словно мальчишка, наплевав на собственного босса!
Лицо Рэйвена помрачнело.
— Мы пришли поговорить с Торстерном. Лучше позови его, прежде чем тебе настучат по мозгам.
— Ах ты, болтливая вонючка! — покраснев, начал тип на экране. — Да я…
— Что — ты, Винсон? — послышался из громкоговорителя низкий звучный голос, — Потерять самообладание — большая ошибка. Нужно всегда держать себя в руках. Всегда, Винсон. С кем ты разговариваешь?
Чарльз слегка толкнул Рэйвена в бок.
— Похоже, это и есть всемогущий Торстерн.
Человек на экране повернулся в сторону. Теперь у него был виноватый вид.
— Какие-то двое мутантов, сэр. Невесть как прорвались сюда, но мы задержали их в десятой комнате.
— В самом деле? — спокойно, неторопливо спросил голос. — Они дали объяснения своему безрассудному поступку?
— Они утверждают, что хотят поговорить с вами.
— О господи! У меня нет никаких причин потакать их желаниям. Напротив, это могло бы создать прецедент. Мне пришлось бы вести разговоры по душам с каждым эксцентриком, который сумел бы сюда пробраться. Неужели они думают, что у меня нет других дел?
— Не знаю, сэр.
Неожиданно невидимый собеседник передумал.
— Что ж, если такие случаи не будут повторяться, я мог бы выслушать этих двоих. Есть крошечный шанс, что я узнаю от них что-нибудь полезное. Но если окажется, что я зря потратил время, — пусть пеняют на себя.
— Да, сэр, — последовал услужливый ответ.
Первое лицо исчезло с экрана, сменившись другим — крупным, сильно вылепленным, с квадратной челюстью. Торстерн был далеко не молод — густая копна совершенно седых волос, глубокие мешки под глазами, — но выглядел по-своему привлекательно. На его лице были написаны ум и тщеславие.
Задержав внимательный взгляд на Чарльзе, рассмотрев его с ног до головы, Торстерн взглянул на Рэйвена и без малейшего удивления сказал:
— Я вас знаю! Всего несколько минут назад я получил вашу фотографию. Вас зовут Дэвид Рэйвен.
Рэйвен спокойно посмотрел Торстерну в глаза.
— И зачем, черт возьми, вам понадобилась моя фотография?
— Мне она была совершенно ни к чему, — парировал Торстерн, которому хватало сообразительности не реагировать даже
на косвенные намеки. — Мне подсунули ее наши власти, которые на этой планете действуют достаточно расторопно. Ваше фото распространяют повсюду; судя по всему, нашей полиции очень хочется до вас добраться.
— Почему, хотелось бы знать? — с деланым удивлением спросил Рэйвен.
— Человек, занимающий мое положение, — откашлявшись, продолжал Торстерн, — оказался бы в весьма неловкой ситуации, если бы выяснилось, что он укрывает разыскиваемого преступника. Поэтому, если вам есть что сказать, говорите побыстрее, ибо времени у вас мало.
— А потом?..
Торстерн выразительно пожал широкими плечами, словно римский император, опускающий большой палец.
— Полиция вас заберет, и на том мои обязательства закончатся.
Это было сказано так, словно у Торстерна имелись особые, тайные, причины, по которым он мог считать себя свободным от любых обязательств. У него был вид человека, который держит в кармане всю полицию. Ему достаточно было кивнуть, чтобы кого-то арестовали; подмигнуть, чтобы кому-то обязательно выстрелили в затылок якобы при попытке к бегству. Было совершенно очевидно, что Торстерн обладает властью, притом немалой.
— А вы интересный человек, — с неприкрытым восхищением разглядывая Торстерна, заметил Рэйвен. — Очень жаль, что вам так хочется нам помешать.
— Вы ведете себя чересчур нагло, — заявил Торстерн. — Причём намеренно. Вы надеетесь сбить меня с толку, пытаетесь вывести из себя; но я не настолько глуп. Неблагоразумные эмоции — роскошь, которую может позволить себе лишь дурак.
— Но вы же не отрицаете, что упрек, который я бросил в ваш адрес, справедлив?
— Я не могу ни признать, ни отрицать полную бессмыслицу.
— Что ж, — вздохнул Рэйвен, — если такова ваша позиция, наша задача усложняется, но ее все равно необходимо выполнить.
— Какая ещё задача?
— Убедить вас прекратить необъявленную войну, которую вы ведете против Земли.
— О господи! — Торстерн притворно возвел глаза к небу. — Вы и в самом деле думаете, что я поверю, будто Земля послала мелкого преступника вести переговоры с деловым человеком о некой фантастической войне?
— Война идет, и вы ведете ее с помощью ваших здешних и марсианских марионеток.
— Какие у вас доказательства?
— Доказательства не нужны, — бесстрастно произнёс Рэйвен.
— Почему?
— Потому что вы знаете — это правда, хотя и не хотите признаться. Доказательства нужны лишь для того, чтобы убедить других. Но других здесь нет. Все, что здесь говорится, — исключительно между нами тремя.
— Как человеку с достаточно широкими деловыми и финансовыми интересами, — зловеще проговорил Торстерн, — мне неоднократно приходилось становиться мишенью для всевозможных сплетен и оскорблений. Я к ним привык, и они меня нисколько не трогают. Это цена, которую приходится платить за успех. Завистники и недоброжелатели всегда есть и будут среди нас, и я считаю их недостойными даже презрения. Но я должен признать, что неприкрытое и полностью необоснованное обвинение в тайном разжигании войны — самое возмутительное из всех оскорблений, какие мне до сих пор доводилось слышать.
— Это обвинение вовсе не фантастическое и не необоснованное, — возразил Рэйвен. — К несчастью, это печальный факт, и в любом случае вы нисколько не оскорблены. Собственно, в глубине души вы гордитесь этим. Про себя вы радуетесь, что нашелся кто-то достаточно сообразительный, чтобы распознать в вас крупную шишку. Вам доставляет удовольствие мысль о том, что вашей разрекламированной марионетке Уолленкотту не удалось привлечь безраздельное внимание к своей персоне.
— Уолленкотт? — равнодушно переспросил Торстерн. — Кажется, я начинаю кое-что понимать. Судя по всему, Уолленкотт — как всегда, напыщенный демагог — наступил кому-то на мозоль. Так что вы по глупости пошли по ложному следу и вместо Уолленкотта явились прямо ко мне.
— У меня нет привычки вынюхивать ложные следы, — пошевелившись на стуле, проворчал Чарльз.
— Вот как? — Торстерн снова пристально посмотрел на него, но ничего не увидел, кроме толстяка с добродушным пухлым лицом и тусклыми глазами. — Так это вам я обязан такой честью — что меня назвали главной движущей силой несуществующей войны?
— Если это можно назвать честью.
— В таком случае, сэр, вы не только дурак, но ещё и опасный дурак! — Торстерн пренебрежительно махнул рукой. — Я не могу терять время на дураков. Лучше будет, если вами займется полиция.
Приняв суровый вид, Торстерн холодно закончил:
— Как добропорядочный гражданин, я полностью доверяю нашей полиции.
Чарльз презрительно фыркнул.
— Естественно, вы имеете в виду тех, кому платите. Про них мне хорошо известно. Их на этой планете боятся, и не без причин. — Неожиданно черты лица Чарльза обострились, на мгновение в нем не осталось ничего от потешного толстяка. — Но мы их не боимся!
— Возможно, вам придётся изменить своё мнение.
Торстерн снова перевёл взгляд на Рэйвена.
— Я отвергаю все ваши бессмысленные обвинения, и кончим на том! Если Земля считает нужным вновь заявить о своих правах на Венеру — пусть делает это положенным путем. Без сомнения, их беспокоит Уолленкотт. Как они намерены с ним разобраться — проблемы землян, а не мои.
— Отвлекающими маневрами нас не одурачить. Если мы схватим Уолленкотта, вы лишь посмеетесь от души, замените его очередной марионеткой из своего списка и используете его арест в целях пропаганды.
— Вы уверены?
— Вы и пальцем не шевельнете, чтобы спасти Уолленкотта. Напротив, вы сделаете из него первого мученика венерианско-го национализма. У Земли есть дела поважнее, чем снабжать мелкого божка одним-двумя святыми.
— Божок — надо полагать, я? — улыбнулся Торстерн.
— Конечно. Было вполне логичным шагом — добраться до человека, который дергает за веревочки марионеток. Вот почему мы пришли прямо к вам. Но, возможно, придётся смириться с тем, что воззвать к вашему разуму невозможно; тогда мы будем вынуждены заставить вас повиноваться более радикальными методами.
— Это что, угроза? — Торстерн оскалил крепкие белые зубы, — Странно слышать ее от тех, кто полностью находится в моей власти. К вашим прочим заблуждениям следует прибавить то, что вы полагаете себя якобы неуязвимыми и не зависящими от обстоятельств. Мол, каменные стены — ещё не тюрьма. Ха!
— Веселитесь, — посоветовал Рэйвен, — Пока можете.
— Я начинаю сомневаться, что вы — прирожденный преступник, — продолжал Торстерн, пропустив реплику мимо ушей. — Скорее всего, вы — подходящий пациент для психиатра. Вами движет навязчивая идея, будто я, Эммануил Торстерн, процветающий венерианский торговец, — некто вроде Голиафа, а вы должны сыграть при мне роль Давида.
Он бросил взгляд на невидимый стол и язвительно закончил:
— Нуда, я вижу: вас, собственно, так и зовут. Возможно, в этом все и дело.
— Мое имя значит для меня не больше, чем для вас — имена Тор[4] или Эммануил.[5]
Эти слова вызвали первую заслуживающую внимания реакцию. На мгновение лишившись самоуверенного спокойствия, Торстерн нахмурился — но сумел придать своей гримасе величественный вид.
— Мне доводилось расправляться с людьми и за меньшее! — проскрежетал он, куснув нижнюю губу. — Я их просто уничтожал!
Торстерн ударил кулаком по столу.
— И они исчезали бесследно!
— Ну, я вижу, вы всё-таки знаете значение ваших имен.
— Я достаточно образованный человек. — Торстерн поднял густые брови. — Но я всего лишь торговец, а не фанатик. Эго вы одержимы навязчивой идеей, а не я. Да, я стремлюсь к власти, но лишь в материальном смысле. Ваши оскорбления опасны — не для меня, но для вас самих.
— Угрожать не имеет смысла. Дело в том, что вы можете уничтожить отдельных людей, но никогда не сможете уничтожить Землю. Прекратите войну, пока не поздно.
— Или?
— Или Земля решит, что с нее достаточно, и сама нанесет удар. Хотите знать, каким образом?
— Я слушаю.
— Она будет убирать ключевые фигуры оппозиции одну за другой, начиная с вас!
Торстерна эти слова нисколько не взволновали и не обеспокоили. Откинув назад густую копну седых волос, он заглянул в бумаги, не видные на экране, и рассудительно сказал:
— Совесть моя чиста, и у меня нет причин ожидать подобного исхода. Более того, с точки зрения закона все мы — земляне и подчиняемся земному законодательству, в соответствии с которым гражданин считается невиновным, пока не будет доказана его вина. Подобные доказательства невозможно предъявить, особенно в отсутствие некоторых свидетелей, в том числе вас.
— Теперь вы нам угрожаете, — заметил Рэйвен.
— Относитесь к моим словам как хотите. Похоже, вашему положению сейчас не позавидуешь.
— Да, да. Вы ведь надеетесь, что мы угодили в ловушку!
— Вы находитесь в комнате с толстыми стенами, без окон. Единственная дверь заперта на несколько замков, открывающихся только дистанционно. Это помещение специально предназначено для бесед с паранормальными личностями, способности и цели которых неизвестны. Время от времени такие встречаются.
— Похоже на то.
— Я не настолько глуп, чтобы полагаться исключительно на железные ворота, которые можно преодолеть — так, как преодолели их вы. Так что вот вам запоздалый урок: любой, кто пожелает со мной сразиться, будет вынужден сделать это в удобном для меня месте и в удобное для меня время.
— Не слишком ли серьезные предосторожности для дома честного торговца? — многозначительно спросил Рэйвен.
— Мои интересы достаточно серьезны, их нужно защищать. Я перечислил вам далеко не все охранные меры. Вы добрались лишь до второй линии обороны.
Наклонившись ближе к экрану, Торстерн торжествующе добавил:
— Даже комната, из которой я с вами разговариваю, неуязвима!
— Было бы интересно это проверить, — улыбнулся Рэйвен.
— Никто не даст вам такого шанса. Поймите, вы, тугодумы, что обычные люди тоже не лишены способностей. Некоторые из нас — в особенности я — знают, как обращаться с мутантами. Мы каждый раз опережаем их на два хода.
— Вы отстаете на два хода — просто об этом не знаете.
Не обращая внимания на слова Рэйвена, Торстерн продолжил:
— Если вы гордитесь своими способностями к телепортации, предлагаю попробовать их на дверных засовах. А если вы гипнотизеры, попробуйте загипнотизировать меня через сканер. Или, если вы телепаты, попытайтесь прочесть мои мысли. Не получается, верно? Вы не знаете, где я, в какой стороне и насколько далеко от вас. Я могу находиться всего в десяти ярдах, защищенный экраном из серебряной сетки, а могу говорить с вами с другой стороны планеты.
— Создается впечатление, что вы кого-то боитесь.
— Я никого не боюсь, — ответил Торстерн, и это была правда. — Но я признаю существование сверхъестественных способностей, которые мне недоступны, и потому проявляю осторожность. На Венере и Марсе по-другому нельзя, слишком тут много мутантов. И этот фактор Земля должна учитывать, прежде чем приступить к действиям, которые, возможно, не удастся остановить.
— На Земле есть свои мутанты, — сказал Рэйвен. — И их больше, чем вы думаете. Почему-то вы постоянно упускаете этот факт из виду, чересчур ошеломленные наличием собственных мутантов. Кто в первую очередь доставил многих из вас на новые планеты? Земной космический флот; его экипажи состояли и состоят из землян, которые провели пятнадцать — двадцать лет в черной бездне под жестким излучением. И естественные по-
следствия были такими же. Многие дети космических волков не похожи на прочих детей.
— Позволю себе с вами не согласиться. — Торстерн явно получал удовольствие от своих доводов, которые считал неопровержимыми. — Если, как вы утверждаете, идет война, почему Земля не пустит в ход собственных мутантов, чтобы ответить нам тем же?
— А разве кто-то сказал, что Венера использует для нападений на Землю мутантов? — спросил Рэйвен.
Торстерн выругал себя за очевидный промах, но тут же изобразил притворное удивление:
— А разве это не так?
— Нет.
— Тогда что именно происходит?
— Нечто намного худшее. Они используют новый вид излучения, чтобы стерилизовать наших женщин.
— Наглая ложь! — Торстерн побагровел от ярости.
— Конечно ложь, — бесстыдно заявил Рэйвен. — И вам это известно, вы только что сами об этом сказали. Как вы поняли, что я солгал?
— Да просто никто не пойдет на столь грязный трюк.
Втайне злясь на себя за вторую ошибку, Торстерн решил, что больше не допустит ни одной.
— Меня утомил этот разговор. В нем нет ничего забавного и тем более содержательного. Я намерен поступить с вами так же, как с другими опасными безумцами, вламывавшимися в мой дом.
— Если сможете.
— Тут нет ничего сложного. У любого мутанта точно такие же легкие, как и у других людей. Он засыпает так же быстро и глубоко, даже если он неспящий. Несмотря на свои способности, он во сне беспомощен, как новорожденный младенец. Он больше не тот, кем себя воображает, не существо, стоящее выше обычных, лишенных способностей людей. Во сне он всего лишь кусок мяса. Любой деревенский дурачок может с ним справиться.
— Вы хотите сказать, что собираетесь усыпить нас с помощью газа?
— Совершенно верно, — кивнул Торстерн, наслаждаясь своей властью. — Через вашу комнату проходят трубы, предназначенные именно для этой цели. Это часть системы защиты. Нам вполне хватает сообразительности, и мы продумываем все наперед, не так ли?
Потирая нижнюю губу, он задумчиво добавил:
— Мне нравится решать вопросы просто, спокойно и с минимальными проблемами.
— Но вы отказываетесь решить вопрос о прекращении войны?
— Не говорите глупостей. Я никак не могу согласиться с тем, что идет война, а уж тем более с тем, что имею к ней какое-то отношение. Ваш мифический конфликт меня больше не интересует. Для меня вы — лишь двое неприятных личностей, которые вломились в мой дом. И я намерен сделать так, чтобы полиция забрала вас отсюда тихо и без лишнего шума, словно ненужный багаж.
Он наклонился, протянув руку куда-то за край экрана.
Чарльз неожиданно тяжело осел в кресле. Его пухлое лицо побледнело, глаза закрылись, ноги расползлись под неестественным углом.
Рэйвен встал, не обращая внимания на наблюдавшего за ним с экрана Торстерна. Склонившись над Чарльзом, он усадил его поудобнее и, сунув руку под рубашку, осторожно помассировал грудь.
— Неплохой отвлекающий маневр, — заметил Торстерн, саркастически выпятив губы. Он все ещё тянулся куда-то за экран, но рука его на мгновение замерла. — Толстяк притворяется больным. Вы с серьезным видом массируете ему грудь. Сейчас вы скажете, что у него приступ тромбоза коронарных сосудов или что-то в этом роде. Он умрет, если как можно быстрее не принять меры. Тогда я должен проникнуться сочувствием, остановить газ, отпереть засовы и бегом послать кого-нибудь за бутылкой местного виски.
Рэйвен молчал, продолжая стоять к нему спиной и массируя грудь сидящего на стуле Чарльза.
— Так вот, ничего у вас не выйдет! — отрывисто бросил Торстерн. — Этот детский трюк не проведет и слабоумного. Собственно, я считаю подобное оскорблением моего интеллекта. Более того, даже если приступ у толстяка настоящий, я с удовольствием останусь сидеть тут, наблюдая, как он умирает. Кто я такой, чтобы противиться чужой судьбе?
— Рад, что вы это сказали, — не оборачиваясь, бесстрастно проговорил Рэйвен. — Люди, подобные нам, часто скованы этическими ограничениями. Мы тратим ценное время, пытаясь убедить других не заставлять нас поступать так, как следует поступить. Мы стремимся до последней возможности оттянуть неизбежное. Это наша типичная слабость. Мы слабы в том, в чем сильны менее щепетильные личности вроде вас.
— Спасибо, — сказал Торстерн.
— Поэтому, когда потенциальная жертва рассеивает наши сомнения, это лишь облегчает нашу задачу, — добавил Рэйвен.
Чувствуя, что настал подходящий момент, он резко повернулся и уставился прямо на экран. В глазах его вспыхнули серебристые огоньки.
— Прощай, Эммануил! Когда-нибудь, быть может, мы встретимся снова!
Торстерн не ответил — поскольку просто не мог. Его прежде сильные и агрессивные черты претерпевали жуткие метаморфозы. Выпученные глаза ходили из стороны в сторону. Рот открылся и закрылся, не издав ни звука. На лбу выступили крупные капли пота. Казалось, будто некая сила раздирает его на части.
Продолжая мягко растирать безвольное тело на стуле, Рэйвен без тени удивления наблюдал за происходящим. Искаженное лицо Торстерна скрылось за нижним краем экрана. Появилась судорожно хватающая воздух рука, потом снова лицо, на которое было страшно смотреть. Все это заняло не больше двадцати секунд.
Затем странное явление закончилось столь же быстро, как и началось. Мышцы лица расслабились, лицо разгладилось, хотя и было все ещё покрыто потом. Снова послышался низкий голос, холодный, спокойный и уверенный — голос Торстерна, в котором ощущались почти неразличимые нотки, не принадлежавшие Торстерну. Рот, гортань и голосовые связки Торстерна действовали так, словно он был куклой чревовещателя. Он повернулся к невидимому микрофону с левой стороны экрана.
— Джесмонд, мои посетители собираются уходить. Проследи, чтобы никто им не помешал.
Кукла, которая была Торстерном, протянула руку, коснувшись кнопки. Дверные засовы отодвинулись. Это было последним, что он успел сделать, — лицо его снова изменилось, рот открылся, черты лица претерпели несколько быстрых изменений. Затем лицо исчезло с экрана, когда тело упало на пол, — послышался отдаленный глухой стук.
Рэйвен резко встряхнул Чарльза. Тот зашевелился, открыл глаза, ощупал себя и медленно поднялся, пошатываясь и тяжело дыша.
— Нужно побыстрее убираться, Дэвид. Я думал, он полностью в моей власти, но этот хитрый дьявол…
— Я знаю. Я видел его лицо. Новое лицо. Пошли!
Метнувшись к двери, он распахнул ее и вытолкнул Чарльза наружу. Коммуникатор молчал, экран светился, но был пуст. Рэйвен закрыл за собой дверь и свернул в коридор. Никого не было видно.
— Хитрый дьявол! — повторил Чарльз, слегка запыхавшийся от быстрой ходьбы и крайне недовольный.
— Заткнись. Поговорим позже.
Они поспешно пересекли зону, перекрытую все ещё не работающим световым лучом, и вышли за дверь, в туман, заполнявший двор.
Сумбурная мешанина реплик ворвалась в их разум, заставив прибавить шагу:
— …И выходит эта танцовщица, словно дрессированная змея…
— Рэйвен мёртв, говорю тебе.
— Он не мог… чтобы поджечь ту свалку, одного поджигателя мало…
— Он тянулся к кнопке подачи газа, когда они что-то с ним сделали, не знаю что…
— Говорят, будто пару лет назад был испытательный полет на Юпитер, но, скорее всего, это просто очередной слух с Земли, потому что…
— Они наверняка мультимутанты, хоть и говорят, будто таких не существует. В таком случае…
— Жилу чистого серебра по ту сторону Зубчатых гор, так что он собирает вещи и…
— …не могли уйти далеко. Включи тревогу, дурак! Какой смысл пялиться на покойника, когда эти мутанты…
— Так вот, потом этот летун с Марса решает прогуляться по потолку, и фотография падает у него из кармана прямо на колени его жене. Ей хватает одного взгляда…
— Вряд ли они уже у ворот. Включи сирену…
— Стрелять на поражение…
— Надо было выложить этого туза. Эй, что за шум?..
— Неважно, кто они и что они могут. Они могут умереть, как и любой другой.
Джесмонд, как всегда мрачный, ждал у ворот. Из-за тумана он узнал их только тогда, когда они подошли ближе, и широко распахнул глаза.
— Вы? Как вы попали внутрь?
— А тебе какое дело? — Рэйвен показал на железную преграду. — Выполняй приказ и открывай.
— Ладно, не кипятитесь.
Что-то бормоча себе под нос, Джесмонд начал возиться с замком. Вечерние неприятности не выходили у него из головы.
— Быстрее, у нас мало времени.
— В самом деле? — Охранник яростно уставился на них, держа руку на замке. — Кто тут занимается делом, вы или я?
— Я! — быстро сказал Рэйвен. Он ударил Джесмонда кулаком в нос и облизал костяшки пальцев, — Извини, приятель!
В удар была вложена немалая сила. Джесмонд с глухим стуком рухнул на пол. В ноздрях его булькало, глаза были закрыты, мысли блуждали где-то среди звезд.
Открыв замок, Рэйвен распахнул ворота.
— Ты неплохо поработал, — сказал он Чарльзу. — Тебе пора домой.
— Вовсе нет! — Чарльз многозначительно посмотрел на него. — Открытые ворота — всего лишь розыгрыш, иначе ты не врезал бы по морде этому спящему красавцу. Ты собираешься вернуться.
Он вразвалку направился в сторону двора.
— И я тоже.
В этот миг высоко над зубцами стены взвыла сирена. Низкий, наводящий ужас стон перешёл в раздирающий уши вопль, который разорвал пелену тумана, будя вокруг многократное эхо.
Двое быстро шагали сквозь вездесущий туман, холодивший лица, оставлявший везде следы влаги. По волосам стекали струйки воды, за людьми тянулись тонкие, словно вата, клочья белой дымки. Типичный для венерианской ночи запах раздавленных ноготков стал ещё ощутимее. Однако туман нисколько им не мешал; они двигались вперёд так же уверенно, как при ярком свете дня.
В дальнем конце двора, за дверью, через которую они прошли в прошлый раз, находилась узкая каменная арка; под ней висел причудливой формы фонарь из полированной меди, отбрасывавший тонкий веер невидимых лучей на ряд ячеек размером с булавочную головку, вделанных в порог перед аркой.
Сирена продолжала пронзительно визжать, пока Рэйвен пытался проследить, куда идут провода, управляющие этим предательским устройством. Наконец он шагнул под арку, Чарльз — за ним. Мгновение спустя сирена смолкла, издав напоследок протяжный стон. Наступила тишина, нарушаемая сердитыми голосами и потоком не менее возмущенных мыслей.
— Чтобы справиться с этим лучом, можно было бы затратить побольше времени, — заметил Рэйвен. — Провода тянутся по всему замку, проходя через большой пульт управления. Однако мне повезло.
— В каком смысле?
— Когда луч прерывается, срабатывает визуальный сигнал на пульте — но сейчас никто не смотрел на пульт. Похоже, в замке царит паника; все кричат друг на друга и отдают распоряжения.
Рэйвен прижался к стене и выглянул за угол, бросив взгляд через арку в сторону ворот. В темноте слышался топот множества бегущих ног. Несколько человек выскочили во двор и помчались к главному выходу. Слышались голоса; все старались перекричать друг друга. Проще было слушать этих людей через их мысли.
— Слишком поздно. Ворота открыты. Вон он, валяется без чувств.
— Итак, вы трое были в комнате. Что вы делали, когда его оглушили? Играли в джимбо, да? Вы слышали — любой мутант может пройти куда захочет, пока эти лентяи играют в джимбо!
— Значит, вы бегом бросились туда, когда сработала тревога? Да вы опоздали на целый час!
— Хватит спорить. Мы здесь не для того, чтобы проводить дознание. Они не могли уйти дальше чем на несколько сотен ярдов. Нужно их догнать.
— Каким образом? На ощупь? Думаешь, у нас у всех глаза, как радары?
— Заткнись! Ведь и про них можно сказать то же самое, разве нет?
— Ни в коем случае! Я же говорю, они мутанты, и притом со многими способностями! Могу поспорить, они сейчас бегут сквозь туман так, будто и не подозревают о его существовании.
— На их месте, — прошептал Чарльз, — я бы до глубины души ненавидел таких, как мы.
— Они и ненавидят. И я их не виню, ничуть.
Рэйвен приложил палец к губам.
— Слушай!
— Ладно, как хочешь, но я отправлюсь за ними. Они не могут бежать совершенно бесшумно. Я буду стрелять на звук, а потом задавать вопросы. Пойдешь со мной, Суини?
— Да, конечно.
Гравий за воротами захрустел под ногами нескольких человек, которые осторожно двигались через окружавшую замок темноту.
— А если они летуны — тогда ведь не будет никакого шума?
— Будет. Летун не может все время висеть в воздухе. На мой взгляд, по-настоящему способный парень — это тот, кто может переварить кусок свинца.
— Заткнись, Суини. Как, черт побери, мы сможем их услышать, если ты все время мелешь языком?
Мысли охранников прервались — теперь они были заняты исключительно тем, что вслушивались в тишину, надеясь уловить шаги беглецов. Те, кто оставался у ворот, все ещё перебранивались с любителями джимбо, одновременно пытаясь привести в чувство оглушенного Джесмонда. Ещё один поток ментальных волн исходил изнутри замка.
— Нет? Тогда почему он отпер засовы, приказал открыть ворота и пропустить этих двоих? Говорю тебе, его по-настоящему загипнотизировали, причём через сканер! Эти двое способны на такое, на что не способен ни один человек!
— Ты хорошо поработал, — одобрительно пробормотал Чарльз. — Когда ты в точно выбранный момент уставился на экран, это полностью сбило их с толку. Они возлагают всю вину на тебя, думая, что во всем виноваты твои глаза.
— Мне бы очень не хотелось, чтобы они узнали, что случилось на самом деле.
— Мне тоже.
Пухлое лицо Чарльза собралось в складки.
— Если бы только найти подходящий способ сообщить им несколько удивительных истин, не выдав при том информацию Денебу…
— Такого способа нет. Не существует.
— Знаю…. Тем более жаль.
Чарльз замолчал, снова вслушиваясь в чужие мысли.
— Ты уже звонил в Плейн-Сити?
— Да, они уже едут. Парочка телепатов, чтобы подслушать их мысли, — если это поможет. А ещё — полдюжины гипнотизеров, один поджигатель и парень со стаей древесных котов. Да в придачу разношерстная компания циркачей, которые могут ходить по канатам и выкидывать всякие другие штучки.
— Босс будет рвать и метать, когда вернется и обо всем узнает. Думаю, жуковед с роем шершней тоже мог бы помочь…
— Ну вот! — Рэйвен подтолкнул товарища в бок. — Именно это мы и хотели выяснить. Торстерна здесь нет, но скоро он должен появиться. Тот тип в комнате, когда ты им занялся, потерял всякое сходство с Торстерном. Его лицо стало совсем другим — со впалыми щеками, худым и таким гибким, что он мог бы размахивать носом, словно рукой. В общем, то был хамелеон.
— Я понял это, едва войдя с ним в контакт, — Чарльз снова помрачнел. — Он был настолько хорош, что до того момента я ничего не подозревал. Ну и шок же я испытал! Впрочем, по сравнению с его переживаниями мое потрясение — мелочь!
— Для него уже все позади. Смерть избавляет от всех страданий. — Рэйвен негромко рассмеялся. — Верно?
Не потрудившись дать очевидный ответ, Чарльз продолжал:
— Комната была защищена заземленным серебряным экраном, чтобы оградить его разум от попыток проникновения извне. Его звали Грейторекс. Он был одним из трех мутантов, которым разрешалось находиться в замке.
— Естественно, по особым поводам.
— Да. Их обучили так мастерски изображать Торстерна, что это стало их второй натурой. Вот почему мутант говорил, что неуязвим в той комнате. Он одновременно имел в виду и собственную неуязвимость, и неуязвимость босса, которого там не было.
Чарльз болезненно сморщился.
— Эти трое исполняют свои обязанности по очереди, когда возникает необходимость.
— Где же остальные двое? Ты прочитал это в его мыслях?
— Где-то в городе, развлекаются в ожидании, пока их позовут.
— Гм! Сам понимаешь, что это значит: если Торстерн должен вскоре вернуться и если он не знает о случившемся, он вполне может явиться собственной персоной. Но если с ним связались и сообщили все ужасные подробности того, что здесь произошло, он может решить не рисковать и пришлет вместо себя ещё одного хамелеона, ещё одну свою точную копию. Он воспользуется хамелеоном, чтобы заманить нас в ловушку, зная, что мы не можем не клюнуть на приманку.
— Даже в этом случае им нас не поймать.
— Так же как и нам его — вот что меня огорчает.
Неожиданно Рэйвен нахмурился.
— Послушай-ка этого парня — кажется, у него появились кое-какие идеи!
Мысли шли изнутри черного замка:
— Ладно, ворота были открыты и один из придурков-охранников валялся без чувств. Но значит ли это, что они сбежали? А может, они просто хотят, чтобы нам так показалось? Возможно, они вообще никуда не ушли. Возможно, они все ещё где-то здесь. Будь я лисой, я бы надел охотничью шляпу и сел на лошадь — и тогда прожил бы намного дольше. Что, если они могут читать мои мысли, — поможет ли им это? Они не могут заставить меня перестать думать. Нужно обыскать все вокруг, и чем быстрее, тем лучше.
Ему ответила другая, более раздраженная реплика-мысль:
— Ты по уши набит всякими «если», «но» и прочими предположениями. Если бы мне нечего было делать, я и сам бы мог придумать целую кучу таких идеек. Положим, например, что они оказались суперхамелеонами, и что тогда? Нужно выяснить не только где они, но и кто они. Черт возьми, один из них мог расквасить себе нос, улечься на пол и все это время прикидываться Джесмондом.
Короткая пауза.
— Если уж на то пошло, откуда ты знаешь, что я — это действительно я?
— Если это не ты — долго тебе не продержаться. Из города прислали нескольких телепатов, и скоро они в точности выяснят, кто ты такой. Говорю ещё раз: нужно прочесать здесь все вдоль и поперек. Могу поспорить, если мы этого не сделаем, босс оторвет кое-кому башку.
— Ладно, будь по-твоему, Фиджети. Я прикажу устроить обыск. Это не так просто, но мы справимся. Скажи всем — пусть каждый держит в руке пистолет; человека, которого найдут рядом с трупом неизвестного, простят.
— Кто-то, похоже, страдает избытком усердия, — проворчал себе под нос Рэйвен.
— Забавно слышать это от тебя, — заметил Чарльз.
— Я сам напросился. — Рэйвен снова окинул взглядом двор и стены вокруг, — Охота началась. Нам ничего иного не остается, кроме как попытаться от них ускользнуть, пока не появился Торстерн или другая его копия.
Ускользнуть оказалось не так уж трудно.
Рэйвен и Чарльз сидели посреди густого, скрывающего все вокруг тумана на верхушке зубчатой стены высотой в сорок футов. Возможно, древесный кот и мог бы их там почуять. Суперслухач мог бы уловить эхо отраженного от них звука. Даже левитатор мог обнаружить их, повинуясь природному инстинкту совать нос туда, куда не могли добраться обычные пешки.
Но охотившиеся за ними двое были людьми в общепринятом смысле этого слова и не обладали способностями мутантов.
Они имели ограниченные возможности, как и любая другая форма жизни, высшая или низшая. Ибо даже высшие имеют свои ограничения — порой неощутимые, но столь же непреодолимые, хотя и с куда более широкими пределами.
Двое высших сидели в темноте на верхушке стены, словно размышляющие совы, в то время как низшие тщательно, но напрасно обшаривали базальтовый замок, его дворы и пристройки, держа оружие наготове, с пальцами на спусковых крючках, охваченные величайшим страхом в мире — страхом перед неизвестностью.
Для их мозгов, мозгов пешек, мутант был кем-то вроде героя водевиля, который зашел чересчур далеко, стал одержим манией величия и мог в любой миг объединиться со своими безжалостными собратьями, чтобы поработить нормальных людей. Мультимутант был намного хуже — нечеловеческим созданием в шкуре человека, способным на что угодно.
Мысль о том, что они могут столкнуться с биологическим монстром, гипно-телепато-пироманом-и-ещё-бог-знает-чем в одном лице, неспособным разве что увернуться от пули, приводила двух «охотников» в ужас.
Один из них нырнул под арку, вооружившись странного вида ручным фонарем, с помощью которого отключил защитный луч. Он тщетно обшаривал все вокруг, широко распахнув глаза и чувствуя, как встают дыбом волосы на затылке. Несколько раз он прошёл прямо под ногами «добычи», прежде чем сдался и вернулся во двор.
Как раз в этот миг из дверей появился второй и, заметив ка-кое-то движение под аркой, уставился в ту сторону. С оружием наготове они на цыпочках двинулись навстречу друг другу, видя лишь расплывчатые очертания в тумане.
— Кто тут? — рявкнули оба и, не ожидая ответа, нажали на спуск.
Пуля пролетела в дюйме от первого. Второй был ранен в руку. Когда в замке услышали выстрелы, там начался ещё больший переполох. Кто-то далеко за воротами выстрелил вверх, в воображаемого левитатора, попав в тёмное облако тумана, нисколько не похожее на человеческий силуэт. Вокруг звучали неистовые ругательства, по большей части нецензурные.
Наклонившись, Рэйвен посмотрел вниз.
— Если хотя бы десятая часть услышанных мной подробностей их родословных правдива, Торстерну пришлось совершить налет на сиротский приют, чтобы обеспечить персоналом свою резиденцию.
— Я слышу кое-что ещё. — Чарльз поднял взгляд к небу. — А ты?
— Да. Кто-то приближается. У меня такое чувство, что это именно тот, кто нам нужен.
Сверху отчетливо слышался шум гигантских пропеллеров: вертолет приближался с востока, проносясь высоко над ночным туманом.
Тонкий оранжевый луч ударил с угловой башни замка, пронзил облака и застыл неподвижно. Звук пропеллеров становился все громче, по мере того как машина постепенно снижалась, двигаясь в сторону путеводного луча. Минуту спустя она уже с чудовищным ревом появилась в нескольких сотнях футов над замком. От вертолета исходил ощутимый поток воздуха; туман клубился под ним, испуская ароматы далеких джунглей.
Ведомый своими приборами или инструкциями с земли, вертолет погрузился в туман и сел на усыпанную гравием площадку за воротами. Оранжевый луч погас. Несколько человек пробежали через двор и выскочили за ворота, навстречу прибывшим.
— А теперь присоединимся к встречающим.
Соскользнув с каменной стены, Рэйвен пролетел сорок футов до земли. Он не опускался медленно, словно левитатор. Он падал также, как и тогда, когда прыгнул из космолета в лес, — простое быстрое падение и торможение в последний момент.
Чарльз последовал за ним тем же сверхъестественным способом, невозмутимо приземлившись и отряхнув штаны. Рэйвен показал на арку.
— Забудем об этой невидимой световой ловушке. Если кто-то и заметит сигнал, это лишь напугает его, и так будет даже веселее.
От стоящего в тумане вертолета донесся шум голосов и сопровождавший его поток мыслей. Десяток возбужденных людей пытались говорить одновременно. Двое охранников у ворот покинули свои посты, так напряженно вглядываясь в сторону вертолета, что не заметили туманных силуэтов, которые быстро проскользнули в ворота всего лишь в нескольких ярдах от них. Сработал ли сигнал, обратили ли на него внимание — невозможно было сказать. Во всяком случае, сирена продолжала молчать.
Беглецы прошли в сторону приземлившейся машины лишь настолько, чтобы туман скрыл их от тех, кто смотрел со стороны ворот. Затем описали полукруг, который привел их к вертолету с противоположной от замка стороны. Никто их не заметил — столь густым был туман, столь захватывающей была дискуссия.
На трапе вертолета стоял человек с мрачным лицом и пронизывающим взглядом; он выглядел словно брат-близнец несчастного Грейторекса.
Судя по мыслям тех, кто обращался к этому человеку, ситуация была весьма любопытной. Никто точно не знал, погиб ли сам Торстерн или один из его двойников; то есть люди сомневались, докладывают ли они самому Торстерну или очередному его двойнику.
Будучи человеком хитроумным, потенциальный властелин мира был честен с подчиненными, посвятив их в свой план «учетверения», а затем приучив относиться к любому, выглядящему как Торстерн, словно к настоящему Торстерну. Все настолько привыкли к маскировке своего хозяина, что автоматически объединяли Торстерна и троих его хамелеонов в одну личность с несколькими телами. Этому человеку следовало отдать должное; а ещё больше следовало восхищаться теми, кто так талантливо играл его роль.
Подобный трюк был крайне полезен. Ни один враждебно настроенный телепат не мог обнаружить подмену в защищенном экраном мозгу хамелеона, изображавшего местного босса. Ему пришлось бы добраться до разума самого Торстерна и покопаться там — если бы он смог.
И никто из подчиненных Торстерна не мог поддаться искушению предательски выстрелить ему в спину, поскольку все знали: шансы убить именно того, кого надо, составляют лишь один к трем, а в случае неудачи неизбежно последует жестокая месть. В итоге любой предатель вынужден был хорошенько подумать… А затем предпочесть безрассудству благоразумие.
Но в данный момент человек, стоявший наверху трапа, был застигнут врасплох, несмотря на все принятые им меры предосторожности. При нем не было экрана из серебряной сетки, который защитил бы его мысли. Сейчас он был полностью открыт и силился понять — что же, собственно, произошло в его обители и безопаснее для него будет остаться или же лучше улететь.
Его мысли подтверждали, что он действительно Эммануил Торстерн и никто иной: это принесло бы немалое облегчение стоявшим перед ним людям, будь среди них хоть один телепат. Торстерн уже обдумывал, не вернуться ли в Плейн-Сити, чтобы организовать настоящую охоту, не послать ли в замок другого двойника — пусть тот примет на себя основную тяжесть возможного нового удара.
— Тогда этот тип уставился прямо на него, будто хотел сказать: «Надеюсь, ты сейчас сдохнешь», — продолжал рассказывать стоявший впереди остальных человек. — И это самое и случилось! Говорю вам, босс, просто какая-то чертовщина. Такое и мутантов напугает, не то что нас.
Он сплюнул.
— Когда парочка таких, и на людей-то не похожих, может просто-запросто войти и…
— Миновать ворота, сигнальную систему и все остальное, — вступил в разговор другой. — Словно какие-то призраки. А потом, вдобавок ко всему, они вышли из комнаты, запертой на три замка.
Третий произнёс именно то, о чем думал Торстерн:
— Что меня больше всего пугает — если они проделали такое один раз, то смогут проделать снова и снова! А может, и чего покруче натворить!
Торстерн слегка попятился.
— Вы обыскали замок? Как следует обыскали?
— Каждый дюйм, босс. И волоска их не нашли. Мы запросили помощи из города, и сюда высылают стаю котов и нескольких мутантов. Будем вышибать клин клином.
Словно в подтверждение этих слов издалека донесся еле слышный раздраженный рык древесных котов, которых вели на поводках.
— Ни черта у них не получится, — без всякого оптимизма возразил тот, кто начал говорить первым. — Разве что Рэйвен и его пузатый приятель случайно попадутся им на пути. Но эти двое уже слишком далеко. Суини и его ребятам их не догнать, да и всей команде из города тоже.
Немного подумав, человек добавил:
— И мне не догнать тоже.
Чувствуя, что услышал достаточно, Торстерн наконец принял решение.
— Судя по всему, мне лучше вернуться в город. Подниму на ноги власти и приму радикальные меры.
Он гордо выпрямился.
— У меня на это хватит влияния.
— Да, босс, конечно.
— Я вернусь, как только сделаю все, что в моих силах. Ждите меня часа через два, самое большее — через три.
Он сказал это с непроницаемым лицом, прекрасно зная, что вовсе не собирается возвращаться, пока здесь ему будет что-то угрожать. Вернуться предстоит очередному его двойнику.
— Если ещё кто-нибудь будет меня спрашивать, отвечайте, что меня нет и вы не знаете, где я. Если посетителем снова окажется Рэйвен или кто-нибудь, похожий на него, — тот, кто будет говорить и вести себя, как он, будет одержим таким же идеями, — не спорьте и не давайте ему никаких шансов. Сразу же пускайте в ход оружие.
Он в последний раз обвёл собравшихся властным взглядом.
— Если кто-нибудь пристрелит по ошибке не того человека — всю ответственность беру на себя.
С этими словами Торстерн скрылся в вертолете, уверенно и неторопливо, ничем не показывая, как ему хочется побыстрее отсюда убраться. Он был потрясен до глубины души, хотя всеми силами старался это скрыть.
Итак, кого-то не обманула подставная личность Уолленкотта, хотя Грейторекса эти типы не раскусили. Кто-то тщательно проследил все скрытые нити и обнаружил, что они ведут к Торстерну. Кто-то был могущественнее его самого и по крайней мере так же безжалостен. Кто-то был полон решимости вычеркнуть его из плана, который сам же Торстерн так мучительно создавал. И несмотря на первую неудачу, этот «кто-то» готов был с ужасающей легкостью повторить свою попытку.
— Вперёд! — рявкнул Торстерн пилоту и откинулся на спинку кресла, погруженный в мрачные мысли.
Завертелись пропеллеры, машина слегка подпрыгнула, наклонилась и поднялась в воздух. Рэйвен и его товарищ взлетели вместе с ней, просто подойдя вплотную и зацепившись ногами за скобы шасси. Сперва скрытые из виду фюзеляжем вертолета, они на несколько мгновений стали видны всем, и две-три секунды их провожали удивленные взгляды, пока Рэйвен и Чарльз не исчезли в облаке тумана над головой. Последовало всеобщее замешательство.
— Быстрее, дай мне пистолет! Быстрее, я сказал! Руки отсохли?
— Отстань, дурак! Что толку стрелять вслепую? Их уже не видно.
— Спокойно, Меган, ты можешь попасть в босса.
— Или в пилота. Хочешь, чтобы пара тонн железа рухнула тебе на голову?
— Надо что-то делать. Черт бы побрал этих мутантов! Будь моя воля, я бы всех их перебил. И жить стало бы намного легче.
— Позвони ещё раз в город. Пусть их подстрелят прямо на шасси, когда вертолет начнет снижаться.
— Вот где пригодилась бы парочка хорошо вооруженных летунов. Почему бы не…
— Оставайся тут, Диллворт. Пилот может почуять недоброе и сесть.
Говоривший навострил уши, прислушиваясь к удаляющемуся шуму двигателей.
— Нет, полетел дальше. Все равно оставайся.
— Куда ты?
— Внутрь. Свяжусь с боссом по рации, скажу ему, что произошло.
— Неплохая мысль. Несколько пуль, пущенных сквозь пол, вполне могут сбить их с жердочки.
Вертолет вышел из облаков на высоте в две тысячи футов и оказался в небе, залитом ярким светом звезд и сиянием звездочки под названием Земля. Местами толщина тумана достигала десяти тысяч футов, в других местах — особенно над покрытыми джунглями горными уступами — его не было вовсе. Днем туман поднимался сплошным слоем до высоты сорока тысяч футов, внизу же в это время было пасмурно, но воздух чист.
С одной стороны вертолета на фоне усеянного звездами черного неба возвышались Зубчатые горы. Рядом просвечивали сквозь дымку огни Плейн-Сити, с западной окраины которого вертикально вверх уходил оранжевый луч. Далеко на юге виднелось слабое сияние, исходившее со стороны Больших рудников.
Держа курс прямо на путеводный луч Плейн-Сити, пилот вёл вертолет всего в нескольких сотнях футов над простыней тумана. Для столь короткого полета не было смысла подниматься выше. Сидя рядом с мрачно молчавшим Торстерном, ссутулившись над приборами и не сюда взгляда с оранжевого луча, пилот смутно ощущал, что машина стала не такой подвижной, какой была час назад, и более медлительной. Но его это не слишком волновало. Ночью содержание кислорода в атмосфере менялось от часа к часу, соответственно менялась и сила двигателей.
Вертолет был уже над городом, когда запищало радио, и пилот протянул руку, чтобы включить его. В то же мгновение открылась дверца и вошёл Рэйвен.
— Добрый вечер, — весело сказал Рэйвен Торстерну.
Продолжая держать руку над выключателем, пилот бросил
недоверчивый взгляд сквозь лобовое стекло, удостоверился, что и впрямь находится на большой высоте, и прорычал:
— Как, черт побери…
— Безбилетный пассажир к вашим услугам, сэр, — улыбнулся Рэйвен. — Там, снаружи, сидит на перекладине ещё один, намного тяжелее.
Он посмотрел на Торстерна, проследив за его пристальным взглядом, направленным на боковой карман.
— На вашем месте я бы не стал этого делать, — посоветовал Рэйвен будничным тоном, в котором, однако, чувствовались угрожающие нотки.
Решив, что все же можно ответить на вызов по рации, пилот щелкнул переключателем.
— Корри слушает, — бросил он.
— Скажи мистеру Торстерну, — послышалось из маленького динамика, — пусть возьмет пистолет и выпустит десяток пуль себе под ноги. Те двое сидят на шасси.
— Он знает, — ответил пилот.
— Знает?
— Именно.
— Господи! — Говоривший, похоже, повернулся к тому, кто стоял рядом. — Босс уже знает.
Потом голос снова воззвал к пилоту:
— И что он делает?
— Ничего.
— Ничего? Как это?
— Не спрашивайте. Я всего лишь пшют.
— Ты хочешь сказать… — Голос неожиданно оборвался с резким щелчком выключенного передатчика.
— Он сделал свои выводы, — заметил Рэйвен. — Он думает, будто вы и мистер Корри связаны по рукам и ногам, а говорил он со мной.
— Кто же вы такой? — спросил Корри.
Судя по его тону, он полагал, что на борт вертолета прямо в воздухе садятся только бродяги.
— Не суйся не в своё дело, — впервые заговорил Торстерн. — Все равно ты ничего не сможешь сделать.
Его взбудораженный разум представлял собой интересный пример того, как в критический момент порой выходят на первый план самые нелогичные мысли. Он угодил в переплет, и, судя по тому, что случилось в замке, переплет весьма серьезный. У него были все основания считать, что его жизни угрожает опасность и он в ближайшем будущем может отправиться вслед за несчастным Грейторексом. К тому же он понимал, что сам напросился на неприятности и жаловаться тут не на кого.
Но в тот миг он думал только об одном: «Антиграв поднимает пятьсот фунтов. Вертолет может поднять больше тонны. Если бы я воспользовался антигравом, этого бы не случилось. Антиграв не смог бы поднять двоих внутри и ещё двоих висящих снаружи. Все, теперь на вертолетах больше не летаю — если только у меня не будет сопровождения».
— У вас есть сопровождение — мой друг и я, — заметил Рэйвен.
Он распахнул дверцу.
— Пошли. Выходим.
Торстерн медленно поднялся.
— Я сломаю себе шею.
— Ничего подобного не случится. Мы будем вас держать.
— Что помешает вам меня отпустить?
— Ничего.
— Если вы двое — левитаторы, — вмешался пилот, — позвольте напомнить, что покидать летательный аппарат в воздухе над населенной местностью запрещено.
Не обращая на него внимания, Рэйвен продолжал:
— У вас есть несколько вариантов. Во-первых, вы можете сунуть руку в боковой карман — увидите, что тогда произойдёт. Или можете выпрыгнуть сами и проверить, насколько высоко вы подскочите, ударившись о землю. Или можете разбить вертолет: тогда вас придётся выковыривать из груды обломков. Но если предпочитаете другой вариант — можете отправиться с нами и спуститься на землю целым и невредимым.
«Он способен загипнотизировать меня, — думал Торстерн, — и заставить делать все, что захочет. Все, что угодно, может даже заставить меня умереть, сделав это на расстоянии, через сканер. Лучше я буду действовать в собственных интересах. Можно потянуть время. Сейчас он торжествует — миг моего торжества придет позже. Изменятся обстоятельства — изменятся и возможности».
— Вполне разумно, — одобрительно сказал Рэйвен. — Будьте с нами, пока мы не совершим ошибку. И тогда сможете вырвать наши сердца.
— Я знаю, что вы телепат и можете читать мои мысли, как открытую книгу, — Торстерн шагнул к двери. — Знаю, что вы способны сотворить куда большее. Я же ничего не могу поделать пока.
Внутренне сжавшись, он схватился за руку Рэйвена, который спиной вперёд вывалился из люка. Чарльз снизу схватил Торстерна за другую руку. Образ мыслей тех, кто способен левитировать практически с рождения, обусловлен их специфическими умениями, но у других людей он обусловлен их ограниченными возможностями.
Торстерн обладал недюжинным умом и воистину звериной отвагой, но тем не менее вся его натура протестовала против прыжка в пустоту. С парашютом или антигравитационным поясом он не колебался бы ни мгновения. От осознания же того, что его держат чужие, враждебные руки, ему становилось не по себе.
Закрыв глаза и затаив дыхание, он прыгнул. Его слегка затошнило, когда они устремились к земле. Плотный воздух, пропитанный влагой, окутывал его и проносился мимо, отчего у Торстерна раздувались штанины и волосы вставали дыбом. Воздух свистел у него в ушах.
В его воображении уже рисовались ужасающие картины каменной стены или черепичной крыши, внезапно возникающих из белого тумана и ломающих ему кости, как вдруг он ощутил резкий рывок за руки, и падение замедлилось. Торстерн все ещё не открывал глаз, пытаясь унять спазмы в желудке. Из тумана появился фронтон дома, коснулся его ног и скользнул вверх. Они приземлились посреди улицы.
Высоко над их головами пилот бормотал в передатчик:
— Двое похитили его на высоте в две тысячи четыреста футов. Я решил, что они левитаторы, но они полетели вниз словно камни. Что? Нет, он не сопротивлялся и не отдавал мне никаких распоряжений. Судя по всему, они должны были приземлиться в Девятом секторе, где-то в районе Риис-авеню.
Пилот помолчал, затем продолжил:
— На него не похоже. И вообще, странно все это. Он пошёл с ними, хотя и не хотел, — но пошёл!
— Ваш пилот Корри сейчас на связи с полицией и зовет на помощь, — сказал Рэйвен.
— Не думаю, что от этого будет прок. — Торстерн огляделся по сторонам, пытаясь сообразить в полумраке, где находится. — Впрочем, неважно.
— Становитесь фаталистом?
— Я смиряюсь с ситуацией, изменить которую временно не в моей власти. Жизнь научила меня ждать. Ни одна игра не может постоянно идти в чью-то пользу.
Достав носовой платок, Торстерн вытер мокрые волосы.
— Важно лишь, кто делает последний ход.
В его словах не было ни неуместной самоуверенности, ни хвастовства. То были слова опытного человека, продуманное мнение того, чьи замысловатые планы часто наталкивались на помехи, задержки, неудачи, которые удавалось преодолеть через неделю, месяц или год. В случае необходимости Торстерн мог демонстрировать недюжинное терпение, никогда не упуская из виду главную цель и вновь начиная двигаться вперёд, как только расчищался путь.
Он признавал, что в эту злополучную ночь его победили и вполне могли убрать с дороги навсегда, но вместе с тем предупреждал своих похитителей, что, пока он жив, всегда существует завтрашний день. То был своего рода вызов — вроде того, который бросает загнанный в угол, скалящий зубы зверь. Больше Торстерну ничего не оставалось делать — пока.
Мэвис открыла дверь, не дожидаясь звонка или стука. Лицо ее не выражало ни радости, ни удивления; у нее был такой вид, словно она постоянно была в курсе событий и каждый миг знала, что происходит.
Словно мать, упрекающая маленького капризного ребёнка, она сказала Чарльзу:
— Ты об этом ещё пожалеешь. Я так и знала.
С этими словами Мэвис вернулась на кухню.
— Ну вот, ещё одна разновидность мутанта, — невозмутимо проворчал Чарльз и плюхнулся в кресло, прогнувшееся под его тяжестью. — Предсказатель будущего.
— Приятно слышать, когда кто-то говорит дело, — одобрительно заметил Торстерн, глядя в сторону кухни.
— Каждому кажется, что он говорит дело. Каждый — сам себе оракул. — Рэйвен подвинул Торстерну надувное кресло. — Садитесь. Вовсе незачем стоять столбом оттого, что вы оказались в дурной компании.
Торстерн сел, пытаясь отогнать настырно лезущие в голову мысли. Больше всего его тревожило, что Рэйвен и его товарищ могут прочесть их в любой момент — и, насколько было известно Торстерну, все время этим занимаются.
Он не мог с уверенностью сказать, заглядывают в его разум или нет. Телепат может чувствовать, когда кто-то пытается читать его мысли, но нетелепат — нет. Торстерн не был вполне обычным человеком, но не обладал сверхспособностями и при нынешних обстоятельствах остро сознавал этот свой недостаток, от которого в другое время лишь презрительно отмахнулся бы. Он пытался отогнать собственные мысли, как отгоняют назойливых мух, но они продолжали жужжать у него в голове.
«Эта парочка мультимутантов может защищать свой разум. Вероятно, и женщина тоже. Но я не могу скрывать свои мысли и сомневаюсь, что мои похитители в состоянии закрыть мой разум от других. Патрули уже наверняка прочесывают улицы, в том числе в этом районе. В патрулях должны быть телепаты, которых удалось разыскать в столь поздний час. Поэтому, если только в этой комнате не стоят защитные экраны, есть шанс, что какой-нибудь проходящий мимо телепат опознает мои мысли и определит их источник. Тогда он вызовет войска, и…»
На несколько секунд Торстерну все же удалось отогнать эти мысли, но они неумолимо вернулись снова.
«Знать бы ещё, обладает ли ментальный поток столь же индивидуальными характеристиками, что и голос. Возможно, мысли всех людей кажутся одинаковыми. Если так — мне не повезло, если только я не сумею выбрать подходящий момент, чтобы дать о себе знать каким-нибудь мысленным сигналом. Но если эта парочка тоже его прочтет — они могут пойти на крайние меры. Лучше не рисковать».
— Я выпрыгнул из вертолета, — сказал Торстерн, угрюмо глядя на Рэйвена. — Я сижу здесь перед вами. Я подчиняюсь всем вашим приказам. Что дальше?
— Дальше — поговорим.
— Сейчас два часа ночи. Можно было бы поговорить и завтра, в более разумное время, — Торстерн мрачно поджал губы. — Неужели вся эта мелодрама и впрямь необходима?
— Увы, да. С вами слишком трудно связаться. Более того, вы гонялись за мной, как за собакой, утащившей воскресное жаркое.
— Я? — Торстерн удивлённо поднял бровь.
— Вы и организация, которую вы возглавляете.
— Имеете в виду мои обширные торговые интересы? Чушь! У нас есть дела поважнее, чем досаждать другим людям. Мне кажется, вы страдаете манией преследования.
— Послушайте, мы все это уже проходили. Второй раз один и тот же номер смотреть уже неинтересно. У вас что, нет записи нашей беседы с вашим весьма талантливым двойником?
Как ему ни хотелось отрицать существование работающих на него хамелеонов, Торстерну хватило ума не говорить того, что полностью противоречило бы его мыслям. Он не мог рассчитывать, что ему удастся обмануть кого-то словами, но мог вести себя уклончиво, оттягивая время.
— Я не знаю подробностей того, о чем вы говорили с Грейторексом, — честно заявил он. — Мне известно только, что он мёртв и что вы приложили к этому руку. И мне это не нравится.
Голос его стал жестче.
— И вам, в конце концов, тоже это не понравится!
Чарльз коротко рассмеялся.
— Какая прекрасная и живая картина с изображением повешенных! У вас очень богатое воображение. Мне нравится, как вы представляете себе их высунутые языки, черные и распухшие. Вот только некоторые детали не вполне точны. Узлы не на том месте, и у меня всё-таки не обе ноги левые.
— Мало того, что вы читаете мои мысли, так я ещё вынужден терпеть их критику? — спросил Торстерн Рэйвена.
— Он просто не может удержаться. Садистское наслаждение требует соответствующих комментариев.
Под взглядом пленника Рэйвен прошелся взад и вперёд по комнате.
— Ошибочно приняв за вас Грейторекса, мы попросили его не вмешиваться в дела Земли. Он в ответ начал кормить нас всякой чушью — так, словно привык к этому с пеленок. Мы честно его предупредили, что вмешательство в чужие дела вряд ли кому понравится. Он продолжал вести себя в том же духе. Сколь бы великолепным ни был этот спектакль, Грейторекс оказался жертвой навязанных ему ограничений.
— Каким образом? — хмуро спросил Торстерн.
— Поскольку он не был вами, принять серьезное решение от вашего лица он не мог. Зная вас, он просто не осмелился бы на такое. Ему оставалось только лезть из кожи вон, играя роль, которой он был так хорошо обучен. В силу своего специфического положения он был лишен инициативы, которая могла бы его спасти, — Рэйвен развел руками, — В итоге он мёртв.
— И теперь вы об этом жалеете?
— Жалею? — Рэйвен повернулся к Торстерну лицом, в глазах его вспыхнули серебристые искорки. — Нет, конечно! Нас это совершенно не волнует!
Торстерн почувствовал, что по спине его побежали неприятные мурашки. Стремясь к желаемой цели, он сам мог быть жесток и хладнокровен, но никогда не демонстрировал это со столь откровенным бессердечием, выражая хотя бы формальную скорбь по покойному. Если от Грейторекса — который был виноват куда меньше его самого, Торстерна, — отмахнулись беспечно, как от кучи мусора…
— Похоже, садистское наслаждение знакомо и вам, — здраво рассудил Торстерн.
— Ошибаетесь. Случившееся нас не радует, но мы и не предаемся печали. Словом, относимся к этому с полным безразличием.
— Что, по сути, сродни садистскому наслаждению.
То был самый подходящий момент, чтобы позвать на помощь телепатический патруль, если бы таковой оказался неподалеку.
— Не знаю, как вы это сделали, но я считаю это убийством!
Вошла Мэвис с кофейником и чашками. Налив кофе для троих, она поставила на стол блюдце с печеньем и молча удалилась.
— Хотите поговорить об убийствах? — спросил Рэйвен. — Очень подходящая для вас тема.
Торстерн понял, что камень брошен в его огород — причём совершенно незаслуженно. Кем бы он ни был, кровожадным монстром он не являлся. Да, он действительно занимался тем, что жалкие земляне считали возможным называть необъявленной войной, — но на самом деле это было освободительным движением. Да, погибло несколько человек, несмотря на указания наносить удары с минимальными жертвами и максимальным экономическим ущербом.
Нескольких смертей не избежать. Он одобрял лишь те, что были абсолютно необходимы для достижения его целей, — но не более того. И даже в этом случае выражал подобающую случаю скорбь. Он был одним из самых гуманных завоевателей в истории, стремившимся добиться наиболее значимых результатов с наименьшими потерями.
— Не будете ли любезны объясниться? Если вы обвиняете меня в массовых убийствах, я бы хотел, чтобы вы привели хоть один пример.
— В прошлом имели место лишь отдельные случаи. Но в будущем возможны куда большие жертвы — если вы сочтете необходимым продолжать и если проживете так долго.
— О боже, ещё один предсказатель! — заметил Чарльз, на этот раз вполне серьезно, с видом мрачного пророка.
— Только вам одному известно, — продолжал Рэйвен, — насколько это правдиво, насколько далеко вы готовы пойти, какую огромную цену намерены заплатить, чтобы стать властелином мира. Это записано в глубинах вашего разума светящимися огненными буквами: «Ни одна цена не может быть слишком высока».
Торстерн не нашёл ответа. Он знал, чего добивается. Он хотел обойтись малой кровью, наименьшими затратами. Но если цена сопротивления поднимется до небес — в смысле денег или жизней, — придётся-таки заплатить, пусть с сожалением, но заплатить.
В данный момент, в руках этой надоедливой парочки, он был беспомощен. Они могли положить конец его упрямым амбициям, они могли покончить и с ним самим также, как покончили с Грейторексом. Торстерн нисколько не сомневался, что они способны это сделать. Но вот захотят ли — пока оставалось неясным. Он бы на их месте не мучился угрызениями совести.
Тайком, надеясь, что никто не заметит, он перевёл взгляд на дверь — но так и не смог подавить свои мысли, как ни старался. Если даже какой-нибудь патруль и подслушал разговор про убийства, патрульные вовсе не обязательно должны были немедленно ворваться в дом. Сперва они могли отправиться за крепкой поддержкой. Но в любую минуту они могут оказаться здесь — и тогда у него появится шанс освободиться.
Рэйвен все ещё продолжал говорить, но Торстерн слушал его вполуха.
— Если бы целью вашего венерианского националистического движения было добиться самоуправления, может, мы и посочувствовали бы ему, несмотря на всю жестокость ваших методов. Но на самом деле это движение не то, чем кажется. По вашим мыслям можно прочесть, что для вас оно — лишь инструмент захвата власти, к которой вы так стремитесь. Вы всего лишь несчастная гусеница!
— А? — снова повернулся к нему Торстерн.
— Вы всего лишь несчастная гусеница, которая прячется от света, извиваясь в темноте, и панически боится тысячи вещей, включая безвестность.
— Я ничего не…
— Вот почему вы жаждете мелочной власти над колонией таких же гусениц, пусть даже на краткий миг в потоке быстротекущего времени. А потом вы исчезнете — навсегда, обратившись в прах. Пустое имя в бесполезной книге, которое будут произносить близорукие историки и проклинать скучающие школьники. В отдаленном будущем какого-нибудь непослушного растрепу могут в наказание заставить писать про вас утомительное сочинение. Взлет и падение императора Эммануила, — Рэйвен громко и презрительно фыркнул. — По-вашему, это бессмертие?
Для Торстерна это было уже чересчур. Несмотря на всю свою толстокожесть, он имел одно уязвимое место. Он обожал, когда его оскорбляли, тем самым подтверждая его силу и власть. Он ценил враждебность, поскольку она льстила его тщеславию, показывая, что его боятся, Зависть он считал тайной формой почитания. Ненависть лишь возвеличивала его. Единственное, чего он не в силах был вынести, — когда его считали ничтожеством.
Побагровев, он вскочил на ноги, вытащил из кармана три фотографии и швырнул на стол.
— У вас на руках хорошие карты, но я уже видел их! — рявкнул он. — Атеперь взгляните на мои. Не на все, ибо остальных вы не увидите никогда!
Взяв верхнюю фотографию, Рэйвен невозмутимо взглянул на нее. То был снимок его самого, сделанный крупным планом, — не слишком хороший, но вполне узнаваемый.
— Это фото каждый час показывают по спектровидению, — со злобным удовлетворением сказал Торстерн. — Копии раздают всем патрулям. К завтрашнему полудню все будут знать вас в лицо — а обещанная награда лишь ускорит поимку.
Он торжествующе посмотрел на Рэйвена.
— Чем суровее вы со мной обойдетесь, тем хуже для вас. Вы легко проникли на эту планету, несмотря на то что вас готовы были схватить сразу по прибытии. Посмотрим, удастся ли вам отсюда выбраться.
Он перевёл взгляд на Чарльза.
— То же касается и тебя, толстяк.
— Вовсе нет. Я никуда не собираюсь отсюда выбираться. — Чарльз поудобнее устроился в кресле. — Мне и тут хорошо. На Венере мне не хуже — и не лучше, — чем на любом другом шарике. Кроме того, у меня здесь работа. Как я смогу ее выполнять, если меня тут не будет?
— Что за работа?
— Этого вам все равно не понять, — сказал Чарльз.
— Он выгуливает собак, и ему стыдно в этом признаться, — вмешался Рэйвен.
Бросив фотографию на стол, он взял вторую, и выражение его лица стало напряженным.
— Что вы с ним сделали? — требовательно спросил он, махнув фотографией перед Торстерном.
— Я? Ничего.
— Значит, кто-то сделал грязную работу за вас.
— Я не отдавал никаких распоряжений, — возразил Торстерн, реакция Рэйвена застала его врасплох. — Я лишь приказал арестовать Стина и заставить его рассказать обо всем, что случилось.
Изобразив на лице брезгливое отвращение, он ещё раз посмотрел на фотографию. Двигаясь по проторенному пути, его мысли послушно выразили скорбь по поводу увиденного.
— Значит, они всё-таки это сделали.
— И, судя по всему, получили немалое удовольствие, — Рэйвен говорил с нескрываемым раздражением. — Они превратили его в кровавую кашу. Теперь Стин мёртв, хотя за ним не было никакой вины. Впрочем, меня это волнует не больше, чем его самого.
— Не волнует? — Торстерна удивило столь явное противоречие между словами и внешней реакцией.
— Нет. Его смерть не имеет никакого значения. Это все равно случилось бы рано или поздно, даже если бы он дожил до ста лет. Ничья смерть не имеет значения. — Рэйвен небрежно бросил фотографию на стол. — Что мне больше всего не нравится, так это то, что он умирал слишком медленно и долго. Это плохо. Это непростительно.
Глаза Рэйвена неожиданно вспыхнули.
— Вам это припомнится, когда придет ваш черед.
По спине Торстерна снова пробежал холодок. Он убеждал себя, что не боится. Не в его правилах было признавать свой страх. Но определенную тревогу он все же чувствовал. Он разыграл свои карты, надеясь, что они послужат зловещим предупреждением. Похоже, он ошибся.
— Они превысили свои полномочия. И получили от меня серьезный выговор.
— Выговор. От него, — обратился Рэйвен к Чарльзу. — Восхитительно!
— Они утверждали, что Стин оказался чересчур упрям и им пришлось пойти дальше, чем было задумано.
Торстерн решил, что есть смысл ковать железо, пока горячо. На предыдущий разговор об убийствах не среагировала никакая спасательная команда. Возможно, кто-то услышит его рассуждения насчет Стина. Сойдут любые способы, лишь бы они принесли результат.
— С помощью телепата они пытались проникнуть в его разум, — продолжал Торстерн, — с безопасного расстояния, чтобы Стин не смог превратить его в марионетку. Ничего не вышло. Телепат смог уловить лишь мысли Стина, а тот думал совершенно о другом. Поэтому им пришлось обратить мысли Стина в нужную сторону. Ему этого не хотелось. Он пытался об этом не думать.
Торстерн развел руками, словно подчеркивая собственную беспомощность и невиновность.
— К тому времени, когда он подчинился, они зашли уже слишком далеко.
— То есть?..
— Его разум не выдержал, так же как разум Халлера. Он бормотал какую-то чушь, а потом замолк навсегда.
— И какую именно чушь?
— Он говорил, будто вы — мутант совершенно нового, внушающего страх типа, о существовании которого раньше никто не подозревал. Будто ваш разум отделим от тела. Будто вы поменялись с ним телами против его воли.
— О господи! — воскликнул Чарльз, притворно вытаращив глаза. — У нас есть биомеханики, предсказатели, а теперь ещё и переселяющиеся души. Кажется, этому не будет конца.
— Чистейший бред, — упрямо продолжал Торстерн. — Я проконсультировался у нескольких наших ведущих авторитетов в области паранормальных способностей. Они заявили, что это просто нелепо, — но поняли, почему Стин про это говорил.
— И каков же был их диагноз?
— Что он подвергся чересчур сильному воздействию гипноза со стороны такого же гипнотизера, как он сам. До сих пор случаи столь полного подавления психики не зарегистрированы, но теоретически возможны.
Торстерн отвел взгляд, впервые заметив свою успевшую остыть чашку кофе. Облизав пересохшие губы, он взял ее и осушил в три-четыре глотка.
— На некоторое время вы заставили Стина поверить, что он — это вы. И заставили его свести с ума Халлера, после чего иллюзии Стина рассеялись. А теперь, хоть я самый обычный человек, попробую-ка я прочитать ваши мысли. Вы думаете, что, если я не стану играть за вас, вы проделаете то же самое со мной.
— В самом деле?
— Или просто избавитесь от меня, как поступили с Грейторексом. Что бы вы ни предприняли, ваши усилия будут тщетны. Если вы обработаете меня, как обработали Стина, эффект будет временным. Гипноз всегда проходит самое большее через сутки. Все, что вы заставите меня сделать за эти сутки, я смогу потом отменить.
— Верно, — рассудительно кивнул Рэйвен.
— Если же вы просто прикончите меня, вам достанется лишь труп. Труп не в состоянии прекратить войну. Вы мне уже раз шесть сказали, что мертвых ничто не волнует. Вот и подумайте, с точки зрения вашей же собственной философии, насколько будут меня волновать проблемы Земли. Ха, да ещё меньше, чем Грейторекса!
Внезапно Торстерн спросил:
— Как вы прикончили Грейторекса? Даже самый супер-пупер-гипнотизер не может заставить человека лечь и испустить дух. Что вы с ним сделали?
— То же самое, что нам придётся сделать с вами, если мы убедимся, что альтернативы нет. — Рэйвен многозначительно посмотрел на Торстерна, — Поймите же наконец своей упрямой башкой, что мы не испытываем угрызений совести, устраняя препятствие со своего пути. Мы отличаемся от вас лишь тем, что делаем это милосердно быстро. Мы не позволяем никому страдать. Настоящее преступление — это намеренно продлевать акт смерти!
Пристально взглянув на собеседника, Рэйвен закончил:
— Грейторекс умер так быстро, что вряд ли успел осознать, что происходит. Стин был лишен этой главной привилегии.
— Я же сказал…
Рэйвен лишь отмахнулся.
— Вам не удастся превратить Венеру в свою личную собственность, а потом объединиться с марсианами, чтобы потребовать выкуп с Земли в ее судный час. Если человечество когда-нибудь окажется загнанным в угол, сражаться станет именно все
Рэйвен показал на крошечный радиевый хронометр, вделанный в перстень на среднем пальце Торстерна.
— У вас пять минут, чтобы принять решение.
— У меня больше времени, намного больше. Столько, сколько я захочу.
Торстерн толкнул через стол третью фотографию.
— Взгляните.
Не потрудившись поднять фотографию со стола, Рэйвен наклонился и посмотрел на нее. Выражение его лица нисколько не изменилось.
— Кто там? — спросил Чарльз, которому было лень вставать, чтобы посмотреть самому.
— Лейна, — сообщил Рэйвен.
Торстерн скрипуче рассмеялся, в полной мере наслаждаясь своей предусмотрительностью. В частности, он был рад, что ему удалось до сего мгновения не думать о Лейне. Ни одной мысли о ней не промелькнуло в его мозгу. Снова пешка переиграла мутанта.
Ничто не доставляло Торстерну большего удовольствия, чем обойти мутанта. То была его слабость, которая наверняка очень заинтересовала бы любого эколога, изучающего влияние среды на высшие формы жизни.
— Ваша женщина, — с нескрываемым презрением проговорил Торстерн. — Нам известно все о ее привычках, передвижениях, способностях. Мы знаем, в частности, что она — супергипнотизер, как и вы. Об этом рассказал Стин. Он не лгал, да и не мог солгать — в его-то состоянии. Возможно, вы испытываете некое влечение к этой толстой шлюхе. Не могу вообразить другого объяснения, разве что вам нравятся слоны, и…
— Оставим в покое внешность. Она не создана для того, чтобы удовлетворять ваши вкусы. Ближе к сути.
— Суть в том, — с нескрываемым удовольствием проговорил Торстерн, — что, как только я умру или свихнусь, — он постучал по фотографии пальцем, — она за это заплатит.
— Смешно, — заявил Рэйвен.
— Надеюсь, вы обрадуетесь, узнав, что она мертва.
— Плакать не стану, — небрежно заверил Рэйвен.
Он сказал это так, что стало ясно — его слова не сарказм, а чистая, чудовищная правда.
Даже Торстерна эти слова повергли в ужас. Он неуверенно посмотрел на Чарльза, ища подтверждения своим ощущениям, но обнаружил, что Чарльз со скучающим видом пялится в потолок. Тогда Торстерн снова недоверчиво взглянул на Рэйвена.
— Она может умереть медленно.
— Вы так думаете?
— Уверен. Если не окажется, что у нее слабое сердце, она сможет протянуть вдесятеро дольше, чем Стин. Как вам это понравится?
— Мне это кажется отвратительным.
— Гм?..
— Выдающийся ум, могущественный завоеватель, который прячется за женской юбкой.
Вновь почувствовав себя униженным, Торстерн чуть было не пришел в ярость, но сумел овладеть собой.
— На себя посмотрите! Вы хотите, чтобы женщина расплачивалась за ваши прегрешения?
— Она не будет возражать, — придав беседе совершенно неожиданный оборот, ответил Рэйвен.
— Вы спятили! — заявил Торстерн, начиная верить, что Рэйвен и впрямь безумец.
— Грейторекс не возражает. Халлер тоже. А Стину все полностью безразлично. Почему же Лейну должно это заботить? Даже вы…
— Заткнитесь, маньяк!
Торстерн снова вскочил на ноги, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Голос его дрожал от напряжения, но в нем звучало облегчение и торжество.
— Вы слишком долго тянули. Вы были так самоуверенны, что готовы были трепаться всю ночь. Но нас подслушали — каково?
Торстерн восторженно показал на входную дверь.
— Слышите шаги? Двадцать человек! Пятьдесят! Сто! Против вас поднялся весь город!
— Как плохо, — бесстрастно глядя на него, сказал Рэйвен.
— Попробуйте только до меня дотронуться — и увидите, что тогда будет, — хладнокровно продолжал Торстерн. — Через несколько секунд сюда ворвется толпа, и вы получите по заслугам.
Пытаясь не сводить взгляда с Рэйвена и в то же время наблюдать за дверью, он выразительно добавил:
— Если только я не буду полностью владеть собой и не прикажу им держаться от вас подальше.
— Похоже, мы угодили в переплет, — укоризненно заметил Чарльз, глядя на дверь.
Торстерн стоял, плотно сжав губы, и в голове его проносилось множество мыслей — о том, что их может кто-то прочесть, он уже не думал: «Сейчас они не посмеют ничего сделать. Это бы слишком дорого им обошлось. Они отложат свои замыслы до более благоприятного момента, который никогда не наступит, и будут действовать в соответствии с земными законами. Дело будет закрыто окончательно и бесповоротно, даже Герата не сможет тут ничего поделать. Или же я подстрою несчастный случай. Возможно, так будет быстрее и эффективнее. Да, так или иначе…»
Как и Чарльз, Торстерн не сводил взгляда с двери, за которой слышались — он мог поклясться, что слышались, — осторожные шаги множества ног. Кто-то из патруля, решил Торстерн, может чересчур занервничать из-за’ присутствия столь крутых личностей, как Рэйвен и тот, второй, мутант. Когда патрульные ворвутся в дом, ему придётся действовать быстро и поживее выкрикивать приказы, чтобы не стать жертвой того, кто сперва стреляет, а потом уже смотрит, куда именно выстрелил.
Торстерн замер, заметив краем глаза, что никто из двоих его противников не пошевелился. Ха, да они просто сдались, попав в безвыходную ситуацию!
Управляемый силой мысли телекинетика, замок начал медленно поворачиваться, словно сам по себе.
Дверь стала открываться внутрь, дюйм за дюймом, словно под дуновением легкого ветерка. Или же под нажимом того, кто таился во тьме снаружи и очень осторожно толкал эту дверь. Желтоватый завиток ночного тумана скользнул в постепенно расширяющуюся щель, неся в дом запахи смолы, гниющих листьев, теплой коры и влажных грибов.
Снаружи не доносилось ни звука, кроме приглушенного шума топливных насосов в космопорту и отдаленной музыки с соседних улиц, где не знающие покоя неспящие пытались прожигать жизнь. В комнате стояла полная тишина, не слышалось даже шепота или дыхания. Тишина, медленное движение двери — это порождало напряжение, которое едва могли вынести натянутые нервы Торстерна.
Не сводя взгляда с щели, удивленный отсутствием какого-либо шума, Торстерн судорожно пытался понять, что происходит. Кто там, снаружи? Держат ли они оружие наготове, с пальцами на спусковых крючках? Если он метнется к двери — не попадет ли под смертоносный залп, который разом с ним покончит?
Есть ли среди них телепат, который предупредит о его намерениях, чтобы они не стали стрелять? Нет, конечно, телепат не мог их предупредить, поскольку сам колебался, не в силах прийти к какому-либо решению. Телепат мог читать мысли Торстерна и вместе с тем был совершенно бессилен просчитать последствия даже на долю секунды вперёд. Телепаты ни в коей мере не были провидцами.
Каждое мгновение тянулось как целая вечность, пока Торстерн смотрел на дверь, которая перестала двигаться, оставшись наполовину открытой. Темный проём, ведущий на улицу, соблазнял и манил.
Чего, черт побери, они ждут? Боятся рисковать, вслепую врываясь в дом? Возможно, у них имеется план, требующий неких действий от него, Торстерна. Ради всего святого, чего они ждут?
В комнату вползли новые клубы тумана. Когда Торстерн впервые заметил их, в голову ему пришла вполне правдоподобная мысль — газ! Да, именно так, вот в чем состоит задумка! Послать газ вместе с туманом. Любой знакомый с защитными системами замка, в особенности десятой комнаты, сразу бы об этом подумал. Значит, они хотят, чтобы он оставался на месте, пока не потеряет сознание вместе с теми, кто захватил его в плен. Потом его доставят в безопасное место, приведут в чувство и отдадут эту парочку мутантов ему на растерзание.
Вполне возможно, что Рэйвен и толстяк знают, что должно произойти. Мысль об этом ярко вспыхнула в мозгу Торстерна, следовательно, стала известна и похитителям — если только они не были целиком поглощены чтением мыслей тех, кто находился за дверью. Может ли телепат читать мысли нескольких людей сразу? Торстерн не был в этом уверен. У него не имелось на этот счёт никаких данных. Так или иначе, эти двое могли прочесть и в других головах то же самое — газ! Но что Рэйвен и Чарльз могли поделать? Ничего! Самый могущественный из мутантов ничем не отличался от любой пешки в том смысле, что ему тоже нужно было дышать.
Ноздри Торстерна пытались уловить коварное приближение невидимого оружия, хотя он почти наверняка знал, что не почувствует никакого запаха. Зато должны были появиться другие признаки. Замедление пульса. Слегка затрудненное дыхание. Спутанность мыслей. Он напряженно прислушивался к самому себе в ожидании появления симптомов, и, хотя прошло всего полминуты, ему казалось, что прошло уже полчаса.
А затем он не выдержал. Для него это было чересчур. Он не мог больше этого вынести. Не мог, не мог…
— Не стреляйте! Не стреляйте! — Он прыгнул в проём двери. — Это я! Это Тор-
Голос его прервался.
Он тупо стоял, ошеломленно уставившись в туманную ночь. Одна мысль в его голове быстро сменяла другую: «Никого. Ни единой души. Они меня одурачили. Заставили слышать и воображать то, чего нет. Поступили со мной, как с лабораторной мышью, которая ищет выход, чтобы спасти свою жизнь. Потом отперли замок и открыли дверь. Гипнотизеры и телекинетики в одном лице. Что бы ни говорили специалисты, но мультимутанты всё-таки существуют. Вот ведь дьяволы! — Неожиданно его мысли понеслись ещё быстрее. — Беги, идиот, беги!»
А потом случилось неожиданное, то, что порой расстраивает самые лучшие планы мышей и людей. И причиной тому было невероятное душевное напряжение Торстерна.
Держась за дверной косяк, глядя на пустую улицу, внутренне цепляясь за мысль о том, что вооруженные поисковые группы наверняка где-то рядом, он поднял ногу, намереваясь ринуться навстречу свободе. Но ему не удалось это сделать.
С трудом удерживая равновесие, Торстерн стоял неподвижно; на лице его было написано полнейшее замешательство. Он медленно поставил поднятую ногу на землю, а затем столь же медленно опустился на колени, словно простираясь ниц перед невидимым божеством. В его возбужденном мозгу крутился вихрь лихорадочных мыслей, в котором мелькали отрывочные слова и фразы: «Нет… о нет, не надо!., я не могу, не могу… оставь меня… Стин… я не виноват… о нет, оставь меня…»
Он упал лицом вниз, дергаясь в беззвучных судорогах. Рэйвен уже стоял, наклонившись над ним, с серьезным и сосредоточенным видом. Чарльз поспешно вскочил с кресла, явно застигнутый врасплох. В дверях кухни появилась Мэвис; во взгляде ее читалось осуждение, но она не произнесла ни слова.
Рэйвен схватил лежащего за правую руку, и судороги тут же прекратились. Не отпуская Торстерна, Рэйвен несколько раз дернул рукой, выворачивая локоть, словно сжимал в ладони провод под высоким напряжением. Казалось, будто он ведет некую отчаянную борьбу. Торстерн хватал открытым ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
— Нет, нет, уходи… оставь меня… я…
Склонившись с другой стороны, Чарльз помог поднять тяжелое тело, пронести Торстерна через комнату и усадить в кресло. Мэвис закрыла дверь, но не стала запирать замок и вернулась в кухню.
Несколько секунд спустя Торстерн пару раз судорожно сглотнул, открыл глаза и с трудом выпрямился в кресле. Его била нервная дрожь, ему почему-то казалось, будто кровь его превратилась в пену. Руки и ноги отказывались повиноваться, внутренности словно обратились в жидкость. Он был вынужден смириться с ненавистным фактом — впервые в жизни он пережил такое потрясение. Лицо его было бесцветным, как воск. Как ни странно, в памяти его не осталось никаких воспоминаний о словах, которые он бормотал, корчась в судорогах, и вообще обо всем, что произошло.
— Вы сдавили мне сердце, — дрожащим голосом проговорил он, сердито глядя на Рэйвена.
— Я этого не делал.
— Вы меня чуть не убили.
— Я тут ни при чем.
— Значит, это были вы. — Торстерн повернул голову, яростно уставившись на Чарльза.
— И не я. На самом деле мы вас спасли — если это можно назвать спасением. — Чарльз таинственно улыбнулся, — Но иначе вы были бы уже покойником.
— Думаете, я вам поверю? Это сделал один из вас.
— Как? — спросил Рэйвен, не сводя с Торстерна внимательного взгляда.
— Один из вас — телекинетик. Он отпер замок и открыл дверь, не пошевелив и пальцем. И точно также сдавил мое сердце. То же самое вы проделали с Грейторексом!
— Телекинетик перемещает предметы, воздействуя на них силой мысли, — возразил Рэйвен. — Он не может проникнуть внутрь человека и воздействовать на его внутренности.
— Я едва не погиб, — продолжал настаивать Торстерн, содрогаясь при мысли о том, насколько близок он был к смерти, — Я чувствовал, как сжимается мое сердце, как я падаю. Будто какая-то сила пыталась вытащить меня из собственного тела. Это сделал кто-то из вас!
— Не обязательно. Миллионы умирают каждый день без чьей-либо помощи.
— Я не могу просто так умереть, — по-детски пожаловался Торстерн.
— Почему?
— Мне пятьдесят восемь лет, и я совершенно здоров, — Он осторожно ощупал себя, прислушиваясь к гулкому стуку в груди. — Я совершенно здоров.
— Вам так кажется, — многозначительно заметил Рэйвен.
— Если мне и суждено умереть естественным путем от сердечного приступа, было бы крайне странным стечением обстоятельств, если бы это произошло именно сейчас.
Похоже, Торстерну всё-таки удалось свалить вину на них. От этого не было никакого проку, но ему очень хотелось обвинить в случившемся двоих мутантов, хотя бы потому, что они настойчиво все отрицали. Торстерн никак не мог понять: зачем отрицать, что они скрутили его в дверях? Ведь они могли, напротив, похвалиться этим, ещё больше его запугав.
Но где-то в глубине души Торстерна, в потайном уголке, куда ему вовсе не хотелось заглядывать, притаилась жуткая мысль о том, что, возможно, они правы. Возможно, судьбой ему отпущено куда меньше времени, чем он полагал. Никто не бессмертен. Может, ему осталось совсем немного, и песчинки его жизни быстро просыпаются.
Сколь бы глубоко ни таилась эта мысль, она не ускользнула от Рэйвена.
— Если вам и суждено умереть именно так, — сказал он, — то, вероятнее всего, это произойдёт в момент серьезного нервного напряжения. Так при чем тут стечение обстоятельств? В любом случае вы не бросились бежать и не умерли. Но вы можете испустить дух на следующей неделе. Или завтра. Или ещё до рассвета. О дне или часе вашей кончины не ведает никто.
Он показал на миниатюрный хронометр Торстерна.
— А между тем пять минут превратились в пятнадцать.
— Я сдаюсь.
Достав большой носовой платок, Торстерн вытер пот со лба.
— Сдаюсь.
Он говорил правду. Эта правда читалась в его мыслях — неподдельная истина, рожденная десятками спонтанно пришедших на ум причин, некоторые из них противоречили друг другу, но все были достаточно убедительны.
«Нельзя все время нестись сломя голову. Меньше спешишь — дольше проживешь. Нужно позаботиться и о себе. Что толку тратить силы, если меня все равно не станет? Уолленкотт на двенадцать лет моложе меня и думает, что станет боссом, когда я сыграю в ящик. Зачем мне что-то делать, планировать, выкладываться — и все ради него? Он всего лишь актер, хамелеон, которого я вытащил с помойки и сделал из него человека. Всего-навсего ничтожный мутант. Да здравствует Венера — под властью вонючего мутанта! Даже на Земле дела обстоят лучше. Герата и большинство членов Совета — нормальные люди, по крайней мере, Гилчист меня в том уверял».
Рэйвен мысленно взял последнее имя на заметку: Гилчист, член Мирового Совета. Предатель в их лагере и, несомненно, тот самый человек, который выдал Рэйвена подпольному движению на Земле. Человек, чье имя Кейдер и другие не знали просто потому, что не хотели знать.
«Если не один мутант, так другой, — мрачно продолжал размышлять Торстерн. — Кто-то из них дождется своего часа и захватит мою империю легче, чем отобрал бы конфету у ребёнка. Я был в относительной безопасности, пока все внимание было привлечено к Уолленкотту, но теперь его оставили в покое и нашли меня. Мутанты обладают немалым могуществом. Когда-нибудь они объединятся и выступят против обычных людей. И мне не хотелось бы тогда здесь оказаться!»
Подняв глаза, он обнаружил, что остальные смотрят на него.
— Я уже сказал, что сдаюсь. Чего ещё вы от меня хотите?
— Ничего, — Рэйвен кивнул на телефон на стене. — Мне вызвать антиграв, чтобы вас доставили домой?
— Нет, пройдусь пешком. Кроме того, я вам не доверяю.
Неуверенно поднявшись, Торстерн снова ощупал грудь. Ему казалось весьма подозрительным, что его капитуляцию приняли с такой готовностью и что его так спокойно отпускают. Меряя всех по своей мерке, он был уверен, что его поджидает новая ловушка. Не запланирован ли несчастный случай в пути, вдали от дома? Возможно, ещё один сердечный приступ, который его прикончит?
— Зато мы доверяем вам, поскольку читаем ваши мысли, — сказал Рэйвен. — Вам не повезло — вы не можете читать наши, иначе поняли бы, что мы играем честно. Мы вас не тронем, если вы не измените своему слову.
Добравшись до двери, Торстерн открыл ее и обернулся в последний раз. Лицо его все ещё было бледным и выглядело слегка постаревшим, но к нему отчасти вернулось прежнее достоинство.
— Я обещал положить конец враждебным действиям в отношении Земли, — сказал он — И я сдержу своё обещание — но не более того!
Шагнув в темноту, он аккуратно прикрыл за собой дверь — хотя куда естественнее было бы хлопнуть ею так, чтобы содрогнулся весь дом. Но пятьдесят лет назад одна высокая злая женщина надавала ему по ушам за то, что он хлопал дверью, и, хотя Торстерн сам того не сознавал, уши его горели до сих пор.
Двигаясь вдоль стен, Торстерн как можно быстрее зашагал по дороге. Теперь ничего нельзя было разглядеть дальше трех ярдов, и он чувствовал себя почти слепым.
Он то и дело останавливался, вслушиваясь в то, что творилось в тумане, потом поспешно шёл дальше. В это время вряд ли можно было кого-нибудь встретить, кроме неугомонных неспящих или же прогуливающихся патрулей. Торстерн уже потерял счёт пройденному, как вдруг слева послышались чьи-то шаги.
— Кто здесь? — крикнул он, приложив ладони ко рту.
Шаги зазвучали быстрее. Из желтой дымки появился патруль — шестеро, все с оружием.
— Что случилось?
— Я знаю, где искать Дэвида Рэйвена!
Чарльз наконец перестал внимательно прислушиваться.
— Он изо всех сил пытается вспомнить — но не может. В голове его сплошной туман. Скоро он сдастся и отправится домой.
Скрестив толстые ноги, Чарльз погладил живот.
— Когда он хлопнулся без чувств в дверях, я сперва решил, что это ты им овладел. А потом услышал в твоих мыслях удивленный возглас.
— А я думал, что им овладел ты, — нахмурился Рэйвен. — Хорошо, что я успел вовремя, не то ему пришел бы конец.
— Да, сердечный приступ, — Глаза Чарльза вспыхнули. — Ещё один подобный фокус, и об этом станет известно всем.
— Кое-кто оказался весьма неосмотрительным, — серьезно произнёс Рэйвен. — Кое-кто обладает весьма ограниченным кругозором и ждёт не дождется, чтобы ему преподали урок. Эго плохо, очень плохо. Такого не должно повториться.
— Он долго держался и крайне неохотно уступал; так что крайне трудно было устоять перед соблазном, — напомнил Чарльз с видом человека, готового объяснить что угодно, — Словом, потенциальному императору Венеры очень повезло. Иначе он мог бы быстро отправиться на тот свет. Что ж, он жесткий человек, и ему не занимать силы духа. Ничто другое не могло напугать его настолько, чтобы он пошёл хоть на малейшие на уступки. Может, все случившееся к лучшему. Главное — у него не осталось никаких воспоминаний о том, что произошло на самом деле.
— Возможно, ты прав. Если бы он умер, у нас было бы куда больше неприятностей. Пришлось бы иметь дело с Уолленкоттом и, вероятно, с двумя другими двойниками, любой из которых с легкостью мог бы занять кресло босса, введя в заблуждение всех, кроме телепатов. К тому же вполне может существовать тайный список умников, не являющихся мутантами, которых Торстерн назначил своими преемниками. Один-два из них могут находиться на Марсе. То, что Торстерн сдался, спасло нас от множества хлопот. Иначе нам пришлось бы идти до конца.
— Да, он сдался, но не до конца, — заметил Чарльз, — Он не мог отогнать кое-какие мысли, пока брел по дороге.
— Я их слышал.
— Он упрям, чтобы не сказать больше. Во-первых, он оставляет за собой право послать свои обещания к чертям, как только найдет способ полностью защититься от мутантов. Вероятность подобного он оценивает как один к миллиону и тем не менее надеется даже на столь ничтожный шанс. Во-вторых, он оставляет за собой право пинком отправить тебя в соседнюю галактику, едва придумает, как это сделать.
— И это ещё не все, — добавил Рэйвен. — На основании доступных нам фактов можно предположить, что он свяжется непосредственно с Мировым Советом, раскритикует Уолленкотта, от всей души проклянет подпольное движение, посокрушается по поводу их злодеяний, посочувствует Земле и предложит положить конец всему сопротивлению в обмен на достойную компенсацию. Он попытается продать свою капитуляцию Земле и получить взамен неплохую прибыль.
— Он и впрямь на такое способен!
— Пусть. Это не наше дело. Главная цель достигнута, что важнее всего.
Рэйвен ненадолго задумался.
— Торстерн вряд ли захочет разрушить свою организацию. Он отзовет своих псов, но не станет разгонять свору. Единственное, на чем он может успокоиться, — это собрать свору побольше и получше, открыто и легально. Проделать такое он может только одним способом — с ведома и одобрения самых влиятельных из его недавних противников, включая Герата и нескольких членов Мирового Совета.
— С какой целью? Они ничего не знают о денебианах, поэтому…
— Я сказал Торстерну, что человечество найдет выход из своих проблем. Он мог запомнить эти слова. Он ничего не знает о денебианах, как ты заметил, но может решить — и убедить других, — что час испытаний настал. Пешки против мутантов! Зная характер Торстерна, я уверен, что он считает людьми лишь себе подобных, в то время как мутанты для него — не люди или квазилюди.
— А! — прищурился Чарльз. — В наши дни полно нетерпимости. И незачем подпитывать ее ещё больше.
— Кому об этом знать, как не нам? — пожал плечами Рэйвен. — Посмотри, чего он добьется, если сможет наладить сотрудничество с единомышленниками с Марта и Земли, объединив силы трех планет в деле истребления мутантов: у него снова появится личная армия, на этот раз состоящая из подобных ему пешек. Он удовлетворит своё тщеславие и ненависть к мутантам и получит средства для оправданного устранения главного источника угрозы себе самому. Такая мысль не может не прийти ему в голову — рано или поздно. У него хватит на это ума и смелости, и он крайне упрям.
— Это будет непросто. Мутантов не так много, но их достаточно, чтобы превратить их уничтожение в немалую проблему.
— Численность — это ещё не все, — заявил Рэйвен, прислонившись к углу стола. — Я вижу два препятствия, и оба очень серьезные.
— Какие же?
— Первое: они могут истребить лишь известных мутантов. А сколько существует неизвестных? Сколько мутантов ничем не выделяются среди обычных людей и останутся неопознанными до конца жизни?
— В таком случае задачу невозможно выполнить до конца. Может, Торстерн вообще не возьмется за это дело, если поймет, что не сможет его завершить.
— Может быть, — с некоторым сомнением согласился Рэйвен. — Препятствие номер два — естественное следствие сосуществования цивилизаций на трех планетах. Предположим, Торстерн попытается убедить устроить погромы одновременно на всех трех с целью избавить человечество от чересчур умных. Каждая из планет тотчас заподозрит в этом ловушку. Если она уничтожит своих мутантов, в то время как две другие планеты не станут этого делать…
— Взаимное недоверие, — понимающе кивнул Чарльз. — Ни одна из планет не пойдет на риск, который может поставить ее в крайне невыгодное положение по сравнению с другими.
Он снова задумался.
— К тому же риск весьма немалый. Что, если две планеты уничтожат своих мутантов, а третья — нет? Сколько времени пройдет, прежде чем она получит полную власть над двумя другими? В подобном случае я могу даже предположить, какая планета будет этой третьей и кто будет над нею властвовать.
— Все три планеты придут к тем же самым выводам. Земляне и марсиане нисколько не глупее венерианцев. Поэтому, как
бы ни повёл себя Торстерн, перед ним встанет нелегкая проблема. Правда, он из тех людей, что любят нелегкие проблемы, считая их вызовом своим способностям. Думаю, мы о нем ещё услышим.
— Я тоже так думаю. К тому же, Дэвид, мы значимся первыми в его списке на всеобщее уничтожение.
Живот Чарльза затрясся от негромкого смеха.
— Если, конечно, у него получится уничтожить всех мутантов.
— Я возвращаюсь на Землю. Спасибо за гостеприимство.
Рэйвен заглянул на кухню и сказал Мэвис:
— Пока, милашка!
— Скатертью дорога, зануда!
Мэвис притворно нахмурила брови, что нисколько не сбило его с толку.
Скорчив в ответ сердитую гримасу, Рэйвен беззаботно помахал Чарльзу и вышел со словами:
— Увидимся в морге, приятель!
— Обязательно, — пообещал Чарльз, словно с нетерпением предвкушая подобную встречу.
Посмотрев вслед тающему в тумане силуэту, он закрыл дверь и вернулся к своему креслу.
— Ты ещё об этом пожалеешь, — мысленно сказала ему Мэвис.
— Знаю, дорогая.
Космопорт был полон самой разной техники. Антигравы, большие и маленькие вертолеты, несколько древних автожиров, владельцами которых были небритые старатели, два элегантных курьерских катера Мирового Совета, воздушный шар со вспомогательными двигателями, принадлежавший группе ученых-вирусологов, потрепанный марсианский грузовик, носивший имя «Фодеймос», два пассажирских корабля: один ожидавший почты, другой находившийся в ремонте — и, наконец, некое ржавое сооружение — наполовину мотоцикл, наполовину автожир: его бросил здесь какой-то сумасшедший любитель механических штучек.
Весь этот механический зоопарк был озарен холодным мрачноватым светом натриевых ламп. Висевший повсюду ночной туман начал рассеиваться, когда над горизонтом появился край огромного, но невидимого солнца. Меньше чем через час туман исчезнет без следа.
Здешняя охрана была довольно многочисленной, но не слишком ретивой. Небольшие группы охранников слонялись возле топливных цистерн и ремонтных мастерских. Другие бродили поодиночке вдоль периметра космопорта или среди кораблей. Никто не проявлял особой бдительности. Утомленные долгой ночью без происшествий, все ждали дневной смены, которая должна была явиться через полчаса. Каждому хотелось лишь одного: чтобы эти тридцать минут пролетели как можно быстрее, после чего можно будет отправиться домой — завтракать и спать.
Рэйвен ценил такой настрой, поскольку он был ему на руку. Время — немаловажный фактор любого успеха, а часы — куда больший тиран, чем кажется многим. Пытаясь преодолеть некое препятствие, при одном положении стрелок часов можно потерпеть неудачу, а при другом — одержать успех, пусть и с трудом.
Рэйвен держался в сотне ярдов от внутренней стороны периметра, соблюдая крайнюю осторожность. Охранникам наверняка велели его высматривать. И капитуляция Торстерна никоим образом не отменяла этого распоряжения.
Большинство из здешних вооруженных стражей были обычными людьми, ничего не знавшими о борьбе за власть ни на этой планете, ни на других. Но некоторые из них могли быть приверженцами Уолленкотта — а на самом деле Торстерна, — и у них могли иметься дополнительные, неофициальные приказы насчет того, что делать, если Рэйвен вдруг объявится. Однако сейчас все думали только о заканчивающейся смене и о предстоящем отдыхе, поэтому невозможно было вычислить среди охранников особо рьяных.
Проходивший мимо Рэйвена парень обладал богатым воображением и представлял себе огромную тарелку яичницы с беконом. Кроме того, он был ещё левитатором, поэтому вполне подходил на роль жертвы.
Рэйвен понаблюдал за ним и обнаружил, что этот охранник— один из немногих, не совершавших регулярный обход, а просто бродивших среди машин космопорта. Несколько раз парень на мгновение напрягался, отрывался от земли и перелетал над кораблем, который ему было лень обходить. Остальные охранники, судя по всему, не способные на такое, наблюдали за его полетами с тупым безразличием. Около десяти процентов охраны обладали собственными дарованиями, и каждый из них считал, что в своем даровании превосходит всех прочих.
Привлеченный неким странным импульсом, ничего не подозревающий охранник лениво свернул за угол небольшого сарая, за которым поджидал Рэйвен. Повинуясь импульсу, исходившему из того же источника, парень выпятил подбородок под удобным углом. Левитатор оказался весьма услужливым, и Рэйвен искренне пожалел о награде, которую тот получит за свою услужливость. С размаху врезав охраннику в подбородок, он подхватил обмякшее тело (в голове парня продолжали крутиться мысли о яичнице с беконом) и опустил на землю.
Надев фуражку с кокардой и плащ охранника, Рэйвен вышел из-за сарая и зашагал через поле. Жертва была ниже его ростом. Плащ едва доходил Рэйвену до колен, но вряд ли кто-нибудь мог это заметить. Ближайшие охранники находились от него в двухстах ярдах. Больше всего проблем мог доставить телепат. Если некий телепат попытается издалека прочитать его мысли и наткнется на полнейшую пустоту, он сразу поймет, что это не просто левитатор, — и тогда ничего хорошего ждать не придётся!
Положив оружие на сгиб руки, как держал его охранник, Рэйвен подошел к пассажирскому кораблю, ожидавшему почты. То был «Звездный дух», одна из последних моделей, полностью заправленный и готовый к старту. На борту никого не было. Напрягшись, Рэйвен перелетел через него и легко опустился по другую сторону.
Несмотря на множество стоявшей вокруг техники, выбор его был весьма ограничен. Автожиры, вертолеты и антигравы были сугубо местными средствами передвижения. Покинуть планету могли только «Звездный дух» и два курьерских катера. Любой из двух последних вполне подошел бы Рэйвену, если бы был надлежащим образом заправлен и укомплектован. К счастью, на этой лишенной спутников планете ему не грозила опасность по ошибке захватить лунный катер ближнего радиуса.
Баки ближайшего курьерского катера были полны, но Рэйвен прошёл мимо, чтобы взглянуть на его собрата. Во втором катере тоже все оказалось на месте, если не считать пилота. На обоих кораблях не было ни души, и оба были не заперты. Рэйвен предпочел второй лишь потому, что за его хвостом имелось свободное расстояние в четверть мили, в то время как первый мог превратить в пепел потрепанный автожир, который, возможно, был кому-то дороже матери. Рэйвен выбрал второй.
И тут мысли лежащего за сараем охранника вернулись из вынужденного отпуска, забыв о видениях завтрака и пытаясь сконцентрироваться. Рэйвен сразу почувствовал, что произошло, потому что ожидал этого. Он ударил охранника достаточно сильно, чтобы выиграть несколько минут, и надеялся, что больше ему и не понадобится.
«Что со мной?» — в замешательстве размышлял охранник.
Потом, через несколько секунд: «Меня оглушили!»
И, после чуть более долгой паузы, — возбужденный мысленный возглас: «Моя фуражка! Мое оружие! Какое-то кошачье отродье посмело…»
Рэйвен небрежно взмыл в воздух, будто собираясь перелететь над кораблем, но вместо этого открыл находившийся на высоте в двадцати футов люк и забрался в катер. Закрыв за собой люк, он защелкнул замки и направился к пилотскому креслу.
«Кто-то меня стукнул! — доносились до него мысли охранника. — Господи, да он наверняка меня поджидал!»
Мысль на мгновение пропала, затем снова вернулась, сопровождаемая громким воплем:
— Эй вы, сони! Здесь посторонний! Он спер мое…
Посреди суматохи быстро переключающихся с отдыха на службу мыслей словно ниоткуда возникли четыре более мощные мыслеволны, наугад обшаривающие корабль за кораблем. Добравшись до курьерского катера, они коснулись мысленного экрана Рэйвена, тщетно попытались проникнуть сквозь него — и отступили.
«Кто вы?»
Он не ответил. Послышался шум заработавших насосов и форсунок корабля.
«Отвечайте! Кто вы?»
То были мысли совсем другого рода, не такие, как у остальных, — резкие, четкие, направленные; едва столкнувшись с мысленным щитом чужого разума, они тут же распознали, что за щитом этим кто-то есть.
— Ещё один телепат. Говорить не хочет. Поставил экран. Он в том курьерском, КМ-сорок четыре. Лучше его окружить.
— Окружить? Вряд ли! Если он взлетит, двигатели испепелят все вокруг!
— Сомневаюсь. Он не станет рисковать, пока не рассеется туман.
— Если это тот самый Рэйвен, нам всем влетит. Ведь мы должны были…
— Да мы вообще не знаем, кто он такой. Может, просто какой-то помешанный на космосе мальчишка, который сидит там и пытается заставить корабль взлететь. Если так — надеюсь, он сломает себе шею.
— Могу поспорить, это Рэйвен.
Внутри пилотской кабины звякнул сигнал радиоприемника, и человек, послуживший причиной всей этой суматохи, щелкнул переключателем. В кабину ворвался хриплый голос с контрольной башни — властный, полный ярости:
— Эй, на КМ-сорок четыре — открыть люк!
Рэйвен не ответил. Двигатель продолжал негромко шуметь. Дрогнули стрелки приборов, и красная линия на белой полосе подползла к отметке с надписью «ГОТОВ».
— Эй, на КМ-сорок четыре! Предупреждаю…
Улыбнувшись, Рэйвен бросил взгляд на экран заднего вида и увидел шеренгу вооруженных людей, развернувшуюся веером в нескольких сотнях ярдов позади дюз. Нащупав указательным пальцем кнопку, Рэйвен на долю секунды надавил на ее. Раздался хлопок, корабль слегка подпрыгнул, и аккуратный шар перегретого пара пулей устремился назад. Приближающийся враг в ужасе бросился врассыпную.
Разъяренный голос с контрольной башни теперь зачитывал ужасающий список наказаний за содеянное — извлечение из предписаний с первого по двадцатое, подпункты от А до Я. Обладатель голоса был настолько поглощен перечислением способов, которыми можно заставить человека страдать, что забыл обо всем остальном. Рэйвен впервые столкнулся с тем, чтобы кто-то умел произносить слова курсивом.
Рэйвен снова нажал на кнопку. Из хвоста корабля вырвалось оранжево-белое пламя. Вслед за тем раздался рев, оглушивший всех на милю вокруг, хотя внутри корабля рев казался всего лишь негромким стоном.
Рация с садистским наслаждением продолжала перечислять:
— …Но в случае, когда упомянутое
Рэйвен переключил радио на передачу.
— Слушай, приятель, — огрызнулся он, —
Отключив и приемник, и передатчик, он потянул рычаг на себя и на огненном столбе взмыл в небо.
Пролетев миллион миль, Рэйвен включил автопилот и взглянул на экран заднего обзора. Никто его не преследовал. Вероятность того, что за ним погонится кто-нибудь с Венеры, была чересчур мала. Ещё не построили корабля, который мог бы тягаться с тем, которым воспользовался Рэйвен.
Возможно, но маловероятно, что одному из уже находящихся в космосе кораблей приказали его перехватить. Но на данном этапе развития межпланетных полетов огромное пространство между Землей и Венерой отнюдь не было забито кораблями.
Экраны и детекторы переднего обзора не показывали ничего заслуживающего внимания, кроме инфракрасного излучения некоего объекта, до которого было слишком далеко, чтобы можно было его опознать. Вероятно, «Фантом» возвращался домой — сейчас он как раз мог находиться где-то в этом районе.
Поручив рутинную работу автопилоту, Рэйвен немного посидел в маленькой кабине, созерцая бескрайние просторы космоса, которые видел тысячу раз и надеялся увидеть ещё десять тысяч раз. Потрясающее великолепие Вселенной никогда его не утомляло.
Наконец он лег на маленькую койку и закрыл глаза — но не затем, чтобы заснуть. Он закрыл их, чтобы шире распахнуть собственный разум и прислушаться — чего никогда не делал, читая тайные мысли обычных людей. Размеренное гудение двигателей корабля нисколько не отвлекало, как и редкое шипение и мгновенные вспышки сталкивавшихся с кораблем частичек космической пыли. На некоторое время Рэйвен перестал слышать звуковые волны, зато его способность воспринимать мысли обострилась до предела.
Звуки, которые он искал, вполне можно было услышать, если преодолеть ограничения своей плоти, как следует собравшись и сосредоточившись. Странные мысленные голоса, вибрирующие в бескрайней тьме: многие из этих таинственных импульсов — еле слышные, искаженные путешествием сквозь бесконечные расстояния; другие — более отчетливые, поскольку источник их находился ближе, хотя все равно очень-очень далеко.
— Черный корабль направляется к Заксису. Пропускаем его без задержек.
— Они покидают Бальдур-девять, красный карлик с четырьмя планетами, которые все оказались стерильными. Они считают это полной неудачей и вряд ли ещё раз вернутся туда.
— Планета не подошла, зато захватили самый крупный спутник, богатый гелиотропными кристаллами.
— Приземлились с командой в сорок душ и обшарили планету от полюса до полюса. Похоже, очень спешат.
— …к Герону, бело-голубому гиганту в двенадцатом секторе Андромеды. Сто восемьдесят черных кораблей летят тремя группами по шестьдесят в каждой. Настоящая денебианская экспедиция!
— Этот денебианин совершил вынужденную посадку с двумя поврежденными соплами. Он размахивал щупальцами, пока мы не поняли, чего он хочет, и не помогли ему отремонтировать корабль. Конечно, с нашей стороны это было глупостью. Он щедро нас отблагодарил — дал детям несколько ниток радужных бус и улетел.
— Черный корабль крейсерского типа направлялся прямиком к Тарре. Мы запутали мысли его пилотов и развернули его назад.
— Представь себе, он интуитивно пришел к этой идее, но никак не мог ее доказать. Он и сам не знал, насколько близко, опасно близко подошел к истине. Но сама идея настолько ему понравилась, что он сделал ее основой новой религии. Если бы денебиане хотя бы частично переняли подобную теологию, ситуация могла бы выйти из-под контроля. Поэтому мы уничтожили религию в зародыше, отправив его на следующий уровень и оплакав его вместе со всем его народом.
— Огромный черный боевой корабль с восемью тысячами денебиан на борту захватил небольшой спутник. Денебиане говорят, что время от времени будут посылать к нам катер для обмена товарами, но говорят без особого энтузиазма. Они видели нас — и то, что они увидели, походило на компанию отсталых аборигенов.
— …преследует по пятам десяток кораблей. Забавно, что они никак не могут устоять перед тем, чтобы гоняться за неуловимыми.
— Что ж, я в полном порядке, но она уже стара и седа и хочет уйти на покой. Годы для нас идут так же, как для тех, за кем мы наблюдаем. Так что если какая-нибудь другая пара…
— …разбросаны по всему астероиду в качестве приманки, и денебиане, как всегда, на нее клюнули. Они стаей налетели на астероид, разнесли в пыль и радостно убрались восвояси. Нам этот астероид никогда не нравился, у него был слишком смещен…
— Конвой, направлявшийся к Конской Голове, сектор семь, сбросил полуразрушенную шлюпку со старым изможденным денебианином. Он утверждает, что займется разведкой кристаллов, пока остальные отправились искать то, что находится прямо у него под носом.
— Армада из восьмисот кораблей вылетела со Скории, чтобы отомстить той исчезнувшей паре. Мозги их пилотов защищены платиновыми шлемами, и на каждом корабле установлены силовые излучатели нового типа. Кто-то знает своё дело!
— Они решили не рисковать и испепелить всю планету лишь потому, что населяющие ее существа — светящиеся, полупрозрачные и подозрительно непохожие на денебиан. Мы не могли этого допустить! Потому слегка задели их оружейный склад. Хорошо рвануло!
Любительское радио не имело ни малейшего отношения к тому, что слышал Рэйвен. Никакого радио, ничего любительского: то была направленная телепатия большого радиуса действия и, бесспорно, профессиональная.
Мысленное бормотание продолжалось весь полет. Черный корабль здесь, ещё один там, сотня отправилась ещё куда-то. Денебиане делали то, денебиане делали сё, садились на одни планеты, улетали с других, на многие вообще не обращали внимания; к каким-то планетам их умело направляли, от других, напротив, ловко отвлекали, и вообще им все время помогали или мешали рассеявшиеся по всему космосу далёкие существа, в соответствии с неизвестными правилами неизвестной игры.
В целом денебиане, похоже, отвергали большинство планет либо с первого взгляда, либо после короткого пребывания там, но продолжали обследовать огромные пространства, методично или хаотично прочесывая космос в поисках того, чего не могли найти. Если о них и можно было сказать что-то определённое, так это то, что они были неисправимыми непоседами.
Рэйвен весь полет слушал разговоры в бесконечных глубинах Вселенной или глядел на бесчисленные звёзды на экране переднего обзора. Взгляд его то и дело становился отсутствующим, на лице же появлялось выражение крайнего любопытства. Все мысли о Торстерне, Уолленкотте, Карсоне, Герата и остальных были позабыты: их амбиции и соперничество были микроскопическими в сравнении с происходившими где-то далеко грандиозными событиями.
— Денебиане проверили сто тысяч разумов, прежде чем поняли, что на поиск среди пятисот миллионов потребуются годы. И улетели, так ничего и не узнав.
— …просидели у нас три полных оборота Солнца. Они снисходительно посмеивались над нашими кораблями, даже одолжили несколько, чтобы поразвлечься, а потом с благодарностью вернули. Но когда вы уничтожили тот крейсер, который они послали за вами в погоню, они по-настоящему разозлились и пустились за вами, словно…
— Они проявляют явный интерес к созвездию Волопаса, по каким-то лишь им одним известным причинам. Лучше приготовиться к тому, что они могут туда нагрянуть!
— Лета, Морсин, Эльстар, Гносст, Вельтенстайл, Ва, Перье и Клайн. На каждой из этих планет находится от двух до десяти денебиан, ищущих редкие минералы. Они относятся к местным жителям как к ручным, но бесполезным животным, бросая им несъедобные «лакомства». Так или иначе, они сильно нервничают с тех пор, как…
— Девять кораблей идут на посадку, ведут себя, как всегда, крайне настороженно.
Разговоры продолжались, слышные лишь для разумов, приспособленных к такого рода общению. Ни одна человеческая пешка не смогла бы их услышать — и ни один денебианин. Атмосфера заглушала телепатические лучи, и гравитационное поле гигантских солнц слегка отклоняло их, что следовало принимать во внимание. Но в открытом космосе почти все лучи достигали своей цели.
Так же небрежно, как обычный человек мог бы рассуждать об улицах и зданиях своего родного города, здесь разговаривали об одиноких солнцах, разбросанных планетах и блуждающих астероидах. Назывались места событий, давались точные координаты секторов, перечислялись тысячи названий — но в этих разговорах ни разу не были упомянуты Земля, Венера, Марс или любая другая планета Солнечной системы.
Ни одну из этих планет не было необходимости упоминать, поскольку их время ещё не пришло.
С Луны стартовали два шестиместных полицейских катера, пытаясь догнать летящий к Земле похищенный курьерский корабль. Но им не повезло. Корабль устремился к Земле, словно ему предстояло пролететь ещё полсотни световых лет, резко метнулся в сторону, оторвавшись от погони, и скрылся за восточным краем планеты. К тому времени, как преследователи обогнули Землю, он уже приземлился, затерявшись на местности, для обследования которой двенадцати парам глаз потребовалось бы слишком много времени.
Корабль опустился на каменистой пустоши; если бы он попытался оттуда взлететь, ничья собственность не пострадала бы. Стоя возле остывающего хвоста космического судна, Рэйвен некоторое время разглядывал небо, но полицейские катера над горизонтом не появлялись. Вероятно, они тщетно прочесывали территорию в трехстах или четырехстах милях к востоку или к западу.
Пробравшись через густые заросли вереска, Рэйвен вышел на проселочную дорогу и направился к сельскому дому, который заметил при посадке. Оттуда он по телефону вызвал из ближайшего поселка антиграв. Через час Рэйвен уже находился в штаб-квартире земной разведки.
Карсон, мрачный, как всегда, показал ему на кресло, сложил руки, словно в молитвенном жесте, и мысленно заявил:
— Ну и доставили вы нам хлопот. Из-за вас я за неделю проделал больше работы, чем обычно проворачиваю за месяц.
— А как насчет работы, которую вы задали мне?
— Судя по всему, не так уж тяжко вам пришлось. Вы ушли отсюда с аккуратно завязанным галстуком, задрав нос, и вернулись точно таким же. За это время вы успели досадить нескольким важным персонам и до полусмерти напугать других. Вы нарушили все существующие законы, и теперь мне приходится прикрывать ваши преступления — одному богу ведомо какими способами.
— И вовсе не все законы, — возразил Рэйвен. — До некоторых я пока не добрался. Мне ещё предстоит перегнать десяток галлонов самогона где-нибудь в отдаленных холмах. Но хотел бы я знать — вы действительно меня прикрываете? Лунный патруль пустился за мной в погоню, несмотря на то что я был на курьерском корабле.
— На похищенном. — Карсон угрюмо кивнул в сторону толстой пачки бумаг на столе. — Вы совершаете преступления быстрее, чем я пытаюсь их скрыть. Сейчас я как раз пытаюсь замять историю с курьерским кораблем. Но не беспокойтесь. Все это — исключительно мои проблемы. Некоторые, похоже, считают, что именно за это мне и платят. Так что я найду способ превратить бесстыдную кражу в официально разрешенное заимствование.
Карсон уныло потёр подбородок.
— И посмейте только сказать, что при посадке вы разнесли корабль вдребезги. Где вы его оставили?
Рэйвен рассказал.
— Я бы доставил его прямо в космопорт, — добавил он, — но копы пытались сесть мне на хвост. Они гнались за мной так, будто я разыскиваемый преступник. В последнее время за мной и так уже слишком много гоняются. Я сыт этим по горло.
— Я прикажу пилоту забрать корабль и доставить в космопорт. — Карсон отодвинул бумаги, — Сплошные неприятности на мою голову.
— Чтобы добраться сюда с Венеры, нужно время, даже на сверхбыстром курьерском катере, — заметил Рэйвен. — Поэтому я слегка отстал от жизни. Что произошло? Какие неприятности?
— На прошлой неделе, — поведал Карсон, — мы убили двоих, пытавшихся взорвать имеющий важное значение мост. Оба оказались уроженцами Марса. На следующий день взлетела на воздух энергостанция, из-за чего десять городов погрузились в темноту и остановилось производство на площади в сто квадратных миль. В субботу мы обнаружили хитроумное взрывное устройство, заложенное в основание плотины, и едва успели его обезвредить. Если бы оно взорвалось, произошла бы крупная катастрофа.
— Значит…
— С другой стороны, — продолжал Карсон, не обратив внимания на попытку Рэйвена вставить словцо, — ученые сообщают, что взрыв на «Бакстере» почти наверняка был обычным несчастным случаем. Они утверждают, что при определенных, исключительных и непредсказуемых, условиях топливо может стать крайне нестабильным, и заявляют, что уже нашли средство, как такое предотвратить.
— Очень интересно.
Карсон раздраженно отмахнулся.
— Столь авторитетные доклады я получаю крайне редко, и, пока мне не представили соответственный доклад, приходится
считать любой несчастный случай вероятной диверсией. Это постоянная помеха — то, что мы неспособны отличить человеческую ошибку от саботажа. Мы даже не можем избавиться от подозреваемых. У нас под арестом до сих пор восемь подозреваемых, взятых на той подземной свалке. Все они — мутанты с Марса и Венеры. Будь моя юля, я бы их депортировал и запретил возвращаться, но этого я сделать не могу. С точки зрения закона все они — земляне, понимаете?
— Да, это проблема.
Рэйвен подался к Карсону через стол.
— Вы хотите сказать, что война продолжается до сих пор?
— Нет, я бы так не сказал. Она, несомненно, продолжалась до конца минувшей недели, но, похоже, теперь завершилась.
Карсон окинул Рэйвена изучающим взглядом.
— Позавчера Герата сообщил, что наши проблемы закончились. Никаких происшествий с тех пор не было. Не знаю, что вы именно сделали и каким образом, но результат налицо — если Герата говорит правду.
— Вы что-нибудь слышали о человеке по имени Торстерн?
— Слышал. — Карсон беспокойно шевельнулся в кресле, — В течение долгого времени агенты разведки крутились вокруг Уолленкотта, которого считали лидером венерианских мятежников. В конце концов двое агентов доложили, что именно Торстерн — реальный предводитель движения, но найти убедительных доказательств тому не удается. Похоже, Торстерн надежно упакован в несколько слоев легальности, и никто не в состоянии ничего доказать, пока он сам не решит сбросить маску.
— Это все?
— Нет, — нехотя признал Карсон, явно не желая развивать тему. — Герата утверждает, что Торстерн пытался с ним спорить.
— Вот как? Он не говорил, о чем именно? Не сообщал никаких подробностей?
— По словам Герата, он усомнился в том, что Торстерн действительно тот, за кого себя выдает, — а именно человек, способный положить конец венерианской непримиримости. Торстерн в ответ предложил это доказать.
— Как?
— Устранив Уолленкотта — только и всего.
Карсон щелкнул пальцами. Немного помолчал, потом со вздохом продолжил:
— Их разговор состоялся позавчера. Сегодня утром мы получили сообщение с Венеры о том, что Уолленкотт вывалился из антиграва и разбился насмерть.
— Гм! — Рэйвен представил себе удар, почти услышал хруст костей. — Неплохой способ избавиться от преданного слуги, не так ли?
— Лучше не говорить об этом открыто — похоже на пасквиль.
— Я мог бы рассказать ещё о парочке любопытных личностей. Например, про члена Мирового Совета Гилчиста. Он из тех, кого без колебаний можно назвать сволочью.
— На каком основании? — насторожился Карсон.
— Он для вас словно ложка дегтя в бочке меда. Торстерн сам об этом сказал, не зная, что предает предателя.
Немного подумав, Рэйвен добавил:
— Не знаю, как выглядит этот Гилчист, но во время беседы с членами Совета я обшарил мозги всех и ничего подозрительного не почувствовал. Как такое могло произойти?
— Гилчиста там не было.
Карсон что-то написал на листке бумаги.
— Четверо членов Совета отсутствовали из-за болезни или неотложных дел. В том числе Гилчист. Он появился спустя несколько минут после того, как вы ушли.
— Его неотложное дело заключалось в том, чтобы поскорее доложить обо мне кому следует, — сообщил Рэйвен, — Как вы собираетесь с ним поступить?
— Никак. Я ничего не могу поделать лишь на основании ваших слов. Я передам информацию Герата, а дальше пусть решает он и Мировой Совет. Одно дело — констатировать факт, другое — его доказать.
— Вероятно, вы правы. Так или иначе, ничего страшного, если в отношении Гилчиста не предпримут никаких действий или даже наградят его золотой медалью за хитрость. Собственно говоря, здесь, на Земле, лишь немногое приводит к по-настоящему важным последствиям.
Рэйвен встал, подошел к двери и остановился, взявшись за ручку.
— Но есть одно обстоятельство, которое может оказаться не таким пустячным, как остальные. Торстерн — обычный человек. Герата тоже. Мы с вами — нет.
— И что? — неуверенно спросил Карсон.
— Есть люди, по натуре своей неспособные не отомстить за поражение. Есть люди, способные спокойно сидеть в кабине антиграва, глядя, как их преданный сторонник летит к земле, навстречу смерти. Есть люди, которых можно всерьез испугать, если правильно взяться за дело. Величайшее проклятие этого мира — страх!
Рэйвен пристально посмотрел на Карсона. Зрачки его расширились, глаза засверкали.
— Знаете, что больше всего пугает людей?
— Смерть, — замогильным голосом проговорил Карсон.
— Не похожие на них люди, — возразил Рэйвен. — Помните об этом — в особенности когда Герата говорит вам лишь немногое и тщательно утаивает остальное!
Карсон не стал спрашивать, что именно Рэйвен имеет в виду. Он давно привык к тому, как защищаются обычные люди, не мутанты. Они беседовали с ним лично, когда им нечего было утаивать, но писали или звонили по телефону, с безопасного расстояния, когда им было что скрывать. И чаще всего им действительно было что скрывать.
Карсон молча сидел, глядя, как за Рэйвеном закрывается дверь. Карсон был мутантом и прекрасно понял предупреждение.
«Герата, — подумал он, — очень любит вести дела по телефону».
Маленький безвкусно обставленный кабинет на четвертом этаже, куда Рэйвен поднялся по обветшалой грязной лестнице, был прибежищем Сэмюэля Глаустрауба, очень посредственного гипнотизера, едва способного загипнотизировать воробья. Среди предков Глаустрауба был мутант, способности которого проявились через несколько поколений в крайне ослабленном виде. От других предков Сэмюэль унаследовал острый ум и хорошо подвешенный язык, которые ценил намного выше способностей любого мутанта.
Войдя в кабинет, Рэйвен облокотился о короткую конторку, заляпанную чернилами.
— Доброе утро, Сэм, — сказал он.
Глаустрауб бросил на него недовольный взгляд из-под очков в роговой оправе.
— Мы знакомы?
— Вовсе нет.
— О, а мне показалось, что знакомы.
Отложив в сторону документы, которые просматривал, Глаустрауб вышел из-за стола, осторожно оценивая посетителя. В его мозгу подспудно мелькнула недовольная мысль: «Что ещё за обращение — «Сэм»? Он что, думает — я его лакей?»
— В такой-то одежде? — Перегнувшись через конторку, Рэйвен окинул взглядом мешковатые штаны хозяина кабинета.
— Телепат, да? — спросил Глаустрауб, показав большие желтые зубы. Потом смущенно разгладил брюки. — Что ж, мне все равно. К счастью, моя совесть чиста.
— Завидую вам. Мало кто может сказать о себе такое.
Глаустрауб нахмурился, уловив в словах посетителя скептицизм.
— Чем могу помочь?
— У вас есть клиент по имени Артур Кейдер?
— Да, его дело должно слушаться завтра. — Глаустрауб грустно покачал головой, — Я стану защищать его, как смогу, но, боюсь, это бесполезно.
— Почему?
— Он обвиняется в том, что публично угрожал человеку смертью, и, поскольку истца на процессе не будет, обвинение вынесет прокурор. Это сильно усложняет дело. Свидетельства, зафиксированные в виде аудио- и видеозаписи, представят в суде, и опротестовать их будет невозможно.
Он посмотрел на Рэйвена, словно извиняясь.
— Вы его друг, я полагаю?
— Насколько мне известно — его заклятый враг.
— Ха-ха! — Живот Глаустрауба затрясся от притворного смеха. — Вы, конечно же, шутите?
— Ошибка, Сэмми. Я тот самый парень, с которого он мечтает снять шкуру.
— Гм?.. — Глаустрауб с отвалившейся челюстью поспешил к столу, нервно порылся в груде бумаг и спросил: — Ваше имя Дэвид Рэйвен?
— Верно.
Глаустрауб расстроенно снял очки, беспокойно побарабанил по ним пальцами, снова надел и огляделся, словно пытаясь их найти.
— Они у вас на носу, — сказал Рэйвен.
— Да? — Адвокат прищурился, отчего его лицо приобрело зловещее выражение. — В самом деле. Ну и дурень же я.
Он сел, встал и снова сел.
— Ну-ну, мистер Рэйвен! Свидетель другой стороны!
— Кто сказал, будто я собираюсь свидетельствовать против него?
— Ну, я так полагаю. Судя по всему, вы вернулись как раз вовремя, чтобы появиться в суде на стороне обвинения…
— Предположим, я там не появлюсь — что тогда станет делать обвинение?
— Как обычно. Записанные свидетельства будут признаны достаточными для подтверждения вины.
— Да, но только потому, что мое свидетельство сочтут само собой разумеющимся. А если я скажу: мне было известно, что Кейдер просто шутил?
— Мистер Рэйвен, вы имеете в виду… — Руки Глаустрауба возбужденно задрожали. — Вы и в самом деле думаете, он шутил?
— Если бы, черт побери! Его угрозы были серьезны, вплоть до последнего слова. Он с наслаждением лежал бы на пурпурном шелке, закусывая виноградом и наблюдая, как меня живьем режут на куски.
— Тогда почему… почему… — Адвокат растерянно огляделся по сторонам.
— Я скорее прикончу человека на месте, чем позволю ему годами гнить за решеткой. Не думаю, что Кейдер должен страдать лишь из-за того, что оказался несдержан на язык.
Рэйвен перегнулся через деревянный барьер и ткнул Глаустрауба в бок, отчего тот подпрыгнул на целый фут.
— А вы?
— Кто, я? Конечно, я с вами согласен! Определенно согласен! Вы хотите выступить свидетелем защиты? — неловко спросил Глаустрауб.
— Нет, если существует более простой выход.
— Вы можете дать письменные показания под присягой, — предложил адвокат; в его душе сомнение боролось с подозрением и надеждой.
— Это меня вполне устроит, Сэмюэль. Где мне расписаться?
Глаустрауб схватил шляпу, нахлобучил ее задом наперед, пошарил по столу в поисках очков, обнаружил их у себя на носу и повёл посетителя в другой кабинет, двумя этажами ниже, где сидели четверо, страдавшие избыточным весом. С их помощью он составил документ, который Рэйвен внимательно прочитал и подписал.
— Держите, Сэм.
— Весьма благородно с вашей стороны, мистер Рэйвен.
Глаустрауб нежно погладил документ.
Глаза его блестели, он уже представлял себе, как завтра на процессе он, Глаустрауб, поднимется и в наступившей тишине спокойным, уверенным, хорошо поставленным голосом начнет разносить в пух и прах все доводы обвинения. Редкий повод для настоящей драмы. Глаустрауб был безумно счастлив.
— Крайне благородно, я бы сказал. Мой клиент это оценит.
— Не сомневаюсь, — мрачно проговорил Рэйвен.
— Я уверен, вы можете положиться…
Внезапно выражение лица Глаустрауба изменилось, он замолчал. Ему в голову вдруг пришло, что будущая драма может иметь свою цену. И немалую.
— Прошу прощения?
— Я хочу, чтобы ваш клиент это оценил, — объяснил Рэйвен. — Я хочу, чтобы он считал меня кем-то вроде Санта-Клауса, понимаете?
Он ткнул в адвоката пальцем, и тот снова подскочил.
— Когда кучка бездельников отправляется на охоту за чьим-то скальпом, нет ничего лучше небольшой благодарности, чтобы внести смятение в их ряды.
— В самом деле? — Глаустрауб чувствовал, что смысл происходящего от него ускользает.
Он пошарил рукой возле уха.
— На этот раз они у вас в кармане, — сказал Рэйвен и вышел.
Дом выглядел как всегда, мирно и спокойно. Подходя к нему, Рэйвен уже знал, что Лейна дома — точно так же, как и та знала о его приходе. «Ваша женщина» — назвал ее Торстерн, будто речь шла о чем-то предосудительном. Однако в их отношениях, хотя их нельзя было назвать обычными, не было абсолютно ничего аморального. Иные места, иные люди — и нормы приличия тоже совершенно иные.
Остановившись возле ворот, Рэйвен взглянул на свежую воронку в поле рядом с домом — достаточно большую, чтобы поглотить антиграв. Если не считать этой странной детали, дом и окрестности выглядели точно так же, как и тогда, когда Рэйвен отсюда ушёл. Он посмотрел на небо, по которому тянулся белый след марсианского торгового корабля, уходящего к звездам — к множеству звезд.
Подойдя к двери, Рэйвен силой мысли открыл замок, так же как Чарльз открывал ворота замка. Дверь распахнулась.
Лейна ждала в гостиной, сложив большие руки на коленях; глаза ее радостно вспыхнули.
— Я немного опоздал.
Рэйвен не произнёс никаких теплых слов, даже не поцеловал ее. Чтобы ощутить взаимное тепло, его не требовалось выражать физически. Он никогда не целовал Лейну, и ему никогда не хотелось так поступить, да она и не ожидала поцелуя.
— Я задержался, чтобы уладить дела с Кейдером. До того как я улетел на Венеру, имело смысл поместить его куда-нибудь в надежное место, но теперь в этом нет необходимости. Ситуация изменилась.
— Ситуация никогда не меняется, — заметила женщина.
— Кое-какие мелочи изменились. О крупных вещах я не говорю.
— Они-то как раз важнее всего.
— Ты права, ясноглазая, но я не согласен с тем, на что ты намекаешь, а именно — что мелочи не имеют значения.
Под ее пристальным взглядом Рэйвену захотелось оправдаться.
— Мы не хотим, чтобы они поссорились с денебианами, — но точно так же не хотим, чтобы они уничтожили сами себя.
— Второе будет меньшим из двух зол — достойным сожаления, но не смертельным. Денебиане ничего не узнают.
— Они никогда не станут умнее, чем сейчас.
— Возможно, — уступила она. — Но ты посеял семена запретного знания. Рано или поздно тебе придётся их выкорчевывать.
— Женская интуиция, да? — Он улыбнулся, словно озорной мальчишка. — Мэвис считает точно так же.
— Вполне разумно.
— Когда придет время, эти семена можно будет уничтожить, все до единого, ты ведь понимаешь?
— Конечно. Когда ты будешь готов — буду готова и я. Куда пойдешь ты — пойду и я.
В ее немигающем взгляде не чувствовалось ни малейшего страха.
— И все же мне кажется, что твоё вмешательство вовсе не требовалось и было крайне рискованным.
— Порой приходится рисковать. Война закончена. Теоретически сейчас человечество может сосредоточить свои усилия на дальнейшем продвижении в космос.
— Почему теоретически?
Лицо Рэйвена стало серьезным.
— Есть небольшая вероятность, что они упустят эту возможность, предпочтя ей новый конфликт.
— Понятно.
Подойдя к окну, повернувшись к Рэйвену спиной, Лейна посмотрела на улицу.
— Дэвид, в таком случае ты вновь станешь настаивать на своем вмешательстве?
— Нет, ни в коем случае. Подобная война будет вестись против подобных нам и тех, кого считают нам подобными. Так что у меня не будет никаких шансов. Меня прихлопнут без всякого предупреждения.
Он подошел к ней и обнял за талию.
— С тобой могут поступить точно так же. Тебя это тревожит?
— Ни в коей мере.
— Так или иначе, этого может и не случиться.
Рэйвен взглянул на окно и внезапно сменил тему.
— Когда собираешься покупать уток?
— Уток?
Он показал на воронку.
— Для пруда, который ты там сооружаешь.
Не дожидаясь ответа, он спросил:
— Что произошло?
— В прошлую пятницу я вернулась из города и, когда собралась открыть дверь, почувствовала, что в замке что-то есть.
— И что же?
— Маленький шарик, вроде голубой бусинки с белой точкой. Я мысленно увидела его расположение — если бы я вставила ключ в замок, ключ надавил бы на белую точку. Поэтому я телепортировала шарик наружу, положила в поле и заставила камешек упасть на белую точку. Рвануло так, что затрясся дом.
— Какой-то микроинженер взялся за рискованную работу, — бесстрастно заметил Рэйвен, — Не говоря уже о телекинетике, поместившем шарик в замок.
Снова проявляя странное бессердечие, он закончил:
— Если бы все сработало, как предполагалось, вряд ли кто-то удивился бы больше тебя, верно?
— Кто-то, возможно, и удивился бы, — поправила она, — Ты!
Ночь была удивительно ясной, в небе сияли манящие яркие звёзды. Невооруженным взглядом можно было разглядеть стены кратеров на линии терминатора на три четверти полной Луны. Пространство от горизонта до горизонта напоминало огромный занавес из черного бархата, обильно усыпанный блестками всевозможных цветов. Белые, бело-голубые, бледно-желтые, розовые и нежно-зеленые; некоторые из них светились ровно, некоторые мерцали.
Лежа в кресле с низкой спинкой под стеклянным куполом крыши, Рэйвен созерцал это ни с чем не сравнимое великолепие. Он закрыл глаза и прислушался, потом снова поднял веки. Рядом с ним в таком же кресле сидела Лейна. Это были их глубоко личные, интимные ночи, когда они сидели в креслах под куполом, глядя на небо и внимательно слушая. В доме не было ни спален, ни кроватей. Они в них не нуждались. Только кресла и купол.
Днем они тоже смотрели и слушали, но не так сосредоточенно, делая перерывы, уделяя часть внимания происходящему на этой планете, а не в бесчисленных других мирах. Рэйвен и Лейна слушали и смотрели днем и ночью уже многие годы. Подобная задача могла бы стать невыносимо монотонной, но их было двое, поэтому они не чувствовали себя одинокими. К тому же все, что они видели и слышали, было чрезвычайно разнообразным.
На Земле и далеко за ее пределами всегда что-то происходило, и события никогда не повторялись. Такова была задача вечного наблюдателя, ответственная и крайне необходимая работа. Каждый из них был подобен часовому на полуночной башне, охраняющему спящий город. Часовому, ожидающему, не появится ли из леса за стенами коварный враг, — и каждый часовой был готов в случае необходимости объявить тревогу. Чарльз и Мэвис на Венере, Хорст и Карин на Марсе, и тысячи других — десятки тысяч — всегда стояли на посту, по двое.
Мысленно обращаясь к последней из упомянутых пар, Рэйвен посмотрел на висящую низко над горизонтом розовую звездочку и позвал:
— Хорст! Хорст!
Вскоре пришел ответ, слегка приглушенный покровом земной атмосферы:
— Да, Дэвид?
— Не знаешь, чем там занимаются ваши мятежники?
— В основном спорят друг с другом, Дэвид. Они разбились на несколько групп. Одни хотят продолжать войну против Земли. Другие возмущены так называемым предательством Венеры и хотят нанести удар по ней. Ещё одна группа выступает против мутантов. Большинство же недовольны вообще всем на свете и готовы разойтись по домам.
— То есть сейчас у них затяжной период нерешительности?
— Примерно так.
— Спасибо, Хорст. Передай привет Карин.
Он послал ещё один мысленный зов.
— Чарльз! Чарльз!
На этот раз ответ пришел быстрее.
— Да, Дэвид?
— Есть новости?
— Торстерн вчера улетел на Землю.
— Не знаешь, с чем это связано?
— Точно не знаю, но могу предположить. Его отлет связан с тем, что он считает выгодным для себя.
— Вполне естественный вывод. Что ж, понаблюдаю за ним, когда он сюда доберется. Если что выяснится — дам знать.
— Хорошо. Слыхал про Уолленкотта?
— Слыхал. Грязная история.
— Ещё какая грязная, — согласился Чарльз. — Уолленкотт мог упасть на что-нибудь мягкое, а это означало бы медленную смерть. Так уж вышло, что этого не случилось, но только по чистому везению.
Мысль Чарльза на мгновение оборвалась, потом вернулась снова:
— Здешняя организация, похоже, постепенно разваливается, но потенциал ее сохраняется и все в любой момент может возродиться. Мне очень интересно, что будет дальше.
— И я знаю, почему тебе так интересно.
— Почему?
— Мэвис постоянно твердит, что ты заблуждаешься.
— Верно, — меланхолично согласился Чарльз. — И я знаю, как ты об этом догадался.
— Как?
— Лейна постоянно твердит тебе то же самое.
— Верно, — сказал Рэйвен, — Мы с ней пришли к соглашению никогда друг с другом не соглашаться.
— Мы тоже. Мэвис порой смотрит на меня как на малолетнего преступника. Планета в любом случае под защитой, и я не понимаю, почему женщины так нервничают?
— Потому что, мальчик мой, они рассматривают эти планеты с женской точки зрения — с точки зрения матери. Мы с тобой чересчур высоко подбрасываем младенца. Потому они и беспокоятся, глядя на нас.
— Пожалуй, ты прав, — язвительно заметил Чарльз. — Но тебе-то откуда это знать? Сколько младенцев…
— Мне вполне хватает воображения, — перебил Рэйвен. — Пока, Чарльз.
Ответом ему было лишь мысленное ворчание.
Рэйвен посмотрел на Лейну. Она полулежала в кресле с закрытыми глазами, обратив лицо к звездам. Некоторое время Рэйвен с любовью разглядывал ее, не обращая внимания на внешние черты, видимые обычным людям. Лицо ее было не более чем маской, за которой он мог видеть настоящую Лейну. Чаще всего Рэйвен даже не замечал, что у нее есть лицо — чужое лицо, — а видел только сияние, исходившее из ее больших глаз.
Лейна даже не осознавала, что он на нее смотрит. Мысли ее были сейчас заняты совершенно другим: она внимала несмолкающим разговорам во Вселенной.
— Осторожно кружат вокруг Голубого Огня, сжимающегося газового гиганта. Двадцать черных кораблей типа истребитель.
— …несколько раз, но полное отсутствие взаимопонимания делает невозможным какой-либо контакт с этими Порхающими. Они даже не в состоянии понять, что мы пытаемся с ними общаться, а тем более не понимают, что мы хотим их предупредить. Если появятся враждебные к ним денебиане, нам придётся принять соответствующие меры, и…
— Докладываю с Тайс. Мне удалось оказаться там, не вызвав подозрений. К счастью, нашелся тот, кто как раз в то время ее покидал. Он быстро сообразил, что к чему, и сказал — да, конечно.
— Раса Гибких обладает удивительным зрением, несмотря на малые размеры. Они отлично нас видят, называют нас Сияющими и готовы нам поклоняться, что весьма нас смущает.
— Мы пролетели мимо Джильдердина, не будучи замеченными, и увидели, что денебиане строят огромный завод по выращиванию кристаллов в его умеренной зоне. Из этого следует, что они обосновались там надолго.
— …несчастные дикари избрали нас в качестве ежегодной жертвы Двум Солнцам. К несчастью, из всего племени они выбрали именно нас двоих. Теперь уже скоро! Пусть кто-то будет наготове, чтобы занять наше место, когда нас не станет.
Последнее сообщение болью отозвалось в душе Рэйвена. «Несчастные дикари». Так можно было назвать жителей любой находившейся под наблюдением планеты, включая и эту, — по той же причине, по какой, с точки зрения взрослых, всех детей можно было назвать несчастными дикарями.
Рэйвен беспокойно шевельнулся и сел. В небе сверкали звёзды, но мир вокруг был погружен в глубокую тьму.
В течение последующих трех недель он внимательно следил за мировыми новостями по радио и спектровидению. Событий было немного, но Рэйвен продолжал упрямо ждать, словно зная: что-то обязательно произойдёт.
Ничего не сообщалось о каких-либо действиях против Земли — впрочем, это было неудивительно, поскольку о них не говорилось ни слова даже тогда, когда они были в разгаре.
Не сообщалось ничего и о строительстве новых космических кораблей и перспективах дальнейшего освоения космоса. И вновь тому виной была бюрократическая любовь к секретности. Власти всегда настаивали, что новости, представляющие всеобщий интерес, не должны доводиться до всеобщего сведения.
Рэйвен терпеливо проверял не только новости, но и бесконечный поток чепухи, передававшейся под видом развлекательных программ, выбирая вызвавшие интерес фрагменты и тщательно их изучая. Он казался себе стариком, вынужденным часами корчить рожи и трясти погремушкой для забавы кучки агукающих младенцев.
В конце третьей недели по спектровидению начался цветной трехмерный сериал-триллер в четырех частях — очередная история, призванная пощекотать нервы. Главным героем сериала был телепат, долго и пылко заглядывавший в мысли героини — обычной девушки, казавшейся ему чистой, прекрасной и непорочной. В роли злодея выступал низколобый и ограниченный инсектовед с кривой ухмылкой и зловещей привязанностью к ядовитым многоножкам.
То была чистой воды халтура, рассчитанная на то, чтобы занять время тех, кто, не приведи господь, иначе мог бы начать думать. Тем не менее Рэйвен просмотрел весь сериал от начала и до конца, словно неисправимый фанат. Когда наконец ало было побеждено, добродетель восторжествовала среди приглушенных огней и падающих розовых лепестков, а символический сапог раздавил символическую многоножку, Рэйвен вздохнул, по горло сытый просмотренным, — и отправился на встречу с Кей-дером.
Человек в сером свитере, открывший Рэйвену дверь, был пешкой и благодаря сломанному носу и рваным ушам напоминал отставного боксера.
— Кейдер дома?
— Не знаю, — солгал человек. — Сейчас посмотрю.
Его глубоко посаженные глазки внимательно оглядели посетителя.
— Как вас представить?
— Дэвид Рэйвен.
Для открывшего это имя ничего не значило. Он зашаркал по коридору, раз за разом повторяя имя, словно опасаясь, что оно ускользнет, если не войти с ним в клинч. Вскоре он вернулся.
— Он говорит, что примет вас.
Полусогнув ноги, опустив руки так, что кулаки болтались на уровне колен, боксер проводил посетителя в заднюю часть дома, хриплым голосом объявил:
— Мистер Рэйвен! — и тяжелой поступью вышел.
Комната была такой же, как раньше, — те же украшения, тот же стол; но все коробочки и шкатулки исчезли. Кейдер поднялся навстречу посетителю, пытаясь решить, стоит протягивать руку или нет, и в конце концов удовольствовался тем, что показал на кресло.
Рэйвен сел, скрестив ноги, и улыбнулся.
— Значит, у Сэмми все получилось. Что ж, хоть раз и для него настал миг торжества.
— Дело было прекращено при условии оплаты судебных издержек. Мне это обошлось в сотню кредитов, но цена не слишком высока, — Кейдер поморщился. — Старый паяц за судейским столом счел нужным предупредить меня, что даже свидетельство вроде вашего меня не спасет, если я снова злоупотреблю публичными каналами связи.
— Возможно, Сэмми досадил ему, разыграв слишком драматическое представление, — предположил Рэйвен. — В любом случае — все хорошо, что хорошо кончается.
— Да.
Подавшись вперёд, Кейдер выжидающе посмотрел на гостя.
— А теперь вы пришли получить своё?
— Вполне разумное предположение, высказанное в довольно грубой форме, — заметил Рэйвен. — Скажем так — я пришел на вас надавить.
Кейдер с обреченным видом выдвинул ящик стола.
— Сколько?
— Что — сколько?
— Денег.
— Денег? — недоверчиво переспросил Рэйвен, страдальчески возведя глаза к потолку, — Он ещё говорит о деньгах!
Кейдер с грохотом задвинул ящик.
— Послушайте, я хочу знать — почему вчера вы делали все, чтобы упрятать меня за решетку, а сегодня сами же вытаскиваете меня из передряги?
— Вчера была одна ситуация. Сегодня — совсем другая.
— В самом деле?
— Вчера имел место конфликт, и вы были угрозой, которую следовало устранить в целях безопасности. Сегодня проблемы закончились — или закончатся в ближайшем будущем, — поэтому больше нет необходимости держать вас на цепи.
— Значит, вы знаете, что война прекращена?
— Да. Вы получили в связи с этим какие-то распоряжения?
— Получил, — с некоторой горечью сказал Кейдер. — И мне это не нравится.
Он беспомощно махнул рукой.
— Буду с вами откровенен. У меня нет иного выбора, поскольку вы легко можете читать мои мысли. Меня мало беспокоит этот неожиданный крах, да и поделать тут я все равно ничего не могу. Все наше движение быстро разваливается.
— И это только к лучшему. Вы сражались за самоуправление — если тайную диктатуру одного человека можно назвать самоуправлением.
— Уолленкотт был прирожденным лидером, но ему не хватало духу, чтобы стать диктатором.
— Это ему и не требовалось, — сказал Рэйвен. — Настоящей душой движения был Торстерн.
Кейдер удивлённо поднял брови.
— А Торстерн тут при чем?
— Вы его знаете?
— Каждый венерианец его знает. Один из семи богатейших людей планеты.
— Самый богатый, — поправил Рэйвен. — Собственно, он настолько богат, что считает, будто Венера должна стать его личной собственностью. Он владел телом и душой Уолленкотта, но недавно отпустил его на свободу.
— Отпустил на свободу? Вы имеете в виду…
Кейдер выпрямился, задумчиво постукивая пальцами по столу и то и дело хмурясь. Наконец он проворчал:
— Вполне возможно. Я никогда не встречался с Торстерном лично. По общему мнению, он весьма жесткая и амбициозная личность. Если Уолленкотт и мог навлечь на себя чей-то гнев, то, вероятнее всего, Торстерна.
Он снова нахмурился.
— Я никогда не подозревал Торстерна. Он очень хорошо маскировался.
— Да.
— Торстерн, подумать только! — Кейдер уставился на Рэй-вена, — Тогда почему он избавился от Уолленкотта?
— Торстерна убедили прекратить то и дело пускать кровь Земле и заняться какой-нибудь более законной деятельностью. Поэтому Уолленкотт, который раньше представлял для него большую ценность, немедленно превратился в обременительную помеху. А от обременительных помех Торстерн умеет избавляться.
— Просто поверить трудно, — возмущённо проговорил Кейдер. — Но похоже, придётся. Все сходится.
— Ваши мысли говорят о большем, — заметил Рэйвен. — Они говорят, что действовавшая против Земли организация распалась на отдельные группы, и вы опасаетесь, что некоторые из них могут попытаться снискать расположение властей, донеся на другие группировки. Вы считаете, что тех, кто слишком много знает, самих теперь слишком много.
— Я тоже могу рискнуть, как и остальные, — мрачно сказал Кейдер. — Донос — не обязательно игра в одни ворота. На моей совести меньше жизней, чем у некоторых.
— Гипнотизер по имени Стин — на вашей совести?
— Стин? — Кейдер откинулся на спинку кресла. — Я его и пальцем не трогал. Он пробрался на борт «Звездного духа» через пару дней после того, как вы улетели на «Фантоме».
Кейдер бросил на собеседника многозначительный взгляд.
— Тогда мои мысли были заняты совсем другим, помните?
Рэйвен кивнул без тени сочувствия.
— Помню.
— Так что больше я ничего о нем не слышал.
— Он умер — очень медленной смертью.
— Так же как и Халлер! — с внезапной яростью парировал Кейдер.
— Ошибаетесь. Халлер умер в той или иной степени по собственной воле. Более того — умер быстро.
— Какая разница? Оба они мертвы!
— Разница не в конечном состоянии, — серьезно проговорил Рэйвен, — но в скорости перехода в это состояние. Однажды вы высказали весьма неприятное желание отправить меня на тот свет. Если бы вы прикончили меня с похвальной быстротой — я мог бы умереть с улыбкой на устах.
Он негромко рассмеялся.
— Но если бы процесс оказался неоправданно долгим, я был бы крайне недоволен.
Кейдер вытаращил глаза.
— Столь безумных речей я ещё никогда не слышал! — воскликнул он.
— Безумны три планеты, на которых мы живем, — сказал Рэйвен.
— Я знаю, но…
— Кроме того, — продолжал Рэйвен, не обращая на него внимания, — вы ещё и половины не слышали. Я ведь пришел сюда не просто поболтать.
— Об этом вы уже говорили. Вы чего-то от меня хотите, причём не денег.
— Я оказал вам услугу. Теперь я хочу, чтобы вы оказали услугу мне.
— Ну вот! — Кейдер уставился на него с нескрываемым подозрением. — Что за услуга?
— Я хочу, чтобы вы убили Торстерна, если в том возникнет необходимость.
— Ах, хотите? Послушайте, вы меня от чего-то спасли, хотя я не знаю, от чего именно. Максимум, что мне грозило, — семь лет тюрьмы, но я мог отделаться и шестью месяцами. Предположим, вы сэкономили полгода моей жизни — по-вашему, это стоит того, чтобы совершить убийство?
— Вы невнимательно меня слушали:
— И кто будет решать, когда наступит такой миг? — мрачно спросил Кейдер.
— Вы.
— В таком случае я никогда не приду к такому решению.
— Что-то не припомню, чтобы вы были столь же щепетильны несколько недель тому назад.
— С меня хватит. Я намерен продолжать свой торговый бизнес и вести себя примерно, если меня оставят в покое. Более того, хотя власти настаивают на том, что я землянин, я до сих пор считаю себя венерианцем и не собираюсь убивать другого венерианца лишь затем, чтобы выразить признательность какому-то землянину. — Кейдер сунул большие пальцы в карманы жилета, лицо его приобрело непроницаемое выражение. — Я был бы рад оказать вам услугу, но вы просите слишком многого.
— Если бы вы только знали, как мало я, по сути, прошу…
— Слишком многого! — повторил Кейдер. — И скажу вам ещё кое-что: если речь идет об убийстве, вы вполне в состоянии справиться с этим сами. Почему бы вам не выполнить грязную работу самому?
— Хороший вопрос. На то есть две великолепные причины.
— Да?
— Во-первых, я уже привлек к себе слишком много внимания, и мне отнюдь не хочется привлекать лишнее. Во-вторых, если возникнет необходимость устранить Торстерна, первым признаком такой необходимости, скорее всего, будет то, что я покину эту юдоль слез.
— То есть?..
— Меня уже не будет в живых.
— Вы знаете, что у меня на уме, — сказал Кейдер. — Я у вас в долгу, поэтому, если вы умрете, меня это особо не обрадует. Но нет никакого смысла делать вид, будто я стану о вас сожалеть.
— Вы пожалеете! — возразил Рэйвен.
— Не будете ли так любезны сказать — почему?
— Потому что моя смерть может означать, что вы станете следующим.
— Следующим? В каком смысле?
— Следующим в очереди на тот свет.
Кейдер встал и тяжело опёрся о стол.
— На что вы намекаете? — резко спросил он, — Кто собирается меня убрать? Зачем? Учитывая, что мы с вами по разные стороны баррикад, почему я должен оказаться в том же списке, что и вы?
Рэйвен махнул рукой.
— С точки зрения широкой публики, — сказал он, дождавшись, пока Кейдер снова сядет, — у нас с вами одна общая черта — ни вы, ни я не являемся обычными людьми.
— И что с того?
— Обычные люди с подозрением относятся к мутантам. Нельзя сказать, что они сильно их любят.
— Я вовсе не жажду любви и привык к такому отношению. — Кейдер небрежно пожал плечами. — Люди видят, что кто-то лучше одарен природой, и завидуют таким личностям.
— И притом инстинктивно их опасаются. Это естественная и неотъемлемая составляющая их защитного механизма. Массовый страх способен на многое, если его должным образом разжечь и направить в нужное русло.
— Я не могу читать чужие мысли, — проговорил Кейдер, угрюмо обдумывая услышанное, — но это не означает, что я дурак. Я понимаю, к чему вы клоните. Вы считаете, что Торстерн может попытаться вернуть себе власть, подняв массы на крестовый поход против мутантов?
— Он вполне на такое способен. Прежде он использовал способности мутантов — в том числе ваши — для того, чтобы проводить в жизнь свои планы. Теперь же, с его точки зрения, те же самые способности помешали ему, не дали одержать победу, даже поставили под угрозу его жизнь. Будучи обычным человеком, он поймет, что сможет добиться власти над себе подобными, только если все они тоже будут обычными людьми.
— Это просто отвлеченные рассуждения, — возразил Кейдер, не в силах скрыть беспокойство.
— Да, и не более того, — согласился Рэйвен, — Возможно, вообще ничего не произойдёт. Торстерн может направить свою энергию в совершенно невинное русло — в таком случае не понадобится предпринимать против него никаких мер.
— Если он попытается проделать то, о чем вы говорили, это будет крайне опасной игрой. Мутанты, может, и не столь многочисленны, но, объединившись против общей угрозы…
— Раньше и я так думал, — кивнул Рэйвен. — Но уже давно так не считаю.
— А как же?
— Торстерну пятьдесят восемь лет. В наше время множество людей доживают до ста и остаются здоровыми до девяноста с лишним. Поэтому, если он не станет жертвой несчастного случая или убийства, у него ещё все впереди.
— И что же?
— Он может позволить себе выждать, чтобы достичь желаемого результата более простыми средствами.
Кейдер моргнул.
— Может, выразитесь немного яснее?
— Когда-то давно один мудрец заметил, — сообщил Рэйвен, — что самое эффективное — не сражаться с врагом, но заставить его собственные войска сражаться друг с другом.
Кейдер потрясенно уставился на него.
— Попробуйте мыслить иначе, — предложил Рэйвен. — Идите от общего к частному. Не существует стандартных мутантов. «Мутанты» — это собирательный термин, описывающий целый двуногий зоопарк.
Он взглянул на Кейдера, словно желая понять, какой эффект произвели его слова, после чего продолжил:
— И, зная вас, могу побиться об заклад, что вы считаете инсектоведов сливками общества мутантов.
— Такого же мнения придерживаются о себе телепаты, — многозначительно заметил Кейдер.
— Укол в мой адрес, но неважно. Каждая разновидность мутантов считает себя выше прочих. Каждый из них столь же подозрителен и завистлив, как и обычные пешки.
— И что?
— Подобные умонастроения можно использовать. Мутантов одного типа можно натравить на других. Запомните одну вещь, друг мой: выдающиеся паранормальные способности вовсе не означают наличия выдающихся мозгов.
— Я знаю.
— Есть телепаты настолько восприимчивые, что они в состоянии прочесть мысли того, кто находится далеко за горизонтом. Но эти телепаты настолько тупы, что их пониманию недоступны даже самые примитивные из прочитанных мыслей. Мутанты — те же самые люди, со всеми человеческими недостатками. Будучи прирожденным психологом, брат Торстерн вряд ли упустит из виду данный факт.
Кейдер начал осознавать возможные перспективы — и перспективы отнюдь не радужные.
— И с чего, по-вашему, он может начать?
— Он будет действовать методично, — сказал Рэйвен. — Прежде всего заручится тайной поддержкой Герата, Мирового Совета и влиятельных пешек на трех планетах. Следующим его шагом будет сбор и сопоставление всех доступных данных о мутантах и анализ полученных сведений. Затем он сделает вывод, какие два типа обладают наиболее разрушительными способностями и потому наиболее опасны. Одному из этих типов Торстерн назначит роль доброго и преданного рыцаря, а другому — роль дракона, пожирающего младенцев.
— А потом?
— Предположим, он приходит к выводу, что наиболее действенный метод — убедить пироманов уничтожить инсектоведов. Тотчас средства пропаганды на трех планетах начинают упоминать инсектоведов как бы между делом, но обязательно в нелестном контексте. Постепенно к этому типу мутантов возникает подсознательное предубеждение. Их показывают во все более неблагоприятном свете, пока наконец большинство людей — под которыми я подразумеваю как пешек, так и мутантов других типов — не начинает считать инсектоведов неслыханными подонками.
— Черт побери! — проскрежетал Кейдер.
— После этого следуют коварные намеки на то, что инсектоведы ненавидят пироманов за их способность убивать насекомых. Время от времени публике мягко намекают — как хорошо, что на свете есть пироманы, которые могут нас защитить.
— Черт! — побагровел Кейдер.
— В нужный момент — не забывайте, что важнее всего точный расчет, — произносится хорошо разрекламированная официальная речь в защиту инсектоведов, призывающая к единству и терпимости и авторитетно опровергающая абсурдные слухи о том, что некие разумные насекомые якобы планируют захватить три планеты с помощью предателей-инсектоведов. В итоге публика — опять-таки включая мутантов других типов — приходит к выводу, что дыма без огня не бывает.
— Они не поверят во всю эту чушь, — возразил Кейдер, хотя в душе понимал, что подобное вполне возможно.
— Публика поверит во что угодно, в любой бред, если он носит печать официального одобрения, достаточно долго поддерживается, никем не опровергается и играет на людских страхах, — сказал Рэйвен. — Представьте, что все уже основательно взвинчены, — и что последует дальше?
— Что же?
— Некое событие, которое даст толчок цепной реакции.
Рэйвен попытался подобрать подходящий пример.
— В Зубчатых горах «находят» специально положенный там лицом вниз скелет и поднимают вокруг него в сто раз больший шум, чем он того заслуживает. Распространяются инспирированные слухи о том, что ни в чем не повинный пироман погиб от руки убийцы-инсектоведа. Далее следуют другие, столь же воздействующие на эмоции сказки. Некий подстрекатель поднимает толпу — как раз тогда, когда по странному совпадению полиция занята чем-то другим. Новость об этом тотчас распространяется, обрастая по пути подробностями.
Наклонившись, он посмотрел Кейдеру прямо в глаза. Взгляд Рэйвена был холоден как лед.
— Не успеете вы опомниться, как вы и все остальные опознанные инсектоведы будете спасаться бегством от воющей толпы обычных людей, возглавляемой мутантами других типов и пироманами, стремящимися добраться до вас первыми!
— А Торстерн в это время будет сидеть и улыбаться? — предположил Кейдер, показав большие зубы.
— Вы все отлично поняли, друг мой. С помощью напуганного человечества он искоренит последнего инсектоведа, которого удастся найти, и этот тип мутантов вымрет. Затем последует тщательно рассчитанный период мира и спокойствия, прежде чем пропаганда не начнет постепенно обращаться против новых жертв, например микроинженеров.
— Он никогда этого не сделает, — заявил Кейдер.
— Может, не сделает, а может, сделает. Видели последний сериал по спектровидению?
— Нет, не видел. У меня есть способы получше впустую тратить время.
— Вы пропустили нечто крайне важное. В нем участвовали мутанты.
— И что же? Мутанты и раньше были героями сериалов.
— Да, конечно. Так что этот сериал, возможно, и не имеет особого значения. Но он может быть началом тайной кампании, которая завершится, когда в живых не останется ни одного человека со сверхспособностями.
Немного помолчав, Рэйвен добавил:
— Герой был телепатом, а крайне отвратительный злодей — инсектоведом.
— Он никогда этого не сделает! — повторил Кейдер, на этот раз громче. На лбу его пульсировала жилка. — Я убью его раньше!
— Это все, о чем я вас прошу. Я пришел сюда, поскольку вы передо мной в долгу. И ещё потому, что недавно вы были боссом целого скопища мутантов и, возможно, сумеете снова их собрать. Вы обладаете смертоносной силой, и у вас хватит ума ею воспользоваться. Не трогайте Торстерна, пусть живёт — но постоянно следите за его намерениями. Если увидите, что он снова собирается перессорить человечество…
— Тогда он долго не проживет, — с мрачной решимостью пообещал Кейдер. — И это вовсе не будет оказанной вам услугой. Я стану защищаться! И меня не будут мучить угрызения совести, когда — и если — наступит такой момент. Человек имеет право на самозащиту.
Он окинул Рэйвена расчетливым взглядом.
— Могу лишь предполагать, что вам защищаться потребуется намного раньше, чем мне. Что вы намерены предпринять?
Рэйвен встал.
— Ничего, — сказал он.
— Ничего? — Кейдер удивлённо приподнял густые брови. — Почему?
— Возможно, в отличие от вас я не в состоянии действовать разумно, когда дело касается меня самого. — Рэйвен открыл дверь, — А может, мне нравится перспектива стать мучеником.
— Если это ирония, я ее не понимаю. Если же нет — вы наверняка сумасшедший!
Кейдер хмуро смотрел ему вслед.
Развалившись дома в надувном кресле, Рэйвен сказал Лейне:
— Может возникнуть необходимость в новом вмешательстве. Но не со стороны нам подобных. Планам людей будут противостоять люди. Ты рада?
— Я бы радовалась куда больше, если бы ты пришел к этому выводу с самого начала, — слегка раздраженно ответила она.
— Они заслужили право на свой маленький кусочек судьбы, верно? — Рэйвен насмешливо взглянул на Лейну.
Она покорно вздохнула.
— Проблема мужчин в том, что они никогда не взрослеют и остаются безнадежными романтиками. — Большие глаза женщины в упор смотрели на него. — Ты прекрасно знаешь, что эти ничтожные двуногие не имеют права ни на что, кроме защиты от денебиан.
— Будь по-твоему, — сказал Рэйвен.
Продолжать с ней спор не имело смысла — она была полностью права.
— Кроме того, — продолжала Лейна, — пока ты занимался менее важными делами, я сидела и слушала. В районе Веги появились двенадцать черных кораблей.
Рэйвен напрягся.
— Вега! Они никогда ещё так не приближались.
— Они могут оказаться ещё ближе и в конце концов прилететь сюда. Или отправиться совсем в другую сторону и не появиться в этом секторе космоса в ближайшие десять тысяч лет.
Лейна больше ничего не сказала, но Рэйвен знал, о чем она недоговаривает.
— Не слишком удачное время для глупого риска.
— Тактическая ошибка не имеет значения, если есть возможность скрыть ее и наверстать упущенное, — заметил он, — Думаю, надо пойти узнать новости.
Поднявшись наверх, Рэйвен откинулся на спинку кресла и, распахнув свой разум, попытался выделить из бормотания эфира то, что исходило из района Веги. Это было нелегко — слишком многие говорили одновременно.
— Трехногие прыгуны с Рэмиса сбежали в болота и в страхе отказываются от любого контакта с денебианами. Похоже, денебиане считают планету непригодной для своих целей и готовятся к отбытию.
— …вмешались в мысли пилотов и направили весь конвой в сторону Зебулама, новой звёзды в пятьдесят первом секторе Расщелины. Им до сих пор кажется, что они летят верным курсом.
— Я попросила его об этом. Он отказался столь резко и яростно, что после этого просто не мог дать разрешение. Когда он наконец опомнился, было уже поздно — удачный момент миновал. Так что теперь придётся ждать другого. А пока…
— Вельтенстильцы перепугались до смерти, когда из тьмы появился крейсер и захватил их с помощью силовых лучей. Денебианам не потребовалось и одной тысячной единицы времени, чтобы понять, что корабль, который они поймали, — грубая конструкция под управлением относительных дикарей. Они отпустили пленников, не причинив им вреда.
— …двенадцать кораблей веерным строем продолжают двигаться в сторону Веги, бело-голубой звёзды в сто девяносто первом секторе, край Длинной Ветви.
Рэйвен выпрямился и посмотрел на ночное небо. Длинная Ветвь сияла в зените, словно просвечивающая вуаль. Земляне называли ее Млечным Путем. Между Землей и малозначительной точкой во тьме находились тысячи планет, способных отвлечь внимание приближающихся кораблей. Но корабли могли и продолжать двигаться прежним курсом, игнорируя прочие приманки. Предоставленные самим себе, денебиане были непредсказуемы.
Конец, который предвидела Лейна, наступил через три недели. За это время ни по радио, ни по спектровидению ничего не упоминалось о недавней вражде между планетами, во всех передачах не просматривалось никаких зловещих тенденций. Мутанты снова появлялись в разных развлекательных программах, но извечные роли героя, героини и злодея распределялись между ними с полной беспристрастностью.
Двенадцать больших черных кораблей сменили курс и теперь приближались к восьми незаселенным планетам второстепенной двойной звёзды. Продвижение к Веге было остановлено — по крайней мере временно.
Светило яркое теплое утреннее солнце. Небо было голубым и чистым, если не считать низких облаков над восточным горизонтом и изгибающегося белого следа, уходящего в стратосферу. «Фантом» снова стартовал к Венере.
Первым признаком того, что за ошибки приходится платить и что прошлое порой весьма неприятным образом нагоняет настоящее, стал четырехместный вертолет, появившийся с запада и приземлившийся возле кратера, в котором уже начали расти разноцветные водоросли. Из вертолета вышел один человек.
Лейна впустила его в дом. Молодой, хорошо сложенный, с энергичным лицом, он был младшим агентом земной разведки, субтелепатом, способным читать чужие мысли, но не экранировать свои. С точки зрения тех, кто его послал, он был идеальным кандидатом для своей особой миссии — с открытым и обезоруживающим взглядом, из тех, с кем сразу устанавливаются доверительные отношения.
— Меня зовут Грант, — представился он.
Его статус диктовал особые условия, и агент говорил вслух, зная, что мысленное общение ставит его в невыгодное положение по сравнению с истинным телепатом.
— Я прибыл сообщить вам, что майор Ломакс из земной разведки хотел бы вас видеть, и чем скорее, тем лучше.
— Это срочно? — спросил Рэйвен.
— Думаю, да, сэр. Он поручил мне доставить вас и эту женщину на нашем вертолете, если вы готовы отправиться в путь немедленно.
— О, так он хочет видеть нас обоих?
— Да, он спрашивал про вас и про эту женщину.
— Вам известно, по какому поводу?
— Боюсь, нет, сэр. — Выражение лица Гранта было совершенно искренним, и его незащищенные мысли подтверждали его слова.
Рэйвен вопросительно взглянул на Лейну.
— На этом все может кончиться. Что скажешь?
— Я готова, — тихо сказала она, посмотрев на посетителя. Глаза ее вспыхнули.
Покраснев, Грант беспокойно переминался с ноги на ногу, страстно желая скрыть неумолимо рвущиеся наружу мысли: «Она смотрит на меня, прямо внутрь меня, прямо туда, где я прячусь. Если бы только она не умела этого делать! Или если бы я мог точно так же заглянуть внутрь нее. Она большая и неуклюжая — но очень красивая».
Лейна улыбнулась, но тактично промолчала, сказав лишь:
— Я возьму пальто и сумочку, Дэвид. Потом мы сможем отправиться.
Когда Лейна появилась снова, они направились к ожидавшей их машине. Вертолет плавно поднялся в воздух и полетел на запад. В течение всего путешествия, длившегося час, никто не произнёс ни слова. Грант вёл себя чисто по-деловому, управляя машиной и не позволяя своим мыслям выходить из обычного русла.
Лейна смотрела на простиравшийся внизу яркий пейзаж, не сводя от него взгляда, словно видела в первый раз — или в последний. Рэйвен закрыл глаза и настроился на далекий зов, недоступный обычному телепату.
— Дэвид! Дэвид!
— Да, Чарльз?
— Они увозят нас.
— Нас тоже, Чарльз.
Вертолет снизился и начал опускаться к одинокому зданию, стоящему на продуваемой ветрами вересковой пустоши. Приземистое и прочное, оно напоминало заброшенную энергостанцию или склад взрывчатки.
Коснувшись земли, машина пару раз подпрыгнула и села. Грант вышел и неловко помог выйти Лейне. Подойдя к бронированной входной двери, он нажал на кнопку в толстой кирпичной стене. Открылось маленькое окошечко, словно ирисовая диафрагма; за ним оказался глазок сканера.
Окошко закрылось, из-за двери донеслось негромкое гудение механизма, отодвигавшего огромные засовы.
— Похоже на крепость, — невинно заметил Грант.
Дверь распахнулась. Рэйвен и Лейна вошли внутрь, Грант направился к вертолету.
Обернувшись на пороге, Рэйвен сказал Гранту:
— Мне это напоминает крематорий.
Затем бронированная дверь скрыла Рэйвена из виду, засовы снова задвинулись. Грант немного постоял, глядя на дверь, на кирпич, на прочные стены без окон, и содрогнулся.
«Ну и ну! Что за дурацкая мысль!»
Он мрачно поднял вертолет в воздух, отметив, что солнце уже не кажется ему таким теплым, как прежде.
За дверью тянулся длинный коридор.
Отдаленный раскатистый голос велел:
— Идите прямо вперёд. Вы найдете меня в комнате в конце коридора. Сожалею, что не смог вас встретить, но знаю, вы меня простите.
Голос был вполне реальным, учтивым и вежливым, но странно безличным и лишенным теплоты. А когда Рэйвен и Лейна увидели говорившего, оказалось, что внешность его вполне под стать голосу.
Сидевший за низким длинным столом майор Ломакс оказался худощавым человеком лет тридцати, со светлыми короткими волосами, с пристальным взглядом голубых, почти немигающих глаз. Самой примечательной его чертой была крайняя бледность: лицо его было белым, почти восковым, слегка перекошенным.
Ломакс показал на двойное надувное кресло, единственное место, где можно было сесть.
— Садитесь, пожалуйста. Спасибо за то, что прибыли так быстро.
Он перевёл взгляд с Рэйвена на Лейну и обратно.
— Прошу прощения, что не встретил вас у дверей. У меня проблемы со здоровьем, и мне трудно стоять, не то что ходить.
— Мне очень жаль, — сочувственно сказала Лейна.
Понять его было нелегко. Быстрая проверка показала, что Ломакс — выдающийся телепат с исключительно эффективным мысленным экраном. Он закрывал свой разум так надежно, как только было в человеческих силах. Несмотря на это, Рэйвен и Лейна смогли бы пробиться сквозь защиту, нанеся одновременный неотразимый удар — но, по взаимному согласию, отказались от подобных попыток. Ломакс наверняка почувствовал их первое осторожное касание, но на его бледном напряженном лице ничего не отразилось.
Положив перед собой тонкую стопку отпечатанных на машинке листов, Ломакс продолжал тем же холодным, бесстрастным голосом:
— Не знаю, подозреваете ли вы о цели данной беседы. Не знаю, на какие действия эта беседа может вас подтолкнуть, но, прежде чем мы начнем, хочу сообщить, что мои инструкции полностью записаны здесь.
Он постучал пальцами по бумагам.
— Они были разработаны для меня во всех подробностях, и все, что я должен делать, — беспрекословно им подчиняться.
— Звучит зловеще, — заметил Рэйвен. — Ладно, продолжайте.
Никакой видимой реакции не последовало. Белое как мел лицо осталось неподвижным и бесстрастным, подобно лицу мумии, — словно этот человек отлично играл роль интеллектуального автомата.
Взяв верхний лист, Ломакс пробежал его глазами.
— Прежде всего я должен передать вам личное сообщение от мистера Карсона, главы земной разведки. Когда ему сообщили о намечающейся с вами беседе, он высказал своё крайнее неодобрение, пытался помешать всеми доступными законными средствами, но его требования были отклонены. Он просил передать вам своё искреннее почтение и заверить: независимо от того, что может случиться в этом здании, он всегда будет относиться к вам обоим с величайшим уважением.
— Господи! — сказал Рэйвен. — Это ещё хуже.
Ломакс хладнокровно пропустил его слова мимо ушей.
— Беседа будет вестись исключительно вслух. На то есть причина, поскольку разговор записывается для тех, кто организовал нашу встречу.
Отложив верхний лист в сторону, он взял следующий и продолжал, словно робот:
— Вам следует знать, что я был выбран для нынешней задачи в силу редкого сочетания различных качеств. Я член земной разведки и телепат, хорошо умеющий скрывать собственные мысли. И последнее, но не менее важное обстоятельство — физически я полная развалина.
Подняв взгляд, он встретился глазами с Лейной, и впервые на его лице мелькнула тень легкого беспокойства. Как и Грант, как и многие другие, Ломакс испытывал странную тревогу, когда в него заглядывали столь глубоко.
— Не стану утомлять вас подробностями, — поспешно продолжал он. — Если коротко — я попал в катастрофу и был сильно искалечен. Для меня сделали все возможное, но жить мне осталось не так уж долго, ожидание конца становится все болезненнее, и я буду только рад отправиться на тот свет.
Голубые глаза уставились прямо на Рэйвена и Лейну, в них безошибочно читался вызов.
— Хочу, чтобы вы запомнили, поскольку это самое важное: мое психическое состояние таково, что я буду рад умереть. И потому меня невозможно запутать угрозой смерти.
— Нас тоже, — вежливо заверил Рэйвен.
Слова его несколько сбили Ломакса с толку. Он ожидал гнева, возмущения — но не этого. С трудом скрывая удивление, он снова перевёл взгляд на бумаги.
— Далее, хоть я и не боюсь гибели, я буду вынужден действовать, если моя жизнь окажется под угрозой. Я прошёл специальный курс психоподготовки, в результате которой в моем мозгу была создана особая мыслительная цепь. Она не является частью моего обычного мыслительного процесса и не может быть обнаружена любым другим телепатом. Эта цепь автоматически включается в тот момент, когда мне грозит смерть или потеря свободы личности. Она заставит меня сделать кое-что — не думая, инстинктивно, в результате чего мы трое будем немедленно уничтожены.
— Похоже, за всей этой подготовкой стоит некто, напуганный до смерти, — нахмурившись, заметил Рэйвен.
Не обращая на него внимания, Ломакс решительно продолжал:
— Что именно я сделаю — мне неизвестно и не будет известно до последнего момента. Таким образом, вы ничего не добьетесь, даже если каким-то образом преодолеете мой мысленный экран и попытаетесь найти в моих мыслях то, чего там осознанно не существует. Вы ничего не добьетесь, пытаясь загипнотизировать меня или подчинить себе какими-либо иными сверхъестественными средствами. Напротив, вы потеряете все. Вы погибнете.
Двое в надувном кресле переглянулись, всеми силами демонстрируя ошеломление и ужас. Ломакс играл определенную роль — но и они тоже.
Ситуация выглядела довольно необычно, ей не было аналога в истории человечества, поскольку каждая сторона скрывала от другой свои мысли, каждая сторона имела на руках козырь в виде власти над жизнью и смертью, каждая сторона была уверена в своей победе. И каждая по-своему была права!
Глядя на Ломакса, который старался на нее не смотреть, Лейна раздраженно пожаловалась:
— Мы пришли сюда с добрыми намерениями, полагая, что кому-то, возможно, понадобилась наша помощь. Однако нас встречают как отъявленных преступников, натворивших бог весть что. Против нас не выдвинуто никаких обвинений, нам отказано в праве на честное правосудие. Что мы такое совершили, раз заслужили подобное к себе отношение?
— В исключительных случаях приходится использовать исключительные методы, — равнодушно заметил Ломакс. — Дело не столько в том, что вы совершили, сколько в том, что вы можете в конечном счете совершить.
— Нельзя ли выражаться понятнее?
— Потерпите немного, я как раз к этому перехожу.
Он снова посмотрел на бумаги.
— Эго перечень собранных фактов; его вполне достаточно, чтобы вы поняли, почему вы здесь. Некоторые вопросы, на которые было обращено внимание Мирового Совета…
— Заговорщиком по имени Торстерн? — предположил Рэйвен, представляя себе, как нахмурится Эммануил, услышав в записи его слова.
— …вынудили провести тщательное расследование, касающееся вашей деятельности, особенно во время вашей недавней операции от имени земной разведки, — упрямо продолжал Ломакс. — Данное расследование в дальнейшем коснулось и этой женщины, с которой вы… живёте.
— В ваших устах это звучит отвратительно, — упрекнула Лейна.
— Данные, собранные из многочисленных источников, были объединены в исчерпывающий доклад, после ознакомления с которым председатель Герата принял решение назначить специальную комиссию для изучения всех деталей и выработки соответствующих рекомендаций.
— Кто-то, похоже, считает нас весьма важными персонами.
Рэйвен посмотрел на Лейну, которая ответила ему взглядом:
«Я же тебе говорила!»
— Состоящая из двух членов Мирового Совета и десяти ученых комиссия установила на основании свидетельских показаний, что вы обладаете сверхъестественными способностями восьми различных типов — шести известных и двух прежде неизвестных. Иначе говоря, в дополнение к телепатическим способностям, которых вы никогда не скрывали, вы обладаете также гипнотическими, причём столь мощными, что вам удалось заставить свидетелей приписать вам способности, на самом деле у вас отсутствующие. Либо свидетели не заслуживают доверия, либо они были введены вами в заблуждение. В любом случае результат один: факты говорят о том, что вы — мутант, обладающий многими талантами.
— Это преступление? — спросил Рэйвен, даже не думая возражать.
— У меня нет личной точки зрения на этот счёт. — Ломакс наклонился вперёд, держась за живот, лицо его побледнело ещё больше. — Позвольте продолжить. Если бы показания свидетелей ограничились перечисленным, Мировой Совет вынужден был бы признать, что мультимутанты действительно существуют вопреки так называемым законам природы. Но факты подтверждают также иную теорию, к которой склоняются некоторые члены комиссии, в то время как другие отвергают ее как фантастическую.
Двое в надувном кресле с посмотрели на него с любопытством и некоторым интересом. Но не более того. Никакой тревоги, никакого страха, что от них могут избавиться как от тайных вражеских агентов. Они вжились в роль, которую намеревались играть, столь же безукоризненно, как вжился в свою роль Ломакс.
— Вы имеете право ознакомиться с бесспорными подтверждениями вышесказанного, — продолжал Ломакс, откладывая в сторону очередной лист. — Тщательное изучение вашего прошлого показывает, что вы являетесь достаточно необычными личностями по нынешним стандартам. Собственно, так же тщательно мистер Карсон проследил вашу родословную и пришел к тем же самым выводам.
Ломакс болезненно поморщился и проговорил уже медленнее:
— Однако, учитывая сочетание способностей его предков, Дэвид Рэйвен должен быть всего лишь выдающимся телепатом, способным воспринимать и передавать мысли на огромные расстояния. Вполне возможно — и это не противоречит никаким известным законам, — его мысленная сила делает его первым из известных телепатов, не подвластных чужому гипнозу. Но не более того. Это предел его наследственных талантов.
Следующую фразу Ломакс особо подчеркнул:
— Он не может обладать собственными гипнотическими или квазигипнотическими способностями, даже будучи мультимутантом, поскольку среди его предков нет ни одного гипнотизера.
— Это может быть… — начала Лейна.
— То же самое относится и к вам, — перебил ее Ломакс. — А также к двум вашим коллегам на Венере, с которыми сейчас проводится точно такая же беседа с теми же мерами предосторожности.
— И им точно так же угрожают? — спросил Рэйвен.
Ломакс не обратил внимания на его слова. Будучи идеально дисциплинированным человеком, он не отвечал ни на какие вопросы, кроме тех, что непосредственно касались его задачи.
— Подтверждение номер два: мы выяснили, что Дэвид Рэйвен умер или находился в состоянии клинической смерти, а затем был реанимирован. Врача, совершившего этот подвиг, в качестве свидетеля уже не вызвать, так как сам он умер три года назад. Если рассматривать эпизод с реанимацией как отдельный случай, в нем нет ничего выдающегося. Подобное порой случается, хотя и редко. Однако событие становится весьма примечательным, если его рассматривать в связи с другими фактами.
Взгляд голубых глаз на мгновение упал на Лейну.
— Например, с тем, что эта женщина однажды отправилась купаться, попала в мощный водоворот и едва не утонула, но была возвращена к жизни с помощью искусственного дыхания. В придачу ваши двое приятелей на Венере тоже в своё время едва избежали гибели.
— То же самое было и с вами, — возразил Рэйвен. — Вы сами об этом сказали. Вам повезло, что вы живы, — если это можно назвать везением!
С трудом не поддавшись искушению признать своё спасение чудесным, но вместе с тем возразить, что такая жизнь не доставляет никакого удовольствия, Ломакс поколебался, потёр живот и мрачно продолжал:
— Подтверждение номер три само по себе малозначительно. Мистер Карсон рассказывал вам о некоторых экспериментах с земными космическими кораблями, поэтому не будет вреда, если я добавлю ещё кое-что. Он не сообщил вам всего. Короче говоря, наш последний исследовательский корабль ушёл в космос намного дальше, чем вы предполагали. После возвращения пилот доложил, что его преследовали неопознанные объекты неизвестного происхождения. Из показаний приборов он мог лишь понять, что объекты эти — металлические, излучающие тепло. Их было четыре, они летели на одной линии, на слишком большом расстоянии, чтобы их можно было разглядеть невооруженным глазом. Однако, когда пилот сменил курс, они сделали то же самое, несомненно, пустившись в погоню. Их скорость и маневренность были намного выше, чем у нашего корабля.
— Тем не менее ему удалось уйти? — скептически улыбнулся Рэйвен.
— Это такая же загадка, как сама погоня, — ответил Ломакс. — Пилот утверждает, что четыре объекта быстро его нагоняли, когда вдруг перед ними появилось несколько странных вспышек, после чего они легли на обратный курс и улетели. Он убежден, что объекты эти были искусственными, и его слова официально подтверждены.
— И какое это имеет отношение к нам?
Глубоко вздохнув, Ломакс торжественно объявил:
— В космосе существует другая жизнь, причём не столь далеко от нас. О внешности, могуществе, технологиях и образе мыслей представителей этих форм жизни можно только догадываться. Они могут быть в достаточной мере гуманоидными для того, чтобы притворяться настоящими людьми, для достоверности используя личности реальных умерших.
Ломакс отложил в сторону лист и взялся за следующий.
— Или же они могут оказаться паразитическими по своей природе, способными захватывать и оживлять тела других существ, прячась под идеальными личинами. Мы не располагаем на этот счёт никакими данными, но можем думать, воображать и просчитывать бесчисленные возможности.
— От страха порой снятся дурные сны, — заметил Рэйвен.
— Мне кажется, все это ужасно глупо, — вмешалась Лейна. — Вы что, всерьез считаете нас зомби, которыми управляют разумные паразиты из космоса?
— Я ничего не считаю, уважаемая. Я просто зачитываю бумаги, подготовленные моим руководством, выводы и мотивы которого я не склонен оспаривать. Это моя работа.
— И каковы же выводы?
— Выводы таковы: комиссия доложила председателю Герата, что все вы — пара с Венеры и вы двое — принадлежите к одному и тому же типу. Во-вторых, происхождение этого типа не удается достоверно определить. Вопреки правилу, гласящему, что мутантами наследуется лишь доминантная способность предков, вы вполне можете быть мультимутантами, родившимися естественным путем. В таком случае в так называемые законы генетики необходимо внести изменения. С другой стороны, вы можете оказаться негуманоидной формой жизни, маскирующейся под людей и живущей среди нас, до последнего времени не вызывая никаких подозрений.
— С какой же целью?
Вопрос нисколько не взволновал Ломакса. Проведя рукой по жестким волосам, он устало ответил:
— Цели других форм жизни никому не известны. Мы ничего о них не знаем — пока. Однако мы вполне можем сделать одно допущение.
— Какое же?
— Если бы намерения другой формы жизни были дружественными, она открыто вступила бы в контакт, не пытаясь скрываться.
— То есть, по-вашему, тайный контакт доказывает враждебные намерения?
— Именно!
— Не могу представить ничего более абсурдного, — болезненно сморщилась Лейна, — чем считать людей нелюдью.
— Повторяю ещё раз, уважаемая, — с холодной вежливостью проговорил Ломакс, — лично я не строю никаких предположений. Я всего лишь представитель, которому поручено сообщить вам о заключениях экспертов. Они утверждают, что вы — либо мультимутанты, либо негуманоидные формы жизни, причём последний вариант наиболее вероятен.
— Мне кажется, это просто оскорбительно, — с женской непоследовательностью заявила Лейна.
Ломакс пропустил ее слова мимо ушей.
— Если окажется, что представители иной формы жизни забросили своих разведчиков на три планеты без нашего ведома, можно сделать логический вывод, что они прилетели отнюдь не с мирными целями. Только преступник вползает в дом подобно ядовитому пауку. Честный человек стучится в парадную дверь.
— Вполне разумно, — невозмутимо кивнул Рэйвен.
— Таким образом, если некая форма жизни, достаточно могущественная и разумная, чтобы покорить космос раньше нас, затеяла против нас тайную операцию, это означает, что человечество вскоре столкнется с величайшим кризисом в истории!
Ломакс сделал широкий жест.
— Отсюда и эта исключительная процедура. Захватчики из космоса находятся вне наших законов и не имеют права на защиту.
— Понятно.
Потирая подбородок, Рэйвен задумчиво взглянул на Ломакса.
— И что нам теперь делать?
— Теперь вам придётся доказать, что вы — родившиеся естественным путем люди, а не иная форма жизни. Доказательства должны быть неопровержимыми, а свидетельства — бесспорными.
— Черт побери, — в притворном гневе рявкнул Рэйвен, — а вы-то сами можете доказать, что не явились откуда-нибудь с Сириуса?
— Не буду с вами спорить, как и позволять действовать мне на нервы.
Ломакс ткнул большим пальцем в последний лист бумаги.
— Для меня важно лишь то, о чем сказано здесь. Там говорится, что вы должны предоставить неопровержимые доказательства того, что вы люди, под чем понимается высшая форма жизни родом с Земли.
— Иначе?..
— Земля будет предполагать худшее и предпримет все шаги, чтобы защититься любыми доступными средствами. Сперва она уничтожит всех троих, находящихся в этой комнате, одновременно поступив так же с теми, кто на Венере, и будет готова отразить любую атаку, направленную на нас извне.
— Гм! Всех троих, говорите? Весьма смело с вашей стороны!
— Я уже говорил, почему выбрали именно меня, — напомнил Ломакс. — Я готов на такое в случае необходимости, особенно учитывая, что меня заверили — смерть будет сверхбыстрой и безболезненной.
— Неплохое утешение, — загадочно сказала Лейна.
Ломакс поглядел на нее, потом на Рэйвена.
— Я отправлюсь вместе с вами исключительно затем, чтобы лишить вас последнего возможного пути к бегству. Один из вас не сможет обеспечить себе спасение, завладев моей личностью. Никакая иная форма жизни — если вы таковой окажетесь — не выйдет из этой ловушки под личиной человека по имени Ломакс. Мы вместе останемся в живых или вместе умрем — в зависимости от того, предоставите ли вы доказательства, которых требует мое руководство.
Он самодовольно улыбнулся. Впервые его столь ненавидимое физическое состояние давало ему несокрушимую власть. При данных обстоятельствах его способность с абсолютным спокойствием рассуждать о собственной смерти могла внушить противнику неподдельный ужас.
Если ты лишен страха, который переполняет твоих врагов, конфликт может разрешиться лишь одним образом — поражением трусов. Ломакс, как и стоявшие за ним люди, считал само собой разумеющимся, что любая форма жизни, гуманоидная или негуманоидная, ценит свою жизнь чересчур высоко, чтобы относиться к смерти с присущим ему презрением.
В этом отношении он полностью ошибался — как и те, кто тщательно планировал и готовил операцию. Самым сложным для предполагаемых жертв было скрыть, что Ломакс ошибается.
Главным было не дать этого понять, а передать записывающей аппаратуре серию реакций, явно нормальных с человеческой точки зрения.
— Множество невинных, — с подобающей случаю тревогой заметил Рэйвен, — погибли из-за постоянных предрассудков и панических страхов других. На этой планете всегда хватало охотников на ведьм.
Беспокойно шевельнувшись в кресле, он спросил:
— Сколько у нас времени? Есть какие-то ограничения?
— Не по часам. Или вы выкладываете свои доказательства, или нет, — с усталым безразличием сообщил Ломакс. — Если можете представить доказательства — начинайте незамедлительно. Если нет — одна лишь мысль об этом рано или поздно приведет вас в отчаяние. И тогда вы попытаетесь вырваться. Когда это произойдёт, я…
Он не договорил.
— Вы среагируете соответственно?
— Именно!
Опустив локти на стол, Ломакс подпер руками подбородок с видом человека, готового к неизбежному.
— Я весьма терпелив, и вы в полной мере можете пользоваться моим терпением. Но советую вам не тянуть, пытаясь просидеть тут неделю.
— Это похоже на очередную угрозу.
— Это дружеское предупреждение, — поправил Ломакс. — Хотя оснований подозревать пару на Венере куда меньше, чем вас, было решено, что они такие же, как вы. С ними сейчас проводится точно такая же беседа. Все вы стоите друг друга, и вас отпустят или уничтожат всех вместе.
— То есть между Землей и Венерой сейчас установлена связь? — спросил Рэйвен.
— Верно. В экстренной ситуации с Земли или с Венеры будет передан соответствующий сигнал, и результат на обеих планетах будет одинаков. Вот почему мы держим две пары раздельно. Чем больше времени потратит впустую одна, тем больше шансов, что и другой тоже будет вынесен приговор.
— Неплохо организовано, — заключил Рэйвен.
— У вас есть две возможности покинуть этот мир навсегда: от моих рук, если я буду вынужден это сделать, или от рук ваших союзников на Венере. — Ломакс едва заметно улыбнулся. — Вы сейчас находитесь в весьма неблагоприятном положении: утверждаете, что в состоянии договориться с врагами, но только Бог способен спасти вас от друзей.
Глубоко вздохнув, Рэйвен откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, будто сосредоточившись на переплете, в который он попал. То, что Ломакс мог попытаться подслушать его мысли, нисколько не беспокоило Рэйвена. Он был полностью уверен в непроницаемости своего мысленного экрана, за который не мог проникнуть ни один земной телепат.
— Чарльз! Чарльз!
Ответ пришел не сразу — Чарльз был полностью поглощен собственной судьбой, и ему понадобилось время, чтобы отвлечься.
— Да, Дэвид?
— Как сейчас у вас дела?
— Нам рассказывают, как четыре денебианина погнались за землянином, но повернули обратно. — Чарльз мысленно усмехнулся. — Не могу представить, что вынудило их так поступить?
— Вы отстаете от нас на несколько минут. Мы уже близимся к концу. Кто с вами общается?
— Глубокий старик. Вполне здравомыслящий, но уже стоящий одной ногой в могиле.
— Наш помоложе, — сообщил Рэйвен. — Жертва прискорбного случая. Настолько прискорбного, что не будет ничего удивительного, если у него случится серьезный приступ и он не выдержит напряжения. Мы можем сделать так, что для записывающей аппаратуры это будет выглядеть нормально. Печальный, но естественный конец. Думаю, мы вполне сможем воспользоваться его состоянием.
— Что ты предлагаешь?
— Мы скормим микрофонам небольшую житейскую драму — чтобы достоверно изобразить свою невиновность. Потом у него случится приступ, мы среагируем естественным образом, и он тоже среагирует, поскольку не сможет иначе. В результате ваша проблема будет решена, так как мы совершим фальстарт и не дадим вам шанса сказать хоть слово в свою защиту.
— Сколько ещё осталось?
— Несколько минут.
Открыв глаза с видом человека, который нашёл отличное и внушающее надежду решение, Рэйвен взволнованно заявил:
— Послушайте, если моя жизнь известна во всех подробностях, то очевидно, что мое тело могло быть похищено только в момент моей смерти и воскрешения.
— Без комментариев, — пожал плечами Ломакс. — Эго будут решать другие.
— Они наверняка согласятся, — уверенно сказал Рэйвен. — Теперь, допуская, что некая иная форма жизни может завладеть телом другого существа, — как она может завладеть чем-то столь нематериальным, как его воспоминания?
— Не спрашивайте меня — я не специалист.
Ломакс сделал заметку в блокноте.
— Продолжайте.
— Если я смогу сослаться на детские воспоминания начиная с трех лет, — продолжал Рэйвен, превосходно изображая торжество, — и правдивость большинства этих воспоминаний смогут подтвердить те, кто сейчас жив, что вы тогда скажете?
— Не знаю, — сказал Ломакс, — Это предложение сейчас рассматривается. Сигнал сообщит мне, следует ли вам развивать эту тему.
— Что, если я докажу, что в молодости я сознательно подавлял свои способности, понимая, что я не такой, как все? И докажу, что встреча четырех похожих людей — не более чем следствие тяги к себе подобным?
— Может, этого хватит, а может, нет, — уклончиво заметил Ломакс. — Скоро услышим.
Неожиданно лицо его исказилось, на лбу выступили капли пота. Он взял себя в руки, демонстрируя железную волю.
— Если хотите предложить ещё какие-нибудь доказательства — сейчас самое время.
Окинув комнату мысленным взглядом, Рэйвен увидел объектив сканера, провода записывающего устройства глубоко в стене, крошечную кнопку на полу рядом с правой ногой Ломакса, кабели, ведущие от нее к устройству в подвале. Без труда обследовав устройство, Рэйвен оценил действенность смертоносного луча, который оно должно было выпустить.
Они с Лейной знали обо всем этом с самого начала. Кабели легко можно было отсоединить — силой мысли, не поднимаясь с кресла. Точно также легко было заклинить кнопку или отключить источник питания. Хотя Ломакс считал иначе, путь наружу был открыт — но, к сожалению, удачное бегство стало бы их полным разоблачением.
Случившееся показало, что наружу выплыло слишком много. Любой ценой следовало отвести от себя подозрения, тщательно наведя противника на ложный след и в то же время полностью ликвидировав источники запретной информации. Теневым фигурам на другом конце провода следовало скормить успокоительные данные, на основании которых были бы сделаны неверные выводы.
Самым главным было соблюсти тайну. Ни одна крупица истины не должна была задержаться в мозгу любого двуногого, не говоря уже о том, чтобы оттуда эту истину извлекли другие. Люди пребывали в блаженном неведении, и так должно было продолжаться — любой ценой. Любая толика знаний могла оказаться крайне опасной. Ее следовало уничтожить навсегда.
Что касается воли, маячившей за бронированной дверью, — это была лишь ничтожная, ограниченная, третьесортная разновидность свободы. Свобода ребёнка играть на улице. Свобода младенца мочить подгузники и трясти погремушкой, свобода гусеницы, ползающей в мнимой безопасности под древесным листом.
Рэйвен мимоходом коснулся руки Лейны, став с ней единым целым. За тем, что должно было сейчас произойти, наблюдали сканеры, о которых следовало позаботиться. А потом останутся лишь слепая, идиотская записывающая аппаратура, маленькая кнопка и смертоносный излучатель.
— Наряду с известными мутантами, — сказал Рэйвен, стараясь говорить как можно убедительнее, — существуют и всегда существовали неизвестные их разновидности. Из-за этого факта данные о предках могут оказаться недостаточными или ввести в заблуждение. Например, если мой дед со стороны матери, будучи абсолютным негодяем, тщательно позаботился о том, чтобы скрыть свои гипнотические способности, которые использовал исключительно в незаконных целях, вполне можно предположить, что…
Он не договорил. Лицо Ломакса снова исказилось, он упал грудью на стол. Прежде чем Ломакс успел прийти в себя, Лейна, как и было условлено, удивлённо вскрикнула:
— Дэвид, смотри!
А затем раздался крик Рэйвена:
— Что случилось, Ломакс?
В то же мгновение разум Рэйвена и разум Лейны изо всех сил нанесли удар по мысленному экрану Ломакса. Тот не успел спросить, о чем, черт побери, они говорят, не успел возразить, что случиться могло что угодно, у него не было даже доли секунды, чтобы опомниться. Он услышал восклицание Лейны и удивленный вопрос Рэйвена, а затем последовал яростный удар по его мозгу. Он рухнул лицом вниз. Мгновенно в его голове сработала мысленная цепь, и его нога ударила по потайной кнопке.
В течение нескольких отрывочных мгновений слышался его мысленный вопль: «Я сделал это! Господи, я…»
Затем крик оборвался.
Его окружал абсолютный хаос, обжигающий душу, сводящий с ума. Ломакс не знал, не мог понять, как долго это продолжалось — секунду или вечность. Он не знал, светло сейчас или темно, холодно или тепло, стоит он или лежит, шевелится или неподвижен.
Что произошло, когда он нажал кнопку? Какое новое ужасное устройство было испытано на нем и двух других подопытных кроликах? Куда оно его зашвырнуло — в прошлое, в будущее, в иное измерение? Или, что гораздо хуже, в придачу к изуродованному телу оно наградило его изуродованным разумом?
И вдруг Ломакс понял, что больше не ощущает пульсирующей боли, превращавшей его жизнь в ад в течение последних двух лет. На него нахлынуло ни с чем не сравнимое облегчение, и он начал постепенно приходить в себя — медленно и неуверенно, словно просыпающийся маленький ребёнок.
Он как будто плыл среди множества светящихся пузырей, больших и поменьше, которые лениво скользили вокруг, сверкая всеми цветами, а между ними извивались бледные клочья тумана. Он ощущал себя маленькой лодкой без руля в широкой радужной пузырящейся реке.
Боль прошла, прошла без следа, осталось лишь сонное, ленивое покачивание в потоке разноцветных искр, голубых и зеленых, красных и золотых, белых и серебристых; в потоке, уходящем все дальше и дальше — в бесконечность. Ломакс пребывал в состоянии приятной дремоты и готов был плыть так до скончания времен.
Но тут кое-что привлекло его внимание. Среди бледных клочьев тумана и плавающих пузырей как будто бы звучали голоса — множество голосов, которые на самом деле не являлись голосами, но их можно было слышать, ощущать и понимать; и все они говорили на одном языке.
Некоторые быстрые, отрывистые фразы доносились откуда-то издалека. Другие, более медленные, звучали ближе. Казалось странным, что, хотя голоса раздавались прямо в его мозгу, он мог точно определить — хотя и не знал, каким образом, — откуда доносится каждый из голосов и какое в точности расстояние отделяет источники одних голосов от источников других. Несколько раздавались совсем близко, среди клубов тумана, сфер и разноцветных искр.
— Будь рядом с ним!
— Возможно, у него и нет причин мстить, но все равно будь рядом с ним — нам больше не нужны такие опасные срывы, какой случился у Стина.
— Он говорил, что приготовился к этому, поэтому должен быстрее адаптироваться.
— Это всегда нелегко, как бы ты ни был готов.
— Он должен знать, что мы ему не враги.
— Цветок не может ненавидеть свои семена, а птица — свои яйца.
Пока Ломакс размышлял, не является ли все это бредом его изуродованного мозга, к нему начали возвращаться другие ощущения. Он начал осознавать присутствие рядом тех, кого он знал как Рэйвена и Лейну. Они поддерживали его, не прикасаясь к нему, и плыли вместе с ним среди тумана и пузырей. Они были не такими, как раньше, но он не сомневался в том, что это именно они. Казалось, теперь он может заглянуть прямо к ним внутрь.
Неожиданно с глаз его словно спала пелена. Мириады пузырей улетели прочь, словно унесенные могучим дыханием, и заняли новые положения. Это были солнца и планеты, сверкающие и вращающиеся в бескрайних просторах вечной тьмы.
Новое зрение Ломакса было стереоскопическим, лишенным чувства перспективы, зато теперь он обладал способностью с невероятной точностью оценивать относительные расстояния. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, какие пузыри находятся рядом, а какие вдали и насколько далеко каждый из них.
Все ещё сопровождаемый Рэйвеном и Лейной, он услышал крик:
— Чарльз! Чарльз!
И донесшийся издалека ответ:
— Иду, Дэвид!
Имена на самом деле были другими, но, не в силах воспринять новые, Ломакс слышал те, что были ему знакомы, — и каким-то образом понимал, к кому они относятся. Этот феномен не вызвал у него никакого любопытства и не заставил задуматься, ибо он был полностью поглощен созерцанием заполненного пузырями космоса, восхищаясь его ни с чем не сравнимой красотой.
Поверхности многих сфер можно было разглядеть до мелочей. На многих из них обитали странные существа — прыгающие, ползающие, порхающие, светящиеся, волнообразные; большинство из них были достаточно примитивны.
Но одна многочисленная форма жизни была высокоразвитой. Эти существа с длинным тонким гибким телом, покрытым темно-серой шкурой, имели хорошо развитый мозг, множество подвижных конечностей и телепатические органы. Их телепатия работала на особой волне, и отдельные индивидуумы могли объединяться в коллективный разум.
Существа эти путешествовали на тонких, похожих на карандаш, угольно-черных космических кораблях, исследуя другие планеты, патрулируя закоулки космоса, составляя карты и отправляя доклады на многочисленные базы. Вся их жизнь была непрестанным поиском.
Денебиане!
Они считали себя повелителями всего сущего. Ломакс многое узнал о денебианах, впитывая передаваемые ему неизвестно откуда сведения. Денебиане далеко опережали в развитии прикованных к своим пузырям существ и с большой терпимостью и покровительственной снисходительностью относились к формам жизни, которые считали низшими. Таким созданиям они не причиняли никакого вреда. Но у денебиан был один недостаток — они не могли примириться с возможностью разделить космос с формой жизни, равной им или стоящей выше.
А таковая существовала!
В течение бесчисленных столетий денебиане лихорадочно искали планету или планеты, откуда исходила бы угроза неприемлемой для них конкуренции. Они готовы были уничтожить источник такой конкуренции — если бы удалось его найти. Их черные корабли рыскали среди бесчисленного множества пузырей, беспокоя, но не убивая прыгающих и ползающих существ; иногда корабли наведывались на разбросанные далеко друг от друга сферы, где основали свои колонии маленькие белые червеобразные двуногие.
Ломакса особенно заинтересовал этот последний тип существ. Бедные маленькие извивающиеся гусеницы, строящие, пытающиеся построить или надеющиеся в конце концов построить примитивные, разваливающиеся ракетные корабли, которые никогда не достигнут края Вселенной. Унылые и печальные, восторженные и амбициозные; среди этих созданий попадались даже мелкие диктаторы.
Само собой, среди них должны были появляться и такие, чьи способности оказывались чуть выше, чем у обычных гусениц. Такие существа почитали себя выше других лишь потому, что обладали крошечной долей способностей, являвшихся совершенно обычными, но считавшихся сверхъестественными. Возможно, некоторые из них могли читать мысли других гусениц на жалком расстоянии, ограниченном горизонтом их пузыря. Возможно, некоторые могли загипнотизировать другую гусеницу, вынудив ее подчиниться.
Вне всякого сомнения, в каждой колонии развилась своя культура, своя философия, своя теология. Не в силах постичь бесконечно высшее, некоторые гусеницы могли считать себя созданными по образу и подобию могущественной сверхгусеницы.
Иногда какой-нибудь смельчак выбирался из своего укрытия и украдкой глядел в темноту, чтобы увидеть там большую бабочку со светящимися глазами, летящую в бескрайней ночи. А потом — съеживался от страха, не в силах узнать в ней самого себя!
По мере того как Ломакс получал все новые данные, его переполняло ни с чем не сравнимое желание жить. Гусеницы! Личинки! Он видел Рэйвена и Лейну, Чарльза и Мэвис такими, какими никогда не видел прежде. Они все ещё были рядом, наблюдая за ним, помогая ему привыкнуть к новой обстановке.
— Маленькие двуногие гусеницы! — кричал он, — Мы сами! Наши личинки, ожидающие естественного метаморфоза. Если бы денебиане, не догадывающиеся о том, кто такие гусеницы на самом деле, узнали правду от одного проницательного ума в какой-нибудь из колоний, они методично уничтожили бы все колонии до единой. Если одна гусеница узнает слишком много, могут быть истреблены все, от одного края Вселенной до другого.
— Никогда! — заверил его тот, кого он знал как Рэйвена. — Никто из них никогда этого не узнает. В каждом гнезде есть два наблюдателя, живущих в обличье гусениц. Они позаимствовали свои тела с разрешения прежних владельцев — как я получил тело Дэвида Рэйвена с его разрешения. Они — стражи. Они живут парами. Для того чтобы наблюдать, достаточно одного, но чтобы не страдать от одиночества, нужны двое.
— И теперь мы покинули эту планету? Вернее, вы ее покинули?
— Там уже появились двое других.
Сопровождающие Ломакса начали молча углубляться в бескрайнюю бездну, которая была их естественной средой обитания. Денебиане были самой высшей формой жизни из живущих на пузырях, но эти, куда более высшие, не были привязаны ни к чему — с тех пор как закончилось их детское существование в виде гусениц и они превратились в сверхчувствительных, обладающих множеством способностей созданий великого космоса.
«Эти бледные, слабые двуногие, — подумал Ломакс, — как они себя называют? Ах да, «человек разумный». Некоторые из них, чересчур скороспелые, считают себя человеком высшим. По-своему трогательно и достойно сожаления».
Так же инстинктивно, как ребёнок переставляет ноги или котенок выпускает когти, он развернул огромное светящееся силовое поле и устремился следом за своими спутниками.
Он чувствовал себя живым, как никогда. Его переполняло страстное ликование.
Ибо он знал, кем стал и кем ещё предстоит стать маленьким белым гусеницам.
Человеком всевышним!
Не сводя немигающего взгляда с шоссе, широкоплечий мужчина с волосатыми руками и густыми бровями вёл автомобиль со скоростью шестьдесят миль в час навстречу событиям, о которых пока даже не подозревал.
Было первое апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. «День дурака», — криво усмехнувшись, подумал он.
В Лос-Анджелесе, Чикаго и Нью-Йорке построили по два-три самодвижущихся шоссе, на Луне появилось шесть станций под герметичными куполами. Но если не считать заднего расположения двигателя и топлива на спирту, нынешние автомобили мало чем отличались от тех, что были в ходу тридцать лет тому назад. Вертолеты оставались не по карману рядовым гражданам. Налогоплательщики по-прежнему месяц за месяцем отдавали последнее — и с тоской размышляли об этом в День дурака.
Последние десять лет шли разговоры о массовом производстве вертолетов по две тысячи долларов за штуку… Но разговоры так и оставались разговорами. Может, оно и к лучшему, учитывая количество возможных жертв, если бы в воздух поднялись сотни пьяных, придурков и лихачей.
И все десятилетие ученые предсказывали, что в ближайшие пять лет состоится высадка на Марсе. Из этого тоже ничего не вышло. Порой сидящий за рулем автомобиля человек сомневался, что такое вообще когда-нибудь удастся. Как минимум шестьдесят миллионов миль — громадное расстояние для летящей в пустоте штуковины.
Его мысли прервал незнакомый голос, внезапно прозвучавший в его мозгу: «Больно! О господи, как… больно!»
Дорога была широкой и прямой; по обеим сторонам густо рос лес. Единственной другой машиной в поле зрения была огромная автоцистерна, поднимавшаяся по пологому склону двумя милями впереди. В зеркале заднего вида вообще никого не было видно. Но несмотря на это, водитель нисколько не удивился.
«Больно! — повторил голос, быстро слабея. — Не дали мне ни единого шанса. Сволочи!»
Сбросив скорость до двадцати миль в час, водитель быстро развернулся, доехал до изрезанной колеями проселочной дороги, ведущей в лес, и свернул на нее: он отлично знал, что голос доносится именно с той стороны.
Первые пятьсот ярдов дорога дважды круто сворачивала, сначала вправо, потом влево. За вторым поворотом стояла машина, полностью перегораживая путь. Водитель резко затормозил и съехал на поросшую травой обочину, чтобы избежать столкновения.
Он вышел из автомобиля, оставив дверцу открытой, и окинул внимательным взглядом чужую машину. Застыв, широкоплечий человек прислушивался — скорее разумом, чем ушами.
«Бетти… — прошептал странный голос. — Трое парней и боль в животе. Темнота. Не могу встать. Надо сообщить Форету. Где ты, Форет?»
Повернувшись, человек тяжело побежал вдоль обочины, спустился в неглубокий кювет и обнаружил там лежащего мужчину. Бросил на него быстрый взгляд, поспешно вернулся на дорогу, отыскал в бардачке своей машины фляжку и вернулся к раненому.
Приподняв голову лежащего, он влил меж бледных губ тонкую струйку спиртного — молча, без ободряющих слов, без вопросов. Поддерживая рукой голову умирающего, он лишь пытался не дать угаснуть еле тлеющей искорке жизни. И слушал — но не ушами.
«Высокий блондин, — путанно подумал раненый; его мысленный голос звучал словно издалека. — Стрелял в меня… другие вышли… оттащили меня с дороги. Бетти, я…»
Поток мыслей прервался.
Широкоплечий мужчина бросил фляжку, осторожно опустил голову человека и внимательно на него посмотрел — вне всякого сомнения, мёртв. К форменному кителю убитого был прикреплен жетон с номером.
Оставив тело в кювете, мужчина подошел к чужому автомобилю, сел в кресло водителя, нашёл микрофон и стал неуверенно возиться с переключателями. Он не был уверен, как работает эта штука, но был полон решимости это выяснить.
— Алло! — крикнул он, поворачивая ручку, которая смахивала на нужную. — Алло!
Немедленно кто-то отозвался:
— Полиция штата. Сержант Форет слушает.
— Меня зовут Уэйд Харпер. Вы меня слышите?
— Полиция, — слегка раздраженно повторил голос. — Форет слушает.
Судя по всему, его не слышали. Харпер попробовал ещё раз, повернув другой переключатель.
— Алло! Вы меня слышите?
— Да. Что случилось?
— Я на связи из машины номер семнадцать. Один из ваших офицеров лежит мёртвый рядом, в кювете.
Харпер назвал номер, который видел на жетоне.
Послышался судорожный вздох, затем:
— Это Боб Элдерсон. Где вы сейчас?
Харпер подробно описал, где находится, добавив:
— В него стреляли дважды, один раз в живот и один в шею. Видимо, это произошло недавно, поскольку он был ещё жив, когда я его нашёл. Он умер у меня на руках.
— Он что-нибудь сказал?
— Да — это сделал высокий блондин. С блондином были другие, но умирающий не сказал, сколько их было и как они выглядели.
— Напавшие на него ехали в машине?
— Этого он не сказал, но наверняка так и было.
— Оставайтесь на месте, мистер Харпер. Сейчас прибудем.
Послышался резкий щелчок, и в разговор включился другой человек:
— Машина номер девять, Ли и Бейтс. Мы все слышали, сержант, и едем туда. Мы в двух милях от места происшествия.
Положив микрофон на место, Харпер вернулся к краю кювета и мрачно посмотрел на тело. На женщину по имени Бетти этой ночью обрушится большое горе.
Через несколько минут со стороны шоссе послышался визг больших шин, и на проселочную дорогу свернула машина. Харпер выбежал за поворот, размахивая рукой, чтобы она не налетела на препятствие. Из машины выбрались двое полицейских; у них был вид людей, которые кому-то крупно задолжали и намереваются заплатить сполна и с процентами.
Они спустились в кювет, потом снова поднялись на дорогу.
— Да, он и вправду мёртв. Какой-то сукин сын очень об этом пожалеет.
— Надеюсь, — сказал Харпер.
Полицейский, который был повыше, окинул его любопытным взглядом.
— Как вы его тут отыскали?
Харпер был готов к такому вопросу. Он с детства учился искусству маскировки и уже в возрасте девяти лет узнал, что не всякие навыки достойны восхищения и что способы, с помощью которых добываются знания, порой могут внушать ужас.
— Просто захотел отлить. И обнаружил машину, стоящую поперек дороги. Сперва я подумал, что кому-то в голову пришла та же идея, что и мне, а потом услышал из кювета стон.
— Пятьсот ярдов — чертовски далеко для такого дела, — заметил высокий полицейский с проницательным взглядом. — Хватило бы и пятидесяти, не так ли?
— Возможно.
— И как далеко бы вы заехали, если бы дорога не оказалась перекрыта?
— Не могу сказать. — Харпер с безразличным видом пожал плечами. — В таких случаях просто ищешь подходящее место, где и останавливаешься, разве не так?
— Не знаю, — сказал полицейский.
— Должны знать, — ответил Харпер. — Если, конечно, вы не уникальны с физиологической точки зрения.
— Что вы имеете в виду? — неожиданно нахмурившись, спросил полицейский.
— Хватит, Берт, — вмешался второй. — Сейчас здесь будет Ледсом. Пусть он и разбирается. В конце концов, ему за это платят.
Берг что-то проворчал и замолк. Двое начали шарить вокруг в поисках улик и вскоре обнаружили свежие следы шин на мягком участке дороги в двадцати ярдах дальше. Потом нашли в траве гильзу. Они все ещё внимательно разглядывали ее, когда прибыли ещё три полицейские машины.
Человек с чемоданчиком спустился в кювет, вскоре вернулся и устало сказал:
— Две пули примерно тридцать второго калибра. Любая рана могла оказаться смертельной. Следы ожогов отсутствуют. Стреляли с нескольких ярдов. Пуль в теле нет.
Другой, с нашивками капитана, обратился к двум ближайшим полицейским:
— Приехала «скорая» — несите его туда.
Другим велел:
— Ищите эти пули, ребята. Мы обязательно должны их найти.
Потом капитан повернулся к Ли и Бейтсу:
— Накройте следы досками, мы сделаем отливки. Попробуйте отыскать вторую гильзу. Поищите заодно и пистолет — преступник мог его выбросить. Капитан Ледсом, — подойдя к Харперу, представился он, — Вы хорошо придумали — воспользовались рацией Элдерсона, чтобы с нами связаться.
— Мне самому это показалось разумным.
— Люди далеко не всегда поступают разумно, особенно если не хотят ни во что ввязываться.
Ледсом окинул Харпера холодным властным взглядом.
— Как вы нашли Элдерсона?
— Заехал сюда, повинуясь «зову природы». И наткнулся на него.
— Далековато, вам не кажется?
— Ну, вы же знаете, как это бывает. На такой узкой дороге обычно ищешь подходящее место, где можно развернуться, чтобы поехать назад.
— Да, наверное. Парковаться на повороте вы тоже вряд ли бы стали.
Капитана как будто вполне удовлетворило объяснение, но Харпер ясно видел, что Ледсом подозревает каждого в радиусе пятидесяти миль.
— Что в точности сказал Элдерсон перед смертью?
— Он что-то пробормотал насчет Бетти и…
— Его жена, — хмуро перебил Ледсом. — Не представляю, как я ей обо всем скажу.
— Он упомянул некоего высокого блондина, который в него стрелял. И что были ещё другие, которые сбросили его в кювет. К несчастью, больше никаких подробностей он не сообщил. Он был при последнем издыхании, мысли его путались.
— Очень жаль.
Ледсом перевёл взгляд на приближающегося полицейского.
— Ну?
— Кэп, судя по отпечаткам шин, Элдерсон ехал следом за свернувшей сюда машиной. Машина остановилась у обочины, Элдерсон рядом с ней, но поперек дороги. Он вышел, подошел к той машине, и в него выстрелили. По крайней мере двое человек подняли его и сбросили в кювет.
Полицейский протянул руку.
— Вот вторая гильза. Она лежала прямо там.
— Автоматический пистолет тридцать второго калибра, — сказал Ледсом, разглядывая маленький латунный цилиндрик. — Никаких признаков того, что машину Элдерсона сдвинули с дороги, а потом поставили обратно?
— Нет.
— Значит, они поехали прямо. Назад они вернуться не могли, поскольку машина перегораживала путь.
Капитан задумчиво потёр подбородок.
— Эта дорога крутит семнадцать миль через лес, потом делает петлю и снова выходит на шоссе десятью милями дальше. Так что сейчас они или снова выехали на трассу, или прячутся где-то в лесу.
— Чтобы сделать семнадцать миль по такой дороге, надо затратить минимум двадцать минут, — предположил Харпер. — Даже если они гонят как сумасшедшие, они не могли далеко уйти.
— Да, знаю. Свяжусь с ребятами, чтобы выставили посты на шоссе. Эту дорогу тоже обшарим. По ней почти никто не ездит, кроме лесорубов. Если дорога хорошо знакома ублюдкам, они вполне могут работать или раньше работали на лесозаготовках. После проверим.
Вернувшись в свою машину, Ледсом поговорил по рации.
— Вопрос решен, — выйдя, заявил он. — В ближайшее время выставят посты. Сюда едет местный шериф с четырьмя помощниками.
Он обвёл лес мрачным взглядом.
— Даже хорошо, что они сюда едут. Беглецы могли бросить машину и уйти пешком, и в таком случае нам потребуется целая армия.
— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Харпер.
Ледсом в третий раз окинул его внимательным взглядом, размышляя: «Сумасшедший простофиля может решить, что, сунув голову в пасть льва, он однозначно докажет свою невиновность. Мне бы хотелось побольше узнать об этом парне. Пока его рассказ ничем не подтверждается».
— Ну? — поторопил Харпер.
— Если мы найдем орудие убийства, это может навести нас на след, — задумчиво проговорил Ледсом. — И тут нельзя упустить ни единого шанса, даже самого крошечного.
Он уставился прямо на Харпера; в голосе капитана зазвучали властные нотки:
— Поэтому нам придётся обыскать вас и вашу машину.
— Само собой, — с полнейшим безразличием ответил Харпер.
«Неверный диагноз, — подумал Ледсом, — Он чист. Но все равно обыщем».
Они обшарили всю машину, ощупали Харпера и извлекли из его правого кармана крошечный вороненый пистолет. Ледсом торопливо схватил оружие, выщелкнул магазин из рукоятки, рассмотрел и удивлённо поднял брови.
— Господи! Что это за штуковина? Двадцать патронов в обойме, пули размером со спичечную головку. Где вы его взяли?
— Сам сделал. На расстоянии до пятидесяти ярдов — весьма действенно.
— Могу себе представить. Разрешение имеется?
— Да. — Харпер протянул ему документ.
Ледсом взглянул на бумагу и удивился ещё больше.
— Вы агент ФБР?
— Нет, капитан. ФБР выдало мне разрешение, руководствуясь своими причинами. Если хотите узнать подробности, вам придётся расспросить их.
— Это не мое дело, — с легким замешательством ответил Ледсом, возвращая разрешение и пистолет — В любом случае ваша игрушка — не то оружие, которое нам нужно. Вы не видели, не слышали ничего подозрительного до или после того, как нашли Элдерсона?
— Ничего.
— Шума уезжающей машины, например?
— Вообще ничего.
— Не слышали выстрелов до того, как здесь оказались?
— Нет.
— Уфф! — недовольно выдохнул Ледсом. — Значит, у них по крайней мере две или три минуты форы. Вы — важный свидетель, и нам нужны ваши письменные показания. Прошу прощения, что приходится отнимать у вас время, но…
— Буду только рад помочь, — сказал Харпер.
Ледсом отправил две группы прочесывать лесную дорогу, а сам поехал в сторону полицейского участка, показывая путь следовавшему за ним Харперу. Оказавшись у себя в кабинете, капитан тяжело опустился за стол и глубоко вздохнул.
— Грязное дело. Мне ещё предстоит рассказать обо всем его жене. Они не так давно женаты, и одному богу известно, как она это воспримет.
С новым вздохом Ледсом достал из ящика официальный бланк.
— Придется самому заниматься канцелярской работой, поскольку все ребята заняты. У вас есть визитка, мистер Харпер?
Харпер подвинул ему визитку, на которой значилось: «Уэйд Харпер — микроинженер».
— Микроинженер? — моргнул Ледсом. — Это ещё что за зверь?
— Я делаю хирургические инструменты и манипуляторы, настолько крошечные, что с их помощью можно прооперировать бациллу.
— Только этого не хватало! Да человеческий глаз просто не сможет с ними работать!
— Сможет — с помощью мощного микроскопа.
— Каждый год придумывают что-нибудь новенькое, — удивлённо проговорил Ледсом. — За всем не угонишься.
— В этом нет ничего нового, — заверил Харпер. — Все началось в тысяча восемьсот девяносто девятом году, с голландца доктора Схоутена. С тех пор единственное существенное усовершенствование в данной технологии связано с появлением ручного пневматического микроманипулятора де Фонбрюна. Разновидности этого манипулятора я тоже делаю.
— Вы наверняка чертовски занятой человек, — заметил Ледсом, размышляя, кому может понадобиться оперировать микробов.
— Справляюсь. Во всем мире не больше двух десятков опытных микроинженеров. Спрос едва поспевает за предложением.
— Значит, ФБР считает, что не может вас потерять?
— Это всего лишь ваши предположения, — сказал Харпер.
— Может, ваш бизнес как-то связан с бактериологическим оружием?
— И это только ваши предположения.
— Ладно, не буду совать нос в чужие дела.
Взяв официальный бланк, капитан вписал туда имя свидетеля, его адрес и профессию, под диктовку подробно изложил случившееся и подвинул листок Харперу, чтобы тот прочитал и подписал.
Стоило Харперу уйти, как Ледсом схватил телефонную трубку и набрал междугородный номер. Он уже заканчивал разговор, когда в кабинет вошёл сержант Форет и с любопытством посмотрел на капитана.
— Что-то не так, кэп?
— То, что наговорил мне этот Харпер, может сделать честь лучшему в мире жулику. Поэтому я позвонил в его родной город, чтобы выяснить, есть ли у них какие-нибудь сведения о нем.
— И что же?
— Оказалось, есть.
— Черт побери! — Форст бросил на стол несколько книг и направился к двери. — Сообщу, чтобы его задержали.
— Нет, — задумчиво проговорил Ледсом. — Копы его родного города передают ему горячий привет. Он помог им раскрыть несколько весьма сложных дел, а в придачу пристрелил троих преступников.
— Он что, частный детектив?
— Ничего подобного. Они говорят — Харпер то и дело натыкается на то, что безуспешно ищут все остальные. Они говорят, что такое случалось уже не раз, как ни поразительно.
Капитан попытался выработать подходящую версию, и в конце концов ему это удалось.
— Возможно, ему просто везет, и везение стало его хобби, — заключил он.
Если бы предмет этого разговора находился в радиусе полумили от них, он наверняка услышал бы замечание капитана и улыбнулся.
Катя на большой скорости по шоссе, Харпер без каких-либо приключений преодолел один за другим три полицейских поста.
Все это время он лихорадочно размышлял. Если, рассуждал он, преследуемая машина свернула на боковую дорогу, то с вероятностью как минимум пятьдесят к одному водитель выбрал поворот на своей стороне дороги, а не на противоположной. Подобный выбор был бы вполне естественным, инстинктивным.
Поскольку лесная дорога, описывавшая петлю, находилась теперь где-то впереди и по другую сторону шоссе, вполне вероятно, что Элдерсон и преследуемая машина как раз по той стороне и ехали,
Харпер посмотрел на часы. Двадцать минут седьмого. Элдерсона он нашёл в десять минут пятого, чуть больше двух часов назад. Убийцы могли находиться больше чем в сотне миль отсюда, если ехали не останавливаясь. Полиция, скорее всего, выставила посты и дальше. Возможно, была объявлена тревога по всем восьми соседним штатам.
Впрочем, что толку от подобных мер? Нет ни подробного описания беглецов, ни каких-либо сведений об их машине. «Высокий блондин» — слишком скудная информация, чтобы можно было на нее опереться. Единственный шанс быстро поймать беглецов оставался лишь в том случае, если они воспользовались угнанной машиной и какой-нибудь сообразительный офицер опознает ее по номерам.
Проехав ещё несколько миль, Харпер увидел станцию техобслуживания на дальней стороне дороги — той самой стороне, по которой, по его теории, двигались Элдерсон и его убийцы. Развернувшись, Харпер остановился возле заправки, и к нему подошли двое служащих.
— Ребята, вы были на работе около четырех?
Оба кивнули.
— Не видели патрульную машину, которую вёл полицейский по фамилии Элдерсон? Машина номер семнадцать.
— Я знаю Боба Элдерсона, — ответил один из служащих. — Он проезжал тут пару раз сегодня утром.
— Случайно, не между тремя и четырьмя?
— Нет, — Парень немного подумал. — Если он и был тут в это время, я его просто не видел.
— Я тоже, — сказал второй.
Их мысли подтверждали, что они говорят правду. Харпер знал это совершенно точно — им даже незачем было открывать рот.
— Тут есть ещё кто-нибудь, кто мог бы видеть его в это время?
— Только Саттертуэйт. Хотите, спрошу его?
— Буду крайне признателен.
Служащий скрылся за зданием заправки. Неважно — Харпер прекрасно слышал мысли, хотя голоса до него и не доносились.
«Эй, Сатти, тут один тип спрашивает, не видел ли ты Боба Элдерсона два или три часа назад?»
«Нет, не видел».
Служащий вернулся.
— Не повезло. Сатги его не видел.
— Может, видел кто-нибудь из тех, кто сейчас не на работе?
— Нет, мистер.
Парень с любопытством посмотрел на Харпера.
— Хотите, я скажу Бобу, что вы его искали, если он вдруг появится?
— Он больше не появится — никогда, — сказал Харпер.
— В смысле?
— Какая-то сволочь стреляла в него около четырех. Он мёртв.
— Ну и ну! — побледнев, пробормотал служащий.
— Рано или поздно здесь появится полиция, которая будет задавать те же вопросы. — Харпер окинул взглядом дорогу. — Не знаете, где мог останавливаться Элдерсон во время патрулирования?
— Он часто пил кофе в «Стар-кафе».
— Где это?
— Через четыре мили, у перекрестка.
— Спасибо.
Харпер сел за руль и нажал на газ. Двумя милями дальше, на полпути к кафе, ему встретилась ещё одна заправочная станция, на этот раз на той обочине дороги, вдоль которой двигался он сам. Остановившись, Харпер повторил свои вопросы.
— Конечно, я его видел, — сказал немногословный парень с волосами песочного цвета. — Точного времени не заметил, но примерно часа три назад.
— Элдерсон за кем-то гнался?
Парень задумался.
— Да, теперь мне кажется, так и было.
— А что именно происходило?
— Мимо на большой скорости пронесся низкий зеленый «тандербаг», на расстоянии полумили за ним проехал Элдерсон — и тоже явно зря времени не терял.
— Но вы не уверены, что он преследовал «тандербаг»?
— Тогда мне так не показалось: по дороге многие быстро ездят. Но теперь мне сдается, что он вполне мог гнаться за той машиной.
— Вы не заметили, кто в ней был?
— Не могу сказать.
— Кто-нибудь ещё видел это? С вами тогда кто-нибудь был?
— Нет.
Харпер поблагодарил и поехал дальше.
Пока он выяснил лишь одно: существует некий зеленый «тандербаг». Поздравлять себя он не стал — чтобы получить эти данные, особого ума не требовалось. Полиция наверняка раскопает то же самое ещё до наступления ночи. Харпер опережал полицейских на шаг только потому, что сосредоточился на одном конкретном следе, в то время как им приходилось иметь дело с сотней ведущих в разные стороны нитей. Харпер весьма уважал полицию.
В «Стар-кафе» бойкая официантка сообщила, что Элдерсон поел у них и ушёл около половины второго. Да, с ним никого больше не было. Нет, он не проявлял особого интереса к другим посетителям и ушёл один. Нет, она не видела высокого блондина в зеленом «тандербаге».
Она не заметила, в какую сторону уехала полицейская машина номер семнадцать, но вышла, пообещав спросить у других девушек. Вернувшись, официантка сказала, что девушка по имени Дороти видела, как Элдерсон свернул с перекрестка налево.
Харпер поехал в указанном направлении, вдавив педаль газа до упора. Через пятнадцать минут он нашёл владельца ресторана, заметившего, как около трех часов дня мимо промчалась полицейская машина номер семнадцать. Свидетель утверждал, что его привлек к окну шум мчащегося на бешеной скорости автомобиля. Тот автомобиль пронесся мимо, прежде чем владелец ресторана его разглядел, зато он успел увидеть мчащегося следом Элдерсона. Да, тогда он подумал, что Элдерсон за кем-то гонится, вероятно за каким-нибудь придурком-лихачом.
Ещё через семь миль Харперу снова повезло, на очередной заправке. Вышедший навстречу ему старик сообщил крайне полезные сведения.
— Вскоре после трех на заправке затормозил «тандербаг», чтобы залить в бак десять галлонов. В машине были трое парней и девушка. Девушка сидела сзади, вместе с одним из парней, и то и дело бросала в мою сторону странные призывные взгляды, пока я стоял рядом со шлангом в руках. Мне пришла в голову мысль, что она хочет закричать, но не осмеливается. Все это мне показалось весьма подозрительным.
— И что вы сделали?
— Тогда — ничего. Я был один, и я уже не так молод. Трое парней могли запросто вышибить мне мозги.
— А что было потом?
— Они расплатились и уехали, так и не поняв, что заставили меня поволноваться. Я вёл себя совершенно естественно, поскольку не хотел лишних неприятностей. Но как только они набрали скорость, я вышел на дорогу, чтобы взглянуть на номера.
— Вы заметили номер? — спросил Харпер, надеясь вытащить туз из колоды.
— Нет, чуть-чуть опоздал. Я был без очков, и цифры слишком расплылись.
Заправщик нахмурился, сожалея об упущенной возможности.
— Пару минут спустя не спеша проехала патрульная машина. Я остановил ее и рассказал полицейскому про ту девушку. Он сказал, что разберется, и на полной скорости помчался за «тандербагом».
В слезящихся глазах старика вспыхнула надежда.
— Ему удалось что-нибудь найти?
— Да — собственную смерть. Они выстрелили ему в шею и в живот. Он протянул недолго.
— О господи! — Старик потрясенно сглотнул и с трудом проговорил: — И я отправил его за ними…
— В случившемся нет вашей вины, отец. При данных обстоятельствах вы сделали все, что могли.
Харпер подождал, пока старик придет в себя, потом спросил:
— Эти парни что-нибудь говорили насчет того, откуда они приехали или куда направляются?
— Они произнесли ровно одно слово, и только. Высокий блондин опустил окно и сказал: «Десять». Я спросил про масло и воду, но он лишь раздраженно покачал головой. Все остальные молчали. У девушки был такой вид, будто ей многое хотелось сказать, но она боялась заговорить.
— Как они выглядели? Опишите как можно подробнее.
Старик облизнул губы.
— Блондин сидел за рулем. Крепкий парень лет двадцати пяти, светлые волосы, голубые глаза, сильный подбородок. Чисто выбритый, с приятной интеллигентной внешностью. Его даже можно было бы назвать симпатичным, если бы не взгляд, злобный как у змеи.
— Никаких шрамов или других особых примет?
— Нет, ничего такого не заметил. Хотя вот что скажу — он был очень бледен. Как и двое других. Ну, знаете, как будто они сильно волновались.
Заправщик многозначительно посмотрел на Харпера.
— Судя по тому, что случилось, у них были для этого причины.
— Я тоже так думаю, — согласился Харпер. — Вполне возможно, они недавно покинули тюрьму. Сбежали или были отпущены под залог — скорее всего, первое, судя по их поведению.
— Вот и мне так кажется.
— Они не были пьяны? — спросил Харпер, рассчитывая выйти на след в том месте, где купили выпивку.
— Насколько могу судить, все были абсолютно трезвые.
— Что ещё можете добавить?
— Парень рядом с водителем — такой же крепкий, примерно того же возраста. Черные волосы, серые глаза, чисто выбритый. Такой же бледный и с таким же злобным взглядом. Третьего, сзади, я так и не смог толком разглядеть.
— А что насчет девушки?
— Около двадцати лет, карие глаза, каштановые волосы, слегка полновата. Симпатичная, но не красавица. На ней было горчичного цвета пальто, желтая блузка и янтарные бусы. Руку она подняла к окну, на пальце было кольцо с опалом.
— Знак родившегося в октябре. Превосходное описание, отец.
— Как я уже говорил, я обратил внимание на ту девушку, — сказал старик.
— Как были одеты парни?
— Все трое одинаково — темно-зеленые пиджаки, серые рубашки с воротником, темно-зеленые галстуки. Как будто они были в форме без пуговиц и нашивок. Никогда не встречал подобной одежды, а вы?
— Нет, — признался Харпер. — На тюремную одежду тоже не похоже. Возможно, это спортивные костюмы, украденные в каком-нибудь магазине.
Он задавал вопросы ещё минут пять и под конец спросил:
— У вас здесь есть телефон?
— Конечно. С задней стороны.
Заправщик проводил Харпера и показал на аппарат.
— Пожалуйста.
— Полиция штата слушает! — прорычал голос в трубке. — Капитан Ледсом.
— Мне сегодня везет, — заметил Харпер, бессознательно подтверждая мысли того, кто находился на другом конце провода, — Вы-то мне и нужны.
— Кто говорит?
— Харпер. Помните меня?
— А, значит, кое о чем забыли сообщить?
— Я сообщил вам все, что было мне известно на тот печальный момент. С тех пор я откопал ещё кое-что.
— Например?
— Машина, которую вы ищете, — зеленый «тандербаг» недавней модели, в нем сидят трое парней и девушка. У меня есть описания всех, кроме одного.
— Где, черт побери, вы все это узнали? — взорвался Ледсом.
Улыбаясь про себя, Харпер рассказал где и как.
— Почему бы вам не пойти работать в полицию, вместо того чтобы заниматься всякими глупостями вроде ножичков для микробов? — спросил Ледсом.
— Потому что я на пару дюймов ниже необходимого, на шесть дюймов шире, терпеть не могу дисциплину и хочу жить.
— Сейчас пошлю туда машину, — проворчал Ледсом. — Может, ребята ещё что-нибудь разузнают. А пока выкладывайте все, что накопали.
Харпер перечислил все полученные сведения.
— Очевидно, теперь мы имеем два следа, по которым я пойти не могу, даже если бы хотел, — закончил он свой рассказ. — Это уже ваша работа, вам и карты в руки. Первый след — не сбежали ли трое, соответствующие данному описанию, недавно из тюрьмы или были выпущены оттуда? Второй — не было ли недавно объявлено о пропаже девушки, соответствующей данному описанию?
Ледсом понимающе усмехнулся.
— Этим мы займемся. Плюс ещё шесть ниточек, которые вы упустили.
— Например?
— Где они взяли одежду, которая на них, деньги, которые они тратят, машину, на которой едут, оружие, из которого стреляли?
Капитан немного помолчал, потом продолжил:
— Мы разошлем информацию и, возможно, кое-что выясним. Если повезёт — узнаем номера «тандербага». Десять к одному, что он угнан.
— Я мог бы и дальше ехать в ту же сторону и, возможно, узнать что-нибудь ещё, — сказал Харпер, — Может, они завернули куда-нибудь, чтобы поесть или выпить пива, и люди подслушали их разговоры. Но мне-то зачем беспокоиться? За что я плачу налоги? У меня и своих дел хватает.
— Вы спорите с собой, а не со мной, — заметил Ледсом. — Никто вас не просит ничего делать, никто от вас этого не ожидает. Конечно, — поспешно продолжил он, — мы по-настоящему ценим оказанную вами помощь. У вас отлично развито чувство гражданского долга. Многое в нашем деле было бы куда проще, будь все люди такими же, как вы.
Харпер подозрительно взглянул на телефонную трубку.
— И почему в сельской местности на телефонах нет видеоэкранов?
— К чему вы это?
— Тогда можно было бы видеть выражение лица человека, когда он к тебе подлизывается.
Повесив трубку, Харпер повернулся к старику.
— Полиция уже едет. Лучше ещё раз все обдумайте и постарайтесь вспомнить любые подробности, которые могли упустить. Им потребуется все, что вы сможете рассказать.
Вернувшись к машине, Харпер сел за руль, довольный, что оставил позади этот небольшой эпизод. Больше дело его не касалось — его, случайного свидетеля, который лишь ненадолго задержался и вновь отправился по своим делам.
Он ещё не знал, как сильно ошибается.
Остановившись в следующем городке, Харпер нашёл подходящую гостиницу, снял комнату на ночь и весь вечер смотрел третьеразрядное шоу. Прежде чем лечь спать, он прослушал полуночный выпуск новостей, но в них лишь коротко упомянули об убийстве и, как обычно, успокоили публику заявлением, что полиция надеется арестовать преступника по горячим следам.
Стереовидение — которое все называли не иначе как «занудством» — уделило преступлению чуть больше внимания, проиллюстрировав репортаж изображениями полицейских и их помощников, обшаривающих лесную дорогу.
Как радио, так и видео куда больше интересовались причудами погоды, спортивными результатами, ракетной гонкой вокруг земного шара и запутанными юридическими сражениями между правительством и Лунной строительной компанией. По утверждению последней, правительство пыталось воспользоваться монополией на транспортное сообщение между Землей и Луной, чтобы полностью завладеть ЛСК вместе со всеми ее прибылями. ЛСК упорно защищалась — то была десятилетняя борьба частного предприятия против вмешательства бюрократии.
Последнюю часть этой борьбы Харпер созерцал в роли зрителя, предвидящего, что в будущем может стать слишком великим и процветающим. Ему часто приходилось сотрудничать с официальными организациями, но, к счастью, это сотрудничество было построено на основе взаимной выгоды, а не диктата. Тем не менее он сочувствовал ЛСК.
Спал он крепко, проснулся в восемь, позавтракал, провел утро в исследовательских лабораториях Шульца-Мастерса, которым требовались особого рода микроманипуляторы и где Харперу льстили, полагая, что только он в состоянии их изготовить. В час дня, после того как две серьезные технические проблемы были решены, а с двумя ещё предстояло разобраться, Харпер ушёл с предварительным заказом в кармане.
Пообедав, он направился в сторону дома, и в половине четвертого, в сорока милях от места вчерашнего убийства, его остановила патрульная машина с двумя полицейскими. Один из них вылез и подошел к Харперу.
Харпер наблюдал за его приближением с удивлением и интересом, поскольку в мозгу полицейского крутилась лишь одна мысль: «Может, да, а может, нет, но если да, на этот раз ему просто так не уйти!»
— Что-то не так? — спросил Харпер.
— Вы Уэйд Харпер?
— Да.
— Насчет вас полчаса назад было получено сообщение. Капитан Ледсом хочет вас видеть.
— Я уже виделся с ним вчера.
— А теперь — сегодня, — напомнил полицейский.
— Могу я поговорить с ним по вашей рации?
— Он хочет видеть вас лично.
— Не знаете, по какой причине?
Полицейский пожал плечами. Судя по его мыслям, он действительно этого не знал, но считал Харпера главным подозреваемым просто потому, что тот требовался начальству. Мысли полицейского показывали также, что в случае отказа он и его товарищ готовы приступить к незамедлительным действиям.
— Хотите сказать, мне придётся потратить время на то, чтобы проехать до полицейского участка?
— Именно так.
Полицейский нетерпеливо махнул рукой.
— Разворачивайтесь и поехали. Не слишком быстро и без фокусов. Мы поедем следом.
Чувствуя легкое раздражение, Харпер подчинился. Он не особо спешил, время у него было, но ему не нравилось, когда ему отдавали категорические приказы те, в чьих мыслях напрочь отсутствовали разумные мотивы.
Подобное отношение выработалось у него ещё с тех пор, как он носил короткие штанишки. Обладатель разума, умеющего читать мысли, терпеть не мог, когда тот, чей разум был на такое не способен, пытался диктовать ему свою волю. В подобных случаях Харпер чувствовал себя зрячим, которого пытается вести за собой слепой.
Иногда, в моменты задумчивости, он ругал себя за такие мятежные наклонности. Он был мысленно одинок, полностью лишен близкого контакта с подобным ему интеллектом и не хотел, чтобы осознание собственной исключительности породило у него комплекс превосходства. Харпер не имел ни малейшего желания быть скромным, но ещё меньше желал быть высокомерным. Он был из тех, что ищут золотую середину.
Нехотя войдя в кабинет Ледсома, Харпер упал в заскрипевшее под его тяжестью кресло и воинственно уставился через стол на капитана, читая его изменившиеся мысли так же легко, как обычный человек читает книгу.
— Ну вот, я здесь.
— На этот раз наш разговор записывается, — многозначительно сказал Ледсом и, наклонившись, включил аппарат — Где вы были позапрошлой ночью?
— В гостинице.
— В какой?
Харпер сказал.
— Когда вы оттуда уехали? — продолжал расспросы Ледсом.
— В половине десятого.
— Где вы провели утро?
— На эпидемиологической станции.
— До какого времени там пробыли?
— Примерно до часа. Потом пообедал.
— Где?
— В «Катэе», китайском ресторане.
— С кем?
— Ни с кем. Я был один. Послушайте, в чем дело?
Этот вопрос был лишь прикрытием. Харпер уже знал, в чем дело, поскольку наблюдал за суматошными мыслями Ледсома.
— Неважно, мистер Харпер. Просто отвечайте на вопросы. Вам ведь нечего бояться, не так ли?
— А кто вообще ничего не боится? В любое мгновение архангел Гавриил может протрубить в свой рог.
— Вы знаете, что я имею в виду.
Во взгляде Ледсома не осталось ни следа от вчерашнего дружелюбия.
— В какое время вы уехали из «Катэя»?
— Около двух, плюс-минус пять минут.
— А потом?
— Поехал в Хейнсборо. Сегодня у меня были дела в лаборатории Шульца-Мастерса.
— Вы ехали по тому же шоссе?
— Конечно. Прямой дорогой.
— В какое время вы вчера проезжали мимо лесной дороги?
— В четыре.
— А теперь расскажите подробно, что произошло после.
— О господи! Я ведь уже все вам рассказал. Вы все записали.
— Знаю. И теперь хочу услышать снова.
«Лжецу нужна хорошая память, — добавил капитан, ошибочно полагая, что мысли его остаются в секрете. — Тут-то мы и найдем противоречия в его истории. Если такие противоречия будут».
Харпер мрачно изложил всю историю во второй раз под мерное жужжание магнитофона. Рассказ его ничем не отличался от вчерашнего. Он это знал, и Ледсом тоже знал.
— Насчет вашего пистолета, — сказал Ледсом. — У вас ведь нет привычки носить ещё один, скажем, тридцать второго калибра?
— Нет.
— В лесу имеется достаточно большой и глубокий пруд, примерно в пятидесяти ярдах от того места, где был убит Элдерсон. Вы заметили?
— Я не заходил в лес.
— Вы знали о существовании пруда?
— Нет.
— Вы сказали, что свернули в лес с определенной целью. Вероятно, то, что вы обнаружили, помешало вам ее осуществить. Но потом вы выполнили то, ради чего свернули с шоссе?
— Да.
— Когда?
— После того как связался с Форетом по радио.
— Вы нашли Элдерсона, вызвали полицию, а после углубились в лес?
— Мне незачем было углубляться в лес, рядом не было женщин.
Не обращая внимания на это замечание, Ледсом продолжал:
— В какое время вы уехали из гостиницы вчера утром?
— Вы уже спрашивали. В половине десятого.
— И где провели все утро?
— На эпидемиологической станции. Если вы пытаетесь меня на чем-то подловить, зря теряете время. Мы можем потратить на это целую неделю.
— Ладно. — Ледсом сменил тактику. — Если у вас были дела у Шульца-Мастерса, почему вы отправились туда только сегодня?
Харпер устало вздохнул.
— Во-первых, встреча была назначена на сегодня, а не на вчера. Во-вторых, я добрался до Хейнсборо слишком поздно,
чтобы заниматься делами. Собственно говоря, было уже слишком поздно, когда я уехал отсюда.
— Именно это нас и интересует, — сообщил Ледсом, пристально глядя на Харпера. — Когда мы закончили разбираться с вами, вы уже сильно опаздывали. Но несмотря на это, потратили время на поиски четырех человек в «тандербаге». Зачем?
— Элдерсон умер у меня на руках. Мне это не понравилось.
Ледсом вздрогнул, но не сменил тему.
— То была единственная причина?
— Главная.
— А не главная?
— Мой день все равно был испорчен. Пара часов уже ничего не меняла.
— И у вас не было других мотивов?
— Был один, — неохотно признался Харпер.
— Назовите его.
— Я получил некоторое удовлетворение, лично найдя следы убийц.
— Если они были убийцами, — заметил Ледсом.
Он выключил запись и, немного подумав, сказал:
— Несколько часов назад я не сомневался в этом, но теперь уже не так уверен.
Капитан не сводил с собеседника глаз, ожидая реакции.
— Мы откачиваем воду из того пруда. Возможно, найдем пистолет и узнаем, кто им воспользовался.
— Вы имеете в виду меня?
— Я этого не говорил.
— Каждая черточка вашего лица намекает на это, — Харпер пренебрежительно махнул рукой. — Я не могу винить вас в том, что вы подозреваете всех и каждого. Я мог убить Элдерсона. Время, место и обстоятельства вполне сходятся. Недостает только оружия и мотивов. Вам потребуется чертова уйма времени, чтобы попытаться найти мой мотив. До того момента я ни разу не видел Элдерсона.
— У нас тут года четыре назад случилось бессмысленное убийство, — ответил Ледсом. — Двое братьев поссорились из-за какой-то ерунды, каждый не хотел уступать, постепенно от споров они перешли к оскорблениям, а затем бросили друг другу вызов. Наконец более горячий застрелил другого, после чего попытался скрыть вину, отвлекая внимание от собственной персоны. Ему это почти удалось — но всё-таки не удалось!
— Значит, я поехал следом за Элдерсоном, остановил автомобиль позади его машины, обменялся с ним парой фраз. Слово за слово, я не сдержался, дважды выстрелил в него, бросил пистолет в пруд и вызвал вас, чтобы вы приехали взглянуть на место преступления. — Харпер криво усмехнулся. — Пора проверить, все ли у меня в порядке с головой.
— Я вынужден рассматривать любые возможности, — сказал Ледсом. — Я только что задал вам множество вопросов. Вы согласны снова ответить на них с использованием детектора лжи?
— Однозначно — нет!
Ледсом глубоко вздохнул.
— Вы понимаете, что нам придётся сделать выводы из вашего отказа?
— Можете делать с ним что угодно. Полиграф — всего лишь возмутительное псевдонаучное устройство, и его показания не принимаются в качестве законного свидетельства.
— С его помощью удалось получить несколько признаний, — возразил Ледсом.
— Да, у девиц и сосунков. Я сам разрабатываю высокоточные научные приборы. Только притащите полиграф в суд, и я все время буду твердить, какого я о нем мнения.
Эти слова встревожили Ледсома. Судя по его мыслям, он верил, что Харпер вполне на такое способен и имеет на то право. Капитан отказался от идеи применить детектор лжи, пожалев, что вообще о нем упомянул.
— Вы ещё упомяните скополамин! — для полной меры предложил Харпер. — Только дайте мне шанс — и я добьюсь, чтобы скополамин вообще запретили.
Он подался вперёд, зная, что их роли поменялись, пусть на мгновение: на несколько секунд он стал следователем, а Ледсом — подозреваемым.
— С точки зрения закона чем я подозрительнее тех панков из «тандербага»? Или вы считаете их всего лишь моей выдумкой и думаете, будто я подкупил свидетелей, чтобы подтвердить свой рассказ?
— Те парни существуют. У нас есть тому доказательства.
— И что же?
— Два часа назад мы нашли девушку. Ее рассказ не вяжется с вашим. Кто-то лжёт.
Откинувшись на спинку кресла, Харпер задумчиво посмотрел на капитана.
— Значит, вы нашли девушку. Ее рассказ — коммерческая тайна?
Немного подумав, Ледсом решил, что ему нечего терять.
— Она опоздала на автобус и стала ловить попутку. Ее подобрали трое парней на зеленом «тандербаге». Они были в веселом настроении и повезли ее долгим кружным путем, притворившись, будто похитили девушку. На той заправке она действительно была напугана, но, подурачившись ещё немного, парни высадили ее там, где она просила. То было всего лишь шуткой.
— А Элдерсон?
— Она его не видела и ничего о нем не знает.
— Но он преследовал их машину.
— Знаю. Девушка утверждает, что блондин непонятно зачем несся как сумасшедший, поэтому, возможно, Элдерсон их так и не догнал.
— Вы верите в эту байку?
— Я не верю ничему, что не подтверждено доказательствами. Но ее версия заставляет серьезно усомниться в вашей.
— Ладно. Я знаю, вы намерены проверить мои показания. Проверьте и ее показания тоже и выясните, все ли сходится.
— Мы уже частично проверили вас обоих и намерены покончить с этим как можно быстрей. Девушка не знает имен трех парней, она вообще ничего о них не знает, кроме того, что нам уже известно. Номер машины она не заметила. Собственно, ей это было ни к чему, поскольку она не пострадала.
— Очень полезные сведения.
— Но остальное выглядит вполне убедительно, — сказал Ледсом. — Она — девушка с прекрасной репутацией, из очень уважаемой семьи. Она ушла из дома именно тогда, когда сказала, опоздала именно на тот автобус, про который говорила, двое свидетелей видели, как ее предложили подвезти. Она прибыла в пункт назначения в названное время и может это доказать.
— Те парни везли ее длинным кружным путем?
— Да. Им было очень весело.
— Неплохой способ объяснить, как ты потратил время… Которое ушло в числе прочего на то, чтобы остановиться, пару раз выстрелить и проехать семнадцать миль по лесной дороге.
— Послушайте, мистер Харпер, с тех пор как был застрелен Элдерсон, миновали почти сутки. Все, что у нас есть, — вы и та девушка. И мне известно только, что кто-то стрелял, а кто-то лжёт.
— Если девушка говорит правду, в чем я, с вашего позволения, усомнюсь, — проговорил Харпер, — существует лишь один вариант. Кто-то третий ходит на свободе, не вызывая подозрений, и посмеивается втихомолку.
— Тому нет ни малейших доказательств.
Ледсом поколебался, прежде чем продолжить:
— Я бы даже не стал вести с вами эту беседу, если бы за вас не поручились служители закона вашего родного города. С их мнением приходится считаться.
— Полагаю, да.
— Потому скажу вам ещё кое-что. Описание тех трех парней не подходит ни к одной троице, освобожденной или сбежавшей из тюрьмы в этом году.
— Как насчет военной тюрьмы? Старику на заправке показалось, что они одеты в форму без знаков различия.
— Никакая военная, морская или летная форма не подходит под это описание.
— В нашей стране. Возможно, они иностранцы.
— Девушка утверждает обратное. Они свободно разговаривали и знали местность как свои пять пальцев.
— Вы спрашивали у представителей властей, не существует ли хоть сколько-нибудь похожей формы?
— Нет. Девушка согласна, что их одежда выглядела несколько официально, и считает, что на них могло быть обмундирование, списанное из армейских запасов, выкрашенное в зеленый цвет. Если так, вряд ли нам удастся его найти. Старые армейские кители попадают на рынок тысячами.
— Как насчет машины? Вы полагали, что она могла быть угнана.
— На данный момент у нас есть сведения о десяти машинах, похищенных в разных частях страны. Четыре из них зеленого цвета. Мы срочно запросили номера этих четырех. Найти их пока не удалось.
Ледсом мрачно посмотрел в окно.
— В любом случае они могли перекрасить машину и сменить номера. Или она принадлежит им на законных основаниях. Или взята напрокат. «Тандербаг» — популярная модель. Потребуются месяцы, чтобы проверить все автомагазины и прокатные конторы от побережья до побережья.
Харпер задумался.
— Что ж, если машина вам когда-нибудь попадется, вы ее сразу опознаете. У вас есть отпечатки шин, и это немало.
— Отпечатки вовсе не обязательно принадлежат разыскиваемой машине. По лесной дороге в тот день мог проехать кто угодно. Мы выяснили только, что отпечатки не принадлежат ни одному из лесовозов. А ещё — что трое парней не соответствуют описанию никого из бывших или нынешних сотрудников лесозаготовительных компаний.
— Что бы ни говорила девушка, я всё-таки думаю: это именно те ребята, которых вы ищете.
— Девушка оказалась невольным свидетелем и ни в чем не виновата. Зачем ей прикрывать компанию незнакомцев?
— Возможно, они не были незнакомцами, — предположил Харпер.
— В смысле?
— Из того, что ее подвезли, вовсе не следует, что она не была с ними знакома.
— Она клянется, что никого из них не знала.
— Можете не сомневаться: она бы так и сделала, если бы один из них оказался ее безумным поклонником или беспутным родственником.
— Гм! — Ледсому подобное предположение показалось возможным, хотя весьма маловероятным. Он записал что-то в блокноте. — Полиция ее города сообщила нам сведения о ее личности, обстановке в семье, положении ее родителей и прочем. Возможно, стоило копнуть поглубже.
— Если она лжёт насчет убийства, у нее должны быть для этого очень серьезные причины. Может, ее запугали. Может, ее убедили в том, что вернутся и перережут ей горло, если она осмелится сказать лишнее.
— Ошибаетесь, — решительно заявил Ледсом. — Я давно занимаюсь этой работой и могу понять, когда подозреваемый втайне чего-то боится. Но она не боялась, а была искренне сбита с толку, потому что угодила в странную историю.
— Я тоже подозреваемый. Куда более серьезный, судя по тому, что сейчас происходит. Думаете, я напуган?
— Нет, — признал Ледсом.
— А мне следовало бы бояться, если бы преступление совершил я. Но я его не совершал.
— Кто-то совершил. И это пока все, что нам известно.
Ледсом пристально посмотрел на Харпера.
— Я могу задержать вас на двадцать четыре часа. И задержал бы, будь у меня шанс предъявить вам за это время хоть какое-то обвинение. Но ровно сутки потребуется лишь на то, чтобы осушить пруд. Так что можете идти. И да поможет вам бог, если мы вытащим из пруда пистолет, который можно будет приписать вам.
— Я буду весь на нервах.
Харпер угрюмо вышел и весь путь до дома проделал в задумчивом молчании. На протяжении семисот миль ему встретилось по крайней мере полсотни «тандербагов», но ни в одном из них не было тех, кто походил бы на пропавшую троицу.
На небольшом заводике Харпера трудились шесть рабочих — близоруких, но с ловкими пальцами.
В кабинете Харпера едва хватало места для его стола и стола секретарши, одновременно выполнявшей обязанности стенографистки и телефонистки. Мойра была на три дюйма выше своего босса и примерно вдвое его тоньше. Стрела Купидона никоим образом не могла залететь в эту комнату, что Харпера вполне устраивало.
Сидя за столом, он разглядывал под мощным увеличительным стеклом набор миниатюрных стеклянных пинцетов, когда вошёл Райли и в два шага оказался посреди кабинета. Облик Райли сразу выдавал в нем переодетого полицейского.
— Доброе утро, лейтенант, — приветствовал его Харпер, лишь на мгновение оторвавшись от работы.
— Доброе утро, неандерталец.
В помещении не имелось лишних стульев, не было и места для них, поэтому Райли устроился на краю стола. Наклонившись, он заглянул в увеличительное стекло.
— Удивительно, как такие большие волосатые лапы могут управляться с подобной мелочью.
— Почему бы и нет? Ты же ковыряешь в зубах, верно?
— Не будем касаться моих личных привычек. — Райли осуждающе посмотрел на Харпера. — Лучше обсудим некоторые из твоих.
Вздохнув, Харпер убрал пинцеты в выстланный бархатом футляр и спрятал футляр в ящик, после чего отложил увеличительное стекло в сторону и поднял глаза.
— Например?
— Каждый раз оказываться там, где что-то случается.
— Как будто я делаю это нарочно.
— Не знаю. Порой меня это удивляет. Слишком уж странно.
— Ближе к делу, — посоветовал Харпер.
— Нам только что позвонили. Хотят знать, на месте ли ты, а если нет, почему.
— Что ж, я на месте. Так им и скажи.
— Мне очень интересно, зачем они хотят это знать, — многозначительно заметил Райли.
— Тебе ведь сказали — в иле ничего не нашли.
— В иле? Каком иле?
— На дне пруда, — улыбнулся Харпер, — И ещё тебя спрашивали, нет ли у меня пистолета тридцать второго калибра.
— Ты прав. Звонил капитан Ледсом. Он сообщил мне все подробности.
— После чего вы вдвоем немедленно раскрыли дело, — предположил Харпер. — Две головы всегда лучше, чем одна.
— Дело должен раскрыть ты, — сказал Райли.
— Я? — Харпер потёр щетинистый подбородок. — Мойра, вышвырни его отсюда.
— Сам выполняй свою грязную работу, — велел Райли. — Ты ведь не платишь ей ещё и за обязанности вышибалы?
Он повернулся к Мойре.
— Сколько ты получаешь, красавица?
— Маловато, — хихикнула Мойра.
— Стыд и позор, — заявил Райли. — Не понимаю, почему ты торчишь у этого волосатого мастодонта.
— Ну и словечки, — заметил Харпер. — Могу поспорить, ты и читать умеешь.
— Даже не шевеля губами, — похвастался Райли. — Перейдем к делу. Твой бизнес может вылететь в трубу, пока ты будешь играть в Шерлока Холмса.
— Почему?
— Во-первых, я сказал Ледсому, что ты можешь раскрыть загадку, если тебя постоянно пинать. Поэтому он хочет, чтобы я тебя хорошенько пнул.
— А во-вторых?
— Объявлена награда за информацию, которая поможет схватить и осудить убийцу или убийц. Поскольку ничто человеческое тебе не чуждо, ты наверняка найдешь деньгам достойное применение.
— И все?
— Не совсем. Самое интересное я приберег напоследок.
Райли улыбнулся, показав большие зубы.
— Час назад Ледсому позвонил какой-то хрипатый тип и сообщил, что видел, как Элдерсон спорил с неким здоровяком, смахивавшим на тебя. Догадываешься, кем ты после этого становишься?
— Козлом отпущения, — мрачно сказал Харпер.
Райли кивнул.
— Мы бы тебя арестовали и выбили из тебя признание, если бы не два обстоятельства. Первое — мы слишком хорошо тебя знаем, чтобы поверить, будто ты мог такое совершить. Второе — у нас нет под рукой свидетеля, который мог бы тебя опознать.
— Почему?
— Высказавшись, хрипатый бросил трубку. Так что Ледсом не знает, кто звонил.
— Выглядит подозрительно.
— Некоторые терпеть не могут ввязываться в лишние неприятности, — заметил Райли. — Тем более жаль.
— Меня это не удивляет. Я сам слишком верен гражданскому долгу. И посмотри, к чему это привело.
— Сам вляпался — сам и выбирайся.
— У меня нет времени, — пожаловался Харпер.
— За решеткой оказаться тебе тоже вряд ли охота, — заметил Райли. — Если Ледсом попросит нас тебя арестовать — нам придётся это сделать.
— Думаешь, подобный оборот возможен?
— Кто знает. Зависит от того, какие ещё доказательства они найдут.
— Если они найдут нечто указывающее на меня — это будет чистейшим совпадением.
— Небольшое утешение, когда сидишь в ожидании суда, — заявил Райли. — Как только Ледсом сочтет, что у него достаточно доказательств, чтобы убедить присяжных, он тебя арестует. Потом может оказаться, что он ошибся, и доказательства присяжных не удовлетворят. Но даже если тебе удастся выйти сухим из воды, ты все равно попадешь под жернова и потеряешь кучу терпения, времени и денег.
— У них не больше шансов меня привлечь, чем у целлулоидного котенка, если они не найдут того хрипатого свидетеля, который меня опознает, — бесстрастно проговорил Харпер, — Но даже это не послужит доказательством. В лучшем случае это позволит предположить, что у меня имелся некий мотив для убийства. А если свидетель меня опознает, он будет лжецом, который что-то знает об убийстве и пытается отвлечь внимание следствия. Он не может объявиться, не угодив в число подозреваемых.
— Возможно. Чтобы это выяснить, нужно его разыскать и выбить из него правду.
— Полиция штата может заняться этим сама.
— Возможно, — сказал Райли. — А возможно, и нет.
— Возможно, я тоже не смогу.
— В этом я вовсе не уверен. За последние несколько лет ты успел поучаствовать кое в чем дьявольски интересном.
— Например?
— Например: убийство Грейс Уолтерсон двенадцать лет оставалось нераскрытым — до тех пор, пока ты, сидя на скамейке в парке, не услышал, как пьяный бродяга бормочет о нем во сне. Ты сообщаешь об услышанном нам, мы хватаем бродягу, он во всем признается.
— Простое везение, — заявил Харпер.
— В самом деле? Дело Грейс Уолтерсон давно было забыто, к тому же случилось не в нашем округе. Нам пришлось проверять сведения по всей стране, чтобы выяснить подробности. Да, ее действительно убил тот человек. Он действительно был пьян, как ты и сказал. Лишь в одном его рассказ не сходился с твоим.
— В каком?
— Он не спал и не бормотал. Он клянется, что хоть и был подшофе, но не спал, а сидел молча, когда ты незаметно ускользнул и вернулся с патрульным полицейским.
— Он написал своё признание на бумаге, и я ее съел, — сказал Харпер. — Просто не могу удержаться, чтобы не закусить бумагой.
Он хмуро посмотрел на Райли.
— Ты несешь чушь. Этот пьяница вслух признался, какое бремя лежит на его совести, и тем самым выдал себя.
— Ладно. — Райли пристально взглянул на Харпера. — Но именно тебе надо было оказаться рядом, когда он себя выдал. Затем — дело Тони Джакомо. Тот грабит банк, убивает двоих, а ты случайно оказываешься рядом два дня спустя, когда он…
— Хватит, — устало сказал Харпер. — Мне тридцать семь лет, я пообщался с девятью людьми, которых разыскивала полиция, и ты притворяешься, что в этом есть нечто удивительное. А со сколькими ты сам посидел рядышком за полвека своей греховной жизни?
— Должен признаться, со многими. Но ни один не говорил мне, что он в розыске, и не умолял его забрать.
— Мне тоже никто такого не говорил.
— Все совершали одну и ту же ошибку — оказывались рядом с тобой. Ты сильно увеличил нам раскрываемость, и комиссар считает тебя чуть ли не богом. Мне же ты больше напоминаешь дьявола. Несомненно, во всем этом есть нечто странное.
— Тогда скажи, что именно.
— Не могу, — признался Райли. — Не могу дать разумного объяснения.
— Некоторые вечно оказываются там, где что-то случается, — заметил Харпер. — И ничего не могут с этим поделать. Просто так уж выходит. Возьми, к примеру, мою тетку Матильду…
— Пусть ее берет кто-нибудь другой — а я женат, — сказал Райли. — Ты собираешься раскрыть это дело или предпочитаешь сидеть на жирной заднице до тех пор, пока я не приказал тебя арестовать?
— Какая обещана награда?
Райли возвел глаза к потолку.
— Он слабеет при мысли о деньгах. Пять тысяч долларов.
— Я подумаю.
— Если ты рассчитываешь подождать, пока награду поднимут, — предупредил Райли, — ты можешь вообще опоздать. Судя по голосу Ледсома, он достаточно зол, чтобы отправить за решетку собственную мать.
С этими словами Райли коротко кивнул Мойре и вышел.
Харпер и секретарша молча слушали, как удаляются по коридору тяжелые шаги.
— Мойра, ты чувствуешь во мне нечто странное?
— О нет, мистер Харпер, — заверила она.
И она говорила правду. В мыслях Мойры читалось, что ей хотелось бы, чтобы босс был дюймов на десять повыше и лет на десять помоложе — это могло бы добавить некоторой пикантности конторской работе. Но только и всего: самые сильные эмоциональные запросы Мойры удовлетворялись где-то за пределами этого кабинета.
Харпер не стал глубже погружаться в ее мысли. Его жизнь напоминала жизнь человека, идущего через ночной город с хорошо освещенными спальнями, окна которых распахнуты настежь. Он пытался не подсматривать, он не хотел смотреть, но часто избежать этого не удавалось. Он вторгался в частную жизнь по двадцать раз на дню и столько же раз об этом сожалел.
— Райли, похоже, несет ерунду.
— Да, мистер Харпер.
Наутро Харпер позвонил Райли.
— Что-то мне не по себе от нашего вчерашнего разговора.
— На что я и рассчитывал.
Райли самодовольно ухмыльнулся с крошечного видеоэкрана.
— В моем деле все под контролем и организовано получше, чем в некоторых полицейских управлениях, — сказал Харпер, — Думаю, я могу позволить себе отпуск на несколько дней без риска обанкротиться. Но вслепую действовать не намерен.
— Что ты имеешь в виду?
— Прежде всего — я ничего не добьюсь, если ребята Ледсома схватят меня скуки ради, едва я шагну за порог.
— Я за прослежу этим, — пообещал Райли, — Они оставят тебя в покое — если не сумеют доказать, что тебя можно брать тепленьким.
— Мне нужны адреса вдовы Элдерсона и той девушки. Атак-же типа, который звонил Ледсому, — если им удалось выяснить, кто он такой был.
— Предоставь все мне. Перезвоню, как только смогу.
Харпер повесил трубку, глядя, как темнеет экран. Ему не нравилась ситуация, в которой он оказался. То, что он ввязался в историю с убийством, волновало его меньше всего — рано или поздно загадка должна была разрешиться. Беспокоило его совсем другое, а именно — подозрения неуклюжего, но сообразительного Райли. В течение долгого времени умение Харпера обнаруживать злодеев оставалось для всех тайной. У Райли не было на этот счёт веской теории, и всё-таки он взял Харпера на заметку как прирожденного охотника на ведьм.
На самом деле все обстояло довольно просто. Харпер давным-давно обнаружил, что, если достаточно долго смотреть на человека с нечистой совестью, тот насторожится и в голове его во всех подробностях возникнет картина совершенного им преступления. За последние десять лет Харпер девять раз бросал рассеянный взгляд на людей, в мозгу которых срабатывал мысленный сигнал тревоги. Сами того не подозревая, люди эти сообщали Харперу, почему срабатывал такой сигнал, в буквальном смысле слова силой собственной мысли отправляя себя в тюрьму или на электрический стул.
Харпер легко мог представить, что бы началось, если бы все вокруг узнали, что их мысли вовсе не являются их нераздельной собственностью. У него не осталось бы друзей, кроме таких же телепатов, как он сам, — если таковые существовали.
Что касается преступников, те наверняка сделали бы все, чтобы отправить его на тот свет. Удовольствие, которое Харпер получал от жизни, тщательно скрывая свою сущность, сменилось бы непрерывным кошмаром.
В ожидании звонка Райли Харпер мрачно развлекался, представляя себе, как именно мог бы погибнуть от рук испуганных преступников. Естественно, они не могли прибегнуть к обычным методам, подкараулив его с пистолетом в темном переулке. Убийце не удалось бы не думать о том, что он собирается совершить, а это предупредило бы жертву о грозящей опасности. Не годилась любая тактика, подразумевавшая присутствие живого, мыслящего разума.
Им пришлось бы воспользоваться автоматическим, дистанционно управляемым устройством, которое не смогло бы выдать своих намерений. Например, бомбой с часовым механизмом.
Однажды утром Харпер мог прийти в свою контору, весело поздороваться с Мойрой, сесть за стол, открыть ящик, и… бах! А когда рассеялся бы дым, Харпер узрел бы загробную жизнь — если таковая вообще существует.
Возможно, полиция заинтересовалась Харпером именно потому, что он сообщал о преступлениях слишком открыто и слишком часто. Поступал он так по большей части потому, что терпеть не мог оказываться рядом с тем, кто безнаказанно совершил злодеяние; с тем, кто в любой момент мог попытаться совершить подобное ещё раз. Эго шло вразрез с чувством справедливости Харпера. И ему нравилось сознавать, что наконец-то очередная несчастная жертва дождалась отмщения.
Однажды Харпер обнаружил, преследовал и в конце концов пристрелил типа, совершившего семь изнасилований и одно убийство при отягчающих обстоятельствах. Харпер просто не мог позволить подобной мрази и дальше разгуливать по улицам… Позволить только ради того, чтобы не попасть под подозрения Райли.
Возможно, в будущем будет лучше сообщать полиции сведения не напрямую, а, скажем, с помощью анонимного телефонного звонка. Впрочем, вряд ли это поможет. Харпер стал слишком известной личностью, полиции недолго придётся гадать, от кого поступил донос. Любой полицейский — от комиссара и ниже — сможет сложить два и два и получить четыре.
Зазвонил телефон, на экране появился Райли.
— Я узнал два адреса.
Он продиктовал их Харперу и добавил:
— Автора анонимного звонка так и не нашли, но Ледсом считает, что теперь это не имеет значения. Они разыскали парня, похожего на тебя, который тем утром повздорил с Элдерсоном. Свидетелей было несколько, и звонивший, вероятнее всего, был одним из них.
— Чем занимался тот забияка в четыре часа дня?
— Он чист. Он находился за много миль от места убийства и может это доказать.
— Гм… ладно. Поеду посмотрю что и как. И надеюсь, везения мне хватит.
— По-твоему, это везение? — многозначительно спросил Райли.
— Скорее проклятие, на мой взгляд, — сказал Харпер — Если бы ты стал отцом десяти пар близнецов, ты бы понял, как порой могут страдать мужчины.
— Вернее, я понял бы, как некоторые из них сами нарываются на неприятности, — возразил Райли, — Но это твои проблемы, так что сам их и решай!
Он исчез с экрана. Харпер вздохнул в третий раз, сунул листок с адресами в карман и повернулся к Мойре.
— Буду звонить каждый день и узнавать, как тут дела. Если не сумеешь справиться с чем-то срочным и важным, тебе придётся подождать моего звонка.
— Да, мистер Харпер.
— А если явится кто-нибудь, чтобы меня арестовать, скажи, что они опоздали — я в бегах.
— О, мистер Харпер!
Рут Элдерсон оказалась симпатичной блондинкой с грустными глазами, которая явно ещё не пришла в себя после случившегося.
Харпер сидел напротив нее, бесцельно вертя в руках шляпу.
— Мне крайне неприятно беспокоить вас в такое время, миссис Элдерсон, но это необходимо. У меня к этому делу особый интерес. Я нашёл вашего мужа, я был последним, кто с ним разговаривал.
— Он… — Женщина судорожно сглотнула, жалобно глядя на него. — Он… очень страдал?
— Все произошло очень быстро. Вряд ли он даже почувствовал боль. Он говорил о вас, а потом замолчал. «Бетти, — сказал он. — Бетти». И его не стало.
Харпер озадаченно нахмурился.
— Но ведь вас зовут Рут?
— Он всегда называл меня Бетги. Говорил, это имя мне очень подходит.
Она неожиданно расплакалась, закрыв лицо руками. Харпер молча смотрел на нее.
Когда женщина немного успокоилась, он сказал:
— Есть маленький шанс, что вы можете помочь найти того подонка, который это сделал.
— Как?
— Скажите, у Боба были враги?
Она задумалась, с трудом собираясь с мыслями.
— Он арестовал довольно много народу. Некоторых отправили в тюрьму. Не думаю, что его за это очень любили.
— Кто-нибудь из тех людей обещал с ним расправиться, когда выйдет?
— Если да, муж никогда при мне о таком не упоминал. О подобных вещах не говорят.
Она немного помолчала.
— Четыре года назад он арестовал человека по имени Джозеф Грундофф и рассказывал, что, когда выносили приговор, Грундофф поклялся убить судью.
— Но вашему мужу он не угрожал?
— Насколько я знаю, нет.
— Вы не помните ни одного случая, чтобы кто-то угрожал именно вашему мужу?
— Нет.
— Или просто ненавидел его за то, что тот исполнял свой долг?
— Дважды в неделю ему приходилось нарываться на скандалистов, — устало сказала женщина. — Он часто приходил домой, злясь на кого-нибудь. Но насколько я знаю, между полицией и штатскими часто бывают трения. Я не знаю никого, кто ненавидел бы его настолько, что был бы готов убить.
— Только Грундофф?
— Грундофф угрожал одному судье.
— Не хотел бы вам надоедать, миссис Элдерсон, но вы не припомните случая, который обеспокоил бы вашего мужа, пусть даже ненадолго? Какого-нибудь мелкого события, самого незначительного?
— Ничего, связанного с его работой полицейского, — ответила она. На ее губах мелькнула легкая улыбка, — Все его волнения были чисто домашними. Он был весь на нервах, когда должны были родиться дети.
Харпер понимающе кивнул.
— Ещё одно. Мне нужно это знать. Простите меня, пожалуйста.
— О чем вы? — Она широко распахнула глаза.
— Вы привлекательная женщина, миссис Элдерсон. Боб не нажил себе врагов, женившись на вас?
— Это просто смешно, — покраснев, резко возразила она.
— Вовсе нет. Подобное порой случается. И будет случаться снова и снова. Ревность — вероятно, самый древний мотив для убийства. Ревность подпитывает сама себя, никем не видимая, незаметная. Вы можете даже не осознавать, что вами восхищаются и вас желают.
— Не думаю.
— После вашего замужества кто-нибудь из друзей или знакомых проявлял к вам чрезмерное внимание, демонстрировал нечто большее, чем обычную дружбу?
Читая в ее мыслях нарастающее отвращение и понимая, что ему следовало бы выразиться потактичнее, Харпер поспешно добавил:
— Я вовсе не интересуюсь вашими тайными любовниками. Я просто прошу помочь найти возможного убийцу.
— Ничего такого не было, — холодно сказала она.
— Когда вы познакомились с Бобом, вы ни с кем из-за него не расстались?
— Нет. Я была свободной и незамужней.
— Спасибо, миссис Элдерсон.
Он встал, радуясь, что разговор позади.
— Приношу свои искренние извинения за то, что подверг вас этому допросу. И я по-настоящему ценю ваше содействие.
Харпер прошёл вслед за ней к двери и, остановившись, мягко погладил ее по руке.
— Слова излишни. Дела порой говорят громче слов. Вот моя карточка. Если понадобится помощь, звоните. Это будет большой честью для меня.
— Вы очень добры, — пробормотала она.
Харпер сел в машину и, глядя, как женщина закрывает дверь, яростно бросил:
— Черт побери!
Проехав милю, он остановился у телефонной будки и позвонил Ледсому.
— Это вы, — сказал капитан без особой радости, — Что вам нужно на сей раз?
— Кое-какая информация.
— О чем?
— О человеке по имени Джозеф Грундофф.
— Вы основательно постарались, если откопали этого субъекта, — заметил Ледсом. — Я бы о нем даже не подумал.
— Почему?
— Он получил двадцать лет за убийство второй степени. Пройдет немало времени, прежде чем он выйдет на свободу.
— И это все? — спросил Харпер.
— А чего вы ещё хотите?
— Официального подтверждения, что он за решеткой. Возможно, он сбежал.
— Нам бы об этом сообщили. В течение суток разослали бы объявление о розыске.
— Может, всё-таки стоит проверить? — продолжал настаивать Харпер. — Просто на всякий случай?
— Я могу сделать это за пять минут, — раздраженно сказал Ледсом, — Откуда вы вообще узнали про Грундоффа?
— От миссис Элдерсон.
В голосе капитана послышались удивленные нотки.
— Не сказала же она вам, что Грундофф…
— Она сказала, что он поклялся убить судью, — перебил Харпер, — Поэтому мне показалось возможным, что в списке его врагов мог оказаться и Элдерсон.
— У него не было никакого списка. Он просто буйствовал. Судья сказал «двадцать лет», и Грундофф словно обезумел. Подобное часто случается.
Капитан немного помолчал.
— В любом случае, я проверю. Это один шанс из миллиона, но мы не можем его проигнорировать. Перезвоните мне позже.
Харпер перезвонил из кафе через двадцать миль.
— Не повезло, — сообщил Ледсом. — Грундофф до сих пор за решеткой.
— У него есть приятели, которые могли бы сделать за него грязную работу?
— Нет. Он был одиноким волком.
— Вы не думаете, что он мог подружиться в тюрьме с кем-нибудь, кто освободился бы и начал заниматься его делишками?
— Ни в коем случае, — усмехнулся Ледсом, — Ни один бывший преступник на станет стрелять в полицейского лишь затем, чтобы доставить удовольствие тому, кто ещё сидит. За этим должны стоять деньги, большие деньги. Грундофф же не мог наскрести и десяти баксов.
— Спасибо, — мрачно сказал Харпер. — Значит, ещё один ложный след. Ладно, двинемся дальше.
— Куда?
— К той девушке, которая была в «тандербаге». О ней выяснилось что-нибудь ещё?
— Да. Ее приятель в армии и служит за границей. В архивах полиции нет ничего компрометирующего о ее родственниках, ни одной паршивой овцы в семье. Очень полезные сведения, верно?
— А если она, например, защищает подружку, у которой, скажем, любовник очень любит пострелять?
— А если свиньи летают? Ее тщательно проверили. Весь ее круг родственников, друзей и соседей полностью чист.
— Ладно, не кипятитесь. Я всего лишь главный подозреваемый, пытающийся доказать свою кристальную честность.
Ледсом громко фыркнул и повесил трубку. Видимо, отсутствие каких-либо подвижек в деле его крайне раздражало.
По второму адресу находился дом, стоящий в центре улицы со старомодными, но все ещё впечатляющими и крепкими зданиями. Улица была широкой и тихой, обсаженной деревьями, вид у нее был респектабельно-скучный. Поднявшись по шести ступенькам, Харпер нажал кнопку звонка.
Дверь открыл высокий, симпатичный парень лет восемнадцати и удивлённо взглянул на визитера.
— Мисс Джоселин Уиттингэм дома? — спросил Харпер, стараясь, чтобы его голос звучал официально или хотя бы полуофициально.
— Нет.
Мысли парня подтверждали, что тот говорит правду, но продолжали беззвучно шептать: «Джойс не хочет никого видеть. Кто эта мускулистая обезьяна? Ещё один любопытный коп? Или репортер? Джойс уже сыта расспросами по горло. Почему бы им не оставить ее в покое?»
— Не знаете, когда она вернется?
— Нет.
То была ложь. Девушка обещала вернуться к шести.
— Гм…
Харпер окинул взглядом улицу, словно размышляя, что делать дальше. Обманчиво небрежным тоном он попытался нанести мощный удар:
— Вам никогда не доводилось всаживать пулю в полицейского?
В мозгу молодого человека не раздалось тревожного звонка; его мысли ошарашенно завертелись, пока он гадал, не ослышатся ли.
— Никогда не доводилось… что?
— Прошу прощения, — сказал Харпер, поняв, что удар не достиг цели. — Просто думал вслух кое о чем другом. Когда я мог бы увидеть мисс Уитгингэм?
— Не знаю.
Снова ложь.
— Очень жаль, — нерешительно проговорил Харпер.
— Зачем вы хотите ее видеть? — спросил парень.
— По личному делу.
— Что ж, ее нет дома, и я не знаю, когда она вернется.
— Если я зайду ещё разок, между шестью и семью?
— Пожалуйста.
Лицо парня ничего не выражало, в то время как мысленно он пожелал, чтобы посетитель прыгнул в озеро.
— Ладно, загляну попозже.
Парень кивнул и закрыл дверь. Он даже не поинтересовался, как зовут визитера. Хозяин дома был ни в чем не повинен и ему уже надоели романы его сестры, мисс Джоселин Уитгингэм.
Харпер целый час бесцельно бродил по городу, пока его машину смазывали и обслуживали в центральном гараже. Без двадцати шесть он пешком вернулся на нужную улицу и расположился на автобусной остановке в пятидесяти ярдах от дома, ожидая возвращения девушки.
У Харпера имелось лишь приблизительное описание ее внешности, но большего ему не требовалось. Хватило бы одного вопроса, чтобы она назвала себя, вольно или невольно. Невозможно помешать мозгу дать утвердительный или отрицательный ответ, как бы сильно ты ни желал что-то скрыть.
Как только девушка окажется в доме, возникнет проблема — как побеседовать с ней, если сама она не захочет разговаривать с визитером. Если бы она отказалась встречаться с Харпером, заставить ее было бы невозможно. Тогда оставался только один способ — убедить местную полицию доставить девушку для дальнейшего допроса. Они не сделают этого без веских оснований, а мысль о том, чтобы просто выдумать правдоподобный предлог, была Харперу противна.
Ему требовался разговор лицом к лицу. Если бы девушка была в доме, он мог стоять рядом всю ночь, слушая ее мысли, выделяя их из потока мыслей других людей; это не составило бы труда. При желании он мог бы шпионить за ней таким образом целую неделю.
Но что толку от подобной тактики, если мысли ее будут далеки от расследуемого дела? Требовалось задавать вопросы, чтобы вынудить ее разум открыть все неоспоримые доказательства, которые могли в нем таиться. Нужен был голосовой стимул. Чтобы добиться успеха, необходимо было кое о чем ее расспросить и сделать соответствующие выводы, если слова ее разойдутся с мыслями.
Мимо дважды проходили девушки, на мгновение привлекая внимание Харпера. Поскольку они не поднимались по ступеням дома, он не делал попыток мысленно их опознать. С детства у него выработался этический кодекс — он никогда не слушал чужие мысли, если того не требовали обстоятельства. Конечно, он не мог не услышать внезапный крик растревоженной совести или громкий призыв о помощи, подобный тому, который издал Элдерсон. Но приглушенные мысли проходящих мимо людей оставались для Харпера неслышными. Он просто смотрел девушкам вслед, пока те не скрылись из виду за углом дома.
Несколько минут спустя в дальнем конце улицы появилась третья девушка. Опять-таки не обратив внимания на дом, она скрылась за углом. К остановке подъехал автобус, высадил четырех пассажиров и покатил дальше. Один из них, высокий, с землистым лицом, бросил на Харпера любопытный взгляд.
— Следующий будет через полчаса.
— Да, я знаю.
Человек пожал плечами, перешёл через дорогу и скрылся в доме напротив. Харпер прошёл чуть дальше, чтобы его не было видно из окна.
Без пяти шесть на улице появилась ещё одна девушка, быстро постукивавшая высокими каблучками, — среднего роста, с округлыми формами, лет двадцати. Не глядя по сторонам, не заметив Харпера, она поднялась по ступеням и принялась шарить в сумочке в поисках ключа.
С расстояния в семьдесят ярдов Харпер послал мысленный импульс, чтобы убедиться — это та самая, которая ему нужна. Результат оказался ошеломляющим. Едва его мысль коснулась разума девушки, как та почувствовала контакт — и Харпер это понял. От волнения девушка уронила сумочку, наклонилась и подхватила ее в тот миг, когда он помчался в ее сторону.
Харпер тяжело бежал по тротуару; девушка, схватив сумочку, начала поспешно рыться внутри. Глаза ее ярко вспыхнули, когда она нашла ключ и вставила в замочную скважину. По спине Харпера стекали капельки пота, его правая рука шарила под мышкой, ноги продолжали стучать по асфальту.
Ключ повернулся. Остановившись в десяти ярдах от девушки, Харпер прицелился и нажал на спуск. Послышался негромкий звук, словно кто-то порвал кусок холста. Поток стальных пулек размером со спичечную головку ударил в цель.
Мисс Джоселин Уитгингэм выпустила из руки ключ, беззвучно опустилась на колени и упала головой к двери. Харпер стоял, обливаясь потом, глядя на стекающую из волос девушки струйку крови и слыша, как навсегда замолкает ее разум.
Он огляделся по сторонам — свидетелей не было. Выстрелы не привлекли ничьего внимания. Оставив девушку лежать на крыльце, он быстро зашагал в сторону дороги, сел в машину и на большой скорости помчался прочь из города. Его напряженное лицо было мокрым от пота.
Полиция явно действовала быстро и со знанием дела. Харпер успел проехать всего триста миль, как уже было разослано объявление о его розыске. Ужиная в дешевой забегаловке, он прочитал новости в вечерней газете.
«Разыскивается за убийство» — гласил заголовок. Далее следовало достаточно точное описание его самого и его машины, указан ее номер. Харпер выругался про себя, читая заметку. В заведении было человек двадцать посетителей, в основном водители-дальнобойщики. Половина из них уже прочитали новость или читали сейчас. Некоторые не замечали Харпера, другие бросали на него случайные взгляды, не подозревая, что разыскиваемый преступник сидит прямо перед ними. В том, что они ни о чем не догадываются, Харпер был уверен совершенно точно, и это было, в сущности, единственным плюсом.
Снаружи, на виду у всех, стояла его машина. Ее номерные знаки, казалось, прямо-таки бросаются в глаза. Трое рослых парней в джинсах прошли позади нее, даже не удостоив машину взглядом, сели в соседний автомобиль и уехали. Некоторое время Харперу могло везти, но так не могло продолжаться вечно. Рано или поздно номера попадутся на глаза кому-нибудь с острым взглядом и хорошей памятью.
Можно было бросить машину здесь и раздобыть другую. Когда тебя разыскивают за убийство, обычное воровство уже не усугубит положения. Но и этот вариант имел отрицательные стороны. Номера угнанной машины будут сразу переданы всем постам, и Харпер окажется не в лучшем положении, чем раньше. Более того, если сейчас служители закона не знают, куда он направляется — в Пекин или в Пернамбуко, то смена машины сразу покажет, куда именно он бежит, и поставит на ноги всех окрестных полицейских. Кроме того, выяснится, что в попытке избежать ареста он пересек границу штата, и из-за нарушения федеральных законов к делу может подключиться ФБР.
ФБР и вправду следовало подключить к делу — в этом Харпер был более чем уверен. Но ему не нравилась мысль о том, что ФБР будет выслеживать его по всей стране. К тому же среди федеральных агентов мог оказаться слишком возбудимый человек, который последовал бы недавнему примеру самого Харпера, сперва стреляя, а уж потом задавая вопросы. Сейчас Харпер находился в весьма своеобразной ситуации: ему хотелось добраться до ФБР раньше, чем ФБР само до него доберется.
Почему на него объявили розыск, догадаться было легко. Ледсом знал, что Харпер собирается встретиться с девушкой. Ее брат описал явившегося посетителя. Человек с землистым лицом сообщил о подозрительном типе на автобусной остановке. И главное — найденные в теле пули могли быть выпущены только из пистолета Харпера.
Его не оставляла мысль, что теперь Ледсом не сомневается, кто убил Элдерсона. Капитан, естественно, сделал вывод, что к обоим убийствам приложил руку один и тот же человек, несмотря на то что жертвы погибли от разного оружия.
Меньше же всего в этой охоте на человека по имени Харпер беглецу нравилось то, что она была не только объявлена официально, но могла сопровождаться и неофициальными поисками. Совершенное им убийство мисс Джоселин Уитгингэм вряд ли заинтересовало только силы закона и правопорядка. Его наверняка разыскивали и другие, желая знать, как именно все случилось, и разделаться с ним, пока не поздно. Например, те трое в «тандербаге».
Быстро допив кофе, Харпер вышел на улицу, стараясь не слишком спешить, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Едва дождавшись, когда наполнят его бак на заправке, он на полной скорости устремился в сторону заката, который вскоре сменился темной безлунной ночью. Проехать предстояло ещё больше пятисот миль.
Утром, без двадцати пять, когда на востоке забрезжил бледный рассвет, кто-то страдавший бессонницей то ли прочитал номера машины Харпера, то ли решил погнаться за ним просто из принципа.
Оказавшись на ремонтируемом участке дороги длиной в полмили, Харпер вынужден был сбросить скорость до пятнадцати миль в час. В конце участка стояла будка постового, а рядом — автомобиль с включенными габаритными огнями. Проехав мимо будки, Харпер прибавил скорость и успел проехать полторы мили, когда припаркованная машина неожиданно ожила, выехала на дорогу и устремилась за ним, включив мигалку.
Харпер не слышал ни сирены, ни мыслей преследователей. Он был слишком далеко впереди и слишком поглощен ездой, вдавив педаль газа до упора. Если преследователи были полицейскими — а судя по мигалке, так и было, — одно лишь подобное поведение преследуемого убедило их, что они на верном пути.
У Харпера не было выбора, кроме как позволить за собой гнаться. Если уж его схватят, пусть схватят те, кто хорошо информирован и знает, что к чему. Харпер не сомневался, что ни один шериф округа и ни одна полиция штата или города не обладает информацией в достаточной мере, чтобы можно было им сдаться.
На головокружительной скорости он прошёл несколько поворотов, скрежеща шинами и освещая дорогу светом фар. У него была мощная, быстрая машина, в отличном состоянии, но что, если автомобиль преследователей ещё лучше? Насколько Харпер мог судить, то и дело бросая взгляд в зеркало заднего вида, полицейская машина была все же слегка получше, поскольку мигалка медленно, но верно приближалась.
Стрелка спидометра дрожала около отметки «девяносто».
Харпер промчался через перекресток вдоль шоссе, обсаженного высокими деревьями, ещё больше сгущавшими полумрак. Деревья проносились мимо, словно прикованные к месту огромные призраки, протягивавшие к нему руки.
На дороге не было никого, кроме его машины и машины преследователей. Далеко впереди и чуть правее виднелось сияние огней большого города. Харпер подумал — сумеет ли он преодолеть это расстояние, а если да, что ему делать, когда он доберется до города? Если в ближайшие десять миль преследователи окажутся достаточно близко, они могут открыть стрельбу. И что тогда?
Он прошёл ещё один поворот, на мгновение потеряв из виду огни в зеркале, от которых теперь его отделяло меньше мили. Его фары осветили конец проселочной дороги, уходившей в густой лес. Он нырнул в проселок так неожиданно и безрассудно, что на секунду-другую в страхе подумал — машина сейчас перевернется.
Выключив все огни, он проехал пятьдесят ярдов в полной темноте, молясь, чтобы не налететь на невидимое дерево или не свалиться в канаву. Ветви трещали и ломались под колесами, но Харперу повезло. Затормозив, он опустил окно и прислушался.
Теперь он слышал сирену. Наверняка патрульная машина. Сейчас она находилась на повороте. Свет фар прорезал ночную тьму, и в следующее мгновение автомобиль с воем промчался мимо — слишком быстро, чтобы Харпер успел понять, сколько в нем человек, или поймать случайную мысль.
Он продолжал сидеть в темноте, пока не увидел свет фар патрульной машины, поднимающейся по склону в четырех милях впереди. Затем задним ходом выбрался на шоссе и двинулся в ту сторону, откуда прибыл. Вернувшись к перекрестку, он свернул направо.
Около полудня Харпер без новых приключений добрался до Вашингтона, оставил машину на стоянке на окраине и поехал на автобусе в город. Найдя телефон, он позвонил к себе в контору.
Видеоэкран в его кабинете то ли не работал, то ли был выключен, поскольку здесь экран оставался пустым. И столь же пустым казался голос Мойры:
— Завод Харпера. Чем могу помочь?
— Только Господь Бог может мне помочь, — сказал он. — Это босс.
Мойра судорожно вздохнула.
— Что в этом удивительного? — требовательно спросил он. — Ты много раз разговаривала со мной раньше.
— Да, мистер Харпер. Конечно, мистер Харпер. — Мойра отчаянно пыталась подобрать слова. — Я просто не ожидала, что вы позвоните.
— Вот как? — Он по-волчьи оскалился, глядя на пустой экран, — Почему бы и нет? Я ведь говорил, что буду звонить, не так ли?
— Конечно, мистер Харпер, но…
— Но — что?
Она понятия не имела что. Казалось, она лишилась дара речи.
— Ты читала газеты, — мрачно заключил Харпер. — Но неважно. Что-нибудь выяснилось?
— Выяснилось?
— Послушай, Мойра, не обращай внимания на толстозадых, которые сидят на моем столе. Послушай: по почте приходило что-нибудь, что требует моего личного участия?
— Н-нет, мистер Харпер.
— Никаких проблем, для решения которых нужен я?
— Н-нет.
— Ладно. Дай мне кого-нибудь из них к телефону.
Она пришла в ещё большее замешательство.
— Не понимаю, мистер Харпер. Здесь никого…
— Ну, ну, не ври! — приказал он.
Наконец Мойра сдалась, и Харпер услышал ее слабый голос:
— Он знает, что вы здесь, и хочет с вами поговорить.
Послышалось недовольное ворчание. Экран Харпера неожиданно засветился, на нем появилось хмурое мясистое лицо.
Прежде чем собеседник успел произнести хоть слово, Харпер сказал:
— Когда я не вижу собственного кабинета, я знаю: кто-то не хочет, чтобы я что-либо увидел. Я также знаю, что Мойре велели задержать меня на линии, пока не удастся проследить, откуда я звоню. Что ж, вы зря теряете своё время и деньги налогоплательщиков, одним из которых являюсь я. Идите и занимайтесь местными негодяями. Передайте Райли, что я его люблю, несмотря на все его недостатки.
Лицо на экране нахмурилось ещё больше.
— Послушайте, Харпер…
— Сперва вы послушайте меня, — раздраженно продолжал Харпер. — Возможно, мне удастся убедить вас, что вы стараетесь без толку, если я скажу, что звоню из Вашингтона и направляюсь в штаб-квартиру ФБР, чтобы сдаться.
Лицо собеседника приняло недоверчивое выражение.
— Вы хотите сказать…
— Свяжитесь с ФБР минут через пятнадцать. Они скажут, что я у них. И не празднуйте победу, пытаясь лапать Мойру. Она получает жалованье от меня, а не от вас!
Харпер повесил трубку и вышел из будки, смешавшись с толпой на тротуаре. Он прошёл два квартала, когда высокий, темноволосый, аккуратно одетый молодой человек бросил на него короткий, но проницательный взгляд, быстро развернулся и последовал за ним на расстоянии нескольких ярдов.
Харпер продолжал идти, улыбаясь себе под нос и считывая данные из разума соглядатая. Роберт Слейд, тридцать два года, агент ФБР, заметивший, что Харпер очень уж похож на Харпера. Встреча была чистой случайностью, но парень намеревался воспользоваться подвернувшейся возможностью, как только убедится, что этого человека можно арестовать.
Свернув на боковую улицу, Харпер прошёл ещё три квартала, не вполне представляя, где находится. Он не слишком хорошо знал Вашингтон. Остановившись на углу, он закурил сигарету, бросил взгляд в сторону и обнаружил, что Слейд сосредоточенно изучает витрину, полную стереовизоров.
Подойдя сзади, Харпер тронул Слейда за локоть.
— Прошу прощения. Я ищу Главное управление ФБР. Не подскажете, где оно находится?
Слейд не был бы так потрясен, если бы ему неожиданно ткнули стволом в живот.
— Что… э-э… да, конечно.
В серых глазах агента промелькнула неуверенность, и Харпер услышал его мысли: «Ничего себе совпадение!»
— Вы ведь Роберт Слейд, если не ошибаюсь? — небрежно спросил Харпер.
Тот отшатнулся.
— Да, это я. Впрочем, у вас передо мной преимущество — вас я что-то не припоминаю.
— Но ведь это не помешает меня арестовать?
— В каком смысле?
— Я ищу ваше Главное управление. Можете проводить меня туда. Меня вполне устроит, если вы сочтете нужным назвать это арестом. Я — Уэйд Харпер.
Слейд глубоко вздохнул.
— Вы шутите?
— Почему? Я что, не похож на Харпера?
— Очень даже похожи. И возможно, уже сыты по горло тем, что вас с ним путают. Если так, тут уж ничего не поделаешь.
— Это можно быстро прояснить. У вас есть мои фотографии.
Харпер полез под мышку.
— Вот мой пистолет. И пусть ребята из отдела баллистики постараются его не потерять — я надеюсь когда-нибудь получить его обратно.
— Спасибо.
Слейд ошеломленно сунул пистолет в карман и показал вдоль улицы.
— Туда.
Они пошли рядом по тротуару. Слейд не предложил надеть на Харпера наручники, даже не проявлял особой настороженности. Поведение Харпера настроило агента весьма скептически, он склонялся к мысли, что это задержание не принесёт ему славы: задержанный вёл себя слишком хладнокровно для убийцы.
Подойдя к большому зданию, они вошли внутрь, и Слейд провел Харпера в небольшую комнату.
— Подождите минуту, — бросил агент и скрылся.
Выход на улицу был совсем рядом. Ничто не мешало Харперу бежать, если не считать внушительного вида охранника у дверей.
Сидя в мягком кресле, Харпер забавлялся тем, что читал мысли Слейда. Миновав короткий коридор, агент вошёл в кабинет и обратился к находившемуся там человеку.
«Я только что задержал Уэйда Харпера. Он в комнате номер четыре».
«Один?»
«Да».
«Ты с ума сошел? Он может сбежать, и…»
«Когда я встретил его, он шёл сюда, — перебил Слейд, честно отказываясь от несуществующих заслуг. — Он сам хотел сюда явиться».
«О господи! Вот уж действительно странно».
Пауза, затем:
«Приведи его ко мне».
Харпер встал, прошёл по коридору и оказался у двери как раз в тот миг, когда Слейд ее открыл. В третий раз Слейд был застигнут врасплох. Он молча, с озадаченным видом отступил в сторону, а Харпер смело вошёл, сел и уставился на худощавого человека за столом. Тот посмотрел на Харпера и, сам того не подозревая, представился. «Уильям Притчард, тридцать один год, инспектор».
— Доброе утро, мистер Притчард, — сказал Харпер с жизнерадостным видом человека, которому не о чем беспокоиться.
Притчард моргнул, приводя в порядок разбежавшиеся мысли.
— Вы объявлены в розыск. Вас разыскивают за убийство Джоселин Уитгингэм.
— Да, я знаю. Читал газеты.
«Кто-то ошибся, — подумал Притчард, впечатленный хладнокровием Харпера. — У него наверняка есть алиби».
Откашлявшись, инспектор спросил:
— Итак, что вы желаете сообщить по данному поводу?
— Многое — но не вам.
— Почему не мне?
— Ничего личного, уверяю. Я бы хотел поговорить с Сэмом Стивенсом.
— Выясни, где Стивенс, — поколебавшись, велел Притчард, решив, что один допрашивающий ничем не хуже другого.
Слейд отсутствовал недолго, а вернувшись, сообщил:
— Стивенс в Сиэтле.
Пронзительно зазвонил телефон. Притчард схватил трубку.
— Да? Откуда вы знаете? Ах, он сам вам сказал? Нет, он не шутил. Он действительно здесь. Сидит прямо передо мной.
Положив трубку, инспектор уставился на Харпера.
— Со Стивенсом вы встретиться не сможете. Его нет.
— Жаль. Он мог бы свести меня с кем-нибудь из начальства. И чем выше, тем лучше.
— Зачем?
— Я отказываюсь отвечать.
Неодобрительно нахмурившись, Притчард подался вперёд.
— Вы стреляли в мисс Уитгингэм или нет?
— Да.
— Ладно. Вы согласны подписать признание?
— Нет.
— Вы признаете, что стреляли в нее, но отказываетесь подписать признание?
— Совершенно верно.
— Можете назвать причину? — спросил Притчард, внимательно глядя на Харпера.
— У меня есть причина. Я ее не убивал.
— Но она мертва. Мертвее мёртвого. Вы этого не знали?
Харпер махнул рукой, словно речь шла о чем-то незначительном.
— Значит, вы стреляли в нее, но не убивали? — настаивал Притчард. — Вы выпустили двенадцать стальных шариков ей в голову, но отказываетесь признать, что совершили убийство?
— Именно.
Этого было довольно. Притчард и Слейд мыслили как один человек. Взвесив все обстоятельства, они одновременно пришли к одному и тому же выводу — этот человек невиновен, поскольку невменяем.
— Сэм Стивенс — единственный, кого я знаю в вашей организации, — тяжело вздохнув, сказал Харпер. — Он проводил проверку на моем заводе два года тому назад и включил его в какой-то список национальной безопасности, который должен быть у вас. Он дал мне разрешение на ношение оружия и кучу бюрократических инструкций, главная из которых гласит, что в случае войны я перехожу в федеральную собственность. Меня конфискуют со всеми потрохами.
— И что? — спросил Притчард, не видя в этих словах никакого смысла.
— В общем, дело Уитгингэм имеет отношение к этому вопросу. А именно — к национальной безопасности. Поэтому я могу говорить только с тем, кто знает, о чем я веду речь.
«Джеймсон», — быстро пронеслось в мыслях Притчарда.
— Например, с Джеймсоном, — сказал Харпер.
Они уставились на него так, будто он произнёс святое имя в порочных стенах дешевого салуна.
— Или с его боссом, — добавил Харпер.
— Вы только что сказали, — сурово проговорил Притчард, — что Стивенс — единственный сотрудник ФБР, которого вы знаете. В таком случае, откуда вы узнали про Джеймсона? И ещё — откуда вы узнали мое имя?
— Мое имя он тоже знал, — вмешался Слейд, явно пытаясь найти тому правдоподобное объяснение.
— На этот вопрос я смогу ответить только в присутствии кого-то из высшего начальства, — сказал Харпер. — Как выглядит ваше тело? — улыбнувшись Притчарду, спросил он.
— Что?
Харпер извлек из ошеломленных мыслей инспектора четкое и подробное изображение его тела и как бы между делом заметил:
— У вас родимое пятно в форме рыбы с внутренней стороны левого бедра.
— С меня хватит!
Притчард встал, не скрывая тревоги.
— Последи за этим Гудини, — велел он Слейду, — а я пока узнаю, что скажет Джеймсон.
Он поспешно вышел.
— Можно мне листок бумаги? — спросил Харпер у Слейда.
Достав листок из ящика стола, Слейд подвинул его Харперу.
Тот достал авторучку и приготовился писать.
«Всё-таки признание, — подумал Слейд. — Явно придурок, который сперва от всего отказывается, а в следующий миг сдается. Странно, как даже интеллигентный человек может настолько слететь с катушек. Возможно, это наследственное».
Не обращая внимания на эти нелестные мысли, которые слышались так четко, как будто произносились вслух, Харпер немного выждал, а затем начал писать. Писал он быстро и закончил незадолго до возвращения Притчарда.
— Он не станет с вами встречаться, — заявил Притчард, всем своим видом говоря — мол, тут уж ничего не поделаешь.
— Я знаю.
Харпер протянул ему бумагу.
Проглядев написанное, Притчард вытаращил глаза и выбежал из кабинета. Слейд уставился ему вслед, затем вопросительно посмотрел на Харпера.
— Это полная и точная запись их разговора, — сообщил Харпер. — Хотите сделать ставку против того, что теперь Джеймсон захочет со мной встретиться?
— Нет, — ответил Слейд, чувствуя, что его бьёт нервная дрожь. — Я не из тех, кто бросает деньги на ветер.
Джеймсон оказался плечистым человеком средних лет с густой копной курчавых седых волос. Взгляд его голубых глаз был холоден, весь его вид говорил о том, что он давно привык повелевать. Выпрямившись в кресле, он прижимал к столу указательным пальцем лист бумаги.
— Как вам это удалось? — сразу приступил он к делу.
— Очень просто. Прицелился, выстрелил, она упала.
— Я не о том! — Джеймсон нетерпеливо постучал по столу пальцем. — Я имею в виду вот это.
— О, всего лишь перехват сведений. — Харпер сделал вид, будто только теперь понял, чего от него хотят. — Точно так же, как такое мог бы проделать враг, если бы хотел знать, что мы замышляем.
— Можете идти, — сказал Джеймсон Притчарду. — Я вас позову, когда понадобитесь.
Выждав, пока дверь закроется, Джеймсон полностью сосредоточил внимание на Харпере.
— Вы категорически утверждаете, что вражеские агенты способны читать наши мысли?
— Нет.
— Тогда откуда подобное предположение?
— Просто теоретически предполагаю, что, если один человек на что-то способен, на это может быть способен и другой, — сказал Харпер. — Я уже много лет размышляю над этой идеей, вот только не сумел пока найти доказательств в ее поддержку.
— Судя по всему, вы говорите о том, на что способны сами. И на что же?
— Вот на это, — ответил Харпер, показывая на листок.
Джеймсон не был дураком. Он сразу понял, что имеет в виду
Харпер, но разум его отказывался воспринимать подобное. Очевидное объяснение оказывалось крайне неудобоваримым. Наконец Джеймсон решил поставить вопрос ребром.
— Для подобных фокусов потребовался бы телепат.
— Никто иной, — согласился Харпер.
— Кто слыхал хоть об одном телепате? — недоверчиво спросил Джеймсон.
Харпер лишь пожал плечами.
Нажав кнопку интеркома, Джеймсон проговорил в микрофон:
— Мисс Киз на месте? Позовите ее. Мисс Киз, я бы хотел попросить вас напечатать колонку из двадцати случайно выбранных восьмизначных чисел. Как только закончите, сразу принесите мне.
Отключившись, он вызывающе посмотрел на Харпера и подвинул ему лист бумаги:
— Посмотрим, что у вас получится.
— На этот раз мне придётся искать в мешанине мыслей множества людей мысли того, кто сочиняет бессмысленные числа, — пожаловался Харпер. — Я могу пропустить одно-другое.
— Ничего страшного. Сделайте, что в ваших силах. Если напишете правильно хотя бы четверть цифр, это убедит меня, что времена чудес ещё не миновали.
Харпер написал восемнадцать чисел плюс последние две цифры девятнадцатого. Молча взяв у него листок, Джеймсон подождал мисс Киз. Вскоре она появилась, отдала ему список и ушла, ничем не выказав удивления. Если бы ей приказали надеть чехол от пишущей машинки вместо шляпы, она и это проделала бы без вопросов.
Джеймсон сравнил две колонки.
— Это хуже, чем бомба в Пентагоне, — наконец сказал он. — Теперь ни у кого не осталось ничего личного.
— Знаю.
— Как вам такое удается?
— Разве человек с заячьей губой может рассказать, как ему удается быть таким? Все, что мне известно, — я таким родился. Первые несколько лет я считал, что все остальные похожи на меня. Лишь некоторое время спустя я понял, что это не так; понял, что я — одноглазый в мире слепых; понял, что меня могут опасаться. А тех, кого опасаются, ненавидят.
— Наверняка ваше дарование появилось не без причин, — сказал Джеймсон.
— Какое это имеет значение?
— Чертовски большое. Вы — отклонение от нормы, возникшее вследствие необычного стечения обстоятельств. Если удастся выяснить, каких именно обстоятельств, мы поймем, может ли такое случиться ещё где-нибудь. Это, в свою очередь, поможет понять, существуют ли подобные вам люди, а если да, что с ними стало.
— Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение, — тихо проговорил Харпер. — Теперь уже нет.
— Почему?
— Потому что я вступил в мысленный контакт с Джоселин Уитгингэм и она тотчас оскорбительно обо мне высказалась. И тогда я в нее выстрелил.
— Вы сочли оскорбление достаточным поводом для убийства? — спросил Джеймсон.
— Учитывая, что именно она сказала, — да.
— И как же она вас назвала?
— Земной ублюдок, — сказал Харпер, глядя ему прямо в глаза.
Минуты две Джеймсон сидел, словно парализованный. Мыс-ли его сменяли одна другую в бешеном темпе, словно он на мгновение забыл, что Харпер может читать их также легко, как сверкающую неоновую рекламу.
— Вы уверены? — наконец спросил он.
— Единственный человек в мире, который может быть уверен в чужих мыслях, — телепат, — заверил Харпер. — Скажу вам ещё кое-что: я стрелял в нее, потому что знал — я не могу ее убить. Это было физически невозможно.
— Почему вы так решили?
— Никто в мире не мог причинить вреда Джоселин Уитгингэм, поскольку она была уже мертва.
— Послушайте, у нас есть подробный отчёт полиции…
— Я прикончил кого-то другого, — заявил Харпер. — Существо, которое перед этим убило ее.
Мысли Джеймсона снова закружились в бешеном водовороте. Его холодный острый ум привык иметь дело с весьма сложными, но, по сути, обычными проблемами. У него был немалый опыт, но сейчас Джеймсон впервые столкнулся лицом к лицу с чем-то сверхъестественным. И все равно он пытался мыслить рациональными, повседневными понятиями — хотя это было не проще, чем пытаться измерить рулеткой расстояние до Луны.
Харпера больше всего удивило, что Джеймсон чувствовал замешательство главным образом из-за нехватки определенной информации, которой он, подолгу службы, обязан был располагать. Джеймсон занимал высокое положение в бюрократической иерархии, но, судя по всему, недостаточно высокое. Так или иначе, у него имелись достаточные связи для того, чтобы дать делу ход и кое-что предпринять.
— У вас есть лишь голый отчёт из полицейских источников, — сказал Харпер. — Этого мало. Я бы хотел рассказать обо всем, что сам видел.
— Выкладывайте, — кивнул Джеймсон, радуясь возможности сосредоточиться на том, что могло пролить свет на ситуацию.
Харпер начал рассказ с того, как уловил мысли умирающего Элдерсона, и поведал все до конца.
— Ни один обычный человек не в состоянии почувствовать, что его мысли кто-то читает, — сказал он. — Не появляется ощущения физического контакта, которое могло бы об этом предупредить. Человек остается в полном неведении о том, что забрались в его черепушку. Я все время читал ваши мысли, но вы ведь этого не ощутили, верно?
— Верно, — признался Джеймсон.
— И если бы я не признался, что я — телепат, если бы потом не доказал правдивость своих слов, у вас не было бы причин подозревать, что ваш разум распахнут передо мной?
— Не было бы.
— Так вот, — словно вспоминая, продолжал Харпер, — едва я коснулся разума существа, находившегося внутри Джоселин Уитгингэм, оно тут же почувствовало контакт, поняло, где находится источник контакта, пришло в дикую ярость и возненавидело меня на чем свет стоит. Как только я ощутил эту реакцию, мне стало ясно: разум — нечеловеческий. Контакт длился лишь долю секунды, но этого оказалось достаточно. Я понял, что существо не имеет никакого отношения к людям. Я никогда не спутал бы его с человеком, как вы бы никогда не спутали гремучую змею с младенцем.
— Если то был не человек, — скептически спросил Джеймсон, — тогда что же это было?
— Не знаю.
— Как оно выглядело?
— Также, как та девушка, Уитгингэм. Иначе и быть не могло. Оно использовало ее тело.
Внезапно Джеймсона захлестнула волна недоверия.
— Я могу сделать вывод, что вы либо настоящий телепат, либо исполнитель нового выдающегося трюка, благодаря которому вас не отличишь от телепата. Но это не значит, что я приму на веру ваш рассказ об убийстве. Ваша защита сводится к тому, что вы стреляли в труп, оживленный бог знает кем. Ни один суд в мире не примет во внимание столь невероятное заявление.
— Я никогда не предстану перед судом, — сказал Харпер.
— Думаю, предстанете — если только прежде не умрете. Закон есть закон.
— Впервые за свою никчемную жизнь я оказался выше закона, — уверенно заявил Харпер. — Более того, сам закон с этим согласится.
— Как вы пришли к столь поразительному заключению?
— Закон интересует не столько смерть Джоселин Уитгингэм. Его куда больше интересует убийство Элдерсона, офицера полиции. И вы не сможете приписать его мне, как бы ни старались, — потому что я этого не делал.
— Тогда кто? — вызывающе спросил Джеймсон.
— Ага! — Харпер многозначительно посмотрел на него. — Похоже, вы начинаете добираться до сути. Кто убил Элдерсона и зачем?
— И?..
— Трое на «тандербаге». Трое, которым, вероятнее всего, крайне не понравилось, что Элдерсон вмешался в критический момент, когда они овладевали Уиттингэм.
— «Овладевали»?
— Не смотрите на меня так. Откуда мне знать, как в точности все произошло? Мне известно только, что случившееся привело к тому результату, который я обнаружил.
Джеймсон был явно сбит с толку.
— Трое, — с напором продолжал Харпер. — В зеленых костюмах, зеленых галстуках, серых рубашках с воротниками. Трое в форме, которая никому не знакома. Почему эту форму никто не опознал?
— Потому что то была вовсе не форма, — рискнул предположить Джеймсон. — Просто покрой их одежды, скажем так, смахивал на официальный.
— Или потому, что эту форму никто не знает, — предположил Харпер. — Потому что правительство никому ничего не говорит, ни единого слова. Разве налогоплательщикам всегда рассказывают, куда идут их деньги?
— К чему, черт побери, вы клоните?
— Мы раздираем Луну на куски, и никто не обращает на это внимания. Это продолжается слишком долго, поэтому давно стало привычным делом. Лунный корабль сейчас столь же примечателен, как некогда пароход судоходной компании Кьюнарда. Мы настолько искушены в подобных вещах, что утратили способность удивляться.
— Мне все это известно не хуже вас — я тоже как-никак живу в нынешнем веке, — слегка раздраженно ответил Джеймсон, — Что с того?
— У кого возникла идея об исследовании Венеры и Марса? Вы посылали туда кого-нибудь, и если да, то когда? Вернулись ли посланные назад? Не были ли они тремя парнями в зеленой форме с серыми рубашками?
— О господи! — воскликнул Джеймсон.
— Трое куда-то отправились, нашли там нечто большее, чем предполагали, и невольно доставили его сюда, чтобы оно распространилось по всему миру. Такова моя теория. Подумайте.
— Если я обращусь в соответствующий отдел с подобными фантазиями, меня сочтут сумасшедшим.
— Я знаю, почему вы боитесь, — я ведь могу читать ваши мысли, помните? Во-первых, вы лично не знаете ни о какой космической экспедиции и ничего о ней не слышали. Во-вторых, вы не можете поверить в мои выводы. Верно?
— Нет смысла это отрицать.
— Тогда взгляните на дело так: я знаю — даже если не знаете вы, — что на мгновение прикоснулся к по-настоящему чуждому разуму, завладевшему человеческим телом. Это существо не могло возникнуть ниоткуда. Оно каким-то образом тайно прибыло к нам. Кто-то должен был его сюда доставить. Единственные подозреваемые — те трое.
— Продолжайте, — сказал Джеймсон.
— У нас нет ни малейшего понятия, как долго троица здесь ошивается. Может, неделю, может, год.
Харпер укоризненно посмотрел на собеседника.
— Так что Уитгингэм могла быть не первой и отнюдь не последней их жертвой. Эти трое могли обработать целую сотню людей и сейчас, возможно, проделывают то же самое со следующей сотней, пока мы сидим здесь и издаем бессмысленные звуки. Если будем заниматься болтовней и дальше, то не успеем очухаться, как они захватят половину мира.
Джеймсон беспокойно шевельнулся, бросив неуверенный взгляд на телефон.
— Брокман из Особого отдела, — сказал Харпер. — Именно о нем вы только что подумали.
Он махнул рукой.
— Ладно, свяжитесь с ним. Что нам терять? Возможно, он скажет вам то, что никогда не сказал бы мне. Спросите его, отправлялась ли экспедиция в космос и когда она должна вернуться.
— Десять к одному, что он проигнорирует вопрос и захочет знать, почему я об этом спрашиваю, — возразил Джеймсон. — Вряд ли я смогу изложить ему ваши соображения.
— Только в том случае, если никакой экспедиции нет, — заверил Харпер. — Но на самом деле она есть, и притом совершенно секретная. От вашего вопроса у него усы отвалятся, если он носит усы. Он сразу захочет выяснить, каким образом просочилась информация. Попробуйте, и послушаем, что он скажет.
С некоторым сомнением Джеймсон снял трубку и покорно сказал:
— Соедините меня с Особым отделом, с мистером Брокманом.
Когда их наконец соединили, Джеймсон заговорил с такой неохотой, как будто вынужден был объявить об аресте Белоснежки и всех семи гномов.
— Тут у нас весьма странное дело. Не стану отнимать у вас время и излагать подробности, но был бы крайне признателен, если бы вы сказали, не была ли в тайне от всех отправлена в космос новая экспедиция.
По мере того как он слушал, лицо его все больше вытягивалось.
— Да, нам крайне важно это знать. Хорошо. Большое вам спасибо.
Он положил трубку.
— Он не знает? — спросил Харпер.
— Верно.
— А должен знать?
— Я полагал, что да. Хотя мог и ошибаться. Чем выше секретность, тем меньше людей посвящено в дело и тем дольше нам придётся искать ответ, если он вообще существует.
Достав из нагрудного кармана большой синий платок, Джеймсон вытер лоб, хотя на нем не было видно пота.
— Брокман перезвонит, как только что-нибудь узнает.
— Можно было бы сэкономить ценное время, позвонив в Белый дом и спросив у президента. Только не говорите, что и он ничего не знает.
— Слушайте, дайте мне всё-таки поступать так, как я считаю нужным! — возмутился Джеймсон.
— Само собой. Но чем больше времени мы потратим, тем раньше вы начнете вести себя не по-человечески, — мрачно усмехнулся Харпер. — И тогда, не имея пистолета, я буду вынужден задушить вас голыми руками — если успею до того, как вы завладеете моим разумом.
— Замолчите! — приказал Джеймсон, слегка побледнев.
Он хмуро посмотрел на телефон, который тут же с готовностью пискнул. Подпрыгнув от неожиданности на стуле, Джеймсон схватил трубку и спросил:
— Да?
Его лицо несколько раз меняло выражение; наконец, положив трубку, он встал и сказал:
— Нас хотят немедленно видеть.
— И мы, конечно, знаем, в связи с чем?
Не удостоив Харпера ответом, Джеймсон направился к выходу.
На улице они сели в автомобиль, которым управлял агент, похожий на гибрид продавца галантерейного магазина и чемпиона по борьбе. Проехав десять кварталов и поднявшись на двадцатый этаж здания из стекла и бетона, Харпер и Джеймсон вошли в кабинет, где их ждали четверо — все очень серьезные.
Самый старший из четверых, худощавый, с белыми волосами и пристальным взглядом, бросил Джеймсону:
— Что ещё за история насчет космической экспедиции? Где вы ее откопали?
Не найдя ничего лучшего, кроме как переложить ответственность на другого, Джеймсон показал на своего спутника:
— Это Уэйд Харпер. Полиция штата разыскивает его за убийство. Около часа назад он сам пришел к нам. Вопрос об экспедиции возник после его рассказа.
Четыре пары глаз обратились к Харперу.
— И что же он рассказал?
Они явно нервничали, Харпер чувствовал это. Он понимал и причину беспокойства — их крайне заботило, что секретные сведения стали известны широкой публике. Он также понимал, что Джеймсон на некоторое время забыл о его особом даре. Не так-то легко привыкнуть к почти легендарным способностям, которыми обладает вполне нормальный с виду человек.
Отыскав в мозгу седого его имя, Харпер обратился к нему:
— Мистер Кинг, мне известно, что полтора года назад мы послали корабль к Венере, ближайшей планете. Этот полет стал результатом экспериментов, проводившихся в течение двадцати лет под контролем правительства. Экипаж корабля состоял из трех тщательно отобранных человек. Было назначено два варианта сроков его возвращения. Если бы экипаж счел условия на Венере невыносимыми, корабль должен был вернуться в прошлом ноябре. Если же условия позволили бы прожить там некоторое время и провести научные исследования, они должны были вернуться в середине июня — до этого срока остается ещё примерно пять недель. Тот факт, что об их возвращении ничего не известно, официально считается внушающим надежду-Правительство ждёт их прибытия на Землю, прежде чем сообщить об этой новости миру.
Книг выслушал Харпера с совершенно бесстрастным видом, наивно полагая, что напряженная работа его мысли остается скрытой от собеседника. С наигранным спокойствием он спросил:
— И где же вы раздобыли эту информацию?
Для Джеймсона, ошеломленно слушавшего повествование Харпера, это было уже чересчур.
— Этот человек — телепат, мистер Кинг. Он доказал это в моем присутствии. Все сведения он извлек из ваших мыслей.
— В самом деле? — недоверчиво спросил Кинг. — Тогда как вы объясните ваш звонок Брокману двадцать минут назад?
— Тогда я обо всем только подозревал, — вмешался Харпер. — Но теперь знаю.
Он пристально посмотрел на Кинга и добавил:
— В данный момент вы думаете о том, что, если в мире появились телепаты, возможно, неплохо бы избавиться от них от греха подальше, да побыстрее.
— Вы слишком много знаете, — сказал Кинг. — Ни одно правительство не сможет обеспечить надлежащей безопасности, если вокруг будут болтаться такие, как вы.
— Я болтаюсь тут уже много лет, но революции пока не случилось.
— Но вы — подозреваемый убийца, которого притащил в правительственное учреждение директор департамента ФБР, — сказал Кинг, всем своим видом выражая неподдельное недовольство. — О подобном прежде никто и никогда не слыхивал. Надеюсь, у них хватило ума обыскать вас на предмет спрятанного оружия.
Стоявший рядом с Харпером Джеймсон покраснел.
— Прошу прощения, мистер Кинг, но есть проблема куда более серьезная, чем та, которая, судя по всему, вас волнует.
— И какая же?
— Корабль вернулся, — вмешался Харпер.
Все четверо подпрыгнули, как на иголках.
— Когда? — требовательно спросил Кинг. — Где он приземлился?
— Не знаю.
— Тогда откуда вы знаете, что он вернулся?
— Он нашёл следы экипажа, — сообщил Джеймсон. — Или, по крайней мере, нечто похожее.
— Нет, не думаю, — осторожно возразил Харпер. — Мне кажется, экипаж мёртв.
— Значит, экипаж погиб и вы не имеете ни малейшего понятия, где сел корабль? — спросил Кинг, на этот раз размышляя, не сошел ли Харпер с ума, но не в силах найти правдоподобного объяснения поведению столь проницательного человека, как Джеймсон. — И тем не менее вы точно знаете, что корабль вернулся?
— Готов поставить на это миллион долларов.
— И корабль проделал весь путь сам по себе? Какая-то удивительная космическая конвульсия зашвырнула его на тридцать с лишним миллионов миль сквозь пустоту и забросила в некое таинственное место, о котором никто не знает и не подозревает, кроме вас?
— Ваш сарказм не имеет смысла, ничем не может помочь и лишь доставляет мне лишнюю головную боль, — раздраженно бросил Харпер. — Корабль привела на Землю компания венерианцев. Как вам это понравится, а?
Кингу это вовсе не понравилось. Его разум без колебаний отверг услышанное, пытаясь перебрать десяток возражений и решить, которое из них огласить первым.
Сидевший справа от него человек в очках воспользовался паузой, заговорив с Харпером так, как обычно говорят с непослушным ребёнком:
— Управлять космическим кораблем не так-то просто.
— Догадываюсь, мистер Смедли.
— Это очень сложное устройство. И оно требует немалых знаний.
— В том-то и дело, черт побери, — сказал Харпер.
— Что вы имеете в виду?
— Любой, кто может захватить корабль и без подготовки управлять им, без особого труда может завладеть чем угодно.
Харпер дал им несколько секунд на то, чтобы переварить услышанное, после чего продолжал:
— Завладеть постепенно, по частям, пока у них в руках не окажется все, а у нас не останется ничего — даже собственных душ.
— Омерзительная идея, — сказал Кинг, чувствуя пробежавший по спине холодок.
— Само собой, — согласился Харпер. — И вам придётся отказаться от вашей последней мысли.
— От какой ещё мысли?
— Будто я агент некоей банды заговорщиков из-за океана, которые таинственным образом пытаются нам напакостить. С сегодняшнего дня любой подобной вражде пришел конец. Им сейчас грозит та же опасность, что и остальному человечеству, и чем быстрее это станет ясно, тем лучше. Тогда им станет также страшно, как мне сейчас.
— Сомневаюсь. Они отнесутся к этому с привычной подозрительностью и обвинят нас в том, что мы пытаемся в очередной раз запутать мир новой угрозой.
— Когда мы перестанем быть людьми, уже не будет иметь никакого значения, кто, кого и в чем обвинял. Собственно говоря, самого понятия вины для нас просто не станет.
— Мне кажется, — упрямо возразил Кинг, — вы чертовски многое принимаете на веру на основании слишком незначительных доказательств. Для вас эти доказательства могут выглядеть вполне реальными, для нас же они вторичны. Даже если мы согласимся с утверждением Джеймсона, что вы настоящий телепат, даже если мы примем во внимание симптомы телепатии, которые вы здесь продемонстрировали, остается фактом, что вы, как и любой другой, способны вообразить то, чего на самом деле не существует. Я не вижу никаких логических причин, по которым телепат не может заблуждаться. Вы всерьез полагаете, что мы поднимем по тревоге всю оборону страны из-за ничем не подтвержденной истории?
— Нет, — согласился Харпер. — Я не настолько глуп.
— Тогда чего вы от нас ожидаете?
— Во-первых, мне требовалось официальное подтверждение моих подозрений, что куда-то за пределы лунной орбиты действительно отправился космический корабль. Вот почему я проделал столь долгий путь, постаравшись не попасться местной полиции, которая слишком мало знает и слишком громко лает. Так или иначе, я должен был узнать про этот корабль.
— А во-вторых?
— Теперья ожидаю неких действий — естественно, в разумных пределах. Если в итоге будут получены доказательства, которые вам требуются, я ожидаю дальнейших действий, в масштабах всей страны.
— Намного легче говорить о доказательствах, чем пойти и раздобыть их. Если доказательства существуют, почему вы не нашли их сами и не принесли сюда? Здравый смысл наверняка подсказывает вам, что чем более дикой выглядит история, тем больше доказательств нужно, чтобы она сделалась убедительной.
— Знаю, — сказал Харпер. — И полагаю, что мог бы получить достаточно доказательств для того, чтобы вы все выпрыгнули из штанов, — имей я только кое-какие из ваших секретных сведений.
— На что вы намекаете?
— Фотографии тех астронавтов.
Харпер укоризненно посмотрел на Кинга и его коллег, словно удивляясь их неспособности понять очевидное.
— У нас есть свидетель, который видел вблизи двоих из них и хорошо их запомнил. Покажите ему имеющиеся у вас фотографии. Если он скажет, что это те самые ребята, вопрос решен.
— Да, это вполне логичный ход, — шевельнув бровями, вставил Джеймсон. — Более того, так мы могли бы вообще покончить со всеми сомнениями.
— Каким образом? — спросил Кинг.
— «Тандербаг» должен был откуда-то взяться. Он мог проехать сотни миль, прежде чем оказаться в том злополучном месте. Машину и троих парней внутри могли заметить десять, двадцать, сорок человек. Я могу поручить агентам проследить путь «тандербага» и найти свидетелей. Если все свидетели скажут одно и то же, а именно, что эти трое — ваши пропавшие пилоты…
Джеймсон не договорил, отчего его слова прозвучали несколько зловеще.
— Чтобы такое проделать, — заметил Кинг, — нам пришлось бы извлечь эти фотографии из секретных документов и снабдить вас большим количеством копий.
— Конечно.
— Но это означает распространение секретных сведений.
Харпер громко застонал, потёр подбородок и процитировал имена двенадцати апостолов.
— Посмотрим, что решит соответствующий департамент, — сказал Кинг, недовольно глядя на него.
— Заодно, — предложил Харпер, — можете убедить другой соответствующий департамент забрать тело Джоселин Уитгингэм и подвергнуть его тщательному исследованию. Не знаю, даст ли это что-нибудь, но в любом случае попытаться стоит.
— Посмотрим, что они решат, — повторил Кинг с явной неохотой и вышел.
Оставшиеся трое беспокойно пошевелились, осознавая, что вся ответственность с этого момента волей-неволей ложится на них.
— У вас есть пистолет? — спросил Харпер Джеймсона.
— Да.
— Лучше держитесь за него покрепче.
— Почему?
— Потому что, если Кингу не удастся договориться с начальством, я по-настоящему озверею.
— Лучше не стоит! — предупредил Джеймсон.
— Я предпочту быстро умереть здесь, чем медленно где-нибудь в другом месте, — горячо заявил Харпер.
Трое посмотрели на него с явной опаской.
Кинг отсутствовал долго. Наконец он вернулся в сопровождении массивного человека с военной выправкой по фамилии Бенфилд. В руке тот держал три большие фотографии, которые показал Харперу.
— Знаете этих людей?
— Нет.
— Уверены?
— Уверен. Мне они совершенно незнакомы.
— Гм! Можете ли вы сказать, что они соответствуют описанию тех троих, которых вы имеете в виду?
— Вполне. Я мог бы утверждать более определенно, если бы фотографии были цветными. На черно-белом изображении не понять, какого цвета форма.
— Темно-зеленая с серебряными пуговицами, серые рубашки, зеленые галстуки.
— Кроме серебряных пуговиц, все сходится.
— Хорошо. Мы немедленно проверим. Кто тот свидетель?
Харпер рассказал ему про старика с заправки, пока Бенфилд делал быстрые записи в блокноте.
— Сперва попробуем допросить его, — обратился Бенфилд к Джеймсону. — Если проверка подтвердится, мы сделаем достаточное количество копий для того, чтобы ваши люди могли проследить весь их путь. Покамест передадим комплект фотографий в ваше тамошнее управление. Вряд ли потребуется много времени, чтобы выяснить, розыгрыш все это или нет.
— Пара часов, — сказал Джеймсон.
— Лучше бы пара минут, — заметил Харпер. — И как насчет того, чтобы дать мне передышку, пока вы этим занимаетесь?
— Об этом подумаем, когда получим доклад. Если доклад не оставит от вашей истории камня на камне, мы, скорее всего, отправим вас на обследование к психиатру.
— Это будет забавно, — заверил Харпер. — Он будет играть всеми королями, а я — всеми тузами. В конце концов вам придётся упрятать в психушку его самого.
Бенфилд пропустил эти слова мимо ушей. К истории про телепатию и тому подобное он относился с изрядной долей скепсиса. На него произвело впечатление лишь то, что разыскиваемый преступник каким-то образом сумел добраться до высших эшелонов Вашингтона. Из чего следовало, что либо в словах Харпера есть крупица некоей невероятной истины, либо он обладает удивительным даром убеждения. Но Бенфилд был человеком беспристрастным и готов был заняться поиском любых фактов, которые могли принести хоть какую-то пользу.
— Поместите его в надежное место, — велел Бенфидд Джеймсону, — и держите там, пока мы не получим ответ.
— Думаете, я собираюсь сбежать после того, как проделал весь путь сюда? — возразил Харпер.
— Нет, не думаю — поскольку у вас не будет ни малейшею шанса сбежать.
Бросив на Джеймсона предупреждающий взгляд, Бенфилд вышел с фотографиями в руках.
— Мы позвоним вам, как только что-нибудь узнаем, — пообещал Джеймсону Кинг.
Он пристально посмотрел на Харпера, пытаясь вновь обрести властный вид, и продолжал смотреть ему в спину, пока тот выходил. Но в голове его крутился дикий водоворот мыслей, и ему было страшно, как он ни пытался это скрыть.
— Спасибо за обед, — устало сказал Харпер, сидя в кабинете Джеймсона. — Похоже, скоро вам придётся покупать мне и ужин.
Он посмотрел на часы.
— Без двадцати четыре. Почему они не доложат непосредственно вам? Это ведь ваши люди, так?
— У них свой приказ.
— Да, я знаю. Приказ, полученный от кого-то другого. В данный момент вы размышляете о том, что это дело не вполне в вашей компетенции. В задачи ФБР входит многое, но не поиски чересчур расточительных космических пилотов. Так, по крайней мере, вы считаете. И не можете решить, выйдет ли из этого хоть какой-нибудь толк.
— В своё время выясним.
— Что-то долго они выясняют.
Харпер несколько минут сидел молча, затем начал проявлять признаки нетерпения.
— А если тот старик мёртв и больше не в состоянии кого-либо опознать?
— У вас есть причины так думать? — спросил Джеймсон, пристально глядя на него.
— Да. Возможно, те трое решили подстраховаться и вернулись, чтобы заткнуть ему рот.
— Зачем? Свидетельство мисс Уитгингэм снимало с них всякие подозрения. Было бы крайне глупо так поступать, вновь привлекая к себе внимание после того, как им успешно удалось уйти в тень.
— Вы рассматриваете случившееся с неверной точки зрения, — заявил Харпер, — и ошибаетесь в двух отношениях.
— А именно?
— Вы полагаете, что если они виновны, то поведут себя как любые другие земные головорезы, убившие полицейского. Но почему они должны так поступать? Данное преступление вовсе не значит для них то же самое, что для нас. Напротив, они могут относиться к нему так же, как относится к своему поступку какой-нибудь тупоголовый фермер, который, увидев в лесу странную птицу, целится в нее из ружья и стреляет. Возможно, то была редчайшая птица в мире, последний экземпляр. Но разве фермера это хоть немного волнует?
— Вот причина, по которой они вряд ли вернутся, чтобы убить свидетеля, — заметил Джеймсон. — Вряд ли он их хоть немного волнует.
— Вовсе нет. Это аргумент против вашего предположения, что их главным образом заботит убийство Элдерсона. Думаю, на самом деле их беспокоит нечто куда более серьезное.
— Например?
— Страх, что их слишком быстро опознают. Они вовсе не стремятся к тому, чтобы в них узнали астронавтов, не говоря уж о том, чтобы их заклеймили как преступников. Если где-то заметят пропавший космический экипаж, начнутся поиски по всем континентам, а на данном этапе им это совершенно не нужно. Что бы они ни собирались сделать, им требуется время.
— Раз вы настолько хорошо информированы, — слегка язвительно заметил Джеймсон, — возможно, сумеете объяснить, с какой целью они к нам прибыли?
— Одному богу известно. Но цели у них явно грязные. Иначе зачем им пытаться действовать тайно? Будь у них честные намерения — к чему тогда скрываться?
— Возможно, вы совершаете ту же ошибку, какую только что приписали мне, — сказал Джеймсон. — Вы рассматриваете их с человеческой точки зрения. Не слишком разумно оценивать таким образом цели и поступки инопланетян, верно?
Харпер презрительно фыркнул.
— В той степени, в какой их действия касаются нас, мы просто вынуждены рассматривать этих существ с нашей точки зрения. Вполне возможно, что их по праву считают выдающимися авантюристами и величайшими патриотами в истории Венеры. Но если из-за их махинаций я хоть сколько-нибудь пострадаю — для меня они будут всего лишь троицей выдающихся подонков.
— Полностью с вами согласен.
— Ладно. Так или иначе, вряд ли тот старик с заправки сможет однозначно указать на них как на убийц Элдерсона. Самое большее, на что он способен, — подтвердить имеющиеся подозрения.
Харпер подался вперёд, пристально глядя на Джеймсона.
— Но что он действительно сможет — это то, чего мы пытаемся от него добиться. Он сможет посмотреть на три фотографии, кивнуть и положить начало поискам. Есть только один надежный способ ему помешать — заставив замолкнуть навеки, пока не стало слишком поздно.
— Вполне разумно, — согласился Джеймсон, — но в ваших рассуждениях есть один серьезный недостаток.
— Какой?
— По всем новостным каналам передали подробности обоих убийств, как Элдерсона, так и Уитгингэм. Все от побережья до побережья знают, что вас разыскивают за второе убийство и подозревают в первом. Троим беглецам известно, что они никак не вписываются в эту картину. Да и описанию свидетеля, о котором вы беспокоитесь, могут соответствовать тысячи людей. В программе новостей ничто не наводило на мысль, что свидетелю покажут фотографии, извлеченные из секретных папок Вашингтона. Так с чего бы им делать подобный вывод?
— Потому что я застрелил мисс Уиттингэм.
— Не понимаю, — нахмурился Джеймсон.
— Послушайте, я же вам рассказывал. Они почему-то подобрали на дороге эту девушку, вероятно просто потому, что подвернулась возможность, а им хотелось испытать свои методы. Возможно, они миссионеры, не упускающие ни одного шанса заполучить очередного новообращенного, по принципу «чем больше, тем лучше». Так или иначе, они превратили ее в одного из себе подобных. Она перестала быть Джоселин Уитгингэм, но продолжала под нее маскироваться. Не спрашивайте меня, каким образом, поскольку я этого не знаю и не могу даже предположить.
— И что?
— Сейчас главный вопрос — сумели ли они запомнить личность девушки? Или ее облик не отложился в их памяти, поскольку они сочли его несущественным? А может, им попросту трудно воспринимать личность людей?
— Продолжайте, — поторопил Джеймсон.
— Если ее личность им неизвестна, весть о ее смерти ничего не будет для них значить. Для них новости, в которых говорится об убийстве Уитгингэм, станут лишь очередной передачей об отвратительным убийстве, и они даже не поймут, что имеют к этому какое-то отношение. Но если они ее опознают…
— Ради всего святого, не держите меня в неведении, — умоляюще сказал Джеймсон.
— Тогда убийство Уиттингэм заставит их действовать как можно быстрее. Они захотят выяснить, почему ее убили. Они захотят знать, убили ли ее из-за того, что в ней удалось распознать венерианца, а если да, кто и каким образом это сделал. Они прекрасно понимают, что, если станет известно об их присутствии на Земле, это присутствие неминуемо свяжут с космической экспедицией. И им очень захочется выяснить, успеют ли они разорвать связь, перерезав несколько глоток.
— Включая вашу.
— Да. Я — жертвенный козел. Мое имя и адрес сообщили в новостях по всей стране, прямо-таки приглашая до меня добраться — если у венерианцев получится это сделать. В любом случае, быстро я не умру. Меня прикончат медленно, очень медленно.
— С чего вы взяли?
— Насколько я догадываюсь, в их распоряжении имеется одно-единственное оружие — но чудовищное. Они могут притворяться людьми, и их притворство не может распознать никто, кроме какого-нибудь чуда природы вроде меня. Для них крайне важно знать, как мне это удается. Они не могут гарантировать, что подобное не повторится, если не узнают, как я это делаю. Они не могут бороться с угрозой, не понимая ее сути. Им придётся вытащить из меня правду любой ценой, любым самым кровавым и рискованным способом. Иначе кто знает, сколько ещё людей смогут их распознать и когда настанет последний час венерианцев. Их жизнь не будет стоить ломаного гроша.
— Телепатов у нас не пруд пруди, — заметил Джеймсон. — Вы же сами говорили.
— Но они-то этого не знают. Им остается лишь строить догадки, а обстоятельства таковы, что любое предположение может оказаться правдой. Они могут подумать, что их в состоянии почуять каждый рыжий — а рыжих вокруг полным-полно. Им просто необходимо знать, как это происходит.
— Вы, конечно, не рыжий, — сказал Джеймсон, — но если однажды мы найдем вас оскальпированным, мы сочтем это подтверждением вашей правоты.
— Спасибо, — проворчал Харпер. — Можете поглумиться над моим трупом. Смейтесь от всей души. Но скоро вы пожалеете, что не оказались на моем месте!
— Вы же знаете, я просто шутил. Я…
Джеймсон схватил трубку телефона, прежде чем тот успел зазвонить ещё раз. Харпер поднялся, выжидающе глядя на Джеймсона.
— Как и в прошлый раз, они хотят немедленно нас видеть, — сказал Джеймсон, кладя трубку и беря шляпу. — С тем же успехом мы могли бы вообще оттуда не уходить.
— В деле есть подвижки, — заявил Харпер, когда они поспешно вышли на улицу и сели в машину, — Если бы от тех фотографий не оказалось толку, нам бы сразу об этом сказали. Не потащили бы через десять кварталов только затем, чтобы сообщить, что проверка ничего не дала. Или… Кто знает? Так или иначе, за топливо платят налогоплательщики.
Джеймсон сидел рядом с непроницаемым видом, не проронив в ответ ни слова.
На этот раз их ждали только двое. Суровые и жесткие черты одного из них, генерала Конуэя, были известны всему миру. Вторым был Бенфилд, мрачнее тучи.
— Итак! — пророкотал генерал Конуэй, впившись в Харпера холодным взглядом. — Это вы — чтец мыслей?
— Вы говорите так, будто я персонаж дешевого водевиля, — ответил Харпер, отнюдь не испытывая благоговейного трепета.
— Вполне возможно, так и есть, — согласился генерал.
Он думал, что, возможно, это определение не столь уж далеко от истины. Генерал внимательно осмотрел Харпера с ног до головы, задержав взгляд на толстых волосатых запястьях. Мысленный диагноз оказался достаточно лестным — с его точки зрения, Харпер был сильным и, вероятно, умным человеком, который, к несчастью, смахивал бы на обезьяну, будучи облачен в военную форму. Слишком широкоплечий, слишком коренастый и слишком волосатый для роли капитана или полковника.
— Это ещё ничего, — сказал Харпер. — Видели бы вы меня голым. Я похож на ворсистый ковёр.
Генерал нахмурился. На лице Джеймсона застыло выражение ужаса. Бенфилд был слишком занят собственными мыслями, чтобы как-то отреагировать.
— Если вы знаете, о чем я думаю, то слова не нужны, — заявил генерал Конуэй, раздосадованный тем, что ничего не сможет теперь скрыть. — И что вы прочитали в моих мыслях?
— Началась жуткая суматоха, — без колебаний ответил Харпер. — И меня признали нормальным.
Генерал кивнул.
— Ваш свидетель опознал по фотографиям трех астронавтов, отправившихся на Венеру около полутора лет тому назад — все они находились в той машине. ФБР отслеживает их путь, и уже нашлись ещё два свидетеля, чьи показания сходятся.
Генерал прислонился к краю стола, скрестив руки на груди и пристально глядя на Харпера.
— Дело весьма серьезное.
— Будет ещё хуже, — пообещал Харпер. — Если это может вас хоть слегка утешить.
— Неподходящее время для шуток, — упрекнул генерал. — Мы относимся к данному делу с той серьезностью, которой оно заслуживает. Все силы закона и правопорядка на Западном побережье объединенными усилиями прослеживают путь «тандербага» в поисках точки, откуда он отправился, надеясь, что в ее окрестностях может находиться корабль. Прослеживается и дальнейший путь машины, хотя это может оказаться напрасным — к настоящему времени автомобиль, вероятно, уже брошен.
— Ни корабль, ни автомобиль особого значения не имеют. Главное — те трое…
— Мы разыскиваем и их, — перебил генерал. — Все полицейские, военные и вспомогательные подразделения рано или поздно будут подняты на ноги. Повсюду распространяются фотографии, отпечатки пальцев и прочая информация. Все силы брошены на поимку этих троих, все прочие криминальные расследования временно приостановлены. К сожалению, на данном этапе мы не можем предупредить общественность, не вызвав всеобщей тревоги. Последствия подобных мер могли бы выйти из-под контроля.
— Неплохо, — одобрительно сказал Харпер. — Значит, я могу быть свободен.
— Напротив, вы останетесь здесь. Вы у нас в руках, и мы намерены вас задержать. Идет война, и вы призваны на службу.
— В таком случае прошу предоставить мне отпуск на неопределенное время.
— Просьба отклоняется, — отрывисто бросил Конуэй — он был слишком озабочен, чтобы изобразить хотя бы тень улыбки.
Обойдя вокруг стола, он сел и беспокойно постучал пальцами по столешнице.
— Военно-воздушные силы в полном составе разыскивают корабль. Любому гражданскому самолету приказано оказывать содействие. Мы забрали тела девушки и полицейского и передали ученым для тщательного обследования. Рано или поздно будет сделано все, что в наших силах. В данный момент проблема в том, что делать с вами.
— Со мной?
— Да. Есть множество вопросов, на которые необходимо получить ответы. Прежде всего — вы можете как-то объяснить свои телепатические способности? Можете сказать, откуда они появились?
— Нет.
— Просто взялись ниоткуда?
— Насколько помню, я таким родился.
— Гм! — недовольно буркнул Конуэй. — Мы проводим обстоятельную проверку жизненного пути ваших родителей и их родителей. Если это вообще возможно, мы должны выяснить причину, по которой вы стали таким.
— Что касается меня, — заметил Харпер, — меня мало волнует причина. Меня никогда это не интересовало.
— Зато интересует нас. Мы должны как можно скорее выяснить, существуют ли другие подобные вам, а если да, сколько их. А также — есть ли действенный способ найти их и мобилизовать на службу, пока не закончится кризис.
— После чего к ним, в свою очередь, будут относиться как к виновникам кризиса, — бросил Харпер. — И для вас станет большой проблемой обеспечить им защиту, пока они не понадобятся снова.
— Послушайте…
— Я знаю, о чем вы думаете, вы не можете скрыть этого от меня. Я знаю, что власти оказались перед весьма серьезной дилеммой. Телепат — угроза для находящихся у власти, но он же — защита от врагов вроде тех, с которыми мы сейчас столкнулись. Вы не можете уничтожить угрозу, не лишившись таким образом защиты. Вы не можете обеспечить тайну мыслей иначе чем ценой потенциального мысленного рабства. Вы оказались в первоклассной ловушке, которой на самом деле не существует, поскольку она чисто воображаема и порождена разумом, не обладающим телепатическими способностями.
Конуэй не пытался оспаривать собственные мысли. Он молча сидел, холодно глядя на Харпера, и заговорил лишь тогда, когда тот закончил:
— С чего вы решили, что никакой проблемы на самом деле не существует?
— Потому что все неразумные фанатики, населяющие этот мир, неизменно приходят к выводу, что любой человек, коренным образом отличающийся от остальных, обязательно должен быть плохим. Подобным образом они пытаются раздуть своё безнадежно малое самомнение. У каждого собственный образец добродетели.
Сердито взглянув на генерала Конуэя, Харпер гневно заявил:
— У телепата есть этический кодекс, который ничем не хуже кодекса других людей! Возможно, даже намного лучше, поскольку телепату приходится бороться с куда большими искушениями. Я не слушаю чужие мысли, пока меня не вынудят к этому обстоятельства. Я ничего не слышу, пока кто-нибудь не крикнет.
На генерала эти слова произвели сильное впечатление. Откинувшись на спинку кресла, он вновь окинул Харпера внимательным взглядом.
— Мы уже как следует вас проверили. Вы услышали полицейского Элдерсона с расстояния приблизительно в шестьсот ярдов. Как я понимаю, вы не слушали специально?
— Я услышал его предсмертный крик. Мысленно он воспринимается, как истошный вопль. Я просто не мог его не услышать.
— Вы помогли задержать нескольких преступников, находившихся в розыске, и теперь понятно, как вы это сделали. Но вы никогда не подслушивали чужие мысли?
— Вина сама кричит о себе через всю улицу. Страх ревет подобно разъяренному быку.
— Существуют ли достаточно негромкие мысли, чтобы вы не обратили на них внимания?
— Да — обычные, повседневные, невинные мысли.
— И вы их не слушаете?
— Ради бога! Зачем? Разве, сидя в ресторане, вы пытаетесь уловить каждое слово в непрерывном гуле разговоров вокруг вас? Разве занятая телефонистка находит время, чтобы слушать всю болтовню, проходящую через ее коммутатор? Если бы я пытался уловить каждую мысль вокруг, спустя десять лет меня бы отправили в психушку. Непрерывный мысленный треп может быть для телепата настоящей пыткой, если он не закроет от него свой разум.
К тому времени Конуэй на три четверти готов был поверить Харперу. Вновь постучав пальцами по столу, генерал бросил вопросительный взгляд на Бенфилда и Джеймсона, которые тут же притворились сторонними наблюдателями, лишенными права принимать решения.
— Насколько я понимаю, — продолжал Конуэй, — до сих пор вам не доводилось встречать других телепатов?
— Нет, — с сожалением подтвердил Харпер.
— Но если бы вы и другой телепат разминулись на улице, не вслушиваясь в чужие мысли, ни один из вас не почувствовал бы присутствия другого?
— Полагаю, так бы и случилось. Но поклясться не могу. Если излучение наших мыслей сильнее, чем у обычных людей…
— Да, но ведь ваше отсутствие контактов с другими телепатами вовсе не доказывает вашей уникальности. Может, в одном этом городе найдется полсотни или сотня телепатов?
— Сдается, это маловероятно. Но не стану утверждать, что подобное невозможно.
— На каком расстоянии вы можете читать мысли? — спросил Конуэй.
— На расстоянии примерно в восемьсот ярдов. Раз на раз не приходится. Иногда мне удавалось уловить чужие мысли на втрое большем расстоянии. Иногда же расстояние сокращается до ста ярдов и меньше.
— Вам известна причина подобных колебаний? Это связано с окружающей местностью, помехами в виде больших зданий или чем-нибудь подобным?
— Не могу точно сказать, поскольку никогда не занимался изучением этого вопроса. Но уверен — окружение никак не влияет на мое восприятие.
— Но у вас есть какая-то теория? — настаивал Конуэй.
— Да, — кивнул Харпер. — Подозреваю, что в каждом конкретном случае предел моего восприятия определяется амплитудой мысленного излучения. Чем мощнее излучение чужих мыслей, тем на большем расстоянии я могу уловить, о чем думает человек. Чем слабее излучение — тем меньше расстояние. Как я уже говорил, нужны научные исследования, чтобы подтвердить истинность или ложность этой теории.
— Вы готовы пройти подобные исследования?
— Нет, — решительно заявил Харпер.
— Почему?
— Проблема сейчас не в том, что делать с телепатами. Проблема в том, что делать с пришельцами с Венеры. Я никому не позволю превратить меня в подопытного кролика. Займитесь теми, за кем вы охотитесь. Они многое успели натворить и собираются натворить ещё больше. А мое единственное преступление в том, что я исполнил свой гражданский долг.
— Не думайте, что мы не ценим того, что вы сделали, мистер Харпер, — успокоил Конуэй. — Проблема в том, что этого недостаточно. Нам нужно, чтобы вы сделали ещё больше. Все, на что вы способны. Собственно, нам это так необходимо, что мы от вас не отступимся.
— Чего вы от меня хотите?
— Всю информацию, которую возможно получить, и, возможно, кое-каких действий в будущем.
— Что ж, вперёд. Пусть никто не говорит, будто Уэйд Харпер не умеет страдать.
Конуэй сделал знак Бенфилду.
— Включи магнитофон.
Потом генерал обратился к Харперу:
— Этот вопрос крайне важен, и я хотел бы, чтобы вы ответили на него как можно ясней. Что побудило вас выстрелить в Джоселин Уиттингэм?
— Сложный вопрос, — ответил Харпер. — Я не могу объяснить все так, чтобы вы поняли. Это все равно что пытаться описать розу слепому от рождения.
— И всё-таки попробуйте.
— Ладно, Все было примерно так: представьте, что в спальне вашей жены вы замечаете на туалетном столике новую и красивую шкатулку. Не в силах справиться с любопытством, вы открываете шкатулку. Внутри живая ядовитая змея. В то же мгновение змея прыгает на вас. Несмотря на испуг, вы действуете быстро. Вы сбиваете ее в воздухе, швыряете на пол и давите каблуком. Вот так все и было.
— Понятно.
Конуэй задумчиво посмотрел на него.
— Вы можете описать конкретнее, что именно тогда произошло?
— Она стала подниматься на крыльцо. Я понял, что это, возможно, та самая девушка, которую я ищу. Я проник в ее разум — только чтобы узнать ее имя. В то же мгновение я осознал, чего именно я коснулся. И тогда…
— И чего же вы коснулись? — спросил Конуэй.
— Чего-то нечеловеческого. Не могу описать точнее. Я как будто сунул руку прямо в слизистое нутро нечеловеческого существа. В тот же миг оно ощутило мое прикосновение — и это стало доя меня дополнительным подтверждением, поскольку ни один обычный человек не может ощутить телепатического касания. За долю секунды я понял несколько вещей. Во-первых, она не знала, откуда исходит телепатический импульс. У нее не было чувства направления, подобного тому, которое есть у меня. Но она правильно предположила, что импульс исходит от меня, поскольку я был на виду и уже со всех ног бежал к ней.
— Она не знала в точности, что это вы? — переспросил Конуэй. — Вы хотите сказать, что сама она ни в коей мере не была телепатом?
— У меня не было никаких доказательств ее телепатических способностей, кроме аномальной сверхчувствительности, которая, видимо, развилась в качестве защитного механизма. Вне всякого сомнения, она поняла, что чужой и опасный разум внезапно, без предупреждения, сорвал с нее маску и заглянул внутрь. У нее возникла паническая мысль, что нужно бежать, предупредить других; что все они не так хорошо замаскированы, как полагают, и их всё-таки можно обнаружить.
— Ага! — с надеждой сказал Конуэй. — Значит, она знала точное местонахождение тех, других? Она знала, как с ними связаться?
— Если даже и так, — ответил Харпер, — ее мысли этого не подтверждали. Все произошло слишком быстро. Наша встреча поразила нас обоих, как удар грома. Ее разум кричал: «Бежать, бежать, бежать!» — в то время как мой взывал: «Остановить ее, остановить… убить, убить!» В любом случае, я застрелил ее без всяких угрызений совести. Я почти забыл, что она — девушка. В тот миг она была кем-то другим, кого следовало немедленно уничтожить. Я выпустил всю обойму прямо ей в голову и тут же услышал, как чуждый разум замолк навсегда. Стало ясно, что это существо смертно, как и любое другое.
— А потом вы ушли, не пытаясь выяснить что-либо ещё?
— Да. Мне нужно было спешить. Я не мог рисковать, что меня задержат в каком-нибудь другом месте, кроме этого. Если бы я рассказал всю историю в полицейском участке или кабинете шерифа, в конечном итоге закончил бы в психушке.
— Вы не могли сэкономить время и проблемы, позвонив по межгороду?
— И чего бы я таким образом добился? Какая-нибудь мелкая сошка выслушала бы меня, понимающе усмехнулась и послала полицию к телефонной будке, чтобы те забрали очередного психа. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы лично добраться до нужных людей. В этом мне, полагаю, повезло. Надеюсь, до врат рая добраться будет проще.
Вряд ли кому-то из слушателей понравилось замечание Харпера, но при всем желании они не могли отрицать его правоту. Между высшим руководством и осаждающей его толпой недовольных, теоретиков, придурков и разрушителей мира стояла внушительная стена мелких чиновников, которые не подпускали к начальству даже тех немногих, кого действительно стоило бы выслушать.
Генерал Конуэй откашлялся, придя к мнению, что данную проблему все равно не решить, и продолжил:
— Вы установили контакт с чуждой формой жизни. Насколько нам известно, вы — единственный, кому это удалось и кто смог об этом рассказать. Можете добавить ещё что-нибудь, что помогло бы определить истинную сущность врага?
— Я не видел его собственными глазами, так что описать во всех подробностях не могу.
— Несомненно. Но у вас ведь сложилось какое-то впечатление?
— Да, — немного подумав, ответил Харпер.
— Расскажите. Неважно, насколько впечатление смутное или мимолетное — нам нужны любые сведения, какие только можно получить.
— Без какой-либо видимой причины я почувствовал, что обладание чужим телом для этого инопланетного существа — естественное явление. То есть я инстинктивно понял, что существо, завладевшее телом Джоселин Уитгингэм, создано для подобной цели, чувствует себя отлично и знает, как пользоваться тем, что оно захватило. Девушка была человеком с ног до головы, во всех отношениях, кроме одного: внутри нее находилась чужая жизнь.
— То есть по своей природе это существо — паразит? — спросил Конуэй. — Оно обычно существует в теле другой формы жизни?
— Да. У него в этом немалый опыт.
— Из чего, в свою очередь, следует — когда оно завладевает другим телом, оно завладевает всеми имеющимися в мозгу данными, всеми знаниями, памятью и так далее?
— Наверняка. Иначе оно не смогло бы выжить, немедленно не выдав себя.
— Отсюда следует неизбежный вывод, — заметил генерал, повернувшись к Бенфилду, — что на Венере имеются различные формы жизни и некоторые из них являются естественной добычей этого паразита. Кроме того, паразит способен овладеть существом куда более развитым, чем те, что обитают на его родине. Он может быстро приспосабливаться к новым условиям и, если можно так выразиться, способен сам себя вытащить за волосы.
Бенфилд кивнул в знак согласия.
— Кроме того, — продолжал Конуэй, — паразит, вероятно, подобен микробу. Это лишь мое предположение. Выяснение подробностей лучше предоставить специалистам, которые сумеют точнее разобраться в его свойствах.
— Было бы полезно изучить тело девушки, чтобы выяснить, каким образом паразит им управлял, — заметил Харпер.
— Сейчас этим занимаются. Мы забрали труп, несмотря на яростные возражения родственников.
Харпер с загоревшимися глазами посмотрел на генерала.
— Кто из них больше всего возмущался?
Конуэй уже собирался ответить, но тут же закрыл рот и снова его открыл; судя по виду генерала, вопрос сбил его с толку.
— А что?
— Венерианцы должны держаться вместе.
— Вы имеете в виду?..
— Да, я имею в виду именно то, о чем вы сейчас думаете.
Плотно сжав губы, Конуэй снял телефонную трубку.
— Немедленно поместите всю семью Уитгингэм в надежное место. Нет, это не арест. Их ни в чем не обвиняют. Скажите им, что это ради их безопасности. Гм? Если вмешается их адвокат, направьте его прямо ко мне.
— От этого не будет никакого толку, — заметил Харпер. — Если кто-то из Уиттингэмов больше не принадлежит к нашему миру, вы лишь поможете ему создать на Западном побережье нескольких полицейских-венерианцев.
— На такой риск придётся пойти.
— Не обязательно. Можно посадить их в звериные клетки и кормить с длинных вил. Все, что угодно, лишь бы они не оказались достаточно близко, чтобы поработить своих охранников.
— Это будет вопиющим нарушением их гражданских прав. Мы можем прибегнуть к подобной тактике, только если сумеем объяснить все общественности. А тогда нам придётся опубликовать информацию, которую хотелось бы хоть на некоторое время сохранить в тайне.
Генерал вопросительно посмотрел на Харпера, словно спрашивая: «Что вы на это ответите?»
— Скажите Уиттингэмам правду, — быстро ответил Харпер. — Скажите, что Джоселин умерла от ранее неизвестной, очень опасной и крайне заразной болезни и что их нужно изолировать, пока не подтвердится, что они здоровы. Новая черная чума.
— Но ведь они знают, что ее застрелили?
— Это я был болен. Болезнь свела меня с ума. Я прикасался к девушке и заразил ее. Ей ещё повезло, что она мертва. Вы вынуждены поместить в карантин всех, кто после находился рядом с ней. Напугайте их такими байками. Чтобы обосновать изоляцию, можно обойти какую-нибудь статью в законе о здравоохранении. Никто из защитников гражданских прав не станет кричать о свободе для предполагаемых прокаженных. И по сути ваш рассказ будет недалек от истины, не так ли?
— Что-то в этом есть.
Конуэй снова снял трубку и отдал соответствующие распоряжения, закончив так:
— Проконсультируйтесь с профессором Хольцбергером по поводу технических сторон подходящего предлога. Нам нужно нечто достаточно внушительное, убедительное, но не настолько, чтобы вызвать всеобщую панику.
Генерал положил трубку и повернулся к Харперу.
— И что дальше?
— Когда представится возможность, позвольте мне на них взглянуть. Если окажется, что все они чисты, пусть их с озабоченным видом осмотрит какой-нибудь медик, а потом отправит по домам. Они будут слишком обрадованы, чтобы возмущаться.
— Но если одним из них завладел пришелец?
— Я сразу почувствую. Он тоже это поймет. Задержите его любой ценой. Когда остальных отпустят, разрежьте его и посмотрите, что у него внутри. Можете не беспокоиться — с человеческой точки зрения он уже мёртв. Вы будете резать живой труп. Если повезёт, возможно, вам удастся выделить то, что им управляет.
Конуэй нахмурился. Джеймсон слегка побледнел. Судя по мыслям Бенфилда, ему это тоже не слишком понравилось.
— Это мы обсудим чуть позже, — сказал Конуэй. — Есть ещё одно существенное соображение. Вы говорите, что, как только вы опознали мисс Уиттингэм, первой ее мыслью была мысль о бегстве?
— Да.
— Но не куда-то конкретно?
— Нет.
— То есть ее желание бежать было инстинктивным, не более того?
— Не совсем. Она испытала потрясение, внезапно лишившись давно известной и драгоценной истины, а именно — что распознать пришельца невозможно. Она столкнулась с фактом, противоречащим всему ее прежнему опыту, и ощутила непреодолимое желание убраться от меня подальше и рассказать о своем открытии остальным.
— Каким остальным? Где?
— Не знаю.
— То есть она не знала?
Харпер беспокойно шевельнулся, уставившись в пол.
— Честно говоря, не могу дать удовлетворительный ответ. Возможно, она не имела ни малейшего понятия о том, где находятся остальные. Или, возможно, знала, где они, но ей удалось подавить мысль об этом, в чем я сомневаюсь. Или…
— Или что?
— Возможно, она обладала нечеловеческим чувством, позволяющим этим существам общаться друг с другом. Чувством, которого у нас нет и которое мы не понимаем. Нечто вроде инстинкта голубей и собак, помогающего им находить дом; только этот инстинкт позволяет находить друг друга существам, принадлежащим к одному виду.
— Но вы уверены, что она не была телепатом?
— В том смысле, в каком я им являюсь, — нет.
— Может, в каком-то другом?
— Нет ничего невозможного, — прямо заявил Харпер. — Не в моей власти перечислить все свойства существ, живущих на планете в миллионах миль отсюда, бросив лишь мимолетный взгляд на одно из них. Поймайте мне ещё десяток. Я присмотрюсь к ним повнимательнее и скажу вам больше.
Конуэй дал знак Бенфилду, и тот выключил магнитофон.
— Поймать ещё десяток, — повторил генерал. — И как, черт побери, вы себе это представляете? Мы знаем о троих, в наших силах рано или поздно найти их и схватить. Найти же остальных, если они существуют, — совсем другое дело. Нам не от чего оттолкнуться, мы не знаем о них никаких подробностей, не знаем, как их опознать.
Конуэй посмотрел в глаза Харперу.
— Никто этого не знает, кроме вас. Вот почему мы призвали вас на службу. Нам нужны ваши услуги, чтобы проверить любого подозреваемого, который может попасть к нам в руки.
— То есть я должен сидеть и ждать ваших подозреваемых, а потом смотреть на них и говорить «да» или «нет»?
— Именно так. Другого способа не существует.
— Существует, — возразил Харпер.
— Например?
— Вы можете использовать меня как приманку.
— Гм?..
— Венерианцам нужно мое волосатое тело точно так же, как вам нужны их тела. Точно так же, как вам необходимо выяснить все о них, им необходимо выяснить, чем именно я для них опасен. Но у них есть преимущество. Вам придётся ловить невесть сколько неизвестных псевдолюдей. Им же нужно поймать одного человека, имя которого, адрес и номер машины известны по всей стране. Я для них — самый желанный объект вивисекции со времен их последнего пикника на Сатурне. Дайте им шанс, и они столпятся вокруг меня, истекая слюной. Вам останется только вмешаться и арестовать каждого, у кого в руке будет скальпель.
Конуэй тяжело вздохнул.
— Это риск, очень серьезный риск.
— Думаете, я от него в восторге?
— Если что-то пойдет не так, мы потеряем наше самое мощное оружие обороны, и нам нечем будет его заменить.
— Самое замечательное, что меня это нисколько не будет заботить, — весело сказал Харпер. — Мертвым все равно, кто выиграл войну или завоевал мир.
— Возможно. Но мы, остальные, будем все ещё живы.
— Это тоже не будет меня заботить. Моя прабабушка не возмущается из-за дырки в моем носке.
— Но и вы можете быть все ещё живы, — возразил Конуэй. — Даже если будете мертвы.
— Тогда я все равно буду мёртв, — с извращенной философией ответил Харпер. — Так какая разница, если какой-то пришелец будет носить мое тело, словно норковую шубу?
Он улыбнулся, наслаждаясь отвращением, которое прочел в чужих мыслях.
Генерал походил на игрока в шахматы, пытающегося решить, можно ли обеспечить мат, пожертвовав ферзем. Конуэй вовсе не был уверен в успехе, но никакие другие варианты в голову ему не приходили. Для его военного склада ума телепаты были бы расходным материалом — если бы можно было предположить, что их запасы неограниченны. К сожалению, в отличие от патронов и винтовок телепатов нельзя производить по заказу. Пока в его арсенале имелось одно-единственное телепатическое оружие. Если генерал его потеряет, другого он может не получить.
Даже если бы нашлось достаточно людей со сверхъестественными способностями, чтобы избавиться от инопланетной угрозы раз и навсегда, ситуация все равно осталась бы критической; последствий случившегося избежать бы не удалось. Что произойдёт дальше? Можно ли будет доверять этим людям? Или последние события пробудят в них самих жажду власти, искушение объединиться и подчинить себе планету? Причём у телепатов имелось бы для этого достойное оправдание, достаточно убедительное, чтобы склонить на свою сторону массы: «Только мы смогли спасти вас сейчас, и только мы сможем спасти вас в следующий раз».
Конуэй все ещё сидел, погруженный в размышления, когда снова зазвонил телефон. Он рассеянно взял трубку, приложил к уху, и выражение его лица сразу изменилось.
— Кто? Когда? Да-да, понял.
Он положил трубку и мрачно уставился перед собой.
— Что-то не так? — спросил Харпер.
— Вы сами знаете, что не так. Вы должны были слышать мои мысли.
— Я не слушал. Я был погружен в свои мысли. Я не могу одновременно думать и воспринимать то, что происходит в чужих мозгах.
— Один из свидетелей мёртв. Тот старик с заправки.
— Убит?
— Да. Это случилось несколько часов назад, но его нашли лишь пятнадцать минут назад. Кто бы это ни сделал, у него хорошая фора.
Конуэй вопросительно посмотрел на Джеймсона.
— Не знаю, что и подумать. Вы куда опытнее в подобных делах. Полагаете, это может быть простым совпадением?
— Как он был убит? — спросил Джеймсон.
— Его обнаружили лежащим возле колонки — ему с одного удара проломили череп чем-то тяжелым. Похоже, он залил кому-то топливо в бак, и его ударили, когда он попытался получить деньги.
— Есть следы ограбления? Ему вывернули карманы, очистили кассу?
— Нет.
— Гм… Это ещё не значит, что мотивом убийства не послужило ограбление, — заметил Джеймсон. — Преступников мог кто-то спугнуть, прежде чем они успели закончить своё грязное дело. Или, возможно, то были угонщики, которые пытались выбить из старика бак бесплатного топлива, но перестарались, и дело закончилось убийством.
Он немного подумал, жуя губами.
— На этих уединенных заправках каждый год происходят неприятные истории. Вполне возможно, это лишь совпадение. Если мы придадим ему особое значение, мы можем пойти по ложному следу и только зря потерять время.
Конуэй повернулся к Харперу.
— Тамошняя полиция чувствует, что у нее связаны руки, поскольку им был отдан строгий приказ бросить все ради поисков пропавших пилотов. Но одно расследование вполне может быть частью другого. Если между убийством старика и основным делом существует связь, я не хочу, чтобы расследование убийства временно приостановили. С другой стороны, если подобной связи не существует, я не стал бы отменять прежние распоряжения. Что скажете?
— Если венерианцы таким образом хотели заткнуть старику рот, они опоздали, — отозвался Харпер. — Он видел их фотографии и поднял всех на ноги, прежде чем его успели остановить. Но они могли об этом не знать.
— Думаете, это всё-таки их рук дело, а не случайное совпадение?
— Джеймсон высказал свою точку зрения, а я пытаюсь рассмотреть противоположную, — осторожно проговорил Харпер. — Я лишь хочу сказать, что, если этим троим известна личность девушки, телом которой они завладели, ее смерть окажется для них немалым потрясением. Два плюс два равно четырем на любой планете. Они сложат вместе кусочки услышанных новостей, получат верную сумму и решат, что девушку каким-то образом разоблачили — одному богу известно, каким именно.
— И?..
— Они знают, что их будут ловить по всей стране, что дела их плохи, если не удастся найти укрытие. Даже если они его найдут, это даст лишь отсрочку… Но большего им и не требуется. Если их не схватят в скором времени — будет уже слишком поздно. В том «тандербаге» их видели многие, но только двое видели вместе с девушкой и вблизи — Элдерсон и старик. Первый уже мёртв и опознать их по фотографиям не сможет. Им было бы на руку, если бы то же самое случилось со вторым свидетелем. Так ситуация должна выглядеть с их точки зрения. Любой разум ищет способы выжить, независимо от того, с какой он планеты.
— Тогда почему они так поздно до него добрались? — спросил Конуэй, — А не на три-четыре часа раньше?
— Убив девушку, я немедленно отправился сюда, на что у меня ушёл почти целый день. После того как я уехал, о случившемся стало известно не сразу. Вполне возможно, к тому времени, как они об этом узнали, они уже успели уехать достаточно далеко, и им пришлось срочно возвращаться. Даже в наши дни требуется время, чтобы преодолеть расстояния.
— Полагаю, да.
Конуэй с сомнением перевёл взгляд на Бенфилда.
— Есть какие-нибудь идеи?
— Да, генерал. Думаю, убийством старика стоит заняться, просто потому, что ничего нельзя упускать.
— Верно, — одобрительно заметил Харпер. — Учитывая численность войск и полиции в этой стране, мы вполне можем выделить пару десятков человек. От столь серьезных потерь в живой силе хуже не будет.
Конуэю не понравился его своеобразный юмор, в котором звучал неприкрытый сарказм. Но своей цели Харпер добился, заставив генерала перейти к немедленным действиям. Конуэй снял телефонную трубку с видом человека, который уже сыт ее видом по горло, и набрал номер.
— Уильям, насчет того убийства на заправке. Я хочу, чтобы им занялись — быстро и тщательно. Да, действие приказа приостановлено, но только в отношении этого дела. Оно может быть как-то связано с объявленными поисками. Если это так, один из разыскиваемых был сегодня в том районе. Обо всем докладывайте непосредственно мне.
Он положил трубку, вызывающе глядя на остальных.
— Вопрос решен. Больше мы почти ничего не можем сделать, пока не возьмем хотя бы одного из них — и, будем надеяться, живьем.
— Хотелось бы также надеяться, что этот один приведет к остальным, — вставил Бенфидц.
— И ещё хотелось бы надеяться, что в ближайшее время кто-нибудь наконец решит, принять или отклонить мое предложение повиснуть на крючке в качестве приманки, — сказал Харпер.
— Ваша первая задача — проверить семью Уитгингэм, — ответил Конуэй, — Потом подумаем, что с вами делать дальше.
— Тогда пошли, — Харпер небрежно помахал на прощание Конуэю, всем своим видом говоря, что будущее его нисколько не пугает.
Тот невольно ощетинился, что доставило Харперу немалое удовольствие.
— Не стоило так раздражать старика, — укоризненно сказал Джеймсон, когда они покинули здание и подошли к машине, — У него и без того хватает проблем.
— Я лишь подтвердил своё право на свободу личности, которое вот-вот могли оспорить, — бросил Харпер. — Кроме того, и кошка может смотреть на короля — и так будет всегда, даже когда рушится мир.
Джеймсон предпочел не спорить.
Когда они снова вернулись в управление, Джеймсон сказал:
— Чем раньше вы займетесь делом, тем лучше. Мы отправим вас на самолете или вертолете. Посидите, пока я выясню что и как.
— Вы могли бы заодно восстановить мое доброе имя, — предложил Харпер. — Отмените распоряжение о моем розыске. Мне не нравится быть беглецом, хотя никто и не обращает на это внимания. То, что все силы сейчас брошены на поиски пилотов, не помешает какому-нибудь зоркому малому схватить меня, если я окажусь прямо у него под носом.
— Рано или поздно мы этим займемся. Пока же я пошлю с вами парочку агентов, на всякий случай.
— Думаете, я не могу позаботиться о себе?
— Таков приказ Конуэя.
— Что ж… ладно.
Джеймсон направился к двери, и Харпер крикнул ему вслед:
— А ещё я хочу получить назад свой пистолет! Это ведь моя собственность, не так ли?
Вернувшись через две минуты, Джеймсон бросил перед ним на стол оружие и большой коричневый конверт.
— Посмотрите, пока я отдам соответствующие распоряжения. Все самолеты заняты, и вам придётся воспользоваться вертолетом.
Он снова вышел.
Сунув пистолет под мышку, Харпер открыл конверт, из которого выскользнули три глянцевые фотографии большого формата. С обратной стороне к каждой был прикреплен листок с отпечатанным текстом. Харпер внимательно все разглядел.
На первой фотографии был изображен Уильям Гоулд, двадцати восьми лет, главный пилот-испытатель, крепко сложенный блондин весом в сто восемьдесят фунтов, со шрамом в форме полумесяца над левой бровью. Со второй фотографии улыбался худой темноволосый Кори Макдональд, двадцати четырех лет, пилот-испытатель и специалист по вычислительной технике — жилистый парень весом в сто пятьдесят пять фунтов, без особых примет. На третьей фотографии была серьезная задумчивая физиономия Эрла Джеймса Лэнгли, двадцати семи лет, пи-лота-испытателя и астронавигатора, темноволосого, весом в сто шестьдесят два фунта, с маленькой родинкой на правом бедре и белыми шрамами на обоих коленях.
«Гоулд, Макдональд и Лэнгли, — мысленно повторил Харпер, перекладывая фотографии и запоминая лица. — Гоулд, Макдональд и Лэнгли. Три хороших парня, которые отправились в путь, исполненные надежд, а вернулись исчадиями ада. Да упокоит Господь их души!»
Глядя на фотографии, Харпер чувствовал, как в нем нарастает желание отомстить. Ему казалось неправильным, что этим парням пришлось расплачиваться за прогресс человечества. Достойнейшие люди, заплатившие ради Земли столь страшную цену — и пока не до конца. Они отдали собственные жизни. Когда их найдут и уничтожат — они отдадут и собственные тела. И только тогда цена будет выплачена сполна.
Харпер ни на мгновение не сомневался, что, столкнувшись лицом к лицу с одним из этих троих, он пристрелил бы его словно бешеного пса, без колебаний, как застрелил Джоселин Уиттингэм. Ему будет легче, чем остальным, привести в исполнение столь хладнокровный приговор; мысленно он мог видеть ужасающую пустоту человеческой оболочки и извивающуюся внутри нее тварь.
Трое прекрасных молодых людей.
Три прогнивших яблока.
— Черт побери! — вслух сказал Харпер. — Черт!
— На кого вы ругаетесь? — спросил Джеймсон, входя в дверь.
— На этих чьих-то там сынов — и на то, что с ними сделали.
— Не забивайте голову. Нас куда больше беспокоит, что они делают с другими.
— Знаю. Но такова уж моя натура — сожалеть о том, что достойно сожаления.
Убрав фотографии в конверт, Харпер протянул его Джеймсону.
— Если я могу получить копии — проследите, пожалуйста, чтобы их положили ко мне в машину. Они слишком большие, чтобы влезть в карман.
— Мы печатаем тысячи копий поменьше, таких, чтобы они поместились в бумажнике. В своё время вы получите комплект.
Джеймсон выжидательно посмотрел на дверь. Вошли двое худощавых, хорошо одетых молодых людей, всем своим видом выражающих спокойную уверенность в себе.
— Познакомьтесь — Дэн Норрис и Билл Рауш. Только попробуйте от них удрать.
— Это мой эскорт?
— Да.
— Надеюсь, я не слишком утомлю вас, ребята, — сказал Харпер. — Можем отправляться?
— Немедленно, — подтвердил Джеймсон. — Армейский вертолет на крыше.
В сопровождении двоих молчаливых молодых людей Харпер поднялся на лифте на крышу и сел в ожидавший вертолет — большую тридцатиместную машину с двумя пропеллерами.
На высокой ноте взвыли двигатели, завертелись пропеллеры, превратившись в светящиеся круги. Вертолет подпрыгнул и быстро поднялся в воздух. На высоте пять тысяч футов включился хвостовой реактивный двигатель, и машина устремилась на запад.
Через три с половиной часа они приземлились на богато украшенной территории инфекционной больницы штата. Их встретил агент, представившийся Верном Притчардом.
— Вы держите Уиттингэмов здесь? — спросил Харпер.
— Да. Всего их пятеро. Они поверили в нашу историю о возможной инфекции и отправились с нами без возражений. Они опасаются, что могли чем-то заразиться, и ждут не дождутся, когда же все выяснится.
— Никто из них не пытался бежать?
— Нет, — сказал Притчард.
— Или общаться с кем-то извне?
— Нет.
— Где они находятся?
— В той пристройке, — показал Притчард.
Харпер некоторое время задумчиво смотрел на указанное место, до которого было ярдов четыреста, затем сказал:
— С ними все в порядке. Можете их отпустить.
— Но вы их даже не видели, — недоверчиво возразил Притчард.
— Мне это не нужно.
— Что ж, мне приказано в точности выполнять ваши распоряжения. Вы полностью отдаете себе отчёт в том, что говорите?
— Да. Я говорю, что они чисты. Можете их освободить.
— Ладно.
Безнадежно сбитый с толку, Притчард подстраховался, бросив своим коллегам-агентам:
— Вы двое — свидетели.
Кивнув в знак согласия, те последовали за Харпером в вертолет, в то время как Притчард направился к пристройке. Вертолет поднялся в воздух и направился в обратный путь.
— Слава богу, не всем известно, кто я такой, — заметил Харпер, направив мысли находившихся рядом в соответствующее русло.
Судя по их реакции, они тоже этого не знали. Джеймсон не открыл им ничего сверх самого необходимого. Власть предержащие пытались скрыть от общественности, что существуют две угрозы, а не одна.
Власти пытались сохранить втайне существование человека-телепата точно так же, как существование нечеловека-поработителя, намереваясь воспользоваться первым для уничтожения второго… А затем решить судьбу первого.
Мойра застыла, словно парализованная, когда Харпер с мрачным видом вошёл в кабинет, уселся за свой стол и начал просматривать накопившуюся корреспонденцию.
— Ну, что с тобой? — наконец проворчал он, подняв взгляд, — Я что, превратился в пурпурное чудовище?
— Нет, мистер Харпер.
Колени Мойры подогнулись, она села, все ещё глядя на него широко раскрытыми глазами. Прислушиваясь, не раздастся ли звук приближающихся сирен, она думала, как избежать скандала, которым все неминуемо закончится.
— Закрой рот — так ты напоминаешь полуголодного карпа. Где отчёт о выполнении работ для эпидемстанции? Они уже жалуются.
Подбежав к шкафу, девушка выдернула ящик, быстро перелистала карточки, вытащила одну и протянула Харперу. Все ее мысли крутились лишь вокруг того, что она осталась наедине с врагом общества номер один и кто-то как можно быстрее должен что-то предпринять.
— Мистер Райли заходил несколько раз, — сообщила она так, чтобы это выглядело предупреждением, надеясь, что Харпер поймет намек. — Сказал, что сегодня тоже зайдет.
— Обязательно зайдет, тупой бездельник.
Харпер мрачно проглядел карточку.
— Гм! Когда я говорю — шесть недель, я имею в виду шесть недель, а не шесть дней. Уважаемые господа, в ответ на ваш запрос от вчерашней даты…
Схватив карандаш, Мойра начала поспешно писать. Харпер продиктовал ещё сорок слов, пока не понял, что в ее записях вряд ли можно будет что-то разобрать. Прервав диктовку, Харпер заговорил с тщательно взвешенной смесью строгости и грусти:
— Послушай, долговязая, я вовсе не осужденный преступник. За время моего отсутствия я никому не выпустил кишки, за исключением нескольких сотен человек, которые того заслуживали. Меня не разыскивает полиция, тюремщики, армейские вербовщики или христианское духовенство. Меня любят так, как не любили ещё никогда в жизни. А теперь возьми себя в руки и займись делом. Уважаемые господа, в ответ на ваш запрос…
На этот раз Мойре удалось записать его слова без единой ошибки. Вставив бумагу в пишущую машинку, она поправила лист и выжидающе замерла, услышав приближающиеся к двери конторы тяжелые шаги.
— А вот и он, — с притворной тревогой объявил Харпер. — Ныряй под стол, когда начнётся стрельба.
Мойра застыла, занеся палец над клавишей. Она не осмеливалась оглянуться, боясь убедиться в смертельной серьезности намерений Харпера и пытаясь услышать тихий шорох одежды, указывавший на то, что он достает пистолет.
В следующее мгновение Райли распахнул дверь в своей обычной слоновьей манере и, как обычно, в два шага оказался возле стола. Если бы его нахмуренные брови могли опуститься ещё на дюйм ниже, они вполне сгодились бы на роль усов. Опершись обеими руками на стол, он наклонился, уставившись в глаза Харперу. За спиной Райли Мойра, от облегчения едва не лишившаяся чувств, неуверенно ударила по клавише.
— А теперь, — хрипло проговорил Райли, — ты мне расскажешь, что тут, черт побери, происходит. Почему тебя сперва разыскивают за убийство, а потом нет? Почему сегодня ты на первом месте в списке подозреваемых, а на следующий день вообще исчезаешь из списка? Почему они никак не могут решить, на самом ли деле ты волосатое чудовище?
— Жизнь — всего лишь лотерея. Я…
— Заткнись! Я ещё не договорил. Почему ФБР в полном составе переселилось сюда и как ни в чем не бывало забирает у меня четыре лучших моих отряда? Что ФБР нужно в этом богом забытом городишке? Почему…
— Почему ты постоянно действуешь Мойре на нервы, стоит мне отвернуться? — спросил Харпер.
— Я? — вспылил Райли. — Я ее и пальцем не тронул. Я не из таких. Я женат и счастлив. Если она говорила тебе, что я ее трогал, — она лжёт. Не верю, что она могла тебе такое сказать. Ты придумываешь всякую чушь, пытаясь сменить тему. Но не выйдет! Почему…
— Ты смотрел на нее и кое о чем думал, — заявил Харпер.
— Ладно! — покраснев, прорычал Райли, — Я понял. Ты отказываешься говорить. Ты знаешь, что я не могу тебя заставить, и наслаждаешься ситуацией, теша своё обезьянье самолюбие.
Он понизил голос на несколько децибел.
— Не дозволит ли ваша светлость задать один вопрос? Всего один маленький вопросик?
— Задавай, — ответил Харпер, стараясь говорить царственным тоном.
— К кому я должен обратиться за ответом?
— К генералу Конуэю.
— Во имя Иосафата! — воскликнул Райли, поддергивая сползающие штаны. — Это что, настолько серьезно?
— Увы, да. И если они не сочли нужным сообщить тебе подробности — я тоже не имею на это права. Рассказав тебе обо всем, я превышу свои полномочия, а мне дали понять, что поступать так весьма нехорошо. Это непростительный грех, который приводит к анархии и ее последствиям — богохульству, безвластию и иным порокам. Можешь составить свой собственный список — тебе известно куда больше мерзостей, на которые способны люди.
Харпер потянулся к очередному письму в груде почты на своем столе.
— Когда будешь уходить, аккуратнее закрывай дверь, иначе стекло выдержит не больше двух твоих вторжений.
— Мне и без тебя дел хватает, — сообщил Райли, скаля крупные зубы, — Две кражи со взломом, одно вооруженное ограбление и один поджог за прошлую ночь. Но я почему-то должен все это бросить и сосредоточиться исключительно на поисках трех парней по фамилии Макдональд, Лэнгли и Гоулд; к тому же у меня забрали четыре патрульные машины. Как будто нет ничего важнее поисков троицы, против которой даже не выдвинуто обвинений!
— Действительно, нет ничего важнее, — согласился Харпер.
— Скажи честно, что они такого сделали? — наклонившись ближе, прошептал Райли.
— Спроси Конуэя.
— Как же, спасибо.
Стекло двери зазвенело, когда Райли вышел.
— Научному руководителю лаборатории Суэйна, Трентон, Нью-Джерси, — вновь начал диктовать Харпер схватившей карандаш Мойре. — В ответ на ваш запрос о возможности разработки пневматических микроманипуляторов замедленного действия, пригодных для использования с электронными микроскопами типа «зет», мы рады сообщить, что…
Он посмотрел на приоткрывшуюся дверь.
— В чем дело?
— Мы слышали ваш разговор через микрофон, — сказал агент Норрис. — Кто этот полицейский?
— Приятель, который полагает, что заслуживает моего доверия, — Харпер фыркнул, потёр нос и добавил: — Мне тоже так кажется.
— Почему вы так считаете?
— Я давно его знаю. Ему можно доверять.
«Обратить внимание на друзей и близких Харпера, — мысленно повторил полученные распоряжения Норрис, думая, что его никто не слышит. — Их необходимо тщательно проверить».
— Мы позволили ему встретиться с вами, — сообщил он вслух, — учитывая его должность. Но нам очень интересно, почему он так настойчиво требовал объяснений? То, что вполне устроило комиссара, его тем более должно было устроить, разве не так?
— По отношению ко мне Райли находится в привилегированном положении.
— Вы уверены, что у него не было скрытых мотивов?
— Не знаю, не проверял. В любом случае, я не заглядываю под черепушку всем подряд. Кроме того, меня сейчас куда больше беспокоит, как избежать неминуемого банкротства. Какие мотивы у него могли быть?
— На этот счёт вы можете строить предположения, как и любой другой, — не считая того, что вам незачем гадать, — ответил Норрис. — В подобной ситуации вполне разумно подозревать любого, включая собственную мать.
Он вышел, вернувшись в механическую мастерскую к Раушу.
Харпер продолжил разбирать почту. Когда подошло время обеда и Мойра ушла перекусить, он позвал Норриса в свой кабинет.
— Мойра — приятная девушка. Она выше меня на три дюйма, потому что я так часто посылал ее с различными поручениями, что у нее вытянулись ноги. Но мы вполне ладим друг с другом.
— А я тут при чем? — спросил Норрис.
— Я бы не хотел, чтобы с ней что-нибудь случилось, если сюда ворвется наемный убийца. Она такой же червяк на крючке, как и я. А я не плачу ей за подобный риск.
— Именно вы должны предупредить нас о попытке нападения, — заметил Норрис. — Без вас мы работаем вслепую.
— Я знаю. Но я не держу Мойру за руку двадцать четыре часа в сутки. Вам не кажется, что стоит избавиться от нее на некоторое время? Как насчет того, чтобы отправить ее в оплаченный отпуск, пока все не закончится?
— Нет. Вы сможете играть свою роль, только если будете вести себя как всегда. Слишком много изменений — и ловушка станет чересчур заметной.
— Они могут напасть на Мойру на улице, надеясь с ее помощью добраться до меня. Слава богу, у них ничего не выйдет. Я пойму, что произошло. Но мне бы очень не хотелось стрелять в нее из-за того, что она больше не прежняя Мойра. Что сделано, уже не изменишь, поэтому я бы хотел, чтобы ничего подобного не случилось.
— Ей придётся рисковать точно так же, как и любому другому, — бесстрастно сказал Норрис. — Для нее ситуация ничем не лучше и не хуже.
— Хуже, — возразил Харпер, — так как вероятность того, что выберут именно ее, намного выше. Я был бы рад, если бы к ней приставили круглосуточную охрану.
— Охрана уже есть. Мы с самого начала выделили для этого двух человек. То же касается и остальных ваших сотрудников, а также тех, с кем вы постоянно общаетесь. Если кто-нибудь попытается подобраться к вам через ваших знакомых, ему не так-то просто будет найти подходящего человека.
— Я могу найти такого в любой момент, — заявил Харпер.
Норрис вздернул бровь.
— Того, кто не находится под постоянным наблюдением?
— Да.
— Тогда вы обязаны сообщить мне, кто это.
— Агент, — сказал Харпер. — Любой агент. Кто сторожит сторожей?
— Неразрешимая проблема. Наши люди уже работают парами. Мы можем объединить их в группы по трое, четверо, десять или двадцать, но этого может оказаться недостаточным. Нужно провести черту между желаемым и осуществимым. Они действуют парами, поэтому никого не могут захватить в одиночку.
— То есть их придётся захватывать сразу по двое?
— Если такое возможно.
— Враги способны на все, на что способны люди. Кроме того, насколько мне известно, они способны делать кое-что, чего мы не умеем.
— Мы подумаем, — пообещал Норрис.
На четвертый день обычной деловой рутины Харпер уже устал играть роль приманки для рыбы, которой, возможно, просто не существовало. Да и сама эта роль стала казаться ему не очень удачной затеей. Возможно, он переоценил важность собственной персоны. Возможно, венерианцы больше не опасались, что их могут обнаружить раньше срока. Возможно, они уже успешно обосновались на Земле и их не волновал ни Харпер, ни ему подобные.
Тем временем Харперу ужасно надоело, что за ним по пятам неотступно следуют агенты. Они бесцельно болтались на каждом углу, занимали соседние столики в ресторанах, стояли у него за спиной в общественных уборных, дышали ему в шею в кино, околачивались по ночам под окнами его спальни. Ради свободы человечества он вынужден был жертвовать собственной свободой.
Но рутина была нарушена и к Харперу вернулась вера в своё предназначение, когда однажды утром, придя в контору, он развернул утреннюю газету и обнаружил заметку в самом низу колонки.
«Саванна, Джорджия. В полночь в окрестностях города во время операции ФБР на ферме Ранковичей произошла короткая, но кровавая перестрелка. Двое были убиты, четверо арестованы. Ещё двоим удалось бежать. Региональный директор ФБР Стивен Мэддокс отказывается раскрыть цель операции, утверждая, что ФБР действовало в соответствии с прямыми указаниями из Вашингтона».
Сообщение было весьма необычным в нескольких отношениях. Во-первых, оно было достаточно кратким. Во-вторых, в нем не упоминалось ни точного места происшествия, ни чьих-либо имен, не считая Мэддокса. И наконец, перестрелка произошла, когда все силы закона и порядка были брошены на решение одной-единственной задачи. Очевидно, данный инцидент был каким-то образом связан с этой задачей.
Подозрения Харпера подтвердились десять минут спустя, когда по межгороду позвонил Джеймсон.
— Видели новости?
— Как раз читаю.
— Утром об этом должны были сообщить по радио, но мы задержали передачу. Мы сейчас тратим уйму времени, пытаясь убедить службы новостей свести к минимуму подобную информацию. Естественно, они хотят знать почему, а мы не можем им ответить.
— Что случилось? — спросил Харпер, глядя на собеседника на экране.
— Я не могу рассказать всего даже по официально проверенной телефонной линии. Если коротко, один из наших напал на след Лэнгли, и след привел его на ферму Ранковичей. Вероятно, за короткое время, прошедшее между сообщением нашего агента и прибытием группы, Лэнгли успел уйти. Лиса сбежала, оставив ещё теплую нору.
— Очень жаль.
— Двое мертвы. Их тела отправлены на исследование, — продолжал Джеймсон, — Из тех четверых, которых мы задержали, трое категорически отрицают, что принимали участие в перестрелке. Они говорят, что просто случайно оказались в доме, когда началась стрельба, и спрятались, чтобы ее переждать. Мы подвергли их парафиновому тесту,[6] результат оказался отрицательным.
— Что насчет четвертого?
— Это брат одного из убитых. Утверждает, что спал и проснулся, когда началась суматоха. Натянув штаны, он сбежал вниз и вместе со своим братом и ещё одним парнем принялся палить из окон. Он клянется, что никто из них понятия не имел, что они стреляют в представителей закона.
— Звучит правдоподобно, — заметил Харпер.
— Он сдался, когда до него добрался слезоточивый газ. К тому времени остальные двое были уже мертвы. Все четверо задержанных опознали Лэнгли по фотографии, но ничего о нем не знают, кроме того, что он пробыл у них пару дней и покинул дом без двадцати одиннадцать, то есть за час до облавы.
— Похоже, его предупредили.
— Вряд ли. Ему просто повезло. Так или иначе, я звоню не только для того, чтобы рассказать эту историю; есть ещё кое-что интересное. Когда мы окружили дом, постучали и потребовали открыть, кто-то выстрелил сквозь дверь. Итак, хотя Лэнгли в доме уже не было, это не имело особого значения — в доме все равно скрывался кто-то, очень не хотевший, чтобы его схватили. Что скажете?
— Лэнгли обзавелся приятелем.
— Да, и, возможно, не одним. Вместе с Лэнгли из дома ушёл некто по фамилии Ваггонер. Мы ничего о нем не знаем, кроме того, что их с Лэнгли что-то объединяет. У нас есть его подробное описание, и, естественно, теперь продолжаются поиски обоих.
— Вы ничего не узнали про остальных двоих? — спросил Харпер.
— Макдональда и Гоулда? Нет, в том районе их нет. Похоже, они разделились, чтобы усложнить нам задачу.
Джеймсон помолчал, изучая лежавший за пределами экрана документ.
— Я хотел бы, чтобы четверых задержанных немедленно подвергли проверке. Возможно, они вовсе не те, кем кажутся.
— Хотите, чтобы я туда приехал?
— Нет. Это нарушит весь наш план. Мы пришлем всю четверку к вам. Взгляните на них проницательным взором и скажите — да или нет.
— Хорошо.
— Спасибо. Есть ещё кое-что. До сих пор никто не вцепился вам в задницу. Как вы сами сказали, все зависит от того, запомнили они ту девушку или нет, и было ли убийство на заправке случайным совпадением. На данный момент у нас нет доказательств того, что они действительно знают, что их разыскивают, знают, что нам известно о возвращении корабля. Поэтому…
— Корабль ещё не нашли? — перебил Харпер.
— Никаких следов. Он не мог разрушиться до неузнаваемости; чтобы избавиться от такой массы металла, команде профессионалов с газовыми резаками и плавильными печами понадобился бы месяц. Последняя версия — он затерян где-то в арктических пустынях или упал в океан. Последнее кажется более вероятным. В таком случае экипаж должен был добраться до берега, воспользовавшись резиновым плотом. Мы обшариваем побережье, пытаясь отыскать плот.
— Что ж, это мысль. Что вы говорили насчет того, что никто пока в меня не вцепился?
— Я имел в виду — до прошлой ночи противник мог не знать наверняка, что охота идет полным ходом. Но заметка в газете, где прямо упоминается ферма Ранковичей, может нас выдать, если Лэнгли ее прочтет. Мы пытались убедить прессу оставить эту историю в покое или, по крайней мере, не сообщать название фермы, но в ответ услышали лишь блеяние о свободе слова и праве на информацию. Теперь, вполне возможно, беглецы больше не чувствуют себя в безопасности. Они могут задуматься о том, что их выдало, и в конце концов выйдут на вас. Вам следует быть крайне осторожным.
— Я скажу Норрису, — отозвался Харпер. — Он моя нянька.
— В этом нет необходимости. Если даже он нас сейчас не слушает, ему вскоре сообщит обо всем тот, кто слушает. Все ваши звонки контролируются.
— Исключительно ради моей безопасности? — спросил Харпер.
— Да, — без колебаний ответил Джеймсон и отключился.
Экран погас.
— Вшивый лжец! — Харпер яростно уставился в стену, — Их больше беспокоят мои большие уши, чем моя шкура целиком.
Четверка подозреваемых прибыла за несколько минут до закрытия конторы. Норрис выстроил их в ряд в механической мастерской. Они стояли в наручниках, оглядываясь по сторонам, явно озадаченные, что оказались в подобном месте. Их сопровождали полдюжины агентов, пристально наблюдавших за каждым.
— Они здесь, — сообщил Норрис, входя в кабинет, — Что скажете?
— Не повезло, — ответил Харпер. — Они вполне нормальны, хотя и откровенно тупы.
— Ладно.
Норрис вышел и вскоре вернулся.
— Я распорядился, чтобы троих доставили обратно. Джеймсона интересует ваше мнение насчет оставшегося. Тот признался, что принимал участие в перестрелке, но утверждает, будто сам не понимал, что делает. Это правда?
Отодвинув в сторону бумаги, с которыми работал, Харпер откинулся на спинку стула, размышляя над заданным вопросом. Прислушавшись, он уловил беспокойство, пульсировавшее подобно зубной боли, но не дававшее ответа на вопрос. Он попытался проникнуть глубже в разум находившегося в соседнем помещении человека, стремясь уловить хоть какие-то мысли о недавно случившихся событиях.
— В общем, правда. Он настолько перепугался, что ничего не соображал.
— Это все, что мы хотели узнать.
Харпер посмотрел им вслед, тяжело вздохнул, убрал бумаги в ящик и посмотрел на часы. Пора было заканчивать дела.
Назавтра в три часа дня впервые дал о себе знать неуловимый враг. В тот момент Харпер беззаботно сидел, откинувшись на спинку стула и положив ноги на край стола, лениво наблюдая за Мойрой, разбиравшей счета.
Его мысленный дар мог функционировать в двух различных режимах, которые Харпер называл «радио» и «радар». В режиме радио он просто слушал передававшиеся в ближайших окрестностях «программы». Переключаясь же в режим радара, он посылал собственный импульс, побуждая чужой разум дать ответ.
Когда он просто слушал, он воспринимал все, независимо от того, несли чужие мысли информацию или нет. В девяноста девяти случаях из ста эти мысли оказывались не стоящей ни малейшего внимания чушью. Но когда Харпер проникал в чужой разум, он получал то, что хотел, подталкивая мысли другого в нужное русло. Пока речь шла об обычных людях, было все равно, какой метод использовать, поскольку они не догадывались ни об одном, ни о другом.
С венерианским разумом дело обстояло иначе; это был первый урок, который Харпер получил, установив контакт с существом, овладевшим телом мисс Уиттингэм. Он мог слушать венерианца в режиме радио, о чем тот даже не подозревал. Но если, подобно радару, Харпер пытался проникнуть в чужой разум, чтобы получить необходимые сведения, венерианец ощущал толчок и немедленно поднимал тревогу.
Телепатические способности имели свои ограничения. Никто не знал этого лучше Харпера. Ему часто приходилось задавать наводящие вопросы даже обычным людям, проникая в их мозг под прикрытием разговора, подталкивая размышления собеседника к желаемому ответу. Иначе Харпер не услышал бы ничего, кроме бесполезной мешанины чужих мыслей.
С венерианским разумом все обстояло сложнее — и вдвойне сложнее было иметь с ним дело, сидя в засаде. Харпер мог прислушиваться в надежде, что добыча выдаст своё приближение, но должен был соблюдать крайнюю осторожность, посылая мысленный импульс. Если бы он сделал это слишком рано, венерианец мог сбежать, неся весть о том, что некий разум, а может, и не один, в состоянии обнаружить скрытое от миллионов остальных людей. А если бы Харпер опоздал — это могло бы закончиться отчаянной схваткой и гибелью того, кто нужен был живым.
Харпер медленно и ритмично покачивался на стуле, задние ножки которого протестующе скрипели. В последние несколько дней он не слушал чужие мысли постоянно — было невозможно одновременно заниматься этим и уделять внимание другим делам. Кроме того, в том не было необходимости. Достаточно было раз в несколько минут на пару мгновений окинуть мысленным взором окрестности — так маяк освещает лучом тёмное штормовое море.
Покачнувшись в сотый или тысячный раз, Харпер перестал терзать стул и сел прямо. Мойра выжидающе посмотрела на босса, но, видя, что тот не обращает на нее внимания, продолжила перекладывать бумаги.
Харпер вновь прислушался к чему-то находившемуся очень далеко, возможно в тысяче ярдов отсюда или даже дальше, отчасти заглушенному общим шумом. Оно приближалось, медленно, но верно, не быстрее идущего пешком человека. То был нечеловеческий разум, бормотавший словно рассерженный гусь.
— Норрис! — крикнул Харпер.
Мойра вздрогнула, уронила бумаги и наклонилась, чтобы их поднять.
Дверь приоткрылась, заглянул агент.
— Что случилось?
— Кажется, он здесь.
— Вы хотите сказать…
— Он идет пешком. Без машины. По тротуару.
— Оставайтесь на месте! — приказал Норрис и скрылся из виду.
Подойдя к окну, Харпер посмотрел на находившуюся в десяти фугах внизу дорогу. Потом распахнул раму и наклонился, чтобы лучше видеть. То, что это превращало его в превосходную мишень, нисколько не беспокоило Харпера: враги могли охотиться за ним только для того, чтобы узнать его секрет, а мертвые не выдают секретов.
Разум, который он искал, принадлежал одному из группы пешеходов, двигавшихся по левой стороне улицы в четырехстах или пятистах ярдах к северу. В своей способности ориентироваться Харпер не сомневался, но не мог выделить одного индивидуума из далекой группы неотличимых друг от друга людей.
Высунувшись из окна, он ждал, когда странный разум приблизится.
Триста ярдов, двести, сто пятьдесят. К этому времени его выбор сузился до трех человек: опрятно одетая домохозяйка, бойко шагавшая по улице, преуспевающего вида толстяк-бизнесмен лет сорока и худой тип со впалыми щеками, который крадучись двигался вдоль стены.
За спиной Харпера вновь появился Норрис.
— Все в порядке, — сказал он. — Не могли бы вы…
Не обращая на него внимания, Харпер послал мысленный импульс. Ответ пришел через долю секунды: внезапное потрясение, дикая тревога, желание бежать и предупредить других.
Домохозяйка продолжала идти как ни в чем не бывало. Не изменилась и походка худощавого. Толстяк остановился как вкопанный, дико огляделся по сторонам, повернулся и поспешил назад — туда, откуда пришел; быстро, но стараясь не привлекать к себе внимания.
Харпер выпрыгнул из окна. Ещё не успев приземлиться, он услышал судорожный вздох Норриса и восклицание Мойры. С пистолетом в правой руке Харпер бросился в погоню за толстяком.
Изменившиеся лица прохожих подсказали беглецу, что позади него что-то происходит и что пора поторапливаться. Даже не оглянувшись, чтобы в удостовериться этом, толстяк согнул руки в локтях и побежал с удивительной для его телосложения прытью.
— С дороги, придурок! — крикнул Харпер внезапно возникшему перед ним перепуганному клерку с большой коробкой, оттолкнул его и помчался дальше.
Позади кто-то неразборчиво и властно кричал. На углу в шестистах ярдах впереди раздался пронзительный свист. Взвыла полицейская сирена. Из дверей впереди беглеца вышли двое агентов с оружием в руках, приказывая толстяку остановиться. Ещё двое бежали по противоположной стороне улицы.
Толстяк и не подумал останавливаться. Не обращая внимания на оружие, он нырнул в двери здания конторы. Харпер вбежал следом пять секунд спустя, раскрасневшись и тяжело дыша. Двое агентов следовали за ним по пятам. Взвизгнул тормозами автомобиль, из которого выскочили ещё четверо.
Один из лифтов быстро поднимался, унося с собой беглеца. Остановившись у раздвижной решетки, Харпер посмотрел вверх и увидел исчезающие из виду ноги толстяка. Двое агентов взбежали по находившейся рядом лестнице. Ещё двое вскочили в соседний лифт и поехали вверх.
Приставив дуло пистолета к замку решетки, Харпер выстрелил, распахнул решетку и остановил лифт на уровне третьего этажа. Он надеялся, что беглец застрянет между этажами, но лифт автоматически среагировал на внезапное отключение энергии, опустившись на ближайший уровень.
Прислушавшись к мыслям находившихся наверху, Харпер понял, что толстяк выскакивает из лифта на третьем этаже, а агенты на лестнице уже почти рядом с ним. Ему стало ясно, что сейчас произойдёт… Прежде чем он успеет помешать.
Он вприпрыжку помчался вверх по лестнице, не обращая внимания на заливающий глаза пот. Харпер уже преодолел первый пролет и половину второго, перескакивая через три ступеньки, когда у него над головой раздался страшный грохот и звон бьющегося стекла, а потом — несколько выстрелов. Он побежал быстрее, чувствуя, что ещё немного — и у него разорвутся легкие.
На площадке между вторым и третьим этажами он услышал вопль чуждого разума, угасающего в бесполезном теле, и дикий отчаянный крик умирающего человека. Замедлив шаг, Харпер преодолел последний пролет уже не спеша, с грустью понимая, что опоздал.
Коридор третьего этажа напоминал бойню. Трое агентов стояли, гладя по сторонам. Один из них держал штурмовую винтовку, дуло которой ещё дымилось. Второй вытирал кровь, стекающую с левого уха. Третий мрачно смотрел на распростершегося у подножия лестницы четвертого агента, грудь и лицо которого были забрызганы красным.
В десяти ярдах от лифта лежал труп толстяка. Зрелище было не из приятных. Очередь из штурмовой винтовки почти перерезала его пополам. Повсюду валялись осколки стекла от двух разбитых дверей и потолочных ламп, перемешанные с хлопьями краски и кусками штукатурки. Из дверей дальше по коридору начали выглядывать испуганные люди. Толстяк лежал, демонстрируя внушительную задницу, и истекал кровью.
Человек с окровавленным ухом склонился над распростертым возле лестницы агентом, сунул руку ему под пиджак и прохрипел:
— Мертв.
Выпрямившись, он прижал к голове запятнанный кровью носовой платок.
— Если бы он меня не обогнал наверху, мог бы остаться в живых. А если бы я не находился на четыре ступеньки ниже, тоже мог бы получить своё сполна.
— Мы поднимались во втором лифте, — объяснил Харперу агент со штурмовой винтовкой. — Когда лифт, в котором ехал толстяк, неожиданно остановился, мы проскочили мимо, и нам пришлось спускаться. Как раз в этот момент он выскочил и швырнул в двоих других фанату. Осколок пробил пол прямо у меня под ногами. Выскочив из лифта, мы увидели, что он мчится сюда, и расстреляли его, прежде чем он успел метнуть ещё одну.
Снизу по лестнице бежала целая толпа во главе с Норрисом и Раушем. С улицы далеко внизу доносился шум множества голосов. Только теперь осознав, что все ещё сжимает в руке пистолет, Харпер убрал оружие.
Норрис огляделся по сторонам, сжав губы, и посмотрел на лежащего у лестницы агента.
— Похоже, мёртв. Отнесите его вниз в «скорую», просто на всякий случай.
Он повернулся к остальным.
— Что случилось?
Ему рассказали, закончив рассказ словами:
— Вряд ли нам удалось бы взять его живым.
Один из агентов открыл перочинный нож и, поковыряв стену, извлек зазубренный кусок металла.
— Судя по всему, армейская фаната. — Внимательно рассмотрев осколок, он протянул его Норрису. — Что скажете?
— Да, вполне возможно. Придется начать проверку оружейных складов. Обыщите его и погладите, что ещё у него есть.
Они тщательно обшарили одежду толстяка. Больше никакого оружия при нем не оказалось, даже пистолета. У него были дорогие часы, украшенная бриллиантом булавка для галстука и туго набитый бумажник. Одежда — высшего качества, туфли ручной работы, стоившие немалых денег. Никто не сомневался: вместо того чтобы идти пешком по улице, он вполне мог позволить себе иметь частный вертолет и приземлиться прямо на крыше здания, где находилась контора Харпера.
Толстяка уложили на спину, и стало видно его чисто выбритое, ухоженное лицо с двойным подбородком. Даже сейчас на этом лице застыло выражение, свойственное человеку, который и мухи не обидит — если только она не попытается улететь с его булавкой для галстука. У него были чистые мягкие руки с розовыми, тщательно наманикюренными ногтями.
Кроме часов, булавки, бумажника и двух льняных носовых платков, больше в его карманах ничего не нашлось, что было весьма странно. Ни водительского удостоверения, ни документов, ни авторучки, ни портсигара, ни зажигалки, ни ключей. На его одежде не было никаких меток, как и на обуви — если не считать указания размера. В общем, ничего, что помогло бы быстро установить личность.
— Опять задержка, — мрачно заметил Норрис. — Придется тратить драгоценное время, чтобы выяснить, кто он такой.
Агент снова пошарил в бумажнике, но не нашёл ничего, кроме внушительной пачки денег.
— А выяснить это необходимо, прежде чем начать отслеживать все его контакты. Он должен был с кем-то общаться — иначе не слетел бы с катушек.
Норрис с надеждой посмотрел на Харпера.
— Полагаю, вы вряд ли сможете что-нибудь о нем рассказать?
— Увы, — с искренним сожалением ответил Харпер.
Извлечь данные из мозга мертвеца было не в его власти. Хотя у Харпера не было шансов это проверить, он подозревал, что даже мозг живого толстяка мог не выдать его имени, среагировав на мысленный импульс. Венерианец невольно выдавал в себе венерианца, а не личность, которой он завладел. В этом заключался источник всех проблем, но и причина того, что обладающий исключительными способностями человек мог опознать чужака.
— Придется сделать все возможное, и как можно быстрее.
Норрис протянул бумажник другому агенту.
— Составьте список номеров банкнот и распространите по всем банкам в радиусе пятидесяти миль. Проверьте, не выдавались ли эти деньги в каком-нибудь банке, а если да, то кому.
Рауш открыл часы и внимательно рассмотрел. Защелкнув крышку, он отдал их одному из своих людей со словами:
— Кое-что узнать всё-таки можно. Это одна из новомодных моделей, работающих от изменений атмосферного давления. Вряд ли их миллионы, учитывая, сколько они стоят. Найдите местного оптового торговца. У него должно быть зафиксировано, куда ушли эти часы. В конечном счете можно будет выяснить, кто их купил.
Агент взял часы и поспешил вниз по лестнице.
— Маловероятно, что это нам поможет, но выбирать не приходится, — сказал Рауш Норрису, разглядывая булавку.
Он подозвал ещё одного агента.
— Покажите ее известным ювелирам. Позвоните, если узнаете, кому ее продали.
— Если его отпечатки есть в базе, мы опознаем его за несколько часов, — заметил Норрис, втайне сомневаясь, что такие отпечатки там есть. — Сделаем копию и отправим в Вашингтон, пусть посмотрят. Будем надеяться, что там есть его пальчики.
А пока стоит заняться его обувью. В любой хорошей обувной мастерской наверняка скажут, где делают такие туфли.
— Можно посмотреть? — спросил Харпер.
Взяв туфли, он несколько раз перевернул их, согнул, ощущая их мягкость и гибкость, и вернул обратно.
— Сделаны по его мерке.
Норрис кивнул и крикнул:
— Где фотограф?
Фотограф с болтающимся на плече аппаратом тут же появился и бросил взгляд на покойника с видом профессионала, который повидал в жизни всевозможные трупы со всевозможными выражениями лиц и во всевозможных позах.
— Сделайте так, чтобы его физиономия красиво смотрелась, — приказал Норрис. — Мне нужно хорошее фото, которое можно было бы показать по стереовидению. Возможно, кто-то из зрителей его опознает. Как только фото будет готово, немедленно принесите его мне.
Норрис повернулся к Харперу.
— Пока тут больше ничего нельзя сделать. Мы проводим вас обратно в контору.
Харпер потёр подбородок и, поколебавшись, сказал:
— Я настолько восхищен окружающими меня талантами, что даже неудобно что-то предлагать самому.
— Я слушаю, — кивнул Норрис.
— Вы не против, если я прямо в лицо вам начну задавать дурацкие вопросы?
— Конечно, не против.
— В таком случае — много ли взрослых людей ходят по улице без единого ключа в кармане?
— Верно. У него не было никаких ключей. Вероятно, он избавился от всего, что, по его мнению, могло бы навести нас на след, но избавился не слишком тщательно. Или, возможно, понимал: если с ним что-нибудь случится, этого будет достаточно, чтобы хоть немного задержать расследование.
— Я также заметил, что на его правой туфле изношена середина подошвы, — продолжал Харпер. — Изношена сильнее, чем на левой.
Он задумчиво помолчал.
— И у него вид человека, который преуспевает уже много лет. Если у него в бумажнике когда-то не было толстой пачки денег, то очень, очень давно. Однако шёл он пешком.
— К чему вы клоните?
— У толстяка есть машина, и он ею пользуется. Такие, как он, вне всякого сомнения, ездят в больших мощных автомобилях размером с океанский лайнер. Но на этот раз он обошелся без машины. Почему? Ответ: по каким-то только ему известным причинам он бросил машину и остальную часть пути проделал пешком. Но он оставил ее незапертой, иначе при нем были бы ключи. Почему он ее не запер? Потому что в машине кто-то сидит и ждёт его, а ключи болтаются в приборной панели. Сидит ли там этот «кто-то» до сих пор? Ответ: если автомобиль оставлен не настолько близко, чтобы оттуда можно было услышать стрельбу или увидеть суматоху, ожидающий толстяка пребывает в блаженном неведении.
— Давайте спустимся к патрульной машине и передадим информацию по рации. У меня достаточно патрулей, чтобы прочесать весь район, и…
— Ну-ну! — проворчал Харпер. — Поспешать нужно не спеша. Вокруг сотни припаркованных автомобилей, в десятках из них сидят люди. Если приятель толстяка не окажется Лэнгли, Макдональдом или Гоулдом, как вы собираетесь его обнаружить?
— Он вполне может оказаться одним из этой троицы. — Норрису не терпелось начать поиски. — Вероятно, именно поэтому покойник прошёл часть пути пешком. Никто из троих не стал бы рисковать и появляться возле вашей конторы, зная, что она, скорее всего, находится под хорошим прикрытием и его легко могут опознать. Ему пришлось бы сидеть тихо, пока марионетка делала бы за него грязную работу.
— Ладно. Тогда я предлагаю отправить все патрули на поиски Лэнгли с компанией. Особое внимание обращать на припаркованные машины с ожидающими в них людьми. Если соучастник преступления — не один из этих троих, а мистер Аноним, вам не повезло. Агенты не смогут отличить его от любого другого, даже если он будет щеголять в чем мать родила.
— Но вы могли бы его опознать?
— Если бы он оказался достаточно близко. Лучше возьмите меня с собой на экскурсию по всем парковкам в радиусе, скажем, получаса ходьбы. Примерно в две мили. Толстяк бежал не просто так. Он надеялся на некоторое время затеряться в толпе, прежде чем сделать финальный рывок. Десять к одному, что у него где-то оставлена машина.
— Вполне возможно, вы правы, — согласился Норрис. — Поехали.
Они погрузились в одну из полицейских машин, выстроившихся у здания. Норрис сел за руль, Рауш рядом с ним; ещё один агент и Харпер разместились на заднем сиденье. Норрис уже хотел тронуться с места, когда в голову ему пришла одна мысль, и он обернулся к коллеге, сидевшему сзади.
— Мы не слишком хорошо знаем этот район. Пусть лучше вместо вас сядет местный полицейский, который сможет показать нам дорогу.
— Я могу показать вам все самые обнадеживающие места, — сказал Харпер. — Поехали. Второй поворот направо.
Свернув направо, они оказались возле парковки, на которой стройными рядами, словно на параде, стояло около двух сотен машин. В семи из них были люди. Харпер мысленно проник в мозг каждого, но не обнаружил ничего подозрительного.
— Поворачиваем налево, — велел он. — По дороге есть несколько мелких автостоянок, а примерно в миле впереди одна большая.
Они ехали не спеша, проверяя все попадающиеся по пути машины. Ничто не вызывало подозрений и не внушало тревоги.
Одолев ещё милю, они оказались возле подземной парковки, где помещалось больше тысячи автомобилей. Съехав по одному из полудюжины широких пандусов, они очутились в ярко освещенной пещере, где среди каменных колонн стояло множество машин. Служитель, явно удивленный прибытием полицейского патруля, подошел к ним, и Норрис, опустив окно, высунул голову, чтобы заговорить.
— Быстрее! — крикнул Харпер, выпрямляясь и глядя прямо перед собой. — Вон он — у центрального выхода!
Норрис рванул с места, едва не сбив служителя парковки. Автомобиль с ревом пронесся по главному проходу между рядами плотно стоящих машин. Освещавшие стоянку огни мелькали над головой все быстрее, исчезая позади. Колонны проносились мимо с такой скоростью, что напоминали частокол. Наконец машина вырвалась на залитую дневным светом улицу.
Слева Харпер все ещё мог уловить быстро затихающее бормотание возбужденного разума, стремящегося убраться подальше от того, кто — как только что стало известно — способен услышать это бормотание.
Когда они съехали с пандуса и устремились по широкой улице, взвыла сирена. Все уступали им дорогу, по которой далеко впереди несся большой черный автомобиль — несся так быстро, будто за рулем сидел маньяк. Мрачно вцепившись в руль, Норрис вдавил педаль газа до упора. Пошарив под приборной панелью, Рауш нашёл микрофон и поднес ко рту:
— Черный «роудкинг» движется на юго-запад по Бэйли-авеню. Всем машинам в районе Бэйли-авеню, Грин-авеню и Мэйсон-роуд — на перехват черного «роудкинга».
— Если наша перегруженная колымага сумеет догнать «роудкинг», это будет чудом, — заметил Харпер.
Никто не обратил внимания на его слова. Агент рядом с Харпером наклонился, вытащил из кармана пистолет и положил на колени.
— Сорок первый, направляюсь в сторону Бэйли-авеню, — послышался с приборной панели бесстрастный голос полицейского.
Харпер, прищурившись, посмотрел вперёд и решил, что меньше чем за милю они отстали на пару сотен ярдов. Он с трудом удержался на сиденье, когда они на полной скорости обогнули стоящий автобус.
— Одиннадцатый на Мэйсон, — сообщил другой голос.
— Четвертый на Мэйсон, на углу Перкинс-стрит, — сказал третий.
Удирающий «роудкинг», начавший постепенно исчезать вдалеке, неожиданно свернул, словно хотел нырнуть в боковую улицу, но в последний миг повернул обратно, срезал угол и помчался дальше по Бэйли-авеню.
Мгновение спустя стала ясна причина этого маневра — из боковой улицы на полной скорости вылетел полицейский автомобиль и устремился в погоню. Он был примерно на полпути между машиной Харпера и «роудкингом» и ехал быстрее, поскольку не был так перегружен, но все же ему не удавалось ни на дюйм сократить расстояние, отделявшее его от мчащегося на бешеной скорости беглеца.
— Что я говорил? — проворчал Харпер. — Толстяки с толстыми бумажниками покупают крутые тачки, которые пожирают галлон топлива в милю.
Он недовольно фыркнул и добавил, словно в утешение:
— Баллон ему тоже не прострелишь. Эти «роудкинги» ездят на шинах с наполнителем из сплошной резины.
— Двадцать восьмой, на пересечении Мэйсон и Бэйли.
— Подходящее место, — сквозь зубы проговорил Норрис. — Они его остановят.
— Им придётся в него врезаться, и, судя по тому, как он несется, удар будет основательный, — сказал Рауш, отставляя микрофон и тревожно глядя вперёд. — Без потерь его никак не задержишь, если только…
Воспользовавшись тем, что Рауш отвлекся, Харпер наклонился и рявкнул в весьма кстати оказавшийся рядом микрофон:
— Никаких полумер! Пристрелить ублюдка!
— Эй вы! — Рауш выхватил микрофон у Харпера и хмуро уставился на него.
В то же мгновение услышавший приказ полицейский в двадцать восьмой машине открыл огонь. Патрульный автомобиль, ехавший перед машиной Харпера, поспешно свернул к обочине, и стала видна ещё одна патрульная машина, припаркованная в полумиле впереди.
«Роудкиш» молнией пронесся мимо двадцать восьмой машины, преодолел сто пятьдесят ярдов, резко развернулся, вылетел на тротуар и с напоминающим взрыв грохотом врезался в витрину магазина. Во все стороны полетели предметы галантереи. Над улицей взмыла рубашка, размахивая рукавами. Из двадцать восьмой машины выбрались двое полицейских и побежали к месту аварии.
— Ну, теперь все пропало! — прорычал Норрис, отпуская педаль и замедляя ход. — Кто тут вообще главный? — бросил он через плечо.
— Я. И если раньше вы этого не знали, то теперь знаете.
— Нам приказано…
— Идите вы знаете куда со своими приказами! — грубо бросил Харпер. — Я ценю вашу помощь, но иногда вам придётся оценить мою.
Открыв дверцу остановившейся машины, он вышел и направился к «роудкингу», заранее зная, что искра чуждого разума в очередной раз угасла в мертвом теле. Но по крайней мере, никто из обычных людей не погиб, и это было единственным утешением.
Разбитый робот-манекен из задней части витрины вывалился на капот «роудкинга», бессмысленно таращась на мёртвого водителя. На роботе была шерстяная шапка, пьяно съехавшая на один глаз, штаны его были полны разбившихся при ударе деталей. Водитель сидел, наклонившись вперёд, уронив голову на руль, на его шее повисла пара ярких носков с ценником.
Двое полицейских с трудом пробирались к дверце машины через разбитое стекло, разодранные пижамы и порванные носовые платки, отбрасывая в сторону попадавшиеся на пути торговые стенды.
Харпер уже собирался к ним присоединиться, когда из магазина выскочил высокий парень и набросился на него, размахивая руками и хлопая длинными ресницами.
— Вы только посмотрите! — пронзительно завопил он. — Нет, вы только посмотрите! И что мне теперь делать?
— Я мог бы намекнуть, — разглядывая его, сказал Харпер. — Но что-то не хочется.
— Скверное дело, — настаивал тот. — Очень, очень скверное. Кому-то придётся за это заплатить. Кому-то…
— Можете подать в суд на мертвеца в машине, — ответил Харпер. — Это все он натворил.
Присоединившись к полицейским, он помог им вытащить тело.
Парень перевёл взгляд на Норриса, который следовал за Харпером по пятам.
— Я только вчера обставил эту витрину. Просто кошмар! Я настолько зол, что не знаю, на что…
Он замолчал, его большие глаза распахнулись ещё шире, когда он увидел труп, который пронесли мимо него и уложили на тротуар.
— Как… мистер Баум?!
— Вы знаете этого человека? — быстро спросил Норрис.
— Да, конечно. Это мистер Баум. Мистер Филип Баум. Я только на прошлой неделе продал ему…
— У него есть брат? — вмешался Харпер, глядя на смутно знакомые черты покойного.
— Да.
Хлопая ресницами, парень зачарованно глядел на мертвое лицо.
— Мистер Амброз Баум. Он немного старше, на три или четыре года. Это ужасно! Мистер Баум! Моя витрина! Только взгляните! У меня все внутри переворачивается!
— Где живут Баумы? — спросил Норрис.
— В Ривзборо. Я…
Парень замолчал, у него отвисла челюсть при виде разбитого робота-манекена, который медленно сполз с капота, упал на колени, громко рыгнул, зажужжал, дважды щелкнул, и глаза его закатились. Парень содрогнулся.
— Александр уничтожен, полностью уничтожен. Я хотел бы знать, кто мне за все это заплатит.
— Обратитесь в свою страховую компанию, — сказал Норрис. — Где в Ривзборо находится дом Баумов?
— Кажется, где-то на Пайнуок-авеню. Не помню номера. Он должен быть в телефонной книге.
— Принесите телефонную книгу, и давайте посмотрим.
— Эго ни к чему, — вмешался один из полицейских, обыскивавших тело.
Он выпрямился, держа в руке карточку.
— У него есть документы. В них говорится, что его зовут Филип Кальман Баум, проживает по адресу: Пайнуок-авеню, четыреста восемь, Ривзборо. Автомобиль зарегистрирован на имя Амброза Баума, проживающего по тому же адресу.
— Он мертвее мёртвого, — добавил второй офицер. — Рулевое колесо проломило грудную клетку.
Норрис повернулся к агенту, сопровождавшему их с самого начала.
— Вы знаете, что делать в подобных случаях. Журналистам ничего не говорите. Пусть вопят сколько хотят — посылайте их в наше местное отделение.
Норрис кивнул Харперу.
— Поедете вместе с нами.
Сев машину, Норрис, Рауш и Харпер покинули место происшествия, вокруг которого уже начала собираться толпа.
— Нам может потребоваться более мощное подкрепление, — заметил Норрис Раушу, прибавляя скорость. — Лучше отмени поиски «роудкинга» и выясни, кто там дальше стоит на дороге. Пусть следуют за нами в Ривзборо.
Рауш нашёл микрофон, передал сообщение, и в ответ тут же послышался голос:
— Четвертый, на Мэйсон-роуд, угол Перкинс-стрит.
— Дождитесь нас и следуйте за нами в сторону Ривзборо, — приказал Рауш.
Выехав на широкое двенадцатиполосное шоссе, они прибавили скорости и обогнали зеленый «тандербаг». За рулем «тандербага» сидела почтенного вида блондинка. Харпер задумчиво посмотрел на нее, поковырял в зубах и ничего не сказал. Его уже утомило постоянное заглядывание в мозги водителей и пассажиров зеленых «тандербагов».
Через четыре мили с обочины сорвалась патрульная машина и устремилась следом за ними. Ещё через шесть миль они свернули с шоссе и, въехав в Ривзборо, нашли нужный адрес: небольшой аккуратный дом стоял посреди участка в пол-акра.
Проехав чуть дальше, Норрис затормозил и дал знак едущей следом машине остановиться. Выйдя, он подошел к этому автомобилю, в котором сидели двое полицейских и двое агентов.
— Оставайтесь здесь, на случай если кто-нибудь попытается сбежать, — велел он полицейским.
Потом повернулся к агентам:
— А вы займите позицию позади дома. Если кто-нибудь попытается выскочить, когда мы войдем в дверь, — это ваша законная добыча.
— Вы зря теряете время, — заметил Харпер, уже зная, что внутри дома нет чуждого разума.
— Здесь решаю я, — парировал Норрис.
Он подождал, пока двое агентов скроются за домом, и направился к входной двери.
— Идемте!
На звонок открыла седовласая, похожая на мать семейства женщина лет шестидесяти, с натруженными руками и мягкими чертами лица.
— Это дом Баумов, — сказал Норрис, скорее утвердительно, чем вопросительно.
— Верно, — согласилась она. — Но мистера Филипа и мистера Амброза сейчас нет. Я не знаю, когда они вернутся.
— Они никогда не вернутся, — сказал Норрис.
Она ошеломленно поднесла морщинистую руку ко рту, в ужасе глядя на него.
— Что… что-то случилось?
— Увы, да. Вы их родственница?
— Я миссис Клэг, их экономка, — остолбенело проговорила она. — Они?..
— Здесь живёт кто-нибудь из их родственников? — прервал ее Норрис.
— О нет. Они убежденные холостяки, и у них нет никаких родственников. В этом доме только горничная и я.
Женщина судорожно сглотнула.
— Что с ними случилось?
— Они мертвы. Мы — представители закона и хотели бы осмотреть дом.
— Мертвы? — прошептала она, отступая и пропуская Норриса, следом за которым вошли Харпер и Рауш. Судя по ее мыслям, она никак не могла уложить случившееся в голове, — Но ведь не оба?
— Оба, миссис Клэг. Мне очень жаль. — Норрис достал из бумажника три фотографии и показал ей. — Вы узнаёте кого-то из этих людей?
Она шмыгнула носом, вытерла глаза и без особого интереса взглянула на фотографии.
— Нет.
— Вы уверены, что за последнее время никого из них не видели?
— Уверена.
— Где та горничная, про которую вы упоминали?
— На кухне. Хотите с ней поговорить?
— Да.
— Уинни! Уинни! — позвала женщина.
Появилась Уинни, толстая нескладная девушка с безмятежным взглядом жующей жвачку коровы.
— Знаете их? — спросил Норрис.
Она кокетливо посмотрела на фото.
— Нет, сэр.
— Если бы кто-то из них недавно побывал в этом доме, вы и миссис Клэг обязательно бы их увидели?
— Угу, думаю, да.
— У мистера Филипа и мистера Амброза редко бывали гости, — вмешалась экономка. — Дома они только отдыхали и спали. И возвращались обычно поздно, иногда в два-три часа ночи. Но всегда трезвые, это я могу сказать наверняка. Я…
— Чем они зарабатывали на жизнь? — спросил Норрис.
— У них три ювелирных магазина. И небольшой оптовый склад в городе. Насколько я знаю, дело начал их отец. Он умер много лет назад. Они были очень приятными джентльменами, и страшно подумать, что…
Норрис нетерпеливым жестом прервал ее поток слов.
— Мы хотели бы взглянуть на оставшиеся в доме бумаги. Где они хранили свою переписку?
— Все их деловые документы в конторе, — сказала миссис Клэг. — Но их личные письма должны быть в письменном столе или в их комнатах наверху.
— Спасибо, миссис Клэг. Очень жаль было вас расстраивать, но подобное порой случается. Если вы не слишком заняты, не могли бы вы приготовить нам кофе?
У экономки все ещё был ошеломленный вид, но она кивнула и скрылась на кухне, похоже, радуясь возможности избежать расспросов. Уинни прошлепала следом за ней, дважды обернувшись со своей коровьей улыбкой, и тоже исчезла. Норрис нахмурился, глядя ей вслед.
— Чему эта потаскушка ухмыляется? — спросил он.
— Вам, — сообщил Харпер, — Ее коэффициент умственного развития около семидесяти, но аппетита на мужчин ей это не убавляет. Вот что значит быть симпатичным агентом ФБР.
— Чушь! — мрачно проворчал Норрис и обратился к Раушу: — У нас нет времени, чтобы получить ордер на обыск, и, судя по всему, никто из-за этого особо кипятиться не будет. Я займусь столом, а ты осмотри спальни наверху. Когда закончим, поедем в город и обыщем контору. Нужно составить список всех, с кем они общались в последние несколько недель.
Рауш поднялся наверх, Норрис потратил пять минут, пытаясь открыть ящик стола, и в конце концов позвал одного из стоявших позади дома агентов.
— Займись замком, Йенсен.
Осмотрев замок, Йенсен вышел в гараж и вернулся с мотком проволоки.
— Там, в гараже, стоит ещё один «роудкинг». Той же модели, номер отличается на единицу. Вероятно, братья покупали машины вместе.
Повозившись с проволокой, он вскрыл замок и поднял полукруглую крышку стола, которая автоматически освободила ящики.
Норрис жадно набросился на их содержимое, вынимая документы, быстро просматривая и откладывая в сторону. Вытаскивая ящики один за другим, он нашёл черный пистолет, спрятанный в коробке от фотоаппарата, и протянул Йенсену.
— Держи. Возможно, ребята из отдела баллистики смогут что-нибудь откопать.
Вскоре, закончив читать последнее из пачки писем, он сунул письмо обратно и недовольно проворчал:
— Сходи спроси миссис Клэг, когда Баумы в последний раз здесь были.
Йенсен вышел и тут же вернулся.
— Она говорит, завтракали сегодня утром.
— Странно.
Норрис повернулся к Харперу.
— Все письма — обычный треп, в основном с друзьями по бизнесу. В среднем одно письмо в день. Но за последние пять дней нет ни одного. Получается, пяти писем не хватает.
— Они могут быть в конторе, — предположил Харпер — Или…
— Или что?
— Возможно, их уничтожили сразу после получения.
— Зачем?
— Потому что письма были им неинтересны, их содержание стало для них чужим.
— Проверим в конторе, прежде чем делать выводы, — решил Норрис. — Либо письма сохранились, либо нет.
— Если найти их не удастся, можно сделать два определенных вывода, — сказал Харпер. — Во-первых, чужаки завладели телами Баумов около пяти дней назад. Во-вторых — враг не настолько безрассуден, чтобы слепо множить свои ряды, и начинает становиться разборчивым.
— На основании чего вы так решили?
— Баумы ежедневно общались с миссис Клэг и Уинни, насколько нам известно. Но женщин не тронули, несмотря на то что те были легкой добычей. Женщины жили бок о бок с дьяволом, но сохранили свои души. Разве это не везение?
— От ваших слов у меня мурашки по коже, — пожаловался Норрис.
Он повернулся к Йенсену.
— Составь список имен и адресов из корреспонденции Баумов и доставь в управление. Нам придётся проверить всех по этому списку.
Снова появился Рауш.
— Ничего существенного, кроме пары телефонных номеров в блокноте возле телефона в комнате Амброза.
— Этим займемся позже.
Норрис в последний раз раздосадованно огляделся по сторонам, но ничего интересного не увидел.
— Если те, кого мы ищем, ещё не знают о судьбе Баумов, можно предположить, что кто-то явится сюда, чтобы узнать, как дела у братьев. Если все мы отправимся в контору, здесь не останется никого, кто мог бы схватить визитера. Придется кому-то подежурить в доме, пока новость не разойдется и не послужит предупреждением для возможных гостей.
— Я останусь с Йенсеном, — предложил Рауш. — Если кто-нибудь…
Сверху раздалась мелодичная трель.
— Телефон! — крикнул Норрис.
Он бросился наверх, перепрыгивая через две ступеньки, остальные — за ним. Оказавшись в комнате Амброза, Норрис осторожно посмотрел на аппарат возле кровати.
— Кто-нибудь видел здесь ещё один телефон?
Все покачали головами.
— Плохо. Не удастся задержать звонящего, пока мы будем отслеживать, откуда он звонит.
Достав из кармана носовой платок, Норрис набросил его на миниатюрный сканер и поднял трубку. Экран тотчас засветился, но изображения на нем не появилось. Кто-то точно так же заслонил сканер на другом конце.
— Алло! — сказал Норрис.
— Вар сильвин, венд? — крайне подозрительно спросил чей-то голос.
— Дом Баумов, — нахмурившись, ответил Норрис. — Чем могу помочь?
Раздался щелчок, линия отключилась. Норрис быстро постучал по клавишам, вызвал оператора и представился.
— Откуда был последний звонок? Сообщите как можно быстрее.
Он подождал минуту, снова послушал, фыркнул, положил трубку и сказал остальным:
— Звонили со склада Баумов. Очевидно, у них была там назначена встреча с кем-то, кто забеспокоился, когда они не появились, и позвонил. Мы упустили шанс, не выяснив, где находится склад и не поехав туда сразу.
— Поезжайте прямо сейчас, — посоветовал Рауш. — Я на всякий случай останусь с Йенсеном.
Норрис кивнул, махнул рукой Харперу, и они поспешили к машине. Велев одному из ожидавших полицейских присоединиться к ним, Норрис рванул с места.
— Можете не спешить, — с нескрываемым пессимизмом сказал Харпер. — Там никого не будет. Тот, кто бросает трубку, вряд ли станет сидеть на месте.
— Я тоже так думаю, — согласился Норрис, не сбавляя скорости. — Но даже если нам не удастся никого схватить, мы хотя бы попытаемся.
Он показал на микрофон под приборной панелью.
— Сообщите всем машинам: пусть те, кто находится недалеко от склада, немедленно едут туда. Задержать любого, оказавшегося на территории склада.
Харпер выполнил поручение. Ответили двое, сказав, что будут там через несколько минут.
— Через несколько минут будет слишком поздно, — заметил Харпер, возвращая микрофон на место.
Склад оказался старинным, но солидным зданием из красного кирпича, с шестью окнами, забранными прочными решетками и защищенными ставнями, с громоздкой стальной дверью. Казалось, его специально построили для хранения товара, вызывающего непреодолимое искушение у обитателей близлежащих кварталов. Возле здания стояли две машины, рядом с ними маячили трое полицейских.
— Ещё трое ждут сзади, — сказал один из полицейских Норрису. — Двери и окна заперты. На звонок никто не отвечает. Внутри ни звука. Похоже, там никого нет.
— Придется ломать дверь.
На это ушло время, но им удалось вскрыть замок, не слишком повредив двери. Внутри не оказалось ни души. На первом этаже стояли стеклянные витрины, в них на черном бархате красовались ювелирные изделия. Второй этаж был заставлен ящиками и картонными коробками, полными и пустыми. В углу перегородка из досок и прозрачного пластика отгораживала небольшой кабинет.
Войдя в кабинет, Норрис осторожно огляделся по сторонам и велел одному из полицейских:
— Пусть снимут отпечатки пальцев. Если повезёт, возможно, нам удастся выяснить, кто тут ждал.
Повернувшись к Харперу, он добавил:
— Отпечатки обычно стирают за собой профессиональные преступники — а тот, кого мы ищем, вряд ли профессионал.
Он подошел к столу, выдвинул ящики. Их содержимое не впечатляло — в основном, бланки накладных, счета и прочие деловые бумаги. Осмотр металлического шкафа для документов тоже ничего не дал.
— Могу сказать одно, — заметил Харпер, принюхиваясь. — У Баумов и их коллег, похоже, имелись весьма странные привычки.
— В каком смысле? — спросил Норрис.
— От Амброза исходил едва заметный запах. И от Филипа тоже. А здесь я опять его чувствую.
Норрис пошевелил ноздрями.
— Похоже, ваше обоняние намного острее моего.
— У разных людей оно развито по-разному. Как и у собак. Я действительно чувствую запах, и я знаю, что это такое.
— Что?
— Эвкалипт.
— Весьма полезная информация, — язвительно заметил Норрис. — Все, что нам теперь нужно, — выследить и поймать того, от кого несет эвкалиптом.
— Трое за один день с одним и тем же запахом — это кое-что значит, — сказал Харпер. — Возьмите табак. Если я окажусь в густом лесу и почувствую запах табака — я сразу пойму, что рядом кто-то есть.
— И?..
— Возможно, эвкалипт кое-кому по вкусу.
— Совершенно бредовая мысль, — сказал Норрис.
— Если мы хотим сделать шаг вперёд в этом деле, придётся строить всякие предположения.
Харпер сунул руки глубоко в карманы и мрачно огляделся вокруг.
— Собственно, почему бы некоторым не испытывать влечения к эвкалипту? Я слышал, коалы его обожают.
— Они едят листья, — сказал Норрис. — Кроме того, мы имеем дело вовсе не с коалами. Мы преследуем тех, чьи зубы и когти куда опаснее.
— Что с того? Даже у тигров есть свои причуды.
Нахмурившись, Норрис аккуратно снял телефонную трубку, стараясь не смазать возможные отпечатки пальцев, набрал номер и с кем-то поговорил.
— Это всего лишь предположение, но всех подозреваемых следует проверять на запах эвкалипта.
Он положил трубку и признался:
— Для меня это тоже прозвучало бы глупо, не будь все дело столь невероятным.
— Поскольку я все же не профессиональный Шерлок Холмс, порой я не замечаю того, что очевидно для вас, но обращаю внимание на то, что вы можете упустить из виду, — сказал Харпер. — Например, какой научный вывод можно сделать из пристрастия к эвкалипту?
— Не знаю.
— Что их естественная добыча — питающиеся пахучими листьями вегетарианцы, чья любимая еда сродни эвкалипту. И потому здешний носитель начинает ощущать выработанную в течение веков потребность. Иными словами, они нашли местный наркотик, который напоминает им о родном доме.
— О чем вы, черт побери?
— Прошу прощения. Я забыл, что вам рассказали не все, — сказал Харпер. — Чтобы понять ход моих рассуждений, вам нужно знать всю историю целиком.
— Эвкалипт — не наркотик, — заявил Норрис, окончательно сбитый с толку.
— Для нас — нет. Кто знает, чем он является для других?
— Кстати, вы почувствовали запах, когда застрелили девушку?
— Нет. Я к ней не приближался и долго там не задерживался. Для меня это было впервые, я не знал, что делать, и мне нужно было побыстрее убраться. У меня не было ни времени, ни желания размышлять о том, что я начал подозревать лишь сейчас.
— Гм!
Норрис немного подумал, снова снял трубку и позвонил в дом Баумов, Раушу.
— Не повезло. Птичка улетела.
Выслушав ответ, Норрис продолжал:
— Харпер чувствует запах эвкалипта и говорит, что от Баумов он тоже исходил. Я ничего не заметил, а ты?
— Да, заметил, — ответил Рауш. — Но не придал этому значения.
— Похоже, мне надо прочистить нос, — сказал Норрис, кладя трубку.
— Это очень важно, — подчеркнул Харпер. — От Амброза и Филипа пахло эвкалиптом. От того, кто был здесь, — тоже. Возможно, венерианцы встретили запах эвкалипта с той же радостью, с какой компания наркоманов встречает поле мексиканской конопли. Если так, они будут передавать эту новость друг другу.
— И что?
— Их привычка даст человечеству небольшое преимущество. Если вы не можете понять, что происходит у подозреваемого в голове, вы, по крайней мере, можете ощутить запах его дыхания.
Немного подумав, Харпер добавил:
— Под «вами» я подразумеваю силы закона и правопорядка. Что касается вас лично, вы не почуете даже перевозбужденного козла у себя под кроватью.
— Спасибо за критику, — проворчал Норрис, но тут же умолк — в кабинет вошёл эксперт с оборудованием для снятия отпечатков пальцев.
Эксперт собрал по всему помещению отпечатки, большая часть которых, вне всякого сомнения, принадлежала братьям Баум. Когда он закончил, Норрис распорядился:
— Немедленно отправьте их на проверку и сообщите мне о результатах.
Потом повернулся к Харперу.
— Пока нам тут больше нечего делать. Поехали обратно к вам в контору.
— И снова насадим червяка на крючок, да?
Норрис посмотрел на часы.
— Не думаю. Уже слишком поздно, чтобы что-нибудь предпринимать. Вы вернетесь как раз к тому времени, когда пора будет закрываться и идти домой. Если кому-то захочется испить вашей крови до завтра, вероятнее всего, это произойдёт, когда вы будете в постели.
— Самая подходящая мысль, чтобы обеспечить спокойный сон.
— Не беспокойтесь. Вас будут охранять круглые сутки.
— Знаю. На мой взгляд, меня охраняют даже слишком хорошо. Судя по всему, мне предстоит пребывать в подобном обществе до конца моих дней.
— Ну, я бы так не сказал, — возразил Норрис. — Все это продлится лишь до тех пор, пока не минует критическая ситуация.
— Пустые слова, — проворчал Харпер. — Наверху есть несколько наделенных властью придурков, которым не нравятся непреложные жизненные факты. Им ничего не стоит заменять одну критическую ситуацию другой, пока это соответствует их планам.
Он сел в машину радом с Норрисом и до самой конторы ехал молча, пребывая в мрачной уверенности, что, когда нынешний кризис завершится — если он вообще когда-либо завершится, — у него, Харпера, будет немало проблем с тем, как навсегда избавиться от излишнего внимания властей.
Вряд ли это будет так легко.
Утро принесло очередные новости. Норрис заглянул в дверь кабинета и вызвал Харпера за дверь, чтобы их не услышала Мойра.
— Похоже, события начинают раскручиваться, — объявил он. — Во-первых, в доме Баумов ночью дважды звонил телефон. Звонивший тотчас вешал трубку, как только Рауш отвечал на звонок. Оба звонка были сделаны из уличных телефонных будок. Значит, сообщник Баумов до сих пор где-то в городе.
— Если исходить из предположения, что сообщник единственный, — сказал Харпер. — Ведь их может быть десяток, а то и больше.
— Возможно. Так или иначе, мы опознали того, кому принадлежали отпечатки в кабинете на складе. Это Макдональд.
— Вот как? Значит, это он там ждал?
Норрис кивнул.
— Мы разминулись с ним всего на несколько минут. Далее, мы выяснили, что он провел вместе с Баумами вечер в ресторане гостиницы. Он уехал вместе с ними на машине Амброза, и с тех пор его больше не видели. Двое официантов и бармен опознали его по фотографии.
— Когда это было?
— Шесть дней назад.
— Мы так и предполагали, — заметил Харпер.
— Сейчас его разыскивают по всему городу и окрестностям, — продолжал Норрис. — Если он ещё здесь, мы его найдем.
— Это может оказаться намного сложнее, чем вы думаете.
— Почему?
— Ему вовсе незачем останавливаться в гостинице или мотеле. Поэтому вы ничего не добьетесь, обшаривая их подряд. Ему незачем снимать квартиру. Ему незачем спать на улице.
— Тогда что остается?
— Он живёт в частном доме, как один из членов семьи — по сути, став одним из членов семьи.
Харпер скептически посмотрел на Норриса.
— Как вы собираетесь обыскать несколько тысяч частных домов?
— Мы и не будем этого делать. Есть способы побыстрее.
— Какие?
— Каждая улица полна слухов, на каждой есть неисправимые любители совать нос в чужие дела. У нас достаточно фотографий Макдональда, чтобы показать их каждому такому любителю в радиусе нескольких миль. К тому же Макдональд не может действовать, сидя в задней комнате за задернутыми занавесками. Когда-то он должен выйти. Если Раушу звонил он, для этого ему пришлось покинуть своё укрытие. Он пошёл на риск, и ему крупно повезло, что его не узнали.
— Как насчет того, чтобы проверить аптеки на предмет несоразмерно высоких продаж эвкалиптовой настойки?
— Об этом мы тоже подумали и дали задание четырем агентам.
В конторе зазвонил телефон. Мойра взяла трубку и крикнула:
— Спрашивают мистера Норриса или мистера Рауша!
Норрис вошёл в кабинет, немного послушал, потом вернулся в коридор и сказал Харперу:
— Звонил Джеймсон.
— Какие-нибудь новости?
— Да. Лэнгли мёртв.
— Значит, его нашли?
— Его заметили в угнанной машине, рано утром. С ним были двое, Ваггонер и ещё один тип, как выяснилось, некий Джо Скейф. Наткнувшись на заставу на дороге, они бросили машину и побежали в лес. За ними в погоню кинулись полицейские, агенты и национальные гвардейцы. По словам Джеймсона, завязалась такая отчаянная схватка, что взять их живыми оказалось просто невозможным. Лэнгли и Скейфа застрелили, Ваггонер приберег последнюю пулю для себя. Это произошло примерно час назад. Самая большая проблема теперь — что говорить журналистам.
— Не нравится мне это, — заметил Харпер.
— Не то слою, — серьезно кивнул Норрис. — Поступок Ваггонера говорит сам за себя. Судя по их реакции, мы имеем дело с толпой безумцев, которые предпочитают быть убитыми, а не схваченными.
— Баумы вели себя точно так же, — напомнил Харпер. — По принципу — лучше смерть, чем бесчестье.
— Это не по-людски.
— Конечно! Поймите, мы сражаемся с умами, которые во многом отличаются от наших. Для них плен может быть гораздо худшей судьбой, чем смерть. Если так, нам мало просто стараться выиграть схватку. Чтобы заполучить одного из них живьем, нам придётся помешать ему в последний миг покончить с собой.
— У нас приказ — любой ценой брать их живыми.
— Легче сказать, чем сделать.
— Что ж, это вы у нас туз в колоде, — заметил Норрис. — Как бы вы поступили, если бы вам удалось найти одного из них, например Макдональда?
Харпер немного подумал.
— Самое главное — не дать ему понять, не дать заподозрить, что его обнаружили, — сказал он. — Не вижу иного выхода, кроме как терпеливо сидеть и ждать, когда представится шанс оглушить его или схватить, прежде чем он успеет опомниться.
— Странно слышать это от того, кто обратил в бегство Амброза Баума.
— Мне пришлось вынудить его среагировать, чтобы понять, кто он. Иначе в такой толпе распознать его было невозможно. Мы ничего о нем не знали. С Макдональдом все иначе. Мы знаем, как он выглядит. Нам незачем давать ему пинка, чтобы заставить себя обнаружить. Его выдаст собственное лицо.
— В общем, да.
— Если уж на то пошло, — продолжал Харпер, — и если бы я мог поступать так, как считаю нужным — чего, увы, я сделать не могу, — я бы не стал пытаться схватить Макдональда живым или мертвым. Я бы оставил его на свободе.
— Зачем?
— Чтобы он смог привести меня к другим.
— Долго бы это не прод лилось, — усмехнулся Норрис. — Если думаете, что могли бы использовать его таким образом месяцами, вы ошибаетесь.
— Почему?
— А что толку, если он приведет вас к другим? Разве что вы воспользуетесь этим и рано или поздно их схватите. Но как только его сообщники начнут исчезать, он поднимет тревогу и сбежит или пустит себе пулю в лоб.
Презрительно фыркнув, Норрис закончил:
— Если мы сумеем поймать его целым и невредимым, он сам приведет нас куда нужно, хочет он того или нет. Уж мы-то об этом позаботимся!
— Вам виднее, — сказал Харпер и вернулся в свой кабинет, — Я намерен заняться делами, иначе они никогда не сдвинутся с места.
Усевшись за стол, он потратил полчаса на изучение большого чертежа, затем ещё десять минут на длинное сопроводительное письмо.
— Ладно, Мойра, бери карандаш и постарайся выражаться не слишком заумно. Я…
В кабинет заглянул Норрис.
— Надевайте шляпу. Вы снова нужны.
— Только не сейчас! — прорычал Харпер. — У меня важная работа.
— Не сомневаюсь, — согласился Норрис. — Но здесь вы ее сделать не сможете. Шевелите задницей, поехали.
Бросив на него неприятный взгляд, Харпер сказал Мойре:
— Ещё немного — и ты сможешь получить этот бизнес в подарок. Будешь единолично им заниматься, и никто не станет тебе досаждать.
— Быстрее! — поторопил Норрис, — Хватит ворчать.
Харпер послушно вышел и направился следом за ним к машине.
— Похоже, пронюхали, где прячется Макдональд, — объяснил Норрис.
После недолгой поездки машина остановилась в конце длинной, обсаженной деревьями улицы, вдоль которой стояли аккуратные домики. Других полицейских машин не было видно. Норрис показал через ветровое стекло:
— Вон тот розовый дом в середине улицы по левой стороне. Ребята держатся поодаль, чтобы никого не спугнуть. Мы просто проедем мимо. Посмотрите и скажите мне, какие у вас мысли на этот счёт.
Он переключил передачу, и автомобиль не спеша двинулся вперёд. Они проехали мимо розового дома, перед которым была аккуратно подстриженная лужайка, а рядом — запертый гараж. Никого не было видно, никто не выглядывал в окно. Доехав до конца улицы, Норрис остановился у поребрика.
— Что скажете?
— Ничего.
— Вы уверены? — с неприкрытым разочарованием спросил Норрис.
— Если вы не удовлетворены, давайте объедем вокруг и попробуем ещё раз.
Они объехали вокруг дома.
— Ничего, — повторил Харпер. — Насколько я могу сказать, в доме никого нет.
Он посмотрел на Норриса.
— Что навело вас на этот адрес?
— Один из наших агентов стал обходить таксомоторные компании, предположив, что если в дом Баума звонил действительно Макдональд, то до телефонных будок и обратно он добирался не пешком. Агент нашёл водителя, который опознал Макдональда по фотографии, и водитель заявил, что отвозил этого человека после полуночи по данному адресу.
— После чего Макдональд зашел за угол и отправился туда, где на самом деле находится его убежище, — предположил Харпер.
— Водитель видел, как он открывал дверь ключом и входил — что вполне вероятно. В конце концов, Макдональд — не закоренелый жулик, знающий все уловки преступного мира. Он вполне мог оказаться достаточно наивным, чтобы не подозревать, что можно проследить его поездку на такси.
— Верно. Так или иначе, все, что я могу сказать, — в данный момент его здесь нет. Возможно, он в моей конторе, ожидает моего возвращения. Мойре это вряд ли понравится. Давайте вернемся.
— Не спешите, — велел Норрис. — Ваша корреспонденция вполне может подождать — и подождет. А если вы будете мертвы — вообще сможет ждать сколько угодно.
— Тогда меня уже ничто не будет волновать. В могиле можно не заботиться о хлебе насущном.
Не обратив внимания на эти слова, Норрис ненадолго задумался, а потом решил:
— Ладно, рискнем.
Развернув машину, он подъехал к дому, стоящему рядом с розовым. У дверей стояла женщина средних лет, наблюдая за подъезжающим автомобилем. Норрис махнул ей рукой, и она пошла по лужайке, не спуская с него любопытного взгляда.
— Не подскажете, кто там живёт? — спросил Норрис, показывая на соседний дом.
— Мистер и миссис Рид, — ответила женщина.
— Больше никого?
— Никого. Они бездетны. Думаю, они не из тех, у кого могли бы быть дети.
Немного подумав, женщина добавила:
— У них сейчас гостит племянник. Насколько я слышала, он из города к западу отсюда.
— Это он? — спросил Норрис, показывая ей фотографию Макдональда.
— Да. Только выглядит чуть постарше.
Норрис глубоко вздохнул.
— Как давно он у них в гостях?
— Около недели.
Женщина снова подумала.
— Да, я впервые увидела его в прошлый четверг.
Она внимательно изучила одежду Норриса, бросила взгляд на его машину. Судя по ее мыслям, на нее немалое впечатление произвел его официальный тон.
— Вы из полиции?
— Если бы мы были из полиции, мы бы об этом сказали, — уклонился от ответа Норрис. — Мы просто хотели убедиться, что это дом Ридов.
— Да, это их дом, — подтвердила женщина. — Но вы там никого не найдете. Сегодня утром они уехали на своей машине. И до сих пор не вернулись.
— Когда примерно уехали?
— В восемь утра. И, надо сказать, очень спешили.
— Не знаете, случайно, куда они отправились? — со слабой надеждой спросил Норрис.
— Нет. Они мне не сказали, а я не спрашивала. Я предпочитаю не лезть в чужие дела.
— Вполне разумно с вашей стороны, — кивнул Норрис. — Полагаю, ничего другого не остается, кроме как вернуться позже, когда они будут дома.
— Одному богу известно, когда это будет, — сказала женщина. — Они взяли с собой кучу багажа. Мне показалось, они уезжают надолго. Это, конечно, не мое дело, но кое-что просто нельзя не заметить.
— У них есть друзья или знакомые, которые могли бы подсказать, где их искать? — спросил Норрис.
— Я таких не знаю. Риды никогда не были слишком общительными и ещё больше замкнулись с тех пор, как приехал племянник. Честно говоря, в последние дни они были весьма угрюмы. Все время молчали, а когда я к ним обращалась, отделывались парой фраз. Вели себя так, словно я для них совершенно чужая, хотя мы двенадцать лет живем по соседству. Я никак не могла понять, что с ними такое приключилось. Наверняка это как-то связано с племянником.
— Кто вам сказал, что он их племянник? — вмешался Харпер.
— Миссис Рид. Я спросила у нее: «Кто этот молодой человек?» — а она как-то странно на меня посмотрела и бросила: «Просто племянник». Судя по тому, как она это сказала, можно было подумать, что я попросила у нее взаймы сто долларов. Естественно, больше я о нем не упоминала. Я знаю, когда держать язык за зубами.
— Спасибо за информацию, — сказал Норрис.
Он тронул машину с места, оставив женщину стоять на лужайке с глубоко разочарованным видом человека, который многое сообщил, но мало узнал.
— Если она предпочитает не лезть в чужие дела, — заметил Харпер, когда они свернули за угол, — сколько же можно узнать от тех, кто не столь щепетилен?
Норрис в ответ лишь что-то проворчал.
— Что вы намерены предпринять насчет Макдональда? настойчиво спросил Харпер. — Собираетесь посадить здесь своих агентов, как и у меня?
— За домом ведется непрерывное наблюдение с девяти часов, но, судя по всему, мы на час опоздали. И хотя вы и не заметили, за домом наблюдают до сих пор.
Влившись в поток машин, Норрис продолжил:
— Первым делом нужно узнать номер машины Ридов в бюро регистрации транспортных средств и объявить ее во всеобщий розыск. Второй шаг — под тем или иным предлогом сделать в их доме обыск. Третий шаг — выяснить, как и когда Макдональд познакомился с Ридами и, что ещё важнее, были ли у него контакты с кем-нибудь, кроме Ридов и Баумов. И наконец, я хотел бы знать, как он сумел выбраться отсюда, раз все дороги перекрыты.
— Возможно, он и не выбирался. Возможно, он прячется где-то неподалеку.
— Скоро узнаем.
Проехав ещё милю, Норрис спросил:
— О чем задумались?
— Лэнгли мёртв. Макдональд где-то недалеко, и сейчас его разыскивают.
— И что же?
— Странно, что ничего не слышно про третьего, Гоулда.
— Да, не слышно, — согласился Норрис. — Похоже, он как в воду канул. Эго ни о чем не говорит… Только о том, что кому-то везет больше, чем другим.
— Если это можно назвать везением.
— В смысле?
— Не обязательно дело в везении. Возможно, он просто самый умный из троих, по-настоящему хитрый. Если так, он в придачу самый опасный.
— В конце концов он обязательно на чем-нибудь споткнется, — заверил Норрис. — Так бывает всегда!
— Я сам был беглецом, за которым охотились по всей стране, — заметил Харпер. — Конечно, охотились не так настойчиво и упорно, но все равно мне пришлось приложить немало сил, чтобы остаться на свободе. Я знаю, что такое быть в бегах, намного лучше вас, всегда выступавших в роли охотника и никогда — в роли добычи. Человек, способный исчезнуть, как исчез Гоулд, весьма опытен. Слишком опытен, чтобы расслабиться.
— Это не может вечно его спасать.
— У нас в запасе нет вечности. Времени остается все меньше. Каждый день, каждый час работает против нас.
Они прибыли на место, и Харпер распахнул дверцу машин.
— Вы знаете лишь то, о чем вам считают нужным сообщать. Я же скажу вам кое-что ещё.
— Что именно?
— Если окажется, что мы действовали слишком медленно, если мы будем обречены на поражение, в гнездо вашего разума отложат чужое яйцо. Вы станете настоящей кукушкой, в новом и оригинальном значении этого слова. Как и все остальные. Но в этом есть и хорошие стороны — быть живым мертвецом войдет в моду!
На следующее утро заняться своими делами Харперу так и не удалось. У него не нашлось даже времени на просмотр почты. Придя в контору вместе с неотступно следовавшим за ним от самого дома эскортом, он снял шляпу и только собирался повесить ее на вешалку, как Норрис сказал:
— Не стоит. Надевайте шляпу, и едем. Прямо сейчас.
— Куда?
— Не знаю. Мне не сочли нужным это сообщить.
Так оно и было. В мыслях Норриса читалось лишь то, что прибыла служебная машина, чтобы куда-то отвезти Харпера, которого не будет весь день, и что охране поручено на время его отсутствия оставаться на заводе.
На этот раз Харпер не стал спорить и нехотя смирился. Снова надев шляпу, он вышел на улицу и сел в машину, в которой не было никого, кроме водителя.
Когда они тронулись с места, за ними последовала ещё одна машина — в ней сидели четверо. Харпер насмешливо помахал Норрису, который стоял на тротуаре, пытаясь догадаться, почему приманку столь неожиданно забрали из ловушки. За углом с обочины внезапно сорвалась третья машина, обогнала их и поехала впереди. В ней тоже были четыре человека.
— Ну и кавалькада, — заметил Харпер. — Кто-то оказывает мне почести, которые я давно заслужил.
Водитель молчал, сосредоточившись на том, чтобы следовать за едущей впереди машиной. Он явно был из тех людей, которые не знают значения слова «страх» — как и значений всех остальных слов. Машина, ехавшая позади, держалась на расстоянии двадцати ярдов.
— Дам тебе сто долларов, если ты нажмешь на газ и оторвешься от этой компании.
Водитель не ответил, даже не улыбнулся.
Оставив бесполезные попытки, Харпер откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, мысленно шаря вокруг невидимыми пяльцами. Как выяснилось, водитель знал одно — он должен следовать за головной машиной, быть готовым к любым неприятностям и любой ценой стремиться их избежать.
Харпер стал нащупывать мысли других.
Сидевшие в головной машине знали, куда направляется процессия. Теперь это знал и Харпер. Он поразмыслил минуту-другую — зачем они туда едут — и решил, что рано или поздно все равно выяснит. Лениво уставившись через боковое стекло на проносящиеся мимо магазины и пешеходов, он по выработавшейся за последние дни привычке мысленно прощупывал окрестности.
Они проехали два светофора и больше десятка перекрестков, когда он ощутил чуждые импульсы, слабые и далёкие, но вполне отчетливые. Их источник находился на боковой улице, в шести, восьми, может, даже десяти сотнях ярдов от него.
Судорожные вспышки псевдочеловеческих мыслей перемежались с бессвязным бормотанием.
— Быстрее! Сворачивай туда! — бросил Харпер, приподнимаясь на сиденье.
Хмурый водитель крепче сжал толстые губы, дал предупреждающий сигнал и нажал на газ. Через заднее стекло ехавшей впереди машины, которая тоже прибавила скорость, на Харпера уставились двое; эта машина пронеслась по дороге, не сворачивая, и устремилась дальше.
— Слишком медленно соображаешь, — проворчал Харпер, прищурившись и продолжая прислушиваться. — Сворачивай на следующую улицу, и побыстрее. Мы можем объехать вокруг квартала и схватить его, прежде чем он исчезнет.
Машина продолжала мчаться вперёд. Она проскочила и этот поворот, и следующий, и ещё один. Далекая судорожно дергающаяся мысль превратилась в ничто и пропала.
— Вот ведь тупоголовый! — выругался Харпер. — Упустил такой шанс…
Ответа не последовало.
Сдавшись, Харпер сердито замолчал, думая, от кого исходила уловленная им короткая мысль — от самого Макдональда или от одного из его неожиданных дубликатов. Понять эго было невозможно — подобные разумы не раскрывают свою личность, подобно человеческим. Все, что можно было с уверенностью сказать, — на свободе бродит смертельный враг, хотя весь город начинал напоминать военный лагерь.
Харпер был все так же мрачен два часа спустя, когда машины проехали через тщательно охраняемые ворота на окруженную неприступным забором территорию, поднялись на небольшой холм и остановились возле группы зданий, невидимых с главной дороги. Возле главного входа стояла вывеска с надписью: «Министерство обороны. Лаборатория биологических исследований».
В сопровождении четверых людей из головной машины Харпер вошёл в здание. Вид у сопровождающих был такой, будто они не сомневались — при первой же возможности Харпер отрастит крылья и улетит. Судя по всему, им тоже рассказали лишь часть истории, а остальное дорисовало их воображение.
Харпер сел в кресло в приемной, под наблюдением троих, в то время как четвертый пошёл кого-то искать. Вскоре он вернулся с седовласым человеком в белом халате, который тут же удивлённо воскликнул:
— Уэйд Харпер! Чтоб мне провалиться!
— Что в этом такого необычного? — проворчал Харпер, — Когда мы встречались в последний раз четыре года назад, вы не были потрясены до глубины души.
— Если вы уже знакомы с доктором Лимингом, — вмешался один из сопровождающих, — нет нужды представлять вас друг другу. Так что мы уходим.
И этот человек вышел, забрав с собой остальных.
— Мне было поручено провести некую проверку с помощью некоего специалиста, которого должны были привезти сегодня
утром. Мне дали понять, что его слою имеет решающее значение. Имени специалиста мне не назвали.
Лиминг отступил на шаг, окинув Харпера взглядом с головы до ног.
— А это, оказывается, вы. Четыре года не пошли вам на пользу. Вы выглядите ещё старше и уродливее.
— Вы тоже выглядели бы так, если бы оказались на моем месте.
Харпер недовольно фыркнул.
— Я приехал сюда, как королевская особа, под солидной охраной. Крепкие ребята впереди, крепкие ребята сзади, а над головой наверняка летела целая эскадрилья вертолетов. Вряд ли все это лишь для лого, чтобы вы подсунули мне очередную задачку — как побрить бациллу. Более того, мой торгашеский инстинкт говорит, что вы не планируете дать мне повторный заказ на аппаратуру ценой в двенадцать тысяч долларов. Так в чем же дело?
— Сейчас покажу, — кивнул доктор Лиминг. — Пойдемте.
Проведя Харпера по ряду коридоров, доктор ввел его в длинное помещение, заставленное лабораторной посудой и инструментами, среди которых Харпер заметил несколько шкафов с собственной продукцией. Молодой человек в белом халате и очках бросил на них беспокойный взгляд.
— Мой ассистент, доктор Балир, — представил Лиминг. — Познакомьтесь с Уэйдом Харпером.
Доктор показал на ближайший микроманипулятор и набор приспособлений к нему, потом кивнул на Харпера.
— Вот человек, который делает все эти штуки.
— Рад познакомиться, — с подобающим случаю восхищением сказал Балир.
— В таком случае можете причислить себя к немногим избранным, — ответил Харпер.
— Не обращайте внимания, — посоветовал Лиминг Балиру. — Он ляпает первое, что придет в голову.
— Из-за того и вся суматоха, — заметил Харпер, — учитывая, что приходит мне в голову в последнее время.
Он огляделся по сторонам.
— А всё-таки, зачем я здесь?
Лиминг подошел к большому шкафу, достал крупноформатную фотографию и протянул Харперу. На фото был изображен туманный белый шар, опоясанный чуть более темной полосой.
— Фото планеты Юпитер? — предположил Харпер, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы проверить догадку, заглянув в мозг Лиминга.
— Нет, оно куда меньше, — сообщил Лиминг, — хотя достаточно массивное для своих размеров. Это вид молекулы протеина под электронным микроскопом.
— Если вы хотите ее вскрыть, вам не повезло. У меня нет ничего, что могло бы работать со столь мелкими объектами.
— Очень жаль, — сказал Лиминг. — Но нас интересует не это.
Вернув фотографию в шкаф, он повернулся к вделанному в стену тяжелому стальному сейфу, осторожно его открыл и извлек контейнер из прозрачного пластика с плотно пригнанной крышкой. Внутри лежала пробирка, на четверть заполненная бесцветной жидкостью.
— То же самое, только его тут в миллион раз больше, — объявил Лиминг. — Вам это о чем-нибудь говорит?
Харпер уставился на жидкость.
— Нет.
— Подумайте хорошенько, — посоветовал Лиминг. — Ведь оно, насколько нам известно, до сих пор живое.
— Живое?
— Я имею в виду — жизнеспособное. Это вирус, извлеченный из головного и спинного мозга некоторых трупов.
— Известный вирус?
— Нет.
— Фильтрующийся?
— Мы не пытались его фильтровать. Мы выделили его с помощью обработки на новой центрифуге.
— Тогда, если он не мёртв, он до сих пор не в себе после подобной встряски, — сказал Харпер. — Давайте попробую ещё раз, когда он придет в чувство.
— Как раз это мы и хотели бы знать. Есть ли у него вообще какие-то чувства? Судя по тому, что мне известно, определить это можете вы и только вы.
Доктор нахмурился.
— Мне сообщили, что окончательное слово за вами. Если вы скажете, что вирус безвреден, это значит, что либо он стал таким после обработки и выделения, либо мы на неверном пути и вынуждены будем начать все сначала.
— В любом случае, — сказал Харпер, — вовсе незачем стоять и держать его на вытянутой руке, словно только что откопанную дохлую кошку. Положите его обратно в гроб и закройте крышку. На мою оценку это никак не повлияет. Если бы эта штука могла и желала заявить о своей природе, я мог бы сказать вам об этом ещё в приемной, даже не заходя сюда.
Убрав контейнер, Лиминг запер сейф и выразительно развел руками.
— Значит, мы нисколько не продвинулись вперёд?
— Не обязательно, — ответил Харпер.
Облокотившись о лабораторный стол, задумчиво глядя на Лиминга и Балира, он исследовал мысли обоих и наконец сказал:
— Вам сообщили, что с Венеры вернулись трое исследователей, заразившихся неизвестной болезнью, которая начала распространяться. Вам прислали тела известных на данный момент жертв, начиная с девушки по имени Джойс Уитгингэм. Ваша задача — выделить причину заболевания, изучить ее природу и, если возможно, изобрести лекарство.
— Верно, — кивнул Лиминг. — Это совершенно секретная информация. Судя по всему, вам ее тоже сообщили.
— Сообщили? Я сам ее получил. И это оказалось не сложнее, чем выдернуть зуб.
Харпер подался вперёд, пристально глядя на доктора.
— Вы уверены, что этот вирус — подлинная причина заболевания?
— Был полностью уверен — до вашего появления. Теперь уже нет.
— Почему вы так думаете?
— Трудно объяснить, насколько тщательно мы обследовали те трупы. Задача вдвойне усложнялась тем, что все приходилось делать на расстоянии, со всеми предосторожностями, чтобы избежать контакта и заражения. Наши ведущие специалисты трудились двадцать четыре часа в сутки, и все, что им удалось найти, — неизвестный прежде вирус. Возможно, в нем все и дело. Наверняка в нем.
Помолчав, Лиминг заключил:
— Но, судя по вашим словам, это не так.
— Я ничего подобного не говорил.
— Вы сказали, что вирус для вас ничего не значит.
— В его нынешнем состоянии — да.
Харпер поколебался.
— Я обладаю особой способностью определять людей, зараженных этой болезнью. Если вам не сказали, как я это делаю, — я тоже не могу сказать. Считайте это ещё одной совершенно секретной информацией. В нашем проклятом мире чересчур много секретов. Однако кое-что я все же могу сказать.
— Что?
— Я распознаю симптомы. Вы же просите меня найти причину. Это далеко не одно и то же. На мой взгляд, это совершенно другая проблема.
— Но вы можете сделать хоть какое-то предположение, которое бы нам помогло? — спросил Лиминг.
— Могу изложить свои соображения. Ваше дело — решать, есть в них смысл или нет.
— Давайте. Нам пригодится любая точка зрения.
— Хорошо. Поймите, я ни в коей мере вас не критикую, утверждая, что власти послали меня сюда, исходя из совершенно дурацких умозаключений.
— Каких именно?
— Что можно раздеться, будучи абсолютно голым. Что можно плавать без воды. Что можно ехать по дороге без велосипеда, крутя педали.
— Выражайтесь яснее, — предложил Лиминг.
— Нельзя быть болезнью, если некого ею заразить. Нельзя бежать без ног, говорить без рта, думать без мозга. Если эта штука — действительно то, чем, по-вашему, она является и чем, на мой взгляд, она и в самом деле может оказаться, сейчас она полностью связана. Связана по руками и ногам, если можно так выразиться, и потому представляет собой лишь то, чем выглядит, а именно — комок слизи. Ее сила, если таковая существует, перестала быть реальной, превратившись в потенциальную. Я могу определить реальную силу. Но потенциал я способен оценить не больше, чем читать будущее.
— Понимаю, о чем вы. — Лиминг медленно улыбнулся. — Вы считаете нас не слишком умными, верно?
— Я не называл вас глупцами. Я просто думаю, чем могу вам помочь.
— Ладно. — Лиминг махнул рукой в сторону сейфа. — Это не все, что у нас есть. Только половина. С остальным мы поступили в освященных веками традициях — испытали на собаке.
— Хотите сказать, что вы кому-то ввели этот вирус?
— Да, как я только что сказал, собаке.
Харпер растерянно уставился на доктора. За всю жизнь ему ни разу не удалось уловить мысль животного. С телепатической точки зрения кошки и собаки, птицы и пчёлы для него просто не существовали. Их мысли распространялись на какой-то иной волне, отличной от человеческой. Он точно так же не мог услышать их мысли, как не мог видеть в ультрафиолетовом диапазоне.
— И что с ней стало?
— Выжила. И до сих пор жива. Хотите взглянуть?
— Да, хочу.
Собака оказалась черным лабрадором-ретривером. Она сидела в прочной клетке, вероятно, позаимствованной в цирке или ближайшем зоопарке, — со стальным полом, толстыми стальными прутьями по бокам и сверху и подвижной перегородкой внутри. С помощью этой перегородки животное можно было загнать в одну половину клетки, пока чистилась другая половина и наполнялись миски с едой и водой. В этой клетке, которой вполне хватило бы для разъяренного носорога, лабрадор выглядел неуместно и довольно трогательно.
Заметив приближающихся людей, пёс повернулся к ним, поставил лапы на прутья и, виляя хвостом, умильно заскулил. Изо всех сил демонстрируя собачье дружелюбие, он сосредоточил своё внимание на Харпере, ведя себя как щенок из зоомагазина, которому очень хочется, чтобы его купили.
— Что скажете? — спросил Лиминг.
— Судя по его виду, ваша инъекция для него не опаснее впрыскивания дистиллированной воды.
— Вынужден с вами согласиться. Но можем ли мы полагаться на внешний вид? Вы сказали, что можете распознать реальность. Что ж, этот пёс вполне реален. Так каков ваш диагноз?
— Я не могу поставить диагноза, — ответил Харпер. — Я не в состоянии почуять врага среди собачьего племени. Мои способности действуют лишь в отношении двуногих, таких же как и я, только не таких волосатых.
— Гм!
Лиминг разглядывал лабрадора, который стоял на задних лапах, поставив передние на прутья и прямо-таки упрашивая Харпера вывести его погулять.
— Вы заметили, что все его внимание сосредоточено на вас, а меня он полностью игнорирует? — нахмурившись, спросил доктор.
— Вполне естественно. Будь я собакой, я бы поступил так же.
— Я не шучу, — заверил Лиминг. — Я говорю совершенно серьезно.
— А в чем дело?
— Мы ввели дозу вируса этому животному сегодня в полдень, прямо в этой клетке, после чего быстро вышли и наблюдали за результатами с другой стороны решетки.
— И что случилось?
— Сперва пёс вёл себя нормально, вылизывал место укола, бесцельно бродил по клетке и бросал на нас удивлённо-укоризненные взгляды, как бывает у собак, которые считают, что их ударили ни за что. Спустя четыре минуты он упал, судорожно дергаясь и приглушенно скуля, из пасти пошла пена.
— А потом?
— Пес удивительно быстро пришел в себя, — продолжал Лиминг. — Он десять раз обошел клетку, изучая каждый ее уголок и явно пытаясь найти возможность сбежать. Когда это ему не удалось, он зарычал на оказавшегося рядом Балира… С такой ненавистью, что это надо было видеть. Уж не знаю что и как, но пса словно подменили.
— Сейчас он выглядит достаточно спокойным, — заметил Харпер.
— Я знаю. И это очень важно. Он разозлился на Балира, потом обратил свою ярость на меня. Пару часов он выказывал маниакальную вражду ко всем, оказывавшимся поблизости. Эмоциональная реакция на лишение свободы?
— Возможно.
— Но через пару часов его поведение изменилось — так быстро, как актер меняет костюмы между актами. От ненависти не осталось и следа. Пес делал все, чтобы втереться в доверие к Ба-лиру, и устроил такое представление, что тому даже стало его жалко. Видя или ощущая результат, пёс удвоил усилия, стараясь добиться его дружбы. Однако Балир — ученый и не позволил себе поддаться нелогичным чувствам. Потому он не стал отвечать взаимностью.
— И что было дальше?
— Пес попытался подлизаться ко мне. Без стыда признаюсь, что порой мне становилось его жаль — пока я не вспоминал, что могу выразить сочувствие лишь двумя способами. А именно — войти в клетку и погладить его, что могло быть весьма опасно, или выпустить его на свободу, что могло привести к настоящей катастрофе. Так что я остался непреклонен.
— Это все?
— Нет. Сегодня утром он попытался проделать свои трюки с Джимом Кэлторпом, который приносит ему еду. Кэлторпа предупредили, чтобы он пользовался перегородкой и держался подальше от собаки, что бы ни случилось. Он тоже не поддался на собачьи заигрывания. Теперь пёс испытывает ту же тактику на вас.
Взглянув на Харпера, Лиминг спросил:
— Какие выводы вы можете сделать из подобного поведения?
— Конструктивное мышление, — ответил Харпер. — Пес понял, что сбежать отсюда без посторонней помощи невозможно. Единственный для него шанс — найти слабовольного человека, который согласится на сотрудничество. И теперь он пробует разных кандидатов на эту роль по мере их появления.
— Именно это я и подозреваю. Но если мы правы и пёс действительно подбирает подходящего сообщника, не слишком ли он умен для рядовой собаки?
— Не знаю. Правда не знаю. Как я уже говорил, я не специалист по собакам. Все, что мне известно, — это что некоторые собаки бывают весьма умны и способны решать не слишком сложные задачи. Про таких говорят, что они почти как люди.
— Да, но у исключительно умной собаки способности развиваются почти с рождения. Они не появляются внезапно, как новый ошейник.
— И что дальше?
— Это животное было рядовым представителем своего вида, каких полным-полно. Теперь же его разум намного выше среднего. Уровень его интеллекта повысился с семидесяти собачьих ай-кью до ста собачьих ай-кью. Или даже больше — что, учитывая обстоятельства, внушает определенную тревогу. Из этого можно сделать выводы, которые, как мы надеялись, вы сумеете подтвердить. Без вашей помощи нам будет крайне сложно.
— Есть неплохой выход, — предложил Харпер, — если кому-то хватит смелости на такое пойти.
— И какой же?
— Прикончите пса, извлеките из его тела эту дьявольскую жидкость и введите ее человеку. Или, если вам не жаль содержимого пробирки, которую вы показывали мне в лаборатории, воспользуйтесь им — заодно сэкономите время и не дадите возникнуть лишним проблемам.
— Это невозможно! — заявил Лиминг.
— Покажите мне человека, которому сделана инъекция, и я смогу с уверенностью сказать, сумели ли вы определить и выделить истинную причину всех неприятностей.
— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Мы не можем подвергнуть человека столь опасному испытанию.
— Сейчас науке уже поздно считаться с моральными критериями. Такие времена миновали пятьдесят лет назад. Сегодня ещё одна грязная проделка пройдет незамеченной. Общественность привыкла к мысли, что все мы дегенерировали до скопища морских свинок.
Лиминг неодобрительно нахмурился.
— Все могло бы пройти нормально, если бы нам удалось найти добровольца, — сказал он, — Вот только где его взять? Вы же не согласитесь на роль подопытного, так?
— Не соглашусь. Даже если бы я оказался настолько безрассуден, мне бы этого не позволили. Дядя Сэм считает меня чересчур ценным, чтобы потерять.
Харпер ткнул в грудь Лиминга толстым пальцем.
— И уже сам этот факт подсказывает, где вы могли бы взять вашу экспериментальную тушку. А именно — среди тех, кто не представляет ценности, чья судьба никого не волнует, включая их самих.
— То есть?
— В камерах смертников сидят десятки головорезов, ожидающих, когда их отправят на виселицу, электрический стул или в газовую камеру. Дайте любому из них шанс, пусть даже один из тысячи, получить свободу — и увидите, как он за него ухватится. Скажите, что хотите сделать ему инъекцию. Если он умрет — что ж, ему все равно предстоит умереть. Но если его удастся вылечить, он получит прощение и будет освобожден. Возможно, ему даже найдется место на государственной службе, в награду за оказанную обществу услугу.
— Я не обладаю властью принимать подобные решения, выходящие за рамки закона.
— Кто-то же обладает. Найдите его и пинайте, пока он не проснется.
— Сомневаюсь, что на это способен тот, кто стоит ниже президента, и даже для президента это почти предел полномочий.
— Ладно. Тогда добивайтесь встречи с президентом. Если вы до него не доберетесь, это сделает кто-то другой и с куда более чудовищной целью.
— Послушайте, Уэйд, говорить — одно, а делать — совсем другое. Вы когда-нибудь пытались добраться до высокого начальства?
— Да.
— И как далеко вам удалось проникнуть?
— Я добрался до генерала Конуэя и застал его врасплох. Если подумать, он из тех, кто падок на лакомые кусочки. Расскажите ему подробно о том, что здесь произошло; о том, что я сказал; о том, что вы намерены сделать; о том, что ваш подопытный должен быть человеком, и только человеком. Вывалите проблему прямо генералу на колени и поставьте его перед фактом: от нее никуда не деться. Можете быть уверены, решение найдется очень скоро!
Пока Лиминг обдумывал услышанное, Харпер снова посмотрел на пса. Лабрадор заскулил, пытаясь просунуть лапу сквозь прутья. Он во всех отношениях выглядел собакой, всего лишь собакой и только. Но не было доказательств ни за, ни против того, что он — обычный пёс. Где-то бродили существа, которые тоже с виду ничем не отличались от людей, но людьми не являлись. Главный вопрос — осталось ли это животное обычной собакой или стало собакой-оборотнем?
Харпер попытался прислушаться к мыслям требовавшего его внимания пса, но абсолютно ничего не услышал. Пустота, полнейшая пустота. Естественный диапазон восприятия Харпера был слишком узок, чтобы воспринимать излучение мыслей существ, не принадлежавших к его собственному виду. Харпер попытался послать в собачий мозг импульс, вызывавший немедленную реакцию тех, кто скрывался в человеческом теле. На пса это никак не подействовало, он продолжал лебезить и подлизываться, явно не догадываясь, что кто-то пытается проникнуть в его разум.
Молчаливый эксперимент служил лишь подтверждением того, что Харперу было уже известно, а именно: мозг собаки настроен на общение с ее сородичами, а так называемая способность собак читать людские мысли — не более чем точная оценка поведения, жестов, выражения лица и тона голоса. По этой причине исследования Лиминга, продолжайся они в нынешнем русле, не могли привести к удовлетворительным результатам. Они зашли в тупик. Следовало двигаться в ином направлении, для чего требовалась высшая форма жизни.
Лиминг наконец вышел из задумчивости.
— Мне это не нравится, и вряд ли такое сойдет мне с рук. Тем не менее я согласен закинуть приманку Конуэю, при условии, что вы будете меня прикрывать. Возможно, если он не станет слушать меня, то послушает вас.
— Попытка не пытка.
— Я ученый, а он — военная шишка. Мы говорим на разных языках. Ученый умеет убеждать, в то время как военный способен только лаять. Если он не сумеет или не захочет понять, что я пытаюсь ему объяснить, если потребуется на него рявкнуть, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, вы возьмете телефонную трубку и пустите в ход нужные ругательства.
— Конуэй не настолько глуп, — ответил Харпер. — Высокий чин вовсе не означает пустую башку, несмотря на кое-какие исключения, которые лишь подтверждают правило.
— Пойдемте ко мне в кабинет, — предложил Лиминг, — Свяжитесь с ним, а потом посмотрим, что делать дальше.
Первым делом Харпер позвонил Джеймсону.
— Я в Лаборатории биологических исследований — о чем, вероятно, вы знаете, поскольку меня доставили сюда явно не без вашего участия. Я намерен позвонить генералу Конуэю. Доктор Лиминг хотел бы с ним поговорить.
— Тогда почему вы звоните мне? — спросил Джеймсон.
— Потому что я уже пытался связаться с Конуэем раньше, помните? С тем же успехом я мог бы попытаться пожать руку Господу Богу. И ни у Лиминга, ни у меня нет ни времени, ни терпения возиться с каждой мелкой сошкой в Вашингтоне. Ваше дело — сообщить им, чтобы меня соединили с ним напрямую.
— Послушайте, Харпер…
— Заткнитесь! — приказал Харпер. — Вы уже достаточно мною попользовались. Теперь я попользуюсь вами. Делайте, что я сказал.
Бросив трубку, он откинулся на спинку кресла и фыркнул, хмуро уставившись на телефон.
— Кто такой этот Джеймсон? — опасливо спросил Лиминг.
— Большая шишка из ФБР.
— И вы приказываете ему, что делать?
— В первый раз, — сказал Харпер. — И судя по тому, что я о нем знаю, — в последний.
Лицо его помрачнело.
— Так или иначе, почему одни всегда должны отдавать приказы, а другие — их исполнять? Почему иногда не меняться ролями, верно? У нас демократия, или я заблуждаюсь?
— Ну, ну, — запротестовал Лиминг, — Не придирайтесь ко мне. Я просто воспринимаю вещи такими, какие они есть.
— Конечно, черт побери. Если бы вы, ученые, иногда чересчур не усердствовали, мы бы…
Не договорив, Харпер пожевал нижнюю губу и закончил:
— Не обращайте внимания. Раз в месяц мне нужно выговориться, иначе я свихнусь. У Джеймсона было достаточно времени. Если он до сих пор ничего не сделал — значит, он и не собирается предпринимать никаких шагов.
— Могу поспорить, он ничего не сделал.
— Скорее всего, вы правы, хоть мне и неприятно в этом признаваться.
Харпер снова взял трубку.
— В любом случае, увидим.
На экране появилось лицо молодого человека.
— Меня зовут Уэйд Харпер, — представился Харпер. — Я бы хотел поговорить с генералом Конуэем, по срочному делу.
— Одну минуту.
Лицо исчезло, на смену ему появилось другое, постарше.
— О чем вы хотите говорить с генералом? — спросил человек на экране.
— А вам какое дело? — грубо спросил Харпер. — Идите прямо к старику Конни и выясните раз и навсегда, снизойдет ли он до разговора со мной.
— Боюсь, я не смогу этого сделать, не изложив ему суть вашего… — Человек на экране замолчал, посмотрел в сторону, поспешно сказал: — Прошу прощения, — и исчез.
Несколько секунд спустя он снова появился со слегка ошеломленным видом.
— Оставайтесь на линии, мистер Харпер. Мы соединим вас при первой же возможности.
Харпер улыбнулся, глядя на опустевший экран.
— Похоже, вы всё-таки проиграли, — сказал он Лимингу. — Джеймсон все же выполнил мою просьбу, хотя и не слишком торопился.
— Я удивлен.
— Я тоже. Посмотрим, чем все закончится.
По экрану пошли концентрические круги, потом он очистился, и на нем появилось суровое лицо генерала Конуэя.
— В чем дело, мистер Харпер?
Кратко изложив суть, Харпер передал трубку Лимингу, который подробно описал текущее положение дел, закончив тем, что ему требуется подопытный и что он надеется на помощь со стороны Конуэя.
— Я не одобряю подобной тактики, — бесстрастно проговорил Конуэй.
— В таком случае, генерал, мы не можем продвинуться дальше, — покраснев, сказал Лиминг. — Мы застряли.
— Чушь! Я прекрасно понимаю ваше рвение и хитроумие способа, который вы предлагаете. Но я не могу тратить ценное время на поиски законного способа использовать приговоренного к смерти преступника, в то время как подобный шаг совершенно излишен и никому не нужен.
— Я обратился к вам с просьбой исключительно потому, что считаю этот шаг необходимым, — заметил Лиминг.
— Ошибаетесь. Вам прислали четыре трупа известных жертв. Ещё два будут в вашем распоряжении сегодня, вскоре вы их получите. По мере того как будет распространяться инфекция и увеличиваться число заразившихся, рано или поздно нам удастся поймать одного из них живым. Что вам ещё нужно?
Лиминг вздохнул и терпеливо продолжал:
— Живая жертва могла бы помочь, но не во всем. Самое неопровержимое доказательство причины болезни — демонстрация того, что она вызывает характерный эффект. Я не могу продемонстрировать заражение болезнью с помощью подопытного, который уже ею заразился.
— Да, наверное, — согласился Конуэй. — Но такого подопытного, с которым общаться несколько проще, чем с собакой, можно заставить самого идентифицировать причину. Полагаю, в ваших силах придумать способ, который мог бы вынудить его, если можно так сказать, выдать самого себя.
— С ходу мне приходит в голову лишь один такой способ, — сказал Лиминг. — Проблема в том, что он долог, трудоемок и требует немалой работы вслепую.
— Что за способ?
— Исходя из предположения, что этот вирус является настоящей причиной — в чем мы пока ещё сомневаемся, — нам необходимо найти действенный антиген. Тогда наше доказательство будет основано на возможности вылечить живого человека. Если нам этого не удастся…
— Лекарство необходимо найти, — заявил Конуэй не терпящим возражений тоном, словно то было окончательным решением, — Любой ценой. Единственная альтернатива — долгое и систематическое уничтожение всех жертв, в масштабах, которые никто не в состоянии даже представить. Вообще-то мы можем столкнуться с тем, что окажемся по отношению к ним в меньшинстве — и тогда меньшинство обречено, а вместе с ним все человечество.
— И вы полагаете, что жизнь одного закоренелого преступника — слишком высокая цена, чтобы предотвратить такое? — язвительно спросил Лиминг.
— Я ничего подобного не думаю, — возразил Конуэй. — Я бы без колебаний пожертвовал населением всех наших тюрем, будь это в моей власти и будь я убежден, что это наша единственная надежда. Но такое не в моей власти, и я не убежден в необходимости подобных мер.
— Дайте я с ним поговорю, — предложил Харпер, видя, что Лиминг совсем пал духом.
Взяв трубку, Харпер воинственно посмотрел на лицо на экране, зная, что генерал сейчас смотрит на него.
— Генерал Конуэй, вы говорите, что у вас недостаточно полномочий и вы не убеждены в необходимости такого шага?
— Совершенно верно, — кивнул Конуэй.
— Если спросить мнения президента, возможно, тог посчитает иначе. Он обладает необходимой властью или может ее получить. Не присваиваете ли вы его право на решение?
— Присваиваю право? — повторил Конуэй, словно эти слова были самыми страшными ругательствами. С видимым усилием взяв себя в руки, он сдержанно проговорил: — Президент не может работать больше двадцати четырех часов в сутки и потому делегирует часть своих полномочий другим. И некоторые из этих полномочий исполняю я.
— Благодаря чему пользуетесь его благосклонностью в отличие от других, — парировал Харпер. — Так как насчет того, чтобы обратиться к нему напрямую?
— Нет.
— Ладно. Больше я не буду вас просить. Я требую.
— Требуете? — недоверчиво переспросил генерал.
— Да. Отказ от сотрудничества — игра, в которую могут играть двое. Вы можете передать предложение Лиминга президенту — или же считать, что с данного момента я больше в ваших разборках не участвую.
— Вы не можете так поступить.
— Могу.
— Вы прекрасно знаете, что без вашей помощи мы не в состоянии уверенно опознать источник заразы. Вы же не можете просто сидеть и ничего не делать, зная, что происходит?
— Могу. И более того — буду. Вы не единственный, кто может изображать упрямого осла.
— Это возмутительно! — взорвался генерал Конуэй.
— И к тому же мятеж, — кивнул Харпер. — Неприкрытая измена. Можете меня за это расстрелять. Попробуйте и увидите, что вам это даст. Мертвый я буду бесполезен.
Конуэй возмущённо посмотрел на него, тяжело вздохнул и наконец сказал:
— Вопреки моим убеждениям, я встречусь с президентом и сделаю все возможное, чтобы его убедить. Обещаю сделать это как можно быстрее, но успех гарантировать не могу.
— Вашего слова мне вполне достаточно, — сказал Харпер. — Вы офицер и джентльмен. И хотя пути наши противоположны, мы работаем ради одной и той же цели, разве не так?
Раздраженно фыркнув, он положил трубку и посмотрел на Лиминга.
— Он это сделает. Он из тех, кто непременно сдержит слово, раз уж удалось вырвать у него обещание.
— Надо сказать, дерзости вам не занимать, — с легкой завистью заметил Лиминг. — Настолько, что мне очень интересно, есть ли у вас вообще друзья. Когда-нибудь вы зайдете чересчур далеко, и вам проломят череп.
— О чем вы говорите? Конуэй — мужчина, я тоже мужчина. Мы оба стрижемся и носим брюки. Когда-то мы оба ревели во всю глотку и пачкали пеленки. И мы оба будем одинаково плохо пахнуть через месяц после нашей смерти. Я что, должен целовать ему ноги?
— Думаю, нет.
— Значит, мы с вами пребываем в блаженном согласии.
Харпер посмотрел на часы.
— Прежде чем уйти, я бы хотел узнать ещё кое-что, если можно.
— Что именно?
— Каким образом стала распространяться эта болезнь? Как она передается от одного к другому?
— Также, как ею заразилась собака, — сказал Лиминг. — Той девушке, Джойс Уиттингэм, сделали укол в руку, вероятно, ввели кровь жертвы.
— Мы не можем с уверенностью сказать, что собака ею заразилась.
— Да, но мы знаем, что ею заразилась мисс Уипингэм. И мы знаем, что ей был сделан укол, так же как и двум другим. У четвертого трупа был заклеенный пластырем порез, который говорит о том же самом. Скорее всего, их реакция была такой же, как у собаки, — несколько минут замешательства, короткие судороги и быстрое восстановление.
— Что ж, тот факт, что одного лишь контакта, судя по всему, недостаточно, уже кое-чем может нам помочь, — задумчиво проговорил Харпер. — Это означает, что будущую жертву нельзя заразить, просто чихнув в ее сторону. Человека нужно схватить и достаточно долго удерживать, чтобы сделать инъекцию и дождаться конца ее действия, так?
Лиминг кивнул.
— Если этот вирус — не настоящая причина болезни, он определенно является ее побочным продуктом. И если он не причина, — доктор выразительно развел руками, — мы понятия не имеем, где искать другую.
— Можете ещё что-нибудь рассказать о вирусе?
— Да. Он внедряется в головной и спинной мозг. Это его естественная среда обитания. Все остальное — лишь теория, и вам решать, чего она стоит. На мой взгляд, вирус размножается, пока его концентрация в кровеносной системе не становится слишком высокой, и тогда он стремится куда-то передать избыток, найти другую кровеносную систему, ведущую к другому головному и спинному мозгу. Можно это представить себе неким нечеловеческим аналогом сексуального желания, где передача вируса заменяет половой акт. Непреодолимая реакция на всеобщий закон: «Плодитесь и размножайтесь».
— Гм!
Харпер задумался. Ему было любопытно узнать, каким образом осуществлялась передача вируса от существа к существу в родном мире венерианцев. Принадлежали ли излюбленные носители вируса на Венере к достаточно высокоразвитой форме жизни, способной изготавливать шприцы и пользоваться ими? Или они занимали более низкое положение в пирамиде жизни — нечто зубастое, способное передать зараженную кровь одним укусом?
Харпер подозревал последнее. Сколь бы чуждой ни была эта зараза с земной точки зрения, она была порождением природы и существовала в своеобразном симбиозе с другим таким же порождением природы. Так что способ ее распространения был скорее естественным, чем искусственным, и применявшиеся на Земле инъекции были лишь заменой этого способа — вполне действенной заменой.
Если его предположения были верны, сидящая в клетке собака вполне могла заполучить себе спасителя и столь желанного союзника, цапнув его за ногу или лизнув руку, на которой оказался бы едва видимый порез. Присутствие вируса в ее слюне могло открыть путь к свободе и массовому захвату человеческих тел. Теоретически это животное было опаснее кобальтовой бомбы.
— Если хотите моего совета, — сказал Харпер Лимингу, — вам стоило бы прикончить этого пса, пока он не прикончил вас.
— Не беспокойтесь. Нам часто приходится решать подобные проблемы. Никто к нему не приблизится на расстояние плевка, не говоря уже о том, чтобы до него дотронуться.
— Дело ваше. А мне пора заняться своими делами. Я возвращаюсь домой, назад в ловушку, в которую, как надеется Конуэй, может попасться живой экземпляр.
Харпер мрачно усмехнулся.
— Если мне сильно не повезёт, к вам могут доставить связанного по рукам и ногам зомби, который окажется мной.
— То есть? — Глаза Лиминга расширились.
— Неважно. Давайте найдем моих сопровождающих. Если я вернусь без них, мне наверняка не поздоровится.
Харпер посмотрел в потолок, словно призывая небо в свидетели.
— Что за мир!
Когда утром Харпер пришел к себе в контору, там уже был Рауш.
— Вчера мы оставались здесь до восьми вечера, думая, что вы сюда вернетесь. Если бы ваш охранник не сообщил, что вас целым и невредимым доставили домой, нам бы пришлось проторчать тут всю ночь.
— Я слишком поздно вернулся — то одно, то другое, включая три остановки по дороге.
Повесив шляпу, Харпер сел за стол и потянулся к почте.
— Где Норрис? Как вы здесь оказались? Я думал, вы сидите в засаде в доме Баумов.
— Мы потеряли всякую надежду кого-нибудь там поймать. Новости о Баумах появились во вчерашних вечерних газетах — сообщается, что оба погибли в автокатастрофе. В ночных новостях по стерео показывали, как увозят с места происшествия разбитую машину. Несмотря на прикрытие, этого сообщения достаточно, чтобы предупредить сообщников Баумов. Там мы никого не схватим, даже если просидим целый год.
— Что ж, все, что я могу сказать, — некоторым неплохо удается водить федералов за нос.
Харпер разорвал несколько конвертов и быстро пробежал глазами содержимое.
— На мой взгляд, они чересчур сообразительны, и это никак не вписывается в мою любимую теорию, что все преступники, по сути, — идиоты.
Подняв взгляд от письма, он задумчиво добавил:
— Если эту компанию можно назвать преступниками.
— А как ещё их можно назвать?
— Угрозой. Крайне опасной угрозой. Подобной стае бешеных собак. Пли компанией больных оспой, прячущихся от врачей. Но то, с чем мы имеем дело сейчас, намного хуже оспы.
Перечитав письмо, Харпер бросил его в корзину.
— Куда, вы сказали, уехал Норрис?
— Я ничего не говорил. Если вас это удовлетворит — он отправился в очередную поездку, от которой, скорее всего, не будет никакого толку.
— Что значит «в очередную»?
— Вчера, пока вас не было, — объяснил Рауш, — ребята задержали целых восемь предполагаемых Макдональдов. Это можно было бы назвать верхом оперативности, если бы кто-нибудь из них и вправду оказался Макдональдом. Но — ничего подобного. Полчаса назад Норрис поехал взглянуть на девятого.
— Как он их проверяет?
— Достаточно просто. У него есть фотографии, отпечатки пальцев и прочее, на основании чего можно точно определить нужного нам человека. Пока такого не нашлось.
— Я бы многое отдал, чтобы узнать, каким образом Макдональду удается ускользать, — заметил Харпер. — Когда-нибудь это могло бы мне весьма пригодиться.
— В каком смысле? — уставился на него Рауш.
— Вдруг я решу присвоить деньги фирмы и сбежать? — Харпер рассмеялся фальшивым смехом. — Хотя нет. Какой же я дурак! Если я сбегу с деньгами фирмы, я просто заберу свои собственные. Что ещё раз доказывает — владелец фирмы не может причинить ей никакого вреда. Подумайте над этим.
— Я думаю, — подозрительно проговорил Рауш. — И я думаю, что вы меня дурачите. А ещё мне кажется, что ваши шуточки не смешны.
— А я и не собирался шутить.
Харпер взял со стола ещё несколько писем и разорвал конверты.
— Случилось ещё что-нибудь, о чем мне следовало бы знать?
— Вчера днем заходил ваш друг из полиции, Райли, и очень интересовался, куда вы делись.
— Вы ему объяснили?
— Каким образом? Мы сами этого не знали. А даже если бы и знали, ничего бы ему не сообщили — не положено.
— Он не говорил, зачем пришел?
— Нет. У меня создалось впечатление, будто он просто заглянул поболтать. Сказал, что зайдет сегодня ещё раз. Покрутился тут немного, пытаясь клеиться к вашей секретарше, потом ушёл.
Харпер бросил на стол письмо, которое держал в руке, и пристально посмотрел на Рауша.
— Что вы сказали насчет моей секретарши?
— Райли немного полюбезничал с ней, а после ушёл.
— Никогда! Ни за что не поверю! Он не стал бы пытаться ухаживать за Мойрой, даже если бы она сама о том умоляла. Я над ним постоянно подшучиваю на эту тему. Он никого не любит, кроме собственной жены.
— Тем не менее, — сказал Рауш. — Возможно, что-то изменилось. Вы не можете этого знать, вы же не спите с ним вместе.
— Разумно, — согласился Харпер, успокаиваясь. — Мойра должна прийти минут через десять. Я у нее спрошу.
— А зачем? Разве что вас настолько интересуют ее любовные похождения.
— Нас с ней связывает обоюдное влечение к деньгам, — сообщил Харпер, — Не более того.
— Дело ваше, — пожал плечами Рауш.
Он побродил по мастерской, с интересом наблюдая за процессом сборки микроманипуляторов, и вернулся, когда появилась Мойра.
Подождав, пока секретарша усядется за пишущую машинку, Харпер спросил:
— Что там у тебя с Райли?
Вопрос явно застал ее врасплох.
— Не понимаю, мистер Харпер.
— Мне сказали, будто этот носорог пытался с тобой заигрывать.
— О, ничего особенного, — Она слегка покраснела. — Он просто немного со мной поболтал, и я знаю — он не имел в виду ничего этакого.
— Но он никогда раньше так себя не вёл, верно?
— Нет, мистер Харпер. Думаю, ему просто надо было чем-то себя занять, раз он вас не застал.
Харпер наклонился, внимательно глядя на нее, но не читая ее мысли.
— Он не пытался назначить тебе свидание?
В ее голосе прозвучало легкое негодование.
— Нет, конечно! Он предложил мне билет в театр. Сказал, что кто-то отдал ему этот билет, а сам он пойти не сможет, поэтому дарит мне.
— Ты взяла?
— Нет. Билет был на вчерашний вечер. У меня уже было назначено свидание, и я не могла пойти.
— Он был разочарован, когда ты отказалась от билета?
— Я не заметила.
Мойра перевела взгляд на Рауша, прислушивавшегося к беседе, потом — на Харпера.
— А в чем, собственно, дело?
— Да ничего особенного, красавица. Я пытаюсь понять, был ли Райли вчера днем пьян или трезв. Меня это очень интересует, поскольку я ни разу в жизни не слышал, чтобы Райли напился.
— Чтобы обратить на меня внимание, вовсе незачем напиваться, — многозначительно ответила Мойра.
— В точку, малышка! — одобрительно заметил Рауш.
— Не суйте свой нос в мои личные дела, — бросил Харпер, снова беря со стола письмо. — Не обращай внимания, Мойра. Займемся делом. Ответ клинике Вестера: «Запасные иглы из титанового сплава для модели номер четырнадцать доступны в комплектах из шести штук. Стоимость…»
Он закончил диктовать и давал указания работникам в мастерской, когда вернулся мрачный Норрис.
— Вы даже представить себе не можете, сколько людей могут быть внешне похожи на одного беглеца!
— Хотите сказать, опять поймали не того?
— Да. Торговца красками, достаточно похожего на Макдональда, чтобы оправдать задержание. К тому же торговец куда-то очень спешил, разозлился и попытался снести заграждение на дороге. Это-то его и погубило.
— Послушайте, — сказал Харпер, — Макдональд сбежал, нагруженный багажом, к тому же у него был как минимум час форы. Вы действительно считаете, что он до сих пор в городе?
— Нет, не считаю. Думаю, один шанс из ста, что это и вправду так. Мы не только не нашли его следов, но не нашли ни одного из Ридов, не нашли и их машины. Думаю, они каким-то образом проскользнули через кордон и теперь далеко в лесах. Но мы не отказываемся ни от одного, даже самого ничтожного шанса.
— Ладно. Тогда я скажу вам кое-что: если эти трое сбежали, они оставили здесь по крайней мере одного сообщника.
— Откуда вы знаете? — спросил Норрис.
— Вчера мы проехали мимо одного из них. Я пытался убедить шофера погнаться за ним, но шофер отказался остановиться. Он делал лишь то, что ему было приказано. Ещё один пример того, как тупое послушание может разнести в пух и прах любую инициативу.
Норрису последнее замечание не понравилось, но он пропустил его мимо ушей, спросив:
— У вас есть предположения, кто это был?
— Никаких. Иначе я сказал бы вам об этом вчера вечером и сэкономил ваше время. Это мог быть кто угодно, абсолютно кто угодно. Кроме догадок, у меня ничего нет.
— И все же попробуйте. В последнее время вам крупно везло.
— Это совершенно дикое предположение, можно сказать, выстрел наугад, — почти извиняющимся тоном сказал Харпер. — Я не могу избавиться от мысли, что самое безопасное место в мире для того, за кем охотятся, — город, где все охотятся за кем-то другим. Никто не обращает на нею внимания, и он может чувствовать себя в безопасности — потому что сосредоточиться на чем-то одном можно, лишь игнорируя все остальное.
— Продолжайте, — заинтересованно кивнул Норрис.
— Таким образом, если присутствие здесь моей тушки делает этот город крайне привлекательным для врага и все в городе заняты поисками Макдональда…
— Давайте же, договаривайте!
— Уильям Гоулд может прекрасно себя здесь чувствовать. Кто станет его искать?
— Вся страна. И вы это знаете.
— Я не имею в виду всю страну. Я имею в виду лишь этот город. В отличие от остальной страны все здесь настолько увлечены Макдональдом, что Гоулд может прийти к вам домой и предложить посидеть с ребёнком, и вы с благодарностью заплатите ему два доллара.
Харпер стучал пальцами по столу, пока до слушателей доходил смысл ею слов, затем добавил:
— После чего этот ребёнок никогда уже не будет прежним.
— Верна ваша догадка или нет — не имеет никакого значения, — вмешался Рауш. — Гоулд точно так же в розыске, как и Макдональд. Вреда не будет, если мы напомним городу об этом факте.
— Не будет, — согласился Норрис. — Вот прямо сейчас этим и займись.
Норрис посмотрел вслед поспешно вышедшему Раушу, затем снова перевёл взгляд на Харпера.
— И как вам приходят в голову подобные мысли?
— Наблюдатель видит большую часть игры. И, как я уже говорил, я сам побывал в роли добычи в отличие от вас. Порой большое подспорье — умение поставить себя на место другого. Вот почему первый и, возможно, лучший детектив в истории был бывшим преступником с длинным послужным списком.
— Кто это?
— Эжен Франсуа Видок.
— Постараюсь как-нибудь с ним встретиться, — пообещал Норрис. — Если к тому времени сам не окажусь в тюрьме, завершая своё образование.
— Вы никогда с ним не встретитесь. Он умер задолго до вашего рождения. Так или иначе, я…
Харпер замолчал, обнаружив нечто странное в окружавшем его океане мыслей. Сосредоточившись, он прислушался.
Снова то же знакомое бессвязное бормотание.
Бла-бла-бла.
— Вы что-то сказали? — переспросил Норрис, не заметив его внезапного замешательства.
— Ничего особенного. Не обращайте внимания.
Пренебрежительно отмахнувшись, Харпер вернулся в кабинет и, сев в кресло, проверил, что пистолет находится наготове у него под мышкой.
— Мойра, — спокойно сказал он, — в мастерской лежит пакет для Шульца-Мастерса. Эго срочно. Я бы хотел, чтобы ты немедленно отнесла его на почту. Проверь, чтобы его отправили дневной почтой. Назад можешь не торопиться, меня вполне устроит, если ты вернешься после обеда.
— А как же корреспонденция, мистер Харпер?
— Чтобы с ней разобраться, у тебя будет в запасе вся вторая половина дня. А сейчас отправляйся — я хочу иметь наготове ответ, если Шульц-Мастерс начнет орать на меня по телефону.
— Хорошо.
Она поправила шляпку, взяла сумочку и пошла в мастерскую за посылкой.
Подойдя к окну, Харпер смотрел, как Мойра быстро идет по улице в сторону, противоположную той, откуда приближалась опасность. Что ж, по крайней мере, это позволит ей избежать возможных неприятностей.
В десяти ярдах за Мойрой, быстро постукивающей каблучками, шагали два коренастых типа. Они знали, куда она направляется, поскольку установленный в кабинете микрофон сообщал обо всем Норрису или любому другому агенту. Но они не собирались выпускать ее из виду и не выпустили ни разу с тех пор, как была установлена ловушка. Харпера это вполне устраивало.
Он не стал открывать окно, как в тот раз, когда почувствовал приближение Амброза Баума. Оставив окно закрытым, Харпер стоял и наблюдал за происходящим на улице, напрягая до предела свои телепатические способности.
На этот раз он не собирался совершать ошибку, послав мысленный импульс и обратив врага в бегство, а в придачу сообщив противнику информацию, которую тот столь горячо желал узнать. На сей раз Харпер намеревался лишь слушать, ничем выдавая другому разуму, что тот для него открыт… Хотя для этого Харперу приходилось довольствоваться чтением мыслей венерианца, вне зависимости оттого, насколько осмысленными были эти мысли.
Отойдя от окна, Харпер опустился в кресло, невидящим взглядом уставившись на стол Мойры и продолжая слушать и ждать. Ощущения были уникальными и весьма любопытными, несмотря на предыдущие краткие столкновения Харпера с этими существами.
Судя по медленному увеличению амплитуды отдаленных импульсов, приближавшийся двигался не спеша, вероятно, часто останавливаясь и делая вид, будто разглядывает витрины магазинов. В его мыслях не ощущалось страха или напряжения. Напротив, он хладнокровно оценивал возможные опасности и пытался их избежать.
Он не мыслил человеческими понятиями, потому его разум не походил на человеческий. С точки зрения мыслительных процессов враг был двуязычным. Странное бормотание являлось инопланетной звуковой дорожкой, синхронизированной с инопланетными мыслеформами — следствие выработавшейся за бесчисленные столетия привычки оперировать мысленными понятиями своих далеких носителей. Пребывание внутри человеческого мозга совершенно этому не препятствовало. Любой мозг использует поступающие в него данные, а этот разум был вооружен знаниями, принадлежащими двум мирам и как минимум двум различным видам.
Хотя его внимание было направлено на другое, Харпер успевал размышлять и сам. Что, если этот мало-помалу приближающийся таинственный незнакомец — не кто иной, как Уильям Гоулд? Неужели он надеется, что может расправиться с Харпером и безнаказанно уйти?
Вряд ли его целью было убить Харпера, даже ценой собственной жизни, поскольку таким образом враг ничего бы не добился. Больше всего на свете венерианцы жаждали завладеть точной информацией о том, каким именно способом их можно опознать. Уничтожив же единственного человека, знавшего тайну, они навсегда остались бы в нынешнем гибельном неведении.
Единственной разумной тактикой было схватить Харпера и силой выведать у него правду. Стоило ему оказаться у них в руках, как дальнейшее оставалось делом техники — венерианцы просто завладели бы им, как завладели другими людьми, после чего смогли бы отыскать записанные у него в мозгу необходимые данные, которые отныне стали бы безраздельно принадлежать им.
Ничто другое не могло дать ответ на вопрос, с чем им приходится сражаться. Ничто другое не могло помочь им противостоять такой же угрозе, исходящей из иных источников. Стало быть, приближающийся незнакомец в лучшем случае был разведчиком, который собирался испытать на прочность местную защиту, в худшем — похитителем, надеющимся бог знает как в одиночку сделать своё дело.
В последнем случае ситуация была куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Враг был далеко не глуп. Ни один из его посланников не попытался бы при данных обстоятельствах схватить Харпера, не имея хотя бы минимальных шансов на успех.
Поток мыслей чужака усилился, полный коротких непонятных сцен, напоминающих обрывочные образы некоего кошмарного пейзажа. Харпер на мгновение отвлекся, шаря вокруг в поисках других таких же разумов. Может, десять или двадцать венерианцев стекаются к нему со всех сторон в надежде подавить численным превосходством?
Но нет, больше никого ему обнаружить не удалось. К нему приближался только один, а если в окрестностях и был ещё кто-то, то находился вне пределов досягаемости Харпера. Если так — выбрали они такое расстояние чисто случайно или начали делать некоторые весьма проницательные выводы?
Харпер все ещё напряженно сидел, не пытаясь проникнуть в разум незнакомца. Норриса предупреждать он не стал, хотя и собирался это сделать; на некоторое время Харпер решил взять инициативу в свои руки. Прежняя тактика не принесла плодов, кроме нескольких трупов и фотографии туманного шара, — поэтому, возможно, стоило внести в нее некоторые изменения. Харпера не волновал ни связанный с этим риск, ни цена, которую, возможно, придётся заплатить, — причиной такого поведения было скорее нетерпение, чем смелость.
Чужой разум теперь двигался по тротуару прямо под окнами, но Харпер не стал вставать и подходить к окну, чтобы прежде времени не спугнуть врага. Если чужак пройдет дальше, мимо входной двери, Харпер выскочит на улицу и схватит его. Но если он войдет внутрь, Харпер останется на месте и встретит его лицом к лицу.
Чужак остановился у входной двери, и поток его мыслей мгновенно переключился на человеческие понятия, словно на экране стереовизора вдруг подстроили резкость. Причины были понятны: пришелец вступил в контакт с двумя стоявшими на страже агентами и тотчас приспособился к новой ситуации — приспособился быстро и безукоризненно, как может сделать только существо, постоянно меняющее маски, поскольку никогда не имело собственного лица.
Именно тогда Харпер понял, кого ему ожидать. Об этом ему сообщили мысли агентов, обменявшихся с пришельцем несколькими фразами.
— Этот орангутанг на месте? Или опять ушёл на охоту за прибылью?
— Греет задницей кресло в своем кабинете.
— Ничего, если я ввалюсь?
— Без проблем.
Харпер мрачно усмехнулся. Прочитав мысли агентов, впустивших врага, он переключил внимание на Норриса, сидевшего на скамейке в мастерской, и почти увидел его глазами направляющегося к двери кабинета чужака.
Затем тот вошёл, и Харпер сказал как ни в чем не бывало:
— Привет, Райли. С чем пожаловал?
Осторожно усевшись на стул отсутствующей Мойры, Райли посмотрел на Харпера, невольно выдав ему часть своих мыслей.
«Похоже, он каким-то таинственным образом распознает нас с первого взгляда. Все говорит об этом. Но сейчас он никак не реагирует. Странно. Что-то не так».
— Держу палец у тебя на пульсе, — вслух ответил Райли.
— Зачем?
— Тому, кто найдет убийцу Элдерсона, обещана награда в пять тысяч долларов. И капитан Ледсом об этом не забыл, несмотря на всю кутерьму вокруг трех парней, вины которых никто даже не знает. И я тоже ничего не забыл. Пять тысяч — куча денег.
— Надеешься в конце концов продать меня за эту сумму?
— Нет. Я не верю, что это сделал ты. Но мне кажется, ты знаешь куда больше, чем говоришь. И могу побиться о заклад, что, как только весь шум уляжется, ты сам займешься расследованием.
— И что с того?
— Тебе может потребоваться моя помощь. Или мне может потребоваться твоя. Мы вместе могли бы наложить лапы на тот мешок с золотом.
— Становишься торгашом на старости лет? Да ещё и бабником в придачу?
— В каком смысле?
Осторожно направляя разговор в нужное русло, Харпер пояснил:
— Заигрываешь с Мойрой, пока меня нет.
— Чушь!
— Соблазняешь ее билетом в театр…
Этих слов оказалось достаточно.
Последовавшая в ответ мысль длилась не более двух или трех секунд, но была достаточно подробной, чтобы ясно представить картину. Ни о чем не подозревающая Мойра, наслаждающаяся спектаклем с семнадцатого места. Уильям Гоулд на восемнадцатом месте в том же ряду, притворяющийся, будто делает то же самое. Разговор в антракте, проводы до дома — после чего Мойра больше не человек.
Гоулд был достаточно молод и привлекателен, чтобы план мог сработать. Помешало лишь назначенное раньше свидание Мойры. Сопровождавший Мойру бдительный эскорт мог причинить определённые проблемы, если бы только Гоулд не сумел отвязаться от агентов, убедив девушку пригласить его к себе домой. Возможно, именно так он и собирался действовать. В мыслях Райли не оказалось никаких сведений об этом.
— Я не мог пойти сам, — сказал Райли. — Что же мне было делать с билетом? Съесть?
— Ты мог отдать его своей жене.
Возникшая в ответ очередная мысленная картина подтвердила то, что Харпер был вынужден нехотя признать ещё раньше. Жена Райли больше не была его женой. Она превратилась в живую колонию туманных шариков, которые испытывали непреодолимое желание распространиться, но пол носителя их нисколько не интересовал. Косвенным образом это давало в руки ещё один факт об особенностях врага, а именно — враг не мог завладеть человеком, вступив с ним в сексуальный контакт. Вирус не мог проникнуть или предпочитал не проникать в тело путем диффузии, его требовалось вводить непосредственно в кровеносную систему.
— Она не захотела идти одна, — сказал Райли. — А в чем, собственно, дело? Почему тебя так интересует, куда ходит Мойра и что она делает по вечерам?
И сразу же мысль: «Он явно что-то подозревает, раз так интересуется Мойрой. Непонятно, что именно? То ли он действительно все знает, то ли нет… Но, похоже, всё-таки не знает».
— Судя по тому, что говорят федералы, мне угрожает некая опасность, — ответил Харпер. — Если так, она угрожает и Мойре, просто потому, что девушка работает со мной и находится рядом. Я не хочу, чтобы она из-за меня пострадала.
Эти слова дали ожидаемый результат, успокоив чужой разум.
«Чем-то похоже на игру в шахматы, — подумал Харпер — Ход противника и ответный ход, заманивание в ловушку, поиск любого преимущества или бреши в защите, которые в конечном счете приведут к мату».
В следующее мгновение Райли проиллюстрировал данное сравнение, сделав опасный ход.
— Вполне возможно. Но я не Гоулд, Макдональд или Лэнгли. Я-то тут при чем?
Ничего другого не оставалось, кроме как принять вызов, смело двинув вперёд свою шахматную фигуру.
— Я не про тебя лично, — сказал Харпер, пристально глядя на него. — Мне слегка не по себе, поскольку я не знаю, кто дал тебе этот билет.
Мысленный ответ последовал сразу же: «Гоулд».
— Какая разница? — уклонился от ответа Райли. — Откуда он мог знать, что я не воспользуюсь им сам, а предложу Мойре?
— Ладно, неважно, — устало отмахнулся Харпер. — Из-за этих троих разыскиваемых я стал таким нервным, что готов сомневаться в собственной матери.
Слова его вновь пролились успокоительным бальзамом на чужой разум — лишь потому, что выглядели достаточно правдоподобно.
— Чем скорее их поймают, тем лучше для меня, — продолжал Харпер, забрасывая свежую наживку. — Взять, к примеру, Макдональда. Недавно он был где-то совсем рядом. Опытный полицейский вроде тебя наверняка сумел бы его найти.
Эврика! Последовавшая реакция была столь отчетливой, словно мысли были написаны на бумаге. Гоулд, Макдональд, Риды и ещё двое неизвестных собрались в доме Райли, ожидая, когда туда придет Харпер — под любым предлогом, какой только сможет изобрести Райли.
Значит, вот какова истинная цель визита.
Райли пока не пытался заманить Харпера в ловушку, но наверняка собирался это сделать. Приди в мою обитель, сказал мухе паук.
И рано или поздно — как надеялись враги — Харпер зайдет к Райли в гости, в то время как агенты, тенью следующие за своим подопечным, вежливо останутся на улице. Харпер войдет в дом, словно ягненок на бойню, и через некоторое время выйдет, внешне нисколько не изменившись. Потом агенты проводят его домой и оставят наедине со странными снами о далёком мире, где слепые жуки питаются частями тел собственных мертвецов; где на извивающихся корнях дрожат кактусы с ядовитыми шипами и где лишь немногие проворные существа обладают собственной душой.
Чуждый разум, управлявший телом Райли, оказался достаточно проницательным, чтобы попытаться заманить в ловушку охотника.
— С чего ты взял, что мне бы это удалось, если целый отряд агентов не сумел справиться?
Харперу пришлось реагировать быстро.
— Да потому, что ты местный. А они не из нашего города. У тебя есть источники информации, которые им недоступны. Ты знаешь здесь все входы и выходы — по крайней мере, должен узнать за столько-то лет.
Однако этого оказалось недостаточно.
— Тогда почему, вместо того чтобы нагрянуть сюда десятками, они не положились на полицию?
— Спроси меня о чем-нибудь другом, — пожал плечами Харпер. — Возможно, кто-то решил, что чем больше народу этим займется, тем лучше.
— Но пока они ничего толком и не добились, верно? — спросил Райли, в голосе которого прозвучало нечто вроде сарказма.
Но это был не сарказм, а скрытая под его маской попытка навести на разговор о Баумах и о том, каким образом в них распознали тех, кем они стали.
Мысли Райли работали быстро, настойчиво подгоняемые слизью, которая ими управляла. Но как он ни пытался, он не мог найти удовлетворительного объяснения столь странному контрасту между своей собственной неуязвимостью и быстрой гибелью других ему подобных.
Пока у него имелась на этот счёт лишь одна теория, которую никак нельзя было назвать удовлетворительной, а именно: грозные способности Харпера, вероятно, функционировали бессистемно и включались только при определенных условиях, в данный момент отсутствовавших. Но ни одна теория не могла объяснить, каким именно образом это происходило. Напротив, нынешняя ситуация только усложняла загадку. Что за природа может быть у способностей, позволяющих уверенно определить врага, но действующих лишь периодически?
В течение нескольких секунд, пока Райли размышлял над этими вопросами, Харпер пытался найти ответы на свои. Сколько он сможет выудить из Райли, умело подталкивая беседу в нужном направлении и при этом не выдав себя? Как лучше сформулировать вопросы и замечания, которые помогут извлечь нужную информацию из чужого разума? Как выяснить, каким образом захватили самого Райли? Сколькими ещё людьми завладели чужаки, их имена, места, где они скрываются, их планы и тому подобное?
— Да, — согласился Харпер. — Пока они ничего не добились.
Райли не желал уступать.
— Если не считать того, что прикончили парочку ребят по фамилии Баум. Мы получили стандартное сообщение от патрульного. Они погибли вовсе не в автокатастрофе, что бы ни утверждала официальная версия. А в результате той заварушки, в которую оказался замешан ты.
Харпер промолчал.
— Возможно, все это не мое дело, — продолжал Райли, придав голосу нужную степень убедительности, — но, если бы я знал, как и почему были убиты Баумы, это могло бы навести меня на след Макдональда.
— Каким образом? — спросил Харпер, глядя прямо на него — Разве тут есть какая-то связь?
— Ты сам знаешь, что есть. Все это части одной и той же бредовой истории.
— С чего ты взял?
В чужом мозгу промелькнуло мгновенное замешательство, потому что ему пришлось взять под сомнение то, что раньше он считал непреложной истиной.
— А разве нет?
— Может, да, а может, нет, — с совершенно бесстрастным видом проговорил Харпер.
— Черт возьми, если ты не знаешь, что творится, кто же тогда знает?
Ещё одна искусно расставленная ловушка, побуждение к уклончивому ответу, из которого можно было бы сделать немало выводов.
Харпер обошел ловушку стороной, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Все, что я могу тебе сказать, — стало известно, что у Баумов установились приятельские отношения с Макдональдом. Соответственно, возникла необходимость их допросить. Как только их заметили, они тут же бросились бежать сломя голову — а потом все покатилось одно за другим.
Харпер помолчал — и добавил, будто эта мысль только что пришла ему в голову:
— Никак не могу понять. Их ведь не обвиняли ни в каком преступлении, почему же они попытались бежать?
Мысли в мозгу противника беспорядочно сменяли друг друга. Ему задали вопрос, ответ на который был для него жизненно важен. Но тот, кому положено было знать ответ, сам его искал.
«Почему они попытались бежать?»
Вопрос всплывал снова и снова, и каждый раз на него находился лишь один ответ: Баумы пытались бежать, поскольку их опознали и они поняли, что их опознали. Таким образом, способ идентификации чужаков должен был каким-то образом о себе заявлять. Человека, захваченного чуждым разумом, невозможно было прощупать так, чтобы тот ничего не заметил.
Однако сейчас данная гипотеза подвергалась реальной проверке, а Райли никто не опознал, никто не разоблачил, он не ощущал никакого контакта, никакого прикосновения — вообще ничего.
И что же из этого следовало?
«Предположим, двуногие этой планеты делятся на два типа, А и Б. Первый из них уязвим, поскольку может быть опознан неким методом, суть которого ещё предстоит выяснить. Джойс Уитгингэм относилась к этому типу, как и Баумы и, возможно, остальные. Но, по неизвестным причинам, тип Б невосприимчив к силе, которой обладает Харпер и, быть может, некоторые другие люди. Лишь благодаря удачному стечению обстоятельств тело по имени Райли оказалось принадлежащим ко второму типу».
Харпер слушал эти мысли, благодаря судьбу за то, что враг оставался в своей псевдочеловеческой роли, не переключившись на бормочущий инопланетный язык.
«Если данное предположение верно, — продолжал размышлять чужак, — то спасение совсем рядом. Мы должны узнать, какой именно критический фактор защищает тип Б и каким образом отличить один тип от другого. После того как мы это узнаем, надо будет завладевать только телами типа Б. С уязвимыми можно будет разобраться потом».
Мы! Множественное число! На мгновение Райли подумал о себе как о целой толпе!
Харперу стало не по себе от только что полученного напоминания о весьма неприятных фактах. Захватчик представлял собой многомиллионную орду. Каждый захват человеческого тела являлся победой целого армейского корпуса в облике нескольких капель могущественной слизи, в которой каждый воин был… чем?
Крошечной сферой с размытыми очертаниями.
Туманным шариком.
Сторож брату моему!
Решив в полной мере воспользоваться представившейся возможностью, Харпер продолжал:
— Кто-то однажды сказал, что единственная разница между теми, кто сидит в тюрьме, и теми, кто остается на свободе, лишь в том, что вторых так и не удалось разоблачить. Возможно, совесть братьев Баум была не вполне чиста, и они ошибочно предположили, что об этом стало известно. Вот и бросились бежать, словно кролики.
— Возможно, — согласился Райли, продолжая размышлять: «Не сходится. У них не было никаких причин бежать, кроме осознания того, что их сущность раскрыли. Харпер знает, что они такое на самом деле, но отказывается это признавать. Впрочем, неудивительно. Он никогда никому ни слова не говорил о своих способностях. — И, после короткой паузы: — Но в данный момент эти способности у него отсутствуют. Почему? Нужно выяснить!»
— Так или иначе, что за смысл в пустой болтовне? — продолжал Харпер, ловко провоцируя собеседника. — От нашего разговора нет никакого толку, а мне нужно работать.
— Ты можешь дать мне какую-нибудь наводку на Макдональда?
— Нет. Ищи его сам. Тебе скажут огромное спасибо, если ты его поймаешь. К тому же он может навести на след Гоулда, которого разыскивают с не меньшим усердием.
— Гоулда? — Райли уставился на него, думая: «Они знают или подозревают, что он в этом городе?»
— И всех, с кем он общался за последние три месяца, — добавил Харпер, подливая масла в огонь.
Результат его разочаровал. В ответ он получил лишь мимолетные, фрагментарные образы двух десятков человек, по которым невозможно было определить, кто они, где живут и какую роль играют в этой войне за планету.
— Когда Гоулд и Макдональд окажутся за решеткой, — продолжал Харпер, — у нас, возможно, появится время на поиски убийц Элдерсона. И тогда мы можем попытаться получить те самые пять тысяч долларов.
Удар попал в цель. Упоминание об Эдцерсоне вызвало ожидаемую реакцию — фрагмент крайне живых воспоминаний. Макдональд держит Джойс Уиттингэм, пока Гоулд вонзает иглу ей в руку. Джойс сопротивляется и кричит. Неожиданно прямо позади останавливается полицейская машина. Из нее выскакивает Элдерсон и бежит к «тандербагу». Лэнгли достает пистолет и стреляет, прежде чем Элдерсон успевает вмешаться. Значит, убийца — Лэнгли.
Ха! Из этого можно было сделать новые, весьма существенные выводы. Все силы закона и правопорядка по всей стране, включая Райли, были подняты на ноги, чтобы схватить трех человек, а не двух. Но Райли совершенно не интересовался Лэнгли, он спрашивал только про Макдональда. Он совершенно спокойно отнесся к упоминанию о Гоулде. Любой нормальный человек поинтересовался бы третьим разыскиваемым — если только не знал, что того уже нет в живых. Знал ли об этом Райли? Если да, то откуда? Как это выяснить?
Харпер отважно затронул данную тему.
— Что касается Лэнгли, о нем можно больше не беспокоиться.
Райли ничего не ответил вслух, но мысленно произнёс: «Конечно. С ним покончено».
— Кто тебе это сказал? — спросил Харпер.
— Что?
— Сказал про Лэнгли.
— Не понимаю, о чем ты. Никто мне про него не говорил.
— Я только что упомянул, что Лэнгли можно больше не искать, — напомнил Харпер. — Ты ничего не ответил, даже не удивился. Я решил, что ты давно обо всем знаешь, хотя не могу представить откуда.
— Ошибаешься, — возразил Райли, поспешно пытаясь скрыть свой промах. — Я впервые про это слышу. Никакие сведения до меня не доходили.
Но было уже поздно. Его мысли отставали на несколько секунд от мыслей Харпера, а язык вообще пришел к финишу последним. Несмотря на расстояние в сотни миль, Райли узнал о смерти Лэнгли в то же мгновение, когда того не стало. Он ощутил эту смерть так же ясно, как человек, который, глядя ночью через долину, видит внезапно гаснущий далекий огонек.
То была совершенно чуждая способность, не имевшая ничего общего с человеческими. Захваченный чужаками разум мог чувствовать других ему подобных и слепо следовать за ними, пока все они не собирались вместе. А если кого-нибудь из них больше не удавалось ощутить — это значило чью-то смерть далеко за горизонтом. Просто сам факт смерти, без всяких подробностей.
Эта же способность позволяла воспринимать издаваемый другим мысленный зов о помощи. Она не имела никакого отношения к телепатии, то был просто некий пси-фактор, позволяющий Райли взглянуть вдаль, увидеть лучик жизни, исходящий от одного из его собратьев, увидеть, как лучик мигает, призывая на помощь, а потом гаснет. Не более того.
Возможно, крайняя форма инстинкта, на Земле называющегося стадным. Защитный механизм, развившийся на другой планете, где ради выживания клану иногда требовалось быстро собраться вместе, а одиночки погибали.
Таким образом, у венерианского вируса имелся естественный враг, постоянный противник, недостаточно сильный для того, чтобы полностью подчинить его себе и тем более уничтожить, но достаточно грозный, чтобы ограничить его распространение и поддерживать баланс конкурирующих форм жизни на далекой планете.
Кем мог быть этот враг? Каким-нибудь животным с крепким желудком, пожирающим могущественный вирус с жадностью лакающей сливки кошки? Зверем, способным сожрать тело захваченного без вреда для себя? Или существом куда меньших размеров, которое, подобно ордам муравьев-воинов, уничтожало армии злодеев?
Подобные данные могли бы представлять немалую ценность, если бы удалось их заполучить. Но как? Как выманить их из враждебного и осторожного разума, не выдав при этом себя? Как можно расспрашивать венерианца о фауне и флоры Венеры, делая вид, будто считаешь его уроженцем Земли?
Информацию могла бы со временем собрать новая экспедиция — при условии, что ее не постигнет та же судьба, что и первую. Но если неотложные проблемы не будут решены здесь и сейчас, не будет и новой экспедиции — по крайней мере, состоящей из людей.
Сведения о противнике смертельного врага находились совсем рядом, по другую сторону стола, скрытые в чужом мозгу. Если бы только их удалось извлечь, ученые могли бы найти на Земле местный аналог этого врага, способный справиться с инопланетной угрозой. В перспективе такие сведения были куда ценнее, чем поимка всех пораженных чужим вирусом жертв. Они означали возможность устранить коренную причину, вместо того чтобы бороться с симптомами.
Харпер отчаянно искал способ, как сделать крайне опасный ход — так, чтобы с виду он казался совершенно невинным. Райли вопросительно смотрел на Харпера, и его знакомый взгляд никак не выдавал того, что за ним скрывалось.
— Лэнгли и ещё один человек попали в ловушку, — облизнув губы, сказал Харпер. — Они отстреливались, как безумцы. Взять их живыми было невозможно.
Райли поднял брови, изображая удивление.
— Все знали, что его разыскивают, но никому не говорили, за что именно. Судя по подобной реакции, причина была весьма серьезной. И какой тогда смысл во всей этой секретности?
— Не спрашивай меня. Политику государства определяю не я. — Харпер устало махнул рукой, — Сам знаешь, как любят всяческие тайны те, кто сидит наверху.
Райли что-то презрительно проворчал.
Настал критический момент. Нужно было действовать крайне аккуратно, словно в руках у Райли был динамит. Одна ошибка, и последует взрыв, который застанет врасплох Норриса и остальных. Слава богу, что Мойры здесь нет.
— Возможно, — продолжал Харпер, будто о чем-то вспоминая, — у Лэнгли действительно было не все в порядке с головой. Если так, мне это не нравится. У каждого есть свои потаенные страхи, и у меня тоже.
— Например?
— Когда я был маленьким, я боялся больших черных собак. Сейчас, став взрослым, я испытываю крайнее отвращение к душевнобольным. Я боюсь сумасшедших.
Собравшись с духом, он сделал свой ход:
— А что больше всего пугает тебя?
Господи, получилось! Он увидел все столь отчетливо и живо… Вот он, страх, пожизненный ужас. Более того, Харпер был уверен, что понял его суть — не конкретную форму, но саму его жестокую природу. И источник этого страха находился здесь, на Земле, готовый к применению. Харперу пришлось крепко сжать губы, чтобы не закричать.
Райли встал и, нахмурившись, напряженно спросил:
— Почему ты спрашиваешь?
За этими словами последовали мысли: «Несколько минут назад он сказал, что от болтовни нет никакого толку, что он занят и что ему нужно работать. Однако продолжает поддерживать беседу, постоянно задавая мне вопросы, и мне приходится выкручиваться, отвечая на его намеки. Тем не менее он, похоже, вполне доволен ответами, которые я старался ему не давать. Как такое может быть?»
Враждебный разум с нарастающей тревогой искал ответ. О телепатии он понятия не имел, поскольку в его естественной среде обитания ничего подобного не встречалось. Но когда проницательный мозг не в состоянии разрешить проблему на основании имеющихся данных и призывает на помощь своё воображение, возможно все.
В любой момент Райли мог осознать то, чего не осознавал раньше.
После чего должен был произойти взрыв.
Небрежно почесывая под мышкой, чтобы пальцы были поближе к пистолету, Харпер сказал:
— Не знаю, зачем я тебя спросил. Меня это нисколько не интересует. Если тебя так волнует эта тема, можешь считать мой вопрос пустой болтовней. Я и так слишком долго ею занимался, учитывая, сколько у меня ещё работы. Убирайся и дай мне заняться делами.
Однако направить поток мыслей Райли в ином направлении не удалось.
«У него там оружие, — думал Райли. — Я много раз видел его с оружием. Он держит на нем руку, не в силах скрыть напряжения. Он бы так себя не вёл, если бы ничего не знал. — И затем, после озадаченной паузы: — Я пришел к нему под видом старого знакомого. Но он готов поступить со мной так, как поступил бы с тем, чем я на самом деле являюсь».
Улыбнувшись, Харпер убрал руку и почесал голову. Это было ошибкой.
«Во имя Великого черного камня Карсима, он читает мои мысли!»
Стол опрокинулся с грохотом, от которого содрогнулся пол. Харпер нырнул головой вперёд и схватил Райли за руку, которую тот сунул в карман, где лежало что-то маленькое, овальное и металлическое.
Громко ругаясь на неизвестном языке, Райли попытался свободной рукой оторвать от себя Харпера. Он был крепок и силен, его мощные лапы в своё время удержали не одного сопротивляющегося преступника. Вцепившись в Харпера изо всех сил, полицейский был застигнут врасплох, когда тот неожиданно поддался. Райли покачнулся, и Харпер отчаянно толкнул его вперёд.
Они упали вместе, Харпер оказался сверху. Глаза Райли горели, лицо побагровело. Он пытался отпихнуть противника, не давая тому добраться до предмета у себя в кармане. Придавить Райли к полу было не легче, чем разъяренного тигра.
Громадный кулак обрушился налицо Харпера, разбив губы. При виде крови лицо Райли исказилось, превратившись в жуткую маску, он удвоил усилия, пытаясь отшвырнуть противника, тяжело дыша, не сводя глаз с крови, стекающей по губам Харпера.
Отчаянно пытаясь держаться, Харпер получил удар коленом в живот, судорожно выдохнул, сплюнул алыми каплями и прохрипел:
— Ничего не выйдет, ах ты…
Отпустив правое запястье Райли, он схватил его за горло обеими руками и надавил большими пальцами.
В этот миг в дверь ворвался Норрис с пистолетом в руке.
— Прекратите! — заорал он. — Прекратите, я сказал!
С чудовищной силой сбросив с себя Харпера, Райли хотел пнуть его в голову, но промахнулся. Вскочив, он яростно уставился на Норриса, не обращая внимания на пистолет, и потянулся к карману, но тут же растянулся во весь рост: Харпер, перекатившись, резко дернул Райли за ноги.
Снова сцепившись, оба покатились по полу, размахивая ногами. Высокий шкаф содрогнулся от толчка, наклонился и опрокинулся, засыпав кабинет множеством бумаг. Телефон свалился со стола, к нему добавились две бутылки чернил и одна с клеем. Посреди образовавшегося хаоса продолжали яростно драться двое.
Сжав губы, Норрис шагнул вперёд с явным намерением прекратить драку. Появились Рауш и ещё двое агентов. Вчетвером они отшвырнули Харпера в сторону и, поставив Райли на ноги, крепко в него вцепились.
Яростно ругаясь, Райли изобразил на лице приличествующее случаю негодование и возмущённо заявил:
— Похоже, он окончательно свихнулся. Напал на меня без предупреждения и без каких-либо причин. У него явно не все дома.
Сказано это было столь естественным тоном, что Норрис на мгновение подумал, не случилось ли и вправду что-то с Харпером прямо у них под носом, несмотря на все предосторожности.
— Поищите у него в кармане и увидите, — предложил Харпер, сидя на краю опрокинутого стола и промокая разбитые губы носовым платком.
Норрис полез в карман Райли, вытащил оттуда гранату и внимательно рассмотрел.
— Армейская модель, такая же, какая была у Баума.
Он пристально посмотрел на Райли.
— Интересно, как она оказалась у офицера полиции?
— Он больше не офицер полиции, — сказал Харпер. — И он больше не Райли. Отправьте его в Лабораторию биологических исследований. Он им сейчас очень нужен.
Эти слова вызвали у пленника внезапный приступ ярости. Его держали за руки, но ноги его были свободны. Пнув Норриса в живот, он вырвался и попытался выхватить у него гранату. Норрис согнулся пополам, но гранату не выпустил. Райли набросился на него, бессвязно бормоча и исходя пеной. Он издавал странные хныкающие звуки, черты его лица исказились до неузнаваемости.
Один из агентов ударил его дубинкой. Райли пошатнулся, руки его безвольно повисли. Агент нанёс ещё один безжалостный удар. Райли обмяк, словно пустой мешок. Он лежал с закрытыми глазами, сжав губы, с которых срывалось странное бульканье.
— Не люблю тех, кто бьёт в живот, — сказал агент.
Норрис с трудом выпрямился, лицо его побелело. Он протянул агенту фанату.
— Уберите ее куда-нибудь, где она не сможет причинить вреда.
— То же самое касается ее владельца, — напомнил Харпер. — Свяжите его, чтобы он не смог задушить себя собственноручно, и отправьте в Биолабораторию.
— Он?..
— Да. И это моя вина. Он побывал здесь, и это стоило ему его души.
— Я думал, вы можете почуять их приближение, — недовольно сказал Норрис. — Какой смысл охранять вас в радиусе полумили, если они могут запросто войти и…
— Я знал, что он сюда идет.
— Тогда почему не сказали? Я слушал ваш разговор, и мне он показался явно подозрительным. Вы зачем-то пытались его провоцировать. Но поскольку вы не поднимали тревоги, мы…
— Послушайте, — твёрдо заявил Харпер, — сейчас не время объясняться и выяснять причины случившегося. Отправьте его к доктору Лимингу в Биолабораторию, как можно скорее. И не давайте ему ни малейшего шанса покончить с собой по дороге. Я вас прямо предупреждаю — если он не сумеет сбежать, он убьет себя любыми доступными средствами. Его нужно доставить живым и невредимым.
— Хорошо.
Норрис кивнул остальным. Те подняли Райли, который все ещё был без сознания, скованный наручниками по рукам и ногам, и унесли.
В очередной раз промокнув губы, Харпер уныло уставился на руины своего кабинета, пытаясь оправиться от физического и душевного потрясения. Безумные обстоятельства вывернули наизнанку старый закон, сделав непреложным обратное: «Нет больше той любви, аще кто положит души друзей своих за себя».[7]
Ужасно, ужасно!
Вошла Мойра со словами:
— Я забыла все свои деньги, поэтому не смогла…
Она остановилась, широко распахнула глаза и судорожно вздохнула.
— Ради всего святого, мистер Харпер, что случилось?
— Я слишком сильно чихнул.
Перевернув стол и поставив кресло на ножки, он сел и погрузился в размышления, пока Мойра собирала с пола бумаги. Неожиданно Харпер хлопнул себя рукой по лбу и воскликнул:
— Чем старше я становлюсь, тем делаюсь глупее!
Он выскочил на улицу. Мойра стояла на коленях посреди кабинета, уставившись ему вслед.
На тротуаре стояли Норрис и Рауш, сунув руки в карманы и глядя вслед двум быстро удаляющимся полицейским автомобилям.
— Его увезли, — сообщил Норрис. — Передадут Лимингу с рук на руки.
С некоторым сомнением он добавил:
— Надеюсь, вы знаете, что делаете. Если мы и на этот раз ошиблись, проблем не оберешься.
— Вы ещё не имели дела даже с половиной проблем, — поспешно сказал Харпер, — У него дома скрывается целая компания таких же. Более того, у меня есть все основания считать: они поняли, что Райли схватили, как только его оглушили дубинкой. Десять шансов к одному, что они намерены бежать. Вам придётся действовать очень быстро, чтобы задержать их.
— Мы не можем прыгнуть выше головы, — с безразличным видом ответил Норрис, не двигаясь с места.
— Там Макдональд и ещё несколько, — настаивал Харпер. Он раздраженно посмотрел на Норриса, — Так вы собираетесь что-нибудь сделать или я должен заняться этим сам?
— Спокойнее, — с легкой улыбкой посоветовал Норрис. — Мы прекрасно знаем, где живёт Райли. За ним время от времени следили.
— И что?
— Когда его забрали, следующим логичным шагом стала облава у него дома. Туда отправились двадцать человек на пяти машинах. Они схватят любого, до кого сумеют добраться. Потом, если потребуется, мы прибегнем к вашим услугам, чтобы узнать, кто есть кто.
— Значит, вы меня опередили?
— Порой бывает и такое, — снова улыбнулся Норрис. — Не можете же вы всегда и везде быть первым. Никто на такое не способен, будь он хоть семи пядей во лбу.
— Спасибо за напоминание. Пошлите кого-нибудь, пусть поищет вокруг мусорных баков немного пепла, ладно? Хочу посыпать им голову.
Харпер вернулся в контору. Мойра уже успела навести некое подобие порядка. Убрав в шкаф последние разбросанные бумаги, она с грохотом захлопнула дверцу и посмотрела на Харпера, словно многострадальная мать на безответственного ребёнка. Впрочем, его это нисколько не уязвило.
— Спасибо, ангел мой. Иди пообедай.
Подождав, пока она уйдёт, Харпер снял трубку телефона и позвонил по межгороду Лимингу.
— К вам сейчас везут живой экземпляр, и, если повезёт, скоро будет ещё несколько. Только не говорите мне, что вы собираетесь сделать с первым. Не хочу этого знать.
— Почему? — полюбопытствовал Лиминг. — Это кто-то из ваших близких?
— Да. Большой неуклюжий добродушный полицейский, которого я знал много лет. Мне страшно подумать о том, что вы будете его резать.
— Его никто не будет резать. Все, что нам было нужно, мы уже проделали на трупах. Живые жертвы будут использованы в качестве подопытных для испытаний возможной вакцины.
— Каков шанс, что удастся создать подходящее лекарство? — спросил Харпер.
— Есть другая, куда более серьезная проблема, — ответил Лиминг. — А именно — сумеем ли мы найти лекарство вовремя. Мы можем добиться успеха и вместе с тем потерпеть неудачу, если успех придет слишком поздно.
— Вы не ответили на мой вопрос.
— На данном этапе я не готов брать на себя какие-либо обязательства. Мы не единственные, кто этим занимается. В подобной критической ситуации правительство обращается ко всем, кто может оказать помощь, включая частные лаборатории. Кому-то другому может повезти больше, и он найдет решение раньше нас. Все, что мы можем, — работать не щадя сил и молиться.
— Если действенную вакцину удастся создать, она будет безопасной? — продолжал расспрашивать Харпер.
— В каком смысле?
— Не окажется ли лекарство немногим лучше, чем болезнь?
— К чему, черт побери, вы клоните?
— Я хочу вам кое-что сказать, — поколебавшись, продолжал Харпер. — Этот вирус не в состоянии самостоятельно мыслить, точно также, как вы не в состоянии управлять несуществующим автомобилем. Но он может мыслить, когда в его распоряжении есть чей-то мозг. И я знаю, о чем он, в числе прочего, думает. Он смертельно боится менингококка.
— Что? — ошеломленно воскликнул Лиминг.
— Я сообщаю вам совершенно реальный факт. У этого внеземного кошмара есть собственный кошмар. Ни одно живое существо не может одновременно быть им заражено и болеть спинномозговым менингитом. Что-то должно уступить, и уступает именно вирус.
— Откуда вы об этом узнали?
— От одной из жертв. Той самой, которую сейчас везут к вам.
— Каким образом?
— Он сообщил мне об этом, сам того не сознавая. Он назвал источник своего навязчивого страха, а теперь я говорю об этом вам.
Лиминг глубоко вздохнул, глаза его возбужденно вспыхнули.
— Вполне возможно. В самом деле, может быть и так. Область местной инфекции одна и та же. Головной и спинной мозг. Вы ведь понимаете, что это значит — борьба за жизненное пространство.
— Предположим, вы введете кому-то менингококк, — продолжал Харпер, — и человека можно будет считать излечившимся от чужеродной болезни. Но как он отреагирует на само лекарство?
— Это нам ещё предстоит выяснить, — с мрачной решимостью сказал Лиминг.
— Что ж, у меня нет иного выбора, кроме как предоставить разбираться вам. Все, о чем я прошу: помните, что ваш первый подопытный — мой друг.
Положив трубку, Харпер некоторое время сидел за столом, сгибая и разгибая пальцы, потом уронил голову на руки, пробормотав:
— Не кто иной, как Райли и его жена. Бедняги!
Во второй половине дня Норрис вызвал Харпера из кабинета так, чтобы не слышала Мойра.
— Арестовали миссис Райли, миссис Рид и двоих мужчин по фамилии Фарли и Мур. Как выяснилось, женщины — родные сестры. Фарли и Мур были друзьями Ридов. У Мура имелись близкие деловые контакты с братьями Баум. Ясно прослеживается связь и то, каким образом зараза передавалась от одного к другому.
— Они сопротивлялись?
— Ещё как! Когда наши ребята ворвались в дом, там никого не оказалось и входная дверь была открыта. Крысы бросились бежать, но скрыться из виду не успели. Миссис Райли, Фарли и Мура задержали на улице в полумиле оттуда. Потребовалось по трое на каждого, чтобы их скрутить.
— А что с остальными? — спросил Харпер.
— Миссис Рид задержали в магазине, где она пыталась смешаться с толпой. Она дралась, как дикая кошка. Сам Рид предпочел броситься с крыши, чтобы не попасть в руки полиции. Макдональда обнаружили на парковке, где тот пытался угнать машину. Он был вооружен и отстреливался до конца.
— Он мёртв?
— Да. Как и Лэнгли, по той же самой причине. Взять его живым оказалось невозможно.
— А что насчет Гоулда?
Норрис сделал шаг назад.
— В каком смысле — насчет Гоулда?
— Он тоже был там, в доме Райли.
— Вы уверены?
— Уверен.
Норрис не стал возражать, лишь сказал:
— Его и след простыл. Но его обязательно найдут.
Немного подумав, он добавил:
— Сейчас мы отслеживаем всех, кто общался с этой компанией, и арестовываем, как только удается их найти. Таких могут оказаться сотни. Любой, кто оказывался в радиусе ярда от них, может быть задержан для допроса. Так что будьте готовы на них взглянуть, когда мы выстроим их перед вами в ряд.
— Ладно.
— На это могут уйти недели, возможно, месяцы.
— Придется пострадать.
Харпер задумчиво посмотрел на него.
— Вы говорите, в доме Райли было пусто, когда туда прибыли ваши люди?
— Да.
— Кто предупредил их о том, что нужно срочно уходить?
— Никто, — сказал Норрис. — Когда Райли не вернулся вовремя, они встревожились и сбежали.
— Я более чем уверен, — заявил Харпер, — что их предупредили.
— Кто?
— Сам Райли, невольно. Он потерял сознание, и для них этого оказалось достаточно. Они сбежали в тот самый миг, когда один из ваших парней стукнул Райли дубинкой по голове. Они поняли, что его схватили.
— Не понимаю, каким образом, — возразил Норрис.
— Не имеет значения. Я просто говорю вам, что каждый из них сразу же узнает, когда другого выводят из строя.
— В любом случае, что с того?
— В Биолаборатории держат зараженную собаку. У меня такое чувство, что рано или поздно животное сумеет позвать на помощь. Это всего лишь предположение, не более того. Как насчет того, чтобы убедить Джеймсона поставить там охрану?
— Там уже есть охрана. Вы прекрасно знаете, раз сами там были.
— Военная охрана. Она не готова к проблемам такого рода.
— Здесь опознанием врага занимаетесь вы, — сказал Норрис. — Кто будет заниматься этим там?
— Я.
— На таком расстоянии?
— Я отправлюсь туда. Я постоянно нахожусь в центре внимания врага, где бы я ни был. Та собака для них — точка притяжения, как и каждая живая жертва, находящаяся в наших руках.
Стоит собрать все жертвы вместе, и враг, движимый стремлением спасти своих, обуреваемый местью и желанием остаться неузнанным, неминуемо устремится в это место всем скопом, сделав ставку на совместные усилия. Для нас это единственный шанс покончить с противником одним ударом.
— Я свяжусь с Джеймсоном и попрошу его поговорить с генералом Конуэем, — сказал Норрис — План действительно стоит того, чтобы над ним подумать.
— Заодно можете сказать Джеймсону, что я туда уже еду, независимо от того, что он решит.
— Вы не можете так поступить.
— Могу. Только попытайтесь мне запретить и сами увидите, что получится, — усмехнулся Харпер. — Я свободный человек и намерен оставаться таковым без любезного разрешения Конуэя или кого-нибудь ещё.
— Но мы с Раушем должны быть рядом с вами, — возразил Норрис. — И наша задача — стеречь здешнюю ловушку, которая работает; посмотрите только на сегодняшнюю добычу.
— Приманка перемешается к крысиной тропе получше и покрупнее, — ответил Харпер, — Хотите поехать со мной — дело ваше.
Вернувшись в кабинет, он нашёл свой портфель, проверил его содержимое и сказал Мойре:
— Остаешься за старшую. Отправляй продукцию заказчикам, извинись перед ними за мое отсутствие и клади прибыль в банк. Папа отправляется в новое путешествие.
Норрис и Рауш погрузились в машину Харпера, когда тот уже собирался тронуться с места.
— Мы будем сидеть у вас на хвосте, что бы вы ни делали, — заявил Рауш. — Ваш завод остается под охраной. Но если туда явится кто-то из тех, предупредить нас будет некому.
— То же касается и Биолаборатории, которая теперь для них куда более соблазнительная цель.
Харпер вырулил на середину улицы.
— А я не могу находиться в двух местах одновременно.
Следом за ним ехала ещё одна машина с агентами. Проезжая через город, Харпер мысленным взором обшаривал окрестности. Он решил, что на этот раз не упустит даже самый слабый отзвук чуждой мысли. Теперь он сам сидел за рулем и сам отправится за чужаком в погоню.
Но ничего не было слышно. Они выехали за город, так и не ввязавшись в лихорадочное преследование одиночки, маскирующегося в толпе под человека. Это вовсе не значило, что Гоулд или его сообщники сбежали из города; это значило лишь, что они прячутся где-то вне радиуса действия телепатических способностей Харпера.
Спустя час после наступления темноты машина свернула к окруженному забором и тщательно охраняемому месту своего назначения. Норрис немедленно позвонил Джеймсону и коротко доложил ему о последних событиях. Некоторое время спустя Джеймсон перезвонил.
— Вы своего добились, — сообщил Харперу Норрис. — Конуэй распорядился принять особые меры для охраны Биолаборатории.
— Если только я не ошибся в своих расчетах, они нам понадобятся.
Они действительно понадобились.
Атака последовала четыре дня спустя, когда стало уже казаться, будто ничего не произойдёт. И организована она была так, как могли организовать атаку только управляемые чужой волей умы, располагающие информацией двух миров и пытающиеся объединить тактику обоих. План представлял собой компромисс между тайным проникновением и прямым штурмом.
Около полудня к воротам, преграждавшим главный вход, подъехал большой, официального вида автомобиль. Водитель был одет в форму сержанта военной полиции, его единственным пассажиром был седой властный человек в форме четырёхзвёздного генерала. Сержант показал часовому внушительный пропуск с подписью и печатью, украшенный большим гербом. Часовой не спеша взглянул на него, даже не пытаясь открыть ворота. Он почувствовал запах эвкалипта.
— Быстрее! — властно поторопил сержант под суровым взглядом генерала.
Часовой медлил, хотя и слегка нервничал из-за присутствия высокопоставленного командира. За последние несколько дней его хорошо обучили, и он понимал, что ворота должны оставаться закрытыми даже для самого Господа Бога, если только в находящейся рядом будке не раздастся звонок, разрешающий войти.
Звонок не раздался. Наблюдавший за ними из будки за забором агент нажал кнопку. Сигнал задании, находившемся в четверти мили от ворот, привлек внимание Харпера. Прекратив разговор с Раушем, он прислушался и нажал ещё на одну кнопку. Из будки послышался пронзительный писк, и над главным зданием взвыла сирена тревоги.
Вздрогнув, часовой выронил пропуск и направил пистолет на сержанта. Из будки выскочили четверо агентов с оружием в руках. Ещё десяток появились на дороге позади машины.
И снова захваченные внеземным вирусом продемонстрировали своё нечеловеческое презрение к пулям и смерти. С бесстрастным лицом сержант бросил машину вперёд. Часовой выстрелил за две секунды до того, как капот ударил его в грудь. Машина врезалась в самую середину ворот и взорвалась.
Ворота, будка, машина, оба сидевшие в ней, часовой и шестеро агентов были разнесены в клочья. Ещё четверо агентов лежали мертвые. Шестеро стонали возле забора, раненые, но живые.
По дороге промчались два тяжело нагруженных автомобиля и устремились в пролом. Раненые агенты стреляли в них, но безрезультатно.
Ни одна из машин не смогла преодолеть за разрушенными воротами и двадцати ярдов, несмотря на свою бешеную скорость. Тревога была поднята слишком быстро, и к такому повороту событий все заранее приготовились.
Ехавшей впереди машине преградил дорогу восьмитонный танк, изрыгающий огонь из трех амбразур; он обстреливал цель со скоростью две тысячи пуль в минуту. Машину занесло на траве, она перевернулась, разбрасывая вокруг осколки стекла, куски металла и брызги крови. Внутри никто не шевелился.
Машина, следовавшая за ней, остановилась сразу за забором, из нее выскочили восемь человек, которые рассыпались веером и побежали, стараясь не попасть под обстрел. Не обращая на них внимания, танк деловито расплющил их автомобиль.
Чуть дальше послышалось громкое шипение, и перед бегущей восьмеркой поднялось облако густого тумана. Это их не остановило — они продолжали бежать, пока ещё через двадцать ярдов один за другим не упали без чувств.
Двое выронили фанаты, которые сжимали в руках, когда ядовитый туман лишил их сознания. Сработали детонаторы, последовали два коротких взрыва. В воздух полетели комья земли и клочья плоти.
Пока люди в масках уносил и оставшихся шестерых, танк, тарахтя гусеницами, проехал вперёд и перекрыл собой ворота. По другую сторону территории слышались выстрелы и крики — шесть человек застрелили двух патрулировавших периметр часовых, перелезли через забор и угодили в ловушку. Безрассудная тактика, полагавшаяся на успех отвлекающего маневра у ворот.
Спустя пять минут после того, как сражение закончилось, конвой из бронированных автомобилей отправился объезжать окрестности в радиусе пятидесяти миль. Харпер сидел в первом из автомобилей. Спустя два часа он уловил единственный след.
— Туда! — сказал он, показывая на заброшенную ферму.
Итогом облавы стали три трупа и два тяжелораненых пленника.
К рассвету поиски завершились, но никого больше так и не нашли. Харпер вернулся с покрасневшими глазами, растрепанными волосами, сытый всем этим по горло.
— Гоулд был в той, первой машине, — сообщил Норрис.
— Мертв?
— Все мертвы, все девять. Танк хорошо постарался.
Агент пожал плечами.
— Теперь наша задача — выяснить личности всех, включая тех, кого разорвало на куски. Затем мы должны найти всех, с кем они общались, и доставить к вам для проверки. Похоже, мне придётся заниматься этим до скончания лет.
В комнату вошёл Лиминг, бледный и усталый от недосыпания.
— Я хотел бы, чтобы вы пошли взглянуть, — обратился он к Харперу.
Проведя Харпера по длинным коридорам, где на каждом углу стоял вооруженный часовой, Лиминг подошел к ряду забранных толстой решеткой камер и показал на одну из них.
— Что скажете? — с тревогой в голосе спросил он.
Харпер заглянул внутрь. Там, на краю койки, тупо глядя перед собой, сидел Райли в одних трусах и носках. Взгляд его был тусклым, на мясистом лице застыло по-детски удивленное выражение.
— Ну? — поторопил Лиминг, — Вирус побежден?
— Да, — без особой радости ответил Харпер.
— Вы можете с уверенностью сказать, что в его организме вируса больше нет?
— Да.
Поколебавшись, Лиминг мрачно проговорил:
— Я ввел ему то, чего, по вашим словам, он больше всего боялся. Мы должны были попытаться, у нас не было времени ждать, когда будет готова вакцина. Безопасность человечества важнее жизни индивидуума. Я пригласил Готлиба и Матерса с Базы бактериологического оружия, и мы попробовали.
Харпер промолчал.
— Это действительно оказалось лекарством, — продолжил Лиминг. — Физически оно не вызывает побочных эффектов. С этой точки зрения у него нет никаких симптомов менингита. И все же ему пришлось заплатить некоторую цену. Я это знаю, но мне нужно ваше подтверждение.
Он посмофел на Харпера, словно надеясь на один шанс из тысячи, что окажется неправ.
— Какова эта цена?
— Безумие, — сказал Харпер.
— Мне жаль это слышать.
Лиминг немного помолчал, ощущая горький вкус победы, затем со слабой надеждой проговорил:
— В соседней камере — ещё один. По фамилии Мур.
Харпер подошел к решетке.
— То же самое, — заявил он.
А потом внутри у него словно что-то взорвалось, и он рявкнул:
— Им лучше было бы умереть! Слышите? Их мозги превратились в кашу, от их разума ничего не осталось, им лучше было бы умереть!
— Их и так можно считать мертвыми, — ответил Лиминг, словно защищаясь, — Они уже были мертвы, когда их ко мне доставили. Я не могу восстановить потерянную человеческую душу, не могу ее вернуть. У науки есть свои пределы. Когда же она научится творить такое, она перестанет быть наукой. Самое большее, что мы можем сделать — защитить общество, уничтожив источник инфекции. И это нам удалось.
— Знаю, знаю. Не думайте, будто я в чем-то обвиняю вас или кого-то другого. — Харпер успокаивающе похлопал Лиминга по плечу. — И не вините себя. Это просто моя нелогичная привычка — сожалеть о самых отвратительных жизненных фактах, даже если они непреложны.
— Все, что можно будет сделать, — будет сделано, — заверил Лиминг, слегка приободрившись. — Мы введем всем такую же вакцину — по крайней мере, это быстро и надежно. Потом ими займутся лучшие специалисты по душевным болезням. Это уже не моя область, но я бы не стал говорить, что им невозможно помочь. Возможно, другим врачам удастся вернуть их к нормальной жизни.
— Никогда, — уверенно заявил Харпер. — Поле боя у лаборатории — бесплодная земля, изрытая воронками, усыпанная обломками и пропахшая запахом разложения. Точно так же выглядят их мозги.
Он ушёл, нервно ломая пальцы. Война за планету была выиграна — как обычно, благодаря тому, что некоторые пожертвовали собой ради многих. Некоторые — лучшие представители человечества. Так всегда было и так всегда будет.
Прошло ещё два года, прежде чем стихли последние отголоски сражения. Это случилось, когда Харпера вызвали, чтобы дать заключение о небольшой группе напуганных людей, найденных наконец в самых отдаленных местах. Они были последними из общавшихся с зараженными. Как оказалось, от внеземного вируса никто из этих людей не пострадал.
За долгое время Харпер проверил восемь с лишним тысяч подозреваемых, многих из которых доставили из-за океана при содействии предупрежденных и бдительных правительств других стран. В первую неделю он обнаружил четырех мужчин, которые уже не были людьми, а во вторую неделю — одну такую женщину. После не нашлось ни одного чужака. Мир очистился от инопланетной заразы.
Пропавший космический корабль был найден на глубине в шестьсот футов на дне залива Пьюджет-Саунд, и его до сих пор по частям постепенно поднимали на поверхность. Ученые занимались разработкой надежных средств защиты для второй венецианской экспедиции и искали эффективное оружие, с помощью которого можно было бы освободить вендов, подвижных лемуроподобных смышленых созданий, которые умели говорить.
«Вар сильвин, венд?»
Лунная строительная компания выиграла процесс, и власть имущие на законных основаниях получили по рукам. Награда в пять тысяч долларов положила начало фонду в помощь семьям астронавтов, и общая сумма уже превысила миллион. С точки зрения Харпера, на данный момент это были два самых приятных события.
Но никто больше не распахивал могучей рукой его дверь, никто не сбрасывал с его стола бумаги, чтобы усесться на столешницу, никто не отнимал у него время для обмена оскорблениями. Райли был далеко, в большом сельском доме, где помогал ухаживать за садом, выполнял мелкие поручения, улыбался чирикающим воробьям. Когда приходило время сна, его укладывали в постель. Как и остальные ему подобные, он стал большим ребёнком и никогда уже не мог сделаться другим. Никогда, никогда, никогда.
Что касается самого Харпера, последствия всей этой истории должны были остаться с ним навечно. Не только в воспоминаниях, но и в повседневной жизни.
Он расширил свой бизнес, занявшись производством вспомогательной продукции. На его заводе теперь работали сорок человек. Один из них, Вайсс, был не только опытным инженером, но и тайным правительственным агентом — глазами Конуэя. Можно было, конечно, уволить этого человека, ослепив таким образом Конуэя, — но тогда к Харперу приставили бы кого-нибудь другого. И избежать этого не было ни малейшей возможности.
Его почту просматривали. Много раз Харпер подозревал, что его телефон прослушивается. Каждый раз, когда он отправлялся куда-нибудь на машине или в самолете, кто-то неотступно следовал за ним. Раз в месяц звонили Норрис или Рауш и заводили разговор о пустяках с целью дать понять, что память у властей долгая и они ничего не прощают.
Им требовалось постоянное доказательство того, что Харпер останется единственным телепатом до конца своих дней, или же, напротив, свидетельство того, что рыбак рыбака начинает видеть издалека. Одного Харпера было вполне достаточно. Двое были бы уже опасны. Десяток телепатов могли бы вызвать немалый кризис.
Несмотря на то что дела у Харпера шли все лучше, он был раздражен, разочарован и отчаянно одинок. Он испытывал обжигающее душу одиночество редкого зверя в зоопарке, которого постоянно разглядывают сотни любопытных. Порой Харперу казалось, что его бы с удовольствием пристрелили и набили из него чучело, если бы не теоретическая возможность повторения недавних событий. Он мог снова понадобиться властям.
Да, его боялись, но куда больше боялись другого.
Из этой ситуации не было иного выхода, кроме как с головой уйти в работу, сосредоточиться наделе, выбросив из головы все остальное, — чем Харпер и занимался, по мере сил. Завод вырос, микроманипуляторы стали лишь малой частью его продукции. Харперу была уготована судьба богатого человека, запертого в тюрьме размером с весь мир.
Прошло ещё тридцать месяцев — всего четыре с половиной года. А потом случилось чудо. В это невозможно было поверить, но так оно и было.
Харпер собирался вывести машину с парковки, как вдруг ощутил быстро промелькнувшую чужую мысль. Ему показалось, будто его ударили по голове. Направление и расстояние определились автоматически — примерно четыре мили к югу. Расстояние, намного превышавшее его обычный радиус восприятия.
Чувствуя, как вспотела лежащая на ручке дверцы ладонь, Харпер стоял и вслушивался, ища источник мыслей… И нашёл его. Источник не был внеземным — так показалось из-за того, что он был новым и странным, никогда не встречавшимся прежде. Он был мощным и чистым, отличавшимся от других мысленных потоков, как шампанское отличается от воды.
Харпер послал мысленный импульс и тут же получил ответ, в котором чувствовалось такое же потрясение, какое испытывал он сам. Он сел в машину, чувствуя, как дрожат руки. Мысли возбужденно бурлили в голове, под ложечкой слегка посасывало. Некоторое время он сидел, глядя сквозь ветровое стекло, словно погрузившись в мечты. Наконец поехал в большой ресторан и заказал обед.
Она сидела в одиночестве за столиком в противоположном конце зала. Рыжеватая блондинка, невысокая, пухленькая, лет тридцати с небольшим. Лицо в симпатичных веснушках, носик слегка вздернут. Девушка ни разу не взглянула в его сторону — и Харпер, уходя, не обратил на нее никакого внимания.
После этого они часто встречались, ни разу не приближаясь друг к другу и не обмениваясь ни единым словом. Иногда он обедал в одном месте, а она пила кофе в другом, на расстоянии в полмили. Порой он о чем-то рассеянно думал у себя в кабинете, а она погружалась в задумчивость в далёком магазине. Они ходили на один и тот же спектакль: он сидел в одной части зала, она — в другой, и оба почти не замечали представления.
Они ждали — ждали, когда обстоятельства изменятся таким естественным образом, чтобы не возбудить подозрений у наблюдателей. Оба знали, что подобный случай приближается. На пальце Мойры появилось кольцо с бриллиантом.
В положенное время Мойру проводили с поздравлениями и свадебным подарком. На объявление о поиске ее преемницы откликнулись двадцать девушек. Харпер побеседовал со всеми одинаково вежливо, задавая одни и те же вопросы и не выказывая предпочтений ни одной из кандидаток.
Наконец он выбрал Фрэнсис, рыжеватую блондинку с полноватой фигурой и вздернутым носиком.
Десять дней спустя со своим обычным визитом явился Норрис, посмотрел на новенькую и одарил ее приятной улыбкой, мысленно решив, что девушка вполне симпатичная, но не более того. Он завел с ней пустяковый разговор, в то время как Харпер слушал, мечтательно уставившись в некую точку за спиной агента.
«В пятидесятый раз — выйдешь за меня замуж?»
«В пятидесятый раз — да. Но тебе придётся потерпеть. Не все сразу».
— Так вот, этот парень сунул управляющему пачку документов, подтверждавших, что он — банковский служащий из головной конторы, — болтал Норрис. — Управляющий повелся, и…
Агент прервал рассказ и проговорил уже громче:
— Эй! Вы меня слушаете?
— Конечно. Продолжайте. Не могу дождаться развязки истории.
«Я не хочу терпеть. Не хочу ждать. Я хочу жениться на тебе сейчас же».
«Ты сам прекрасно знаешь — мы должны быть осторожны».
«Я хочу, чтобы у нас были дети, такие же, как мы».
«Подожди!»
Она вставила лист в пишущую машинку, поправила бумагу и улыбнулась. Лицо ее порозовело.
— Эго его и погубило, — закончил Норрис, пребывая в полном неведении о только что разыгравшейся немой сцене. — Он на всю жизнь оказался связан по рукам и ногам.
— Разве все мы не связаны точно так же? — заметил Харпер, ничем не выдавая своей радости.
Он знал, что снова зря высунул нос, но отступать было уже слишком поздно. С ним так бывало с раннего детства — он принимал вызов и тут же сожалел об этом. Говорят, на ошибках учатся; будь так, человечество уже давно избавилось бы от глупости. В своё время он получил немало жизненных уроков, но большая их часть забылась через неделю. Итак, в очередной раз он попал в переплет; теперь, конечно, придётся выкручиваться самому.
Он постучал в дверь ещё раз, чуть сильнее, но не слишком назойливо. За стеной скрипнуло кресло и хриплый голос с оттенком явного нетерпения ответил:
— Войдите!
Войдя в комнату, он встал у стола по стойке «смирно»: подбородок вздернут, руки по швам, ступни развернуты под углом сорок пять градусов.
«Как робот, — подумал он, — как чертов робот».
Адмирал флота Маркхэм оглядел его из-под кустистых бровей. Холодный взор медленно скользнул с ног до головы и обратно.
— Ты кто такой?
— Офицер-разведчик Джон Лиминг, сэр.
— Ах да. — Взгляд Маркхэма на мгновение застыл, и вдруг он прорычал: — Застегни ширинку!
Лиминг смущенно потупился:
— Не могу, сэр. Молния сломалась.
— Так почему же ты не зашел к портному? Для этого на базе и существует мастерская, верно? Неужели твоему командиру нравится, когда его люди вваливаются ко мне в таком виде? Ты что себе, черт побери, позволяешь?
— У меня на это не было времени, сэр. Молния сломалась всего несколько минут назад, — объяснил Лиминг.
— Это правда? — Адмирал флота Маркхэм откинулся в кресле и нахмурился. — Идет война, галактическая война. Для того чтобы успешно вести ее и победить, мы должны целиком и полностью полагаться на наш космический флот. И чертовски скверно, когда флот идет в бой с расстегнутыми штанами.
Поскольку адмирал явно ждал ответа, Лиминг не замедлил его дать.
— При всем уважении к вам, сэр, я не считаю, что это так уж важно. В бою человеку все равно, что у него со штанами. Главное — остаться в живых.
— Согласен, — кивнул Маркхэм, — Однако меня беспокоит другое — ведь уставу могут не соответствовать и иные, более важные вещи. Если наши добровольцы не избавятся от гражданских привычек в мелочах, они определенно проиграют в главном. Подобные ошибки могут стоить жизни.
— Да, сэр, — ответил Лиминг, недоумевая, к чему тот клонит.
— Возьмем, к примеру, новый неиспытанный корабль, — продолжал Маркхэм, — Если он ведет себя так, как это предусмотрено конструкторами, то все как нельзя лучше. А если нет… — Он не закончил фразу и, помолчав, добавил: — Мы объявили набор добровольцев в дальние разведывательные патрули. Ты вызвался первым. Я хочу знать — почему.
— Если нужно выполнить работу, то ведь кто-то же должен за нее взяться, — уклончиво ответил Лиминг.
— Это я и так прекрасно понимаю. Но я хочу знать конкретно: почему ты пошёл добровольцем. — Он сделал паузу, а потом настойчиво потребовал: — Давай говори! Я не стану наказывать парня, идущего на такой риск, если он скажет мне правду — какой бы она ни была.
Почувствовав одобрение адмирала, Лиминг начал:
— Я люблю действовать. Люблю работать в одиночку. Терпеть не могу всю эту муштру на базе. От нее меня просто тошнит. Смирно, вольно, грудь колесом, живот убрать, ботинки надраить, постричься, не смотри на меня как придурок, отставить разговорчики… Я квалифицированный пилот-разведчик, а не манекен для словесных упражнений горлодеров в форме. И хочу заниматься делом, которое мне по душе, вот и все.
Маркхэм не выказал гнева. Напротив, он понимающе кивнул.
— Большинство из нас считает так же. Земляне — непоседливый народ. Ты думаешь, мне интересно торчать здесь, за столом, когда разворачивается главное сражение? — Не ожидая ответа, он добавил: — Я не хочу убивать время на тех, кто пошёл в добровольцы из-за несчастной любви или для того, чтобы потом хвастать напропалую. Мне нужен опытный пилот, одиночка и непоседа.
— Да, сэр.
— Кажется, ты подходишь. Пилотское удостоверение у тебя первоклассное. Но дисциплинарная карточка — хуже некуда. — Адмирал с каменным лицом уставился на Лиминга. — Два случая невыполнения приказа, четыре случая дерзкого поведения и неповиновения. Один раз ты встал в строй в фуражке, надетой задом наперед. Какого черта тебе это понадобилось?
— Накатило настроение, когда хочется всех послать, сэр, — объяснил Лиминг.
— Да? В таком случае ты — ходячая обуза. Без тебя на базе все вздохнут спокойно.
— Да, сэр.
— Как тебе известно, мы, вместе с несколькими союзниками, сражаемся с крупным космическим сообществом, которое возглавляют латиане. Размеры сил врага нас не беспокоят. Там, где мы уступаем в количестве, мы превосходим в умении и эффективности. Наш боевой потенциал огромен и быстро растет. В конце концов мы с этих латиан шкуру сдерем заживо.
Поскольку Лимингу надоело поддакивать, он воздержался от комментариев.
— У нас есть одно серьезное затруднение, — сообщил Маркхэм. — Отсутствие точной информации о вражеских тылах — я имею в виду глубокие космические тылы. Мы знаем, на какую ширину раскинулось сообщество, но не представляем, как глубоко оно уходит в звездное пространство. С другой стороны, враг тоже не имеет о нас подобной информации; но это уже его проблема.
Лиминг опять промолчал.
— Продолжительность полета обычного боевого корабля не позволяет разведчику копнуть поглубже тылы Сообщества. Мы справимся с этим затруднением, когда захватим пару-тройку их баз на планетах, близких к фронту, — вместе с ремонтным и заправочным оборудованием. Однако мы не можем ждать так долго. Нашей разведывательной службе требуются точные данные — и как можно быстрее. Ясно?
— Да, сэр.
— Отлично! Итак, мы создали новый сверхскоростной корабль-разведчик. Я не имею права объяснять тебе все принципы его устройства, кроме одного: в нем нет цезиевых ионных двигателей. Его силовая установка строго засекречена. Поэтому он не должен попасть в руки врага. В крайних обстоятельствах пилот обязан уничтожить корабль, даже если это означало бы его собственную смерть.
— Полностью уничтожить корабль, пусть даже небольшой, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, сэр.
— Только не этот, — возразил Маркхэм. — В его силовом отсеке расположен мощный заряд взрывчатки. Пилоту нужно лишь нажать кнопку, чтобы двигатель разнесло на мелкие кусочки.
— Понятно.
— Заряд — единственная взрывчатка на борту. У корабля нет ни пушек, ни управляемых ракет, ни другого оборудования. Это предельно облегченная машина, в которой ради скоростных качеств пожертвовано всем лишним; его единственное спасение — шустро смыться подобру-поздорову. А на это, уверяю тебя, корабль вполне способен. Вруби все двадцать двигателей — и никто в нашей галактике не сможет тебя догнать.
— По мне — неплохо звучит, сэр, — одобрительно заметил Лиминг, облизывая губы.
— Это отличный корабль. Он просто обязан быть отличным. Единственное, что нам неизвестно, — достаточно ли он хорош, чтобы вынести все передряги долгого, очень долгого полета. Самая ненадежная часть любого космического корабля — дюзы. Рано или поздно они выгорают. Меня тревожит именно это. На новом корабле дюзы защищены специальной внутренней обшивкой; теоретически, они должны выдержать многие месяцы работы. Но на практике может и не получиться. Понимаешь, к чему я клоню?
— Ни ремонта, ни запчастей на вражеской территории и никакого способа вернуться обратно, — кивнул головой Лиминг.
— Верно. Причём корабль должен быть уничтожен. И с этого момента пилот, если ему удалось выжить, окажется один, совсем один в просторах Вселенной. Шансов вновь увидеть человечество у него практически никаких.
— Бывают ситуации и похуже. Я бы предпочел остаться живым неизвестно где, чем трупом здесь. Пока живешь — надеешься.
— Ты все ещё хочешь рискнуть?
— Конечно, сэр.
— Тогда пеняй, несчастный, на себя, — с мрачным юмором произнёс Маркхэм — Ступай по коридору, седьмая дверь направо. Доложить полковнику Фармеру. И скажи, что тебя прислал я.
— Есть, сэр.
— Но сначала попробуй застегнуть свою чертову ширинку. Сейчас же, при мне!
Лиминг покорно повторил попытку. Молния застегнулась как по маслу. Он изумленно уставился на адмирала с выражением оскорбленной невинности.
— То-то, — многозначительно промолвил Маркхэм. — Я сам начинал с рядовых и ещё не забыл такие проделки. Меня не проведешь!
Полковник Фармер из военной разведки оказался тучным и краснолицым. Несмотря на туповатый вид, он был весьма проницателен. Когда Лиминг вошёл в кабинет полковника, тот изучал огромную карту звездного неба, висевшую на стене. Фармер резко обернулся, будто ожидал удара в спину.
— Тебя что, не учили стучаться перед тем, как войти?
— Учили, сэр.
— Почему же ты не постучал?
— Забыл, сэр. Я размышлял о разговоре, который только что был у нас с адмиралом Маркхэмом.
— Это он послал тебя ко мне?
— Да, сэр.
— А, такты — тот самый пилот дальней разведки? Не думаю, что коммодор Крутт расстроится, когда ты уйдешь от него. Ты ведь у коммодора как бельмо на глазу, верно?
— Нет, сэр, — возразил Лиминг, — просто у него в заднице стреляет, когда он пытается сесть на меня верхом.
— В армии к подобным вещам приходится привыкать.
— Извините, сэр, но я не согласен. В армию идут, чтобы воевать с врагом, а не по каким-то другим соображениям. Я не малолетний преступник и не нуждаюсь в том, чтобы коммодор или кто-то там ещё меня перевоспитывали.
— Здесь вы с ним расходитесь. Он поборник дисциплины. — Фармер усмехнулся собственным мыслям и добавил: — Крутт по фамилии, да и нравом крут. — Некоторое время он разглядывал собеседника, потом продолжил более серьезно: — Ты выбрал себе нелегкую работу, парень.
— Это меня не беспокоит, — заверил его Лиминг. — Рождение, женитьба и смерть тоже нелегкий труд.
— Ты рискуешь никогда не вернуться.
— Ну и что… Все мы когда-нибудь отправимся в путь, из которого нет возврата.
— Не стоит говорить об этом с таким мрачным удовольствием, — заметил Фармер. — Ты женат?
— Нет, сэр. Каждый раз, когда у меня к этому идет дело, я залезаю в кровать и отлеживаюсь, пока не пройдет охота.
— Боже! — простонал Фармер, возведя глаза к потолку.
— А вы чего ожидали? — несколько агрессивно осведомился Лиминг. — Пилот-разведчик работает в одиночку. Он — словно жук в консервной банке; ему волей-неволей приходится приучать себя обходиться без многого, особенно без общения. Удивительно, на какие лишения способен человек, если как следует постарается.
— Ну-ну, — успокоил его Фармер. Он указал на звездную карту. — Вот эти светлые точки обозначают вражескую передовую. Звездная туманность за ними — неисследованное пространство. Сообщество может оказаться значительно слабее, чем мы предполагаем, так как его фронт — тоньше тонкого. Или, напротив, оно может быть гораздо более мощным, так как его влияние распространяется далеко в глубины галактики. Единственный способ выяснить, с чем нам придётся столкнуться, — провести глубокий рейд по тылам врага.
Лиминг промолчал.
— Мы намерены направить специальный корабль-разведчик вот в этот район, где занятые противником миры далеко отстоят друг от друга. Здесь оборона Сообщества несколько рассредоточена, а средства обнаружения относительно редки, — Фармер ткнул пальцем в тёмное пятно на карте. — Учитывая скорость нашей новой машины, можно надеяться, что у неприятеля навряд ли хватит времени, чтобы тебя опознать. У нас есть все основания полагать, что ты сможешь проскользнуть в тыл без всяких затруднений.
— Надеюсь, — кивнул Лиминг, сообразив, что от него ожидают ответа.
— Единственное опасное место находится вот здесь. — Передвинув палец на дюйм, Фармер указал на яркую звезду. — В этой системе, принадлежащей латианам, находятся как минимум четыре большие базы их космического флота. Если туг будут болтаться их патрули, они могут перехватить тебя — скорее случайно, чем преднамеренно. Поэтому мы вышлем сильный эскорт, который прикроет тебя в начале пути.
— Это неплохо.
— Если эскорт вступит в бой, ты не должен ввязываться. В любом случае это бесполезно, так как на твоем корабле нет боевого вооружения. Ты воспользуешься тем, что противника отвлекут, смоешься из зоны обстрела и проскочишь через передовые позиции Сообщества. Ясно?
— Да, сэр.
— Дальше тебе придётся проявить личную инициативу. Запомни — нам все равно, как далеко тянутся миры с разумной жизнью; можно лететь до потери пульса и не добраться до конца. Нам только нужно знать — как далеко за передовой находятся миры, поддерживающие регулярную связь с Сообществом. Если встретишь обитаемую планету, которая снюхалась с Сообществом, немедленно сообщи на базу все, что сможешь разузнать.
— Есть, сэр!
— Как только ты убедишься, что достиг конца контролируемого неприятелем пространства, немедленно возвращайся. Если возможно, сохрани корабль. Если нет, его придётся превратить в груду металлолома. Ты ни в коем случае не должен бросать его в открытом космосе, топить в океане и так далее. Корабль должен быть уничтожен. Маркхэм тебе об этом уже говорил?
— Да, сэр.
— Отлично. Тебе дается сорок восемь часов, чтобы уладить личные дела. Потом ты должен прибыть в десятый космопорт. — Фармер протянул руку. — Желаю удачи.
— Полагаете, она мне пригодится? — усмехнулся Лиминг. — У вас ведь на лице написано, что вы сильно сомневаетесь в том, что снова увидите меня. Но я вернусь. Хотите пари?
— Нет, — ответил Фармер, — я никогда не спорю, мне жутко не везет. Но если ты вернешься, я своими руками уложу тебя в постельку.
— Ловлю на слове, — предупредил Лиминг.
Он вернулся в свою крохотную комнатку и обнаружил, что ее уже занял какой-то парень. Этот тип смущенно уставился на него.
— Ты Лиминг?
— Точно.
— Я Дэвис, Джек Дэвис.
— Приятно познакомиться, — кивнул Лиминг и, достав чемоданы, принялся их собирать, небрежно швыряя внутрь рубашки, воротнички и носовые платки.
Сидя на кровати, Дэвис сообщил:
— Мне сказали, что я могу занять твою комнату, потому что ты сегодня уезжаешь.
— Все правильно.
— Далеко собрался?
— Точно не знаю. Возможно, слишком далеко.
— Ты рад, что уезжаешь?
— Ещё бы! — Лиминг изобразил восторг.
— Не могу сказать, что осуждаю тебя, — произнёс Дэвис и мрачно задумался. Потом сказал: — Я прибыл сюда пару часов назад и доложился дежурному офицеру Базы. Таких деспотов поискать, — И он выдал сжатое, неприукрашенное описание коммодора Крупа. — А как его зовут?
— Чепуховер, — с готовностью сообщил Лиминг.
— Да? Какая необычная фамилия…
— Ничего подобного. — Закрывая чемодан, Лиминг надавил на крышку коленом, защелкнул один замок и взялся за второй. — Это имя старо как мир. Ты наверняка уже слышал о Чепуховерах, ведь правда?
— Да, действительно…
— Ну, в такой дыре их предостаточно.
— Пожалуй, ты прав. Чепуховер только разок глянул на меня и тут же заорал: «Постричься!» — Дэвид уныло погладил ежик на макушке. — Ну, пошёл я, постригся. Что же это за космический флот? Только появишься, так сразу и норовят оболванить! Как ты думаешь, что было дальше?
— Тебе выдали щетку и расческу.
— Вот именно, — Он опять потёр макушку. — Только зачем?
— По той же причине, почему они делают все остальное, — объяснил Лиминг, — МПМ.
— МПМ? Что это такое?
— Это девиз ребят из резерва. Тебе придётся повторять его по двадцать раз на дню. Мысли Пачкают Мозги.
— Понятно, — сказал Дэвис, приняв озабоченный вид.
— Единственный способ избежать всего этого — поссориться с Крупом. Тогда он избавится от тебя — после того, как вконец достанет.
— Кругг? А это кто?
— Чепуховер, — быстро поправился Лиминг. — Ребята за глаза зовут его Круп. Если не хочешь неприятностей, никогда не называй его Крупом в лицо. Он любит, чтобы к нему обращались «мистер Чепуховер».
— Спасибо, что подсказал, — с благодарностью отозвался ничего не подозревающий Дэвис.
— Не за что. Приподними-ка задницу с койки — мне нужно достать пижаму.
— Извини. — Дэвис привстал, потом уселся снова.
Запихав пижаму в чемодан, Лиминг закрыл его и тщательно осмотрелся.
— Вот, пожалуй, и все. Война затянулась в связи с полным отсутствием исправных застежек на штанах. Эту информацию я получил из самых верхов. И меня отправляют ускорить победу. Так что теперь всем вам остается посиживать спокойно да считать дни. — Он направился к двери, держа в каждой руке по чемодану.
Опять поднявшись с кровати, Дэвис неловко пробормотал:
— Удачной посадки.
— Спасибо.
Первым, кого встретил Лиминг в коридоре, был коммодор Крутт. Слишком навьюченный, чтобы отдать честь, он по-устав-ному сделал равнение налево, на что Крутт ответил коротким кивком. Коммодор прошёл мимо и вошёл в комнату. Из-за двери раздался его громкий хриплый голос:
— А, Дэвис! Значит, с жильем уже устроился. Сегодня ты мне не понадобишься, так что можешь вылизывать этот свинарник, чтобы подготовиться к моему вечернему обходу.
— Так точно, мистер Чепуховер!
— Что?!!
Лиминг покрепче ухватил чемоданы и дал деру.
Корабль был просто загляденье — такого же диаметра, как обычная разведывательная ракета, но раза в два длиннее. Эти пропорции придавали ему вид не одноместного поискового судна, а скорее миниатюрного крейсера. Стоя вертикально, он, казалось, доставал носом почти до самых облаков.
Внимательно разглядывая корабль, Лиминг поинтересовался:
— А есть ещё такие же?
— Три, — ответил Монтичелли, главный инженер космопорта, — Все они упрятаны в других местах под усиленной охраной. Строгий приказ сверху гласит, что корабли этого типа можно использовать лишь по очереди. Пока твой не возвратится, второй посылать нельзя.
— Значит, я иду первым в списке, да? А если я не вернусь? Что, если машину придётся уничтожить, а вы не сможете ничего узнать?
Инженер пожал плечами.
— Это забота не моя, а Военного совета. Я только подчиняюсь директивам сверху, что тоже не сахар.
— Хм! Может быть, они установили какой-то срок, в который я должен уложиться? А если я не вернусь вовремя, меня будут считать пропавшим без вести.
— Они об этом ничего не сказали?
— Нет.
— Тогда и тебе нечего волноваться. Жизнь и так слишком коротка. А во время войны для многих становится ещё короче. — Монтичелли хмуро посмотрел на небо. — Каждый раз, когда корабль взлетает, я никогда не знаю, увижу ли его снова.
— Правильно, настроение перед стартом нужно поднимать, — сказал Лиминг. — Да вы просто весельчак!
— Извини, парень, я совсем забыл, что на этот раз летишь ты, — усмехнулся инженер и кивнул в сторону расположенного неподалеку здания: — Там у нас стоит дубликат носовой кабины, специально для тренировок. С неделю тебе придётся изучать новые приборы и правила пользования субпространственной связью. Можешь начинать, когда захочешь.
— Главное, что меня волнует, — это автопилот, — заявил Лиминг. — Он должен быть абсолютно надежным. Нельзя неделями лететь без сна, а если корабль несется без руля и без ветрил, тут уже не вздремнешь. По-настоящему хороший автопилот — все равно что добрая фея.
— Послушай, сынок, если бы автопилот мог не только держать курс, но ещё и думать, и сам передавать сведения, мы послали бы корабль без тебя. Но ты не волнуйся, — Монтичелли снисходительно похлопал собеседника по плечу, — тут установлена лучшая модель. Он позаботится о корабле — даже если ты устроишь себе медовый месяц и космос совсем вылетит у тебя из головы!
— Я вижу тут единственное сходство, — бросил Лиминг. — В обоих случаях мне пришлось бы поднапрячься.
Он пошёл к зданию и следующую неделю почти не вылезал из тренировочной кабины.
Взлет состоялся через час после заката. Черный бархат ясного неба был усеян звездами. Трудно было представить, что где-то далеко, на невероятном расстоянии отсюда, плывут в космической тьме неисчислимые обитаемые миры, между которыми осторожно пробираются корабли Сообщества — в то время как флоты Земли, Сириуса, Ригеля и других союзников несут патрульную службу по всему необъятному фронту.
Длинные цепочки дуговых фонарей слегка подрагивали под легким ветерком, пролетающим над огромным полем космопорта. За барьерами, ограждавшими стартовую площадку, стояла группа людей: отсюда, с высоты, Лиминг не мог их как следует разглядеть. Наверное, они собрались понаблюдать за взлетом. Он скорчил гримасу и представил, как корабль падает и вся эта свора, будто наскипидаренная, мчится к убежищу. Ему не пришло в голову, что в случае аварии он навряд ли сумел бы насладиться этим зрелищем.
Из маленького динамика, расположенного на стене кабины, раздался голос:
— Пилоту приготовиться.
Он нажал на кнопку. Что-то щелкнуло, корабль взревел и содрогнулся. Огромное круглое облако пыли и пара прокатилось по бетону и скрыло из виду барьеры. Надсадный рев и вибрация продолжались; Лиминг сидел спокойно, внимательно наблюдая за приборной панелью. Стрелки двадцати указателей поползли вправо, дернулись и замерли. Все двадцать кормовых дюз были готовы к работе.
— Пилот, все в порядке?
— Да.
— Можете стартовать, — Пауза. — Ни пуха ни пера!
— К черту!
Перед тем как мягко подать на себя рукоятку тяги, он ещё с полминуты продувал дюзы. Дрожь усилилась, рев постепенно перешёл в вой, иллюминаторы кабины затуманились, и небо потускнело.
Целую секунду, показавшуюся ему вечностью, корабль покачивался, стоя на хвосте. Затем медленно пополз вверх: фут, ярд, десять ярдов. Вой перешёл в визг. Внезапно скорость подъема резко возросла, словно корабль получил хороший пинок в зад. Он рванулся ввысь. Сто футов, тысяча, десять тысяч. Корабль пронзил облака и устремился в ночное небо. Иллюминаторы очистились. Вокруг сияли мириады звезд, огромным шаром висела Луна.
Динамик слабо проскрипел:
— Отличная работа, пилот.
— Я всегда работаю отлично, — отозвался Лиминг, — До встречи в сумасшедшем доме.
Ответа не последовало. Внизу понимали, что он ощущает чувство безграничной свободы и безнаказанности, так называемый взлетный хмель. Ему было подвержено большинство пилотов — когда родная планета оставалась за кормой корабля, а впереди виднелись только звёзды. Симптомы заключались в язвительных замечаниях и ругани, которые дождем сыпались с небес на Землю.
— Пойди постригись! — орал в микрофон Лиминг. Он так и покатывался от смеха в своем кресле, пока корабль набирал скорость, — И вылижи этот свинарник! Тебя учили, как отдавать честь? Мысли Пачкают Мозги!
На Земле по-прежнему молчали.
Но внизу, в космопорту, в башне управления полетами, дежурный офицер повернулся к Монтичелли и сказал:
— Знаешь, мне кажется, что Эйнштейн не довел дело до конца.
— Что ты имеешь в виду?
— У меня есть гипотеза — по мере приближения к скорости света умственные способности у человека стремятся к нулю.
— Возможно, в этом что-то есть, — признал Монтичелли.
— Свинина с бобами, свинина с бобами, господи, опять свинина с бобами, — быстро затихая, верещал динамик в башне управления. — Снимай штаны, потому что я хочу проверить твоё зрение. Теперь вдохни. Крутт, от которого все мрут, а…
Дежурный офицер отключил связь.
Эскорт присоединился к нему в Сирианском секторе; встреча произошла неожиданно — в то время, когда он спал крепким сном. Сигнал вызова включил сирену, пронзительный вой которой заставил его вылететь из койки. Несколько секунд он недоуменно озирался вокруг, пол вибрировал под его ногами, в голове отдавалось мерное тиканье автопилота.
— Зерн кайд уит? — проскрипел динамик. — Зерн кайд уит?
Это был кодированный запрос о принадлежности его судна.
Усевшись в пилотское кресло, Лиминг повернул ручку передатчика, который выбросил в пространство короткую серию цифр. Затем он протер глаза и поглядел на экран переднего обзора. Невооруженным глазом он мог видеть только мириады звезд, мерцавших в темноте.
Лиминг включил инфракрасные датчики: теперь по экрану параллельно его курсу полз ряд светящихся точек. Вторая группа кораблей, выстроившихся клином, маячила далеко впереди. Конечно, он увидел не сами суда, а тепловое излучение, которое испускали их раскалённые добела дюзы и шлейфы выхлопных газов.
— Кифа! — раздалось из динамика: это означало «все в порядке».
Лиминг заполз обратно в койку, натянул на лицо одеяло и положился на автопилот. Минут через десять он начал дремать: ему уже пригрезилось, будто он спит в открытом космосе, где уже никто не сможет его достать. Вдруг, отставив код, динамик рявкнул на нормальном языке:
— Сбавь ход, пока мы тебя не потеряли!
Он подпрыгнул как ужаленный, сел и тупо уставился на передатчик. Кто-то только что говорил с ним — голосом, которым отдают команды на плацу. Или ему послышалось? Лиминг подождал немного, но ничего не произошло, и он опять прилег. Динамик тут же нетерпеливо заорал:
— Ты что, оглох? Убавь скорость, пока мы тебя не потеряли!
Раздраженный Лиминг вылез из-под одеяла, сел за пульт управления и неторопливо приступил к работе. Передний тормозной двигатель выпустил две струи пара, тут же пролетевшие вдоль бортов корабля. Кормовые дюзы уменьшили тягу. Он наблюдал за приборами, пока не решил, что стрелки ушли влево достаточно далеко для того, чтобы всех осчастливить. Тогда он вернулся в постель и снова закутался в одеяло. Ему казалось, что он раскачивается в небесном гамаке и наслаждается волшебным покоем, но из передатчика снова донесся рев:
— Ещё! Ещё убавь!
Он сбросил одеяло, доплелся до пульта и убавил-таки скорость ещё раз. Затем, наклонившись к передатчику, произнёс страстную речь. Местами она состояла из междометий, а также включала обширный экскурс в основные функции человеческого организма. Насколько он знал, среди его изумленных слушателей должны были находиться два контр-адмирала и с дюжину коммодоров. Если так, то он неплохо их просветил.
В ответ Лиминг не услышал ни резких окриков, ни возмущенных начальственных голосов. За подобные упражнения в ораторском искусстве на большом боевом корабле ему влепили бы сорок нарядов и отправили под трибунал. Но в космическом флоте существовало негласное мнение, что разведчики, месяцами лишенные общества себе подобных, на девяносто процентов становятся готовыми клиентами для психиатра. При исполнении служебных обязанностей они могли говорить все, что им заблагорассудится. Как правило, они так и поступали. Великолепно, когда тебя официально считают рехнувшимся.
На протяжении трех недель конвой сопровождал Лиминга в таком мрачном молчании, которым обычно окружают в семье слабоумного родственника. Все это время он бесился от нетерпения, потому что их максимальная скорость была куда меньше, чем у его корабля, и необходимость приноравливаться к ним вызывала у Лиминга ощущение автогонщика, следующего за похоронной процессией.
Главным виновником неторопливости их шествия являлся сирианский линкор «Уоссун», здоровенный неуклюжий дредноут, который плелся, как разжиревший гиппопотам; все прочие, более скоростные крейсера и истребители были вынуждены плестись вместе с ним. Лиминг не знал названия этого корабля, но понимал, что перед ним линкор, поскольку на инфракрасном экране тот походил на светящуюся горошину в окружении огненных булавочных головок. Каждый раз, когда Лиминг видел эту горошину, он отпускал в ее адрес грязное ругательство. Однажды, в очередной раз выпуская пары, он услышал, как динамик снова включился и впервые за много дней произнёс:
— Понк!
Понк? Какой, к черту, понк? Насколько он помнил, это слово обозначало что-то очень важное. Он спешно пролистал книгу кодов и нашёл: «Враг в поле зрения».
На его экранах неприятеля не было видно. Наверно, вражеские корабли находились вне зоны обнаружения локатора и были замечены летящим далеко впереди авангардом, который состоял из четырех эсминцев.
— Волна Ф, — раздался приказ из динамика.
Значит, готовясь к сражению, они поменяли частоту сигналов. Лиминг повернул ручку настройки многоволнового приемника с деления Т на деление Ф. Из динамика быстро понеслись лаконичные донесения кораблей конвоя.
— Резервная группа, влево двадцать, отклонение двенадцать.
— Есть!
— Конец связи.
— Есть!
На экранах пять светящихся точек быстро отделились от основной группы и ринулись вперёд. Четыре из них были обычными крохотными точками, а пятая посредине — размером с половину горошины. Крейсер и четыре истребителя покидали поле боя с благородной целью отрезать неприятеля от его ближайшей базы.
В космическом пространстве, где скорости были колоссальны, а расстояния — невообразимы, эта тактика никогда не срабатывала, что, однако, не мешало обеим сторонам применять ее при каждом удобном случае. В зависимости от состояния вашего желчного пузыря это можно было рассматривать или как неиссякаемый оптимизм, или как неизлечимую глупость.
Маленький отряд с максимальной скоростью мчался в засаду, надеясь затеряться в обманчивом звездном лабиринте, пока приближающийся неприятель не разгадает их нехитрый маневр. В это время «Уоссун» со своим сопровождением продолжал двигаться прежним курсом. Впереди, почти у предела радиуса действия локаторов эскорта, четыре эсминца развивали наступление, даже не пытаясь рассредоточиться или изменить курс.
— Две группы по десять сходятся под углом сорок пять градусов вправо, уклон спуска пятнадцать, — доложили истребители, идущие в авангарде.
— Тип? — затребовал «Уоссун».
— Пока неясно.
Шесть часов молчания. Затем:
— Две группы идут тем же курсом, похоже, что в каждой по два тяжелых крейсера и восемь мониторов.
Это было чисто умозрительное предположение, основанное на теории, согласно которой чем ярче объект светится на инфракрасном экране, тем больше корабль. Лиминг смотрел на свои экраны, прекрасно сознавая, что вражеские суда действительно могли быть боевыми кораблями, как предполагали наблюдатели, но они могли с той же вероятностью оказаться и эскортируемыми транспортами. С начала космических войн тихоходные грузовики часто принимали за мониторы.
Медленно, невыносимо медленно двадцать еле заметных точек вползли на его экраны. Теперь локаторы противника могли обнаружить и его корабль, и остальные, боевые суда конвоя. Четверку передовых эсминцев латиане заметили много часов назад; по-видимому, столь небольшие силы не вызвали тревоги либо были приняты за своих. Интересно понаблюдать за реакцией этих растяп, когда они врежутся в мощную эскадру союзников.
Однако Лиминг не получил возможности полюбоваться этим зрелищем. Динамик пронзительно заверещал: «Опасность сверху!» — и его глаза автоматически метнулись к экранам верхнего обзора. Они были усеяны массой быстро увеличивающихся точек. Лиминг прикинул, что на эскорт пикируют шесть или восемь десятков кораблей, но пересчитывать их он не стал. С первого взгляда было ясно, что вражеские орудия нацелены прямо ему в переносицу.
Лиминг вцепился в рычаги управления. В следующий миг его стройный и тонкий, как спица, корабль задрал нос к зениту и на полной мощности рванул вверх. Перегрузка вдавила Лиминга в кресло, и его кишки попытались обвиться вокруг позвоночника. Он представил, какой эффект произведет на неприятеля его стремительный рывок, и ухмыльнулся. Итак, сначала они обнаружат таинственное исчезновение корабля с перекрестья своих прицелов, а затем этот корабль промчится сквозь их строй с невиданной доселе скоростью. Если повезёт, они могут подумать, что такой фокус способны выкинуть и остальные суда союзников. Каждого капитана космического флота преследует постоянный кошмар: ему на хвост садится другой, более скоростной корабль. Дюзы, пылающие огнем, — самое слабое место любого судна: в двигательном отсеке надежную защиту установить невозможно.
Лиминг упрямо двигался вперёд. Выбранный им курс должен был в конце концов привести его прямо в тыл атакующему противнику. Он внимательно следил за экранами. Плотная группа кораблей латиан уже четыре часа приближалась к эскадре союзников; ещё немного — и враги окажутся в зоне обстрела.
Но тут их нервы сдали. Непонятная тактика союзников, продолжавших спокойно двигаться вперёд, в то время как один корабль кометой мчался в их тылы, заставляла подозревать ловушку. Подозрительность и непоколебимая вера в коварство союзников являлись единственным товаром, в котором Сообщество никогда не испытывало недостатка. Поэтому их корабли внезапно отвернули вправо и разошлись в разных направлениях, как лепестки распускающегося цветка. Очевидно, их локаторы искали другой, более мощный флот, скрывающийся в засаде вне пределов видимости.
Капитан одного из латианских легких крейсеров вдруг понял, что новый курс приведет его в зону обстрела ракет, которыми, предположительно, был вооружен странный сверхскоростной корабль Лиминга. Он попытался спастись, ещё раз изменив курс, и попал под прицел орудий «Уоссуна». Линкор дал залп, и его ракеты точно накрыли крейсер противника. Вспыхнул взрыв чудовищной силы, и тепловая волна на некоторое время ослепила все инфракрасные экраны.
Новый взрыв сверкнул в звездной пустоте, далеко за пределами досягаемости орудий и ракет эскорта. Несколько минут спустя высокий пронзительный голос, искаженный статическим электричеством, доложил, что уничтожен одинокий вражеский эсминец. Эта неожиданная потеря, произошедшая за пределами основного поля боя, утвердила неприятеля в уверенности, что «Уоссун» и сопровождающие его суда — не что иное, как приманка в мышеловке, за которой может таиться нечто гораздо более внушительное. Корабли латиан продолжали быстро расходиться широким конусом, пытаясь одновременно обнаружить скрытую угрозу и не попасть в ловушку. «Точь-в-точь как косяк перепуганных рыбешек», — пробормотал Лиминг. Для сверхскоростного истребителя, способного догнать и расстрелять корабли врага один за другим, уничтожение рассеявшегося флота было бы несложной задачей. Но приходилось мириться с тем, что его безоружный разведчик мог лишь пугать неприятеля, в то время как сам Лиминг изрыгал в адрес латиан тщетные проклятия. На время он совершенно забыл о своей основной задаче, не говоря уже о строгом приказе ни при каких обстоятельствах не ввязываться в космический бой. «Уоссун» быстро напомнил ему об этом резким выговором:
— Пилот-разведчик, куда вы прете, черт возьми?
— Вверх и обратно, — холодно ответил Лиминг.
— От вас больше вреда, чем пользы, — съязвили на «Уоссуне», оставив его подвиги без надлежащей оценки, — Не суетитесь и валяйте дальше, пока все идет хорошо.
Лиминг заорал в микрофон:
— Вы думаете, я не знаю, что только мешаю всем? Плюнь на построении — пойдешь под трибунал! Помни, парень, коммодору ВСЕГДА нужно отдавать честь! Стоять смирно, когда говоришь со мной! Сломанные застежки на штанах — это саботаж! Выше ногу, сонная тетеря, — раз, два, левой, но-о!
Как и прежде, его слушатели ничего не ответили. Лиминг взялся за рычаги; теперь он двигался параллельно эскорту, но значительно выше. На нижнем экране он увидел, как корабли сопровождения начали разворачиваться по плавной дуге, готовясь лечь на обратный курс. Это означало, что конвой покидает его и отправляется домой. Перепуганный враг, до сих пор не рискнувший войти в зону обстрела, должно быть, принял этот маневр за очередную хитрость и продолжал упорно воздерживаться от атаки.
Корабль Лиминга быстро удалялся от эскорта, и вскоре огоньки кораблей сопровождения исчезли с экранов. Впереди и справа показались две новые вражеские группы. Они двигались в плотном строю и на большой скорости; очевидно, это были два торговых конвоя, старавшиеся держаться поближе к крейсерам прикрытия. Лиминг дал им уйти с чувством глубокого сожаления. Будь у него оружие, он налетел бы на этот парад и уничтожил парочку транспортов, пока экипажи крейсеров не успели проснуться! Но теперь он на полном ходу нырнул сквозь передовую линию вражеских кораблей и согласно инструкции направился к неисследованным тылам. Внезапно на его кормовом экране одна за другой сверкнули две вспышки. Далеко позади прекратили своё существование ещё два корабля, но определить, чьи они, было невозможно. Он попытался выяснить это, настроившись на частоту конвоя и послав непрерывный запрос: «Что происходит? Что происходит?» Никакого ответа. На экране полыхнул третий взрыв. Лиминг был уже совсем далеко, но, выпустив в эфир кодовый номер своего корабля, попытался наладить связь ещё раз. Никакого ответа.
Если сражение ещё продолжается, они, скорее всего, слишком заняты, чтобы отвечать на его запросы. Он многое отдал бы за возможность вернуться назад, ввязаться в заварушку и добавить к космическому мусору обломки двух-трех латианских посудин. Однако, как заметили с «Уоссуна», его безоружный корабль был бы только обузой в бою.
Раздосадованно покусывая нижнюю губу, Лиминг скорчился в пилотском кресле и хмуро уставился на передний экран. Его корабль стрелой мчался в темноту враждебного космоса. В расчетное время он вышел из зоны радиодосягаемости эскадры союзников. Теперь ему никто не смог бы помочь.
С первым миром все оказалось проще некуда. Противник был твёрдо уверен, что ни один корабль союзников не сумеет проникнуть так далеко без дозаправки и смены дюз. Вероятно, поэтому любое судно, обнаруженное в округе, автоматически считалось своим — или, по крайней мере, нейтральным. На подходе к обитаемой системе неприятельские локаторы засекли корабль Лиминга, но никто не удосужился послать радиовызов, который наверняка выявил бы в нем чужака — ведь пароля он не знал.
Лиминг подобрался к этой системе, пристроившись к небольшому конвою, который возвращался со звездного фронта. Он долго двигался за вражескими судами, пока не понял, каким курсом они следуют. Однако он не мог терять дни и недели, плетясь у них в хвосте; поэтому, обогнав караван, Лиминг помчался вперёд и наконец приблизился к обитаемой планете — пункту назначения конвоя.
Изучить этот мир оказалось несложно. Он дважды облетел планету по экватору на небольшой высоте, позволявшей вести визуальное наблюдение. Для того чтобы составить полное представление о ее статусе в Сообществе, уровне развития и промышленном потенциале, не нужно было исследовать всю ее поверхность. То, что он увидел на протяжении двух витков, вполне удовлетворило бы разведывательную службу союзников. Он обнаружил три космопорта, два из которых пустовали, а в третьем находились восемь торговых судов неизвестной принадлежности и три боевых корабля Сообщества. Ряд признаков указывал на то, что этот мир густо населен, вполне цивилизован и к тому же обладает значительной военной мощью. Его можно было уверенно отнести к сторонникам Сообщества.
Вернувшись в открытый космос, Лиминг настроился на специальную волну X и по дальней связи передал всю собранную информацию вместе с данными о приблизительных размерах планеты, ее массе и звездных координатах.
— Я снизился и облетел вокруг этой свалки, — сообщил он и, прикрыв микрофон ладонью, скорчился от хохота. На память ему пришла точно такая же ситуация, послужившая поводом к небольшому конфликту во время его первого экзамена. Тогда, отвечая на вопрос о способах изучения вражеских миров, он написал: «Я должен осторожно приблизиться к незнакомой планете и затем очень быстро облететь ее». Листок вернулся обратно с пометкой: «Почему?» Он ответил: «Болтаться там слишком долго было бы вредно для моего здоровья». Это стоило ему десяти баллов и бесстрастного комментария: «Неправильно и неостроумно». Но экзамен он тем не менее сдал.
Ответа на сообщение не последовало, впрочем, Лиминг и не ждал его. Он мог без особого риска посылать информацию, но обратные сигналы, направленные с территории союзников в тыл противника, наверняка возбудили бы подозрения. Радиосвязь была узконаправленной, и латианская разведка только и ждала случая перехватить и попытаться расшифровать любое сообщение с передовой союзников. Однако вряд ли посты перехвата обратят внимание на сигналы, посланные с дальней окраины гигантского сектора пространства, контролируемого Сообществом.
Следующие двенадцать населенных планет он обнаружил точно так же, как и первую: определяя направление межзвездных трасс, Лиминг следовал по ним до конечных пунктов. Каждый раз он передавал информацию, и каждый раз ответом ему было гробовое молчание.
Внезапно он обнаружил, что тоскует по звуку человеческого голоса; он летел уже достаточно долго для того, чтобы люди перестали внушать ему отвращение. Много дней он был заточен в громыхающей консервной банке своего корабля. Дни превращались в недели, недели — в месяцы, и мало-помалу его стало одолевать одиночество. В самом деле, куда ни посмотри — звёзды без конца и края, планетам нет числа, и ни одной живой души вокруг! Теперь он был бы счастлив услышать даже занудный голос Крутга, отчитывающий его за действительные или мнимые провинности, а сладостные воспоминания о перепалках с начальством приводили его в восторг.
Тяжелее всего давались дни, когда корабль летел по инерции с выключенными двигателями: тишина, бесконечная, безбрежная, почти лишала его рассудка. Он пытался нарушить безмолвие и начинал петь во весь голос или спорить сам с собой вслух. Но это приносило мало радости: его вокальные таланты были ниже всякой критики, а спор он не мог ни выиграть, ни проиграть.
Ночами его мучили кошмары. Иногда ему снилось, что автопилот сломался и корабль во весь опор мчится прямо на раскаленное Солнце. Он пробуждался в холодном поту и перед тем, как вновь погрузиться в сон, быстро, но тщательно проверял все приборы. Случалось, что его будил грохот включавшихся двигателей; он вяло лежал в трясущейся койке и прислушивался к их протяжному реву.
Несколько раз в сонных видениях он бежал куда-то по громыхающим, вибрирующим темным коридорам, ощущая за спиной стремительный топот ног, но имелись ли у его преследователей ноги? Он с воплем просыпался — за секунду до того, как его должны были схватить… схватить чем-то, похожим на руки, но он знал, что эти ужасные конечности не были руками.
Возможно, тяготы и лишения дальнего полета переносились бы легче, используй он бортовую аптечку, битком набитую удивительными лекарствами, предназначенными для излечения любого мыслимого заболевания души и тела. Только кто знает, помогут они или нет. Если нет, то все эти средства не стоят выеденного яйца. А если да… тут возникала другая проблема. Лиминг не без причины опасался, что снадобья военных медиков способны вызвать у него эйфорию.
Однажды, перед тем как лечь спать, он все же проглотил так называемую нормализующую таблетку; судя по описанию, она гарантировала избавление от кошмаров и счастливые, увлекательные сны. В результате он провел десять безумных часов в гареме турецкого султана. Сны были до того увлекательными, что проснулся он выжатым как лимон и больше никогда эти пилюли не принимал.
Он выслеживал очередной торговый караван в надежде обнаружить тринадцатую планету, когда тишину нарушил живой голос. Лиминг двигался далеко позади и выше группы судов, экипажи которых, чувствуя себя в глубоком тылу совершенно спокойно, видимо, не обращали никакого внимания на радары и не догадывались о присутствии чужого корабля. Лениво покручивая ручку настройки приемника, он случайно обнаружил частоту, на которой велись переговоры между транспортами.
У неведомых существ были громкие, гортанные голоса, а речь их на слух удивительно напоминала земную. Лиминг воспринимал эти таинственные звуки как диалог, который трансформировался в его сознании в знакомые слова.
Первый голос:
— Майор Сморкун поставил пудинг в печь.
Второй голос:
— Когда Сморкун поставил пару свеч?
Первый голос:
— Вчера поставил пудинг, как всегда.
Второй голос:
— Клянусь, приятель, это ерунда.
Первый голос:
— И пусть его умнет зеленый кот.
Второй голос:
— К чему майору жечь голодный скот?
Следующие десять минут собеседники вели язвительный спор о зеленых котах и голодных скотах, не забывая упоминать несчастного Сморкуна, его пудинг, гуси и свечи. Лиминг вспотел от напряжения, пытаясь проследить аргументы и контраргументы обеих сторон. Наконец в голове у него что-то щелкнуло, и, настроив свой передатчик на нужную волну, он заорал:
— Кретины! Не пора ли вам разобраться с этими котами и скотами?
Наступила мертвая тишина, затем первый голос нерешительно проскрипел:
— Гнорф, пару свеч и пудинг в печь?
— Ни в коем случае! — крикнул Лиминг, не давая бедному Гнорфу возможности похвастать своими талантами по части запекания свечей в пудинги.
Последовала новая пауза, после которой Гнорф обиженно предложил, не адресуясь ни к кому конкретно:
— Вмазать пудинг тебе в рот?
— Слопай свечку, идиот! — рявкнул Лиминг. Он веселился напропалую.
Первый собеседник прокомментировал:
— Слишком толстая.
— Могу себе представить, — согласился Лиминг.
— Шпиц шприц? — внезапно вопросил Гнорф с интонацией, явно означавшей: «Кто там?»
— Майор Сморкун, — отрекомендовался Лиминг.
По каким-то таинственным причинам эта информация вызвала продолжительные дебаты. Собеседники подробно обсудили прошлое бедняги Сморкуна, затем коснулись его будущих перспектив, но постепенно разговор опять вернулся к зеленым котам и голодным скотам.
В определённые моменты спор горячо разгорался вокруг таких насущных проблем, как намерение Сморкуна запечь в пудинге дюжину свеч. В конце концов они достигли в этом вопросе взаимного согласия и перешли к анализу способов бить баклуши. Первый утверждал, что это лучше делать днем, второй настаивал на понедельнике.
— Боже мой, — выдохнул в микрофон Лиминг.
Должно быть, эти звуки напомнили спорящим что-то близкое, поскольку они внезапно оборвали свой диспут и Гнорф опять поинтересовался:
— Шпиц шприц?
— Пошёл-ка ты, лопух, — опять развеселился Лиминг.
— Кто опух? Я опух, энк? — Судя по интонации, Гнорф был не на шутку взволнован.
— Ага, — подтвердил Лиминг, — Энк!
Очевидно, это переполнило чашу терпения неведомых собеседников, поскольку их голоса пропали, а с ними исчез даже треск и гул радиопомех. Похоже, Лиминг, сам того не подозревая, умудрился ляпнуть нечто исключительно непристойное.
Вскоре приемник снова ожил, и теперь уже другой гортанный голос запросил на скверном, но беглом космоарго:
— Чья коабл? Чья коабл?
Лиминг не ответил. После долгой паузы голос повторил:
— Чья коабл?
Лиминг не отзывался. Запрос был не закодирован; значит, враг считал, что поблизости не может находиться чужое судно. Караван продолжал безмятежно продвигаться вперёд, не меняя курса и не выказывая видимых признаков тревоги. Очевидно, у них отсутствовали мощные локаторы и они просто не могли обнаружить Лиминга. Запрос «Чей корабль» был сделан, скорее всего, наобум, для проверки — перед тем, как начинать поиски шутника среди своей компании.
Получив точные данные о курсе противника, Лиминг пулей промчался мимо и в расчетное время приблизился к тринадцатой планете. Он исследовал ее, отправил информацию домой и принялся за поиски следующей. Это не заняло много времени: очередной обитаемый мир находился в соседней солнечной системе.
Шло время. Лиминг прозондировал обширный участок пространства, принадлежащий Сообществу. Разделавшись с пятнадцатью планетами, он испытан искушение вернуться на базу для отдыха и техосмотра. Этот полет уже сидел у него в печенках. Он мечтал ощутить ароматы Земли, вдохнуть свежий воздух и вкусить радости общения с остальным человечеством. Но корабль находился в отличном состоянии, да и топлива ушло всего пятнадцать процентов. К тому же Лиминга подогревала мысль о возможном продвижении по службе: чем тщательнее он выполнит работу, тем больший триумф ожидает его по возвращении. Эти веские соображения заставили его продолжать полет.
Он исследовал в общей сложности семьдесят две планеты, пока не достиг заранее запланированной точки глубоко во вражеском тылу. Отсюда он должен был отправить закодированное сообщение в сторону Ригеля, окруженного аванпостами союзников.
С интервалом в два часа Лиминг передавал единственное кодовое слою «гжи!» — «Готов продолжать. Жду инструкций». На это он мог получить один из двух кратких ответов — или «ворс», то есть «Информации достаточно. Возвращайтесь немедленно», или «жми», значившее «Нам требуются дополнительные данные. Продолжайте разведку».
Но вместо этого он принял отрывистый звуковой всплеск — сжатую серию чисел. Они так быстро сменяли друг друга, что разобрать их на слух он не смог. Лиминг записал сигналы и затем воспроизвел их на медленной скорости. Потом заглянул в шифровальную книгу и с ее помощью прочел: «47926. Пилот-разведчик произведен в звание лейтенанта. Действительно со дня получения».
Лиминг долго глазел на радиограмму, перед тем как снова передать «гжи! гжи!». К своему изумлению, в ответ он услышал «пет!». Он повторил попытку и опять получил «пет!». Это двусмысленное междометие повергло его в недоумение. Тщательно обдумав ситуацию, Лиминг пришел к выводу, что столкнулся с происками некоей радиостанции Сообщества, включившейся в игру с целью его запугать. Теоретически противник вряд ли мог сделать это: ведь Лиминг использовал гораздо более высокие частоты, чем диапазон, который предпочитали латиане. К тому же и его сигналы, и ответные были закодированы. Тем не менее кто-то это сделал.
Своим далеким слушателям в окрестностях Ригеля он сообщил интересные подробности о физиологических отправлениях майора Сморкуна, умявшего в один присест пудинг со свечами: пусть-ка попробуют разобрать, что к чему. Пусть эти тупицы усвоят, что отныне имеют дело не с простым пилотом-разведчи-ком, а с настоящим лейтенантом. Если же это известие перехватит неприятель, то он, пожалуй, временно прекратит военные действия, чтобы раз и навсегда окончательно разобраться с фокусами таинственного Сморкуна.
Заключив, что домой его не зовут, Лиминг продолжал полет. И лишь четыре дня спустя, листая от скуки шифровальную книгу, он по случайности наткнулся на слово «пет!», означавшее «На ваше усмотрение».
Он решил, что было бы очень неплохо вернуться домой, имея на счету семьдесят две обнаруженные и обследованные планеты, но если их будет круглое число, а именно — сто, то результаты наверняка покажутся более впечатляющими. Тогда его произведут, по меньшей мере, в космические адмиралы; значит, он сможет приказать полковнику Фармеру постричься, а коммодору Крупу — надраить пуговицы. Он будет расхаживать повсюду, бряцая медалями: рядовые и кадеты станут почитать его как святого, а тыловые крысы за глаза начнут называть свиньей.
Эта картина выглядела так соблазнительно, что Лиминг тут же настроился на вожделенный результат — сто планет, и ни одной меньше! Словно для того, чтобы дать ему возможность поскорее искупаться в лучах славы, в следующей солнечной системе обнаружилось сразу четыре вражеских мира, что увеличило счёт до семидесяти шести. Вскоре Лиминг довел его до восьмидесяти. Затем до восьмидесяти одного.
Первые признаки надвигавшейся катастрофы обнаружились, когда он приближался к восемьдесят второй планете.
На экранах его радаров светились две точки. Они были крупными, но определить, военные это корабли или торговые транспорты, не представлялось возможным. Суда шли в кильватерном строю и явно направлялись в те места, где он ещё не был.
Применив свою безотказную тактику, Лиминг некоторое время просто следовал за ними, чтобы выяснить, к какой звезде они держат путь, а затем рванул вперёд. Он настолько обогнал эти корабли, что их отметки уже пропали с экранов, как вдруг одна из дюз выплюнула свою внутреннюю обшивку миль на сорок назад. Он понял это, когда на панели управления зазвенел сигнал тревоги, стрелка указателя мощности скакнула влево на полшкалы, а стрелка соответствующего термометра поползла к красной отметке, обозначающей точку плавления.
Лиминг спешно отключил подачу топлива к вышедшему из строя двигателю. Давление в нем тут же упало до нуля; температура поднялась на несколько градусов, затем начала медленно падать.
В хвостовой части корабля размещались двадцать огромных цилиндрических двигателей, окаймленных восемью рулевыми, сравнительно небольшого диаметра. Отказ одного двигателя ещё не был катастрофой. Это означало лишь пятипроцентное снижение мощности — и соответствующую потерю функциональной эффективности корабля. На Земле ему говорили, что можно пожертвовать даже восемью двигателями — в случае, если они расположены симметрично: тогда его скорость и маневренность снизятся до уровня латианских эсминцев.
С точки зрения технического превосходства над врагом пока беспокоиться было не о чем. Он все ещё двигался так быстро, что по сравнению с ним корабли противника казались космическими черепахами. Тревогу внушало то, что внезапная авария отражающей обшивки одного из основных двигателей являлась сигналом об общем состоянии дюз. Насколько он понимал, следующий двигатель мог полететь в любую минуту, а за ним вскоре последуют и остальные.
В глубине души он чувствовал, что пришла пора разворачиваться к дому, пока все ещё не так плохо. С другой стороны, Лиминг подозревал, что до Земли ему уже не добраться, поскольку он слишком долго жег двигатели и залетел чересчур далеко. Похоже, кораблю скоро конец — он был уверен в этом настолько, насколько вообще можно быть в чем-то уверенным.
Но гибель корабля не обязательно означает гибель пилота, даже если ему придётся, подобно заблудшей душе, скитаться меж враждебных светил. Предчувствие, говорившее Лимингу, что корабль собирается сыграть в ящик, уверяло его также, что самому пилоту это не грозит. Он прямо-таки сердцем чуял, что ещё доживет до того дня, когда, фигурально выражаясь, сможет высморкаться в носовой платок полковника Фармера.
Итак, отказавшись от намерения развернуться на обратный курс и поспешить к Ригелю, он упрямо продолжал двигаться к восемьдесят второй планете, достиг ее, обследовал и передал информацию. Затем Лиминг обнаружил оживленную трассу между этой планетой и соседней солнечной системой; он снова двинулся в путь в надежде отыскать планету номер восемьдесят три и добавить ее к своему списку. Второй двигатель потерял обшивку на полпути к ней, а третий перед самой целью.
Тем не менее он облетел этот мир и направился в открытый космос с намерением передать полученные данные, но до этого дело не дошло. Одновременно выгорели обшивки ещё пяти двигателей, и он был вынужден срочно сбавить скорость, пока оставшиеся без термозащиты дюзы не расплавили весь хвост.
Судя по тому, что корабль упорно не желал лететь прямо, неисправные двигатели группировались по одну сторону от его продольной оси. Теперь Лиминг мог двигаться только по пологой дуге, которая со временем превратится в окружность, замыкающуюся вокруг планеты, которую он только что оставил позади. Вдобавок судно начало медленно вращаться, в результате у Лиминга создалось впечатление, что все звездное небо крутится перед его глазами. В отчаянии он попытался выправить курс с помощью рулевых двигателей, но это вызвало лишь жуткую вибрацию, которая, в сочетании с вращением, чуть не свела его с ума. Теперь огненный выхлоп за кормой его судна походил на вытянутую спираль.
Корабль продолжал идти по кривой, пока восемьдесят третья планета снова не показалась в бортовых иллюминаторах. Ещё два двигателя выбросили назад длинные светящиеся облака раскаленной керамической пыли. Планета стремительно росла. Полетел ещё один двигатель.
Очевидно, как космическое транспортное средство корабль не оставлял никаких надежд, и лучшее, на что Лиминг мог рассчитывать, — посадить его в целости и сохранности, дабы спасти свою собственную шкуру. Он собрал все силы, чтобы выполнить эту ответственную задачу. Хотя корабль находился не в лучшем состоянии, им ещё можно было управлять, рулевые двигатели работали отлично, а в исправности тормозных, размещавшихся на носу, он не сомневался.
Когда планета заполнила экран переднего обзора и ее бугристая поверхность распалась на горы, холмы и долины, он выключил оставшиеся главные двигатели и, удерживая корабль с помощью рулевых на прямом курсе, начал постепенно сбрасывать скорость. Продольное вращение прекратилось, и темп спуска начал замедляться, но его руки, вцепившиеся в рычаги управления, покрылись испариной.
Несомненно, приземлиться в нормальном положении — то есть на хвост — ему уже не удастся. Мощности двигателей явно не хватало, чтобы повернуть машину носом вверх и опуститься на огненном столбе регулируемого реактивного выхлопа. Корабль был в том ужасном состоянии, которое диспетчеры космопортов называют «слаб на задницу», а это значило, что пилоту придётся садиться на брюхо — причём на той скорости, которая позволила бы до последнего момента сохранять управление.
Лиминг впился глазами в экран, на котором холмы росли, долины раздвигались, а туманный зеленый пушок превращался в ясно различимые вершины деревьев.
Панорама планеты разворачивалась перед ним, будто под огромным микроскопом. Пытаясь выровнять машину перед посадкой, он включил четыре главных двигателя и нижние рулевые.
Нос корабля приподнялся, он проскочил над долиной и перемахнул через надвигавшийся холм на высоте нескольких сотен футов. Пару минут спустя, миновав пятимильную лесную полосу, Лиминг обнаружил шеренгу решетчатых мачт с радиоантеннами, большое селение у реки и ещё один лес, за которым расстилалось огромное болото. Как раз то, что нужно! Мысленно сотворив короткую молитву и врубив тормозные двигатели на полную мощность, он ввел машину в пологий вираж. Несмотря на этот ловкий маневр, первый удар о землю выбросил его из кресла и швырнул прямо на металлическую стенку кабины. Корабль со скрипом и кряхтением ещё скользил вперёд, когда Лиминг уже был на ногах. Тело его покрывали многочисленные синяки, но до более серьезных повреждений дело, к счастью, не дошло.
Пробравшись к пульту управления, он выключил тормозные двигатели и вырубил все энергопитание. Через несколько мгновений корабль потерял скорость и остановился. Наступила полная тишина, о которой Лиминг в последние тревожные недели уже успел забыть. Она буквально давила на барабанные перепонки: каждый вздох казался оглушительным свистом, каждый шаг сопровождался громким металлическим лязгом.
Он подошел к шлюзу и взглянул на показания анализатора атмосферы. Давление наружного воздуха не превышало пятнадцати футов на квадратный дюйм, и состав его оказался сходным с земным — с несколько увеличенным содержанием кислорода. Лиминг миновал шлюз и, встав на закраину люка, увидел в полутора десятках футов под собой поверхность планеты.
Он не мог воспользоваться автоматическим трапом, так как тот должен был опускаться от шлюза к хвосту, а сейчас корабль находился в горизонтальном положении. Конечно, он сумел бы повиснуть на руках и спокойно спрыгнуть вниз, но обратно ему уже не забраться: прыгать в высоту на четырнадцать футов он не умел. Единственное, чего ему сейчас не хватало, — это простой веревки.
— Они продумали все, — громко сетовал Лиминг, ощущая вполне объяснимое желание излить досаду. — Они продумали все на свете. Поэтому на двадцать футов веревки у них мозгов не хватило. Следовательно, мне остается только ее вообразить, а это значит, что я выжил из ума. Каждый, кто разговаривает сам с собой, выжил из ума. Сумасшедший имеет право говорить все, что ему заблагорассудится. И когда я вернусь, я им все скажу и говорить буду долго!
Слегка разрядившись, он вернулся в кабину и начал бесполезные поиски чего-нибудь, что могло бы заменить веревку. Он уже собирался разрезать одеяло на полосы и связать их, когда вспомнил об электропроводке, соединявшей пульт управления с двигательным отсеком. Несмотря на спешку, ему понадобилось полчаса, чтобы освободить провода подходящей длины от клемм и вырвать их из стенных креплений.
Все это время нервы Лиминга были на пределе; он пристально вслушивался в доносившиеся снаружи звуки, ожидая появления врагов. В этом случае пришлось бы включить взрывное устройство и взлететь на воздух вместе с кораблем. Главное, чтобы машина не попала в руки противника; его собственная жизнь по сравнению с этим значила не так уж много.
Естественно, Лиминг не горел желанием превратиться в окровавленный фарш, разбросанный по всей округе, и поэтому работал быстро. Когда он привязал один конец кабеля к замку люка и опустил другой вниз к земле, вокруг никого ещё не было видно.
Он спустился в густую, мягкую растительность, слегка напоминающую вереск. Подбежав к кормовой части корабля и бросив взгляд на двигатели, он понял, что ему крепко повезло. Одиннадцать главных дюз уже лишились термозащитной обшивки, а остальные девять были в таком плачевном состоянии, что явно не смогли бы выдержать больше чем два-три дня постоянной работы.
О том, чтобы произвести ремонт или хотя бы поднять корабль в воздух и перебраться в более укромное местечко, не могло быть и речи. Его многострадальная посудина и так поставила рекорд всех времен и народов, проделав путь сквозь добрую часть галактики, меж чужих солнц и вокруг неведомых планет. Теперь все это в прошлом. Лиминг в тоске поник головой. Уничтожение такого корабля казалось хладнокровным убийством, но другого выхода не было.
Только сейчас он окинул взглядом мир, в котором очутился. Небо было темно-синего цвета, который переходил в пурпурный, с тусклой белесой дымкой на восточном горизонте. Солнце, уже перевалившее зенит, казалось больше и краснее земного; его лучи слегка обжигали кожу, но Лимингу это было приятно. Верескоподобная растительность покрывала равнину, простиравшуюся к востоку до горизонта, где едва виднелись первые ряды деревьев. Он мог различить гигантский шрам, прорезанный кораблем в лесу. В полумиле к западу мелкий кустарник тоже сменялся огромными деревьями.
Лиминг опять оказался в затруднении. Тот, кто не подумал о веревке, не учел и следующего: если сейчас взорвать корабль ко всем чертям, то вместе с ним пилот лишится массы вещей, необходимых для выживания, — прежде всего, огромного запаса концентратов. Чтобы спасти этот груз, Лиминг должен вытащить его из корабля, перенести в безопасное место и спрятать куда-нибудь, где бы его не обнаружили вражеские патрули.
Идеальным местом для тайника был ближайший лес. Но чтобы сохранить все жизненно необходимое снаряжение, пришлось бы совершить туда несколько ходок, рискуя при этом нарваться на врага вдали от корабля. Если он станет, как намеревался, кочующим с места на место беглецом, то, возможно, ему без труда удастся найти достаточно пищи, чтобы прожить здесь многие годы. Но уверенности в этом не было. О приютившем его мире он пока не знал ничего — кроме того, что в нем существует разумная жизнь и что планета является частью Сообщества или союзником латиан. Единственное, что ему оставалось, — предполагать, что местная форма разумной жизни, как и все остальные известные расы, более или менее человекоподобна.
Понимая, что нужно спешить, он не слишком долго обдумывал ситуацию. Пришла пора действовать, а не размышлять. Лиминг с остервенением взялся за работу. Он начал выбрасывать из шлюза коробки и банки, одну за другой, и занимался этим, пока не очистил всю кладовку.
Патрулей врага, к счастью, все ещё видно не было, и Лиминг принялся по частям перетаскивать груз к вершине. Гнетущее беспокойство заставляло его прилагать слишком много усилий: всякий раз он пытался унести с собой больше, чем мог ухватить. Путь к лесу усеивали оброненные банки, которые приходилось подбирать при возвращении к кораблю. Поскольку обратно он мчался бегом, останавливаясь только для того, чтобы подобрать упавшие вещи, до корабля он добирался почти бездыханным и уже наполовину нагруженным.
Наконец, взмокнув от усилий, он закончил работу, опять забрался в корабль и в последний раз осмотрелся, прикидывая, что бы ещё прихватить с собой. Свернув одеяла, он увязал их в водонепроницаемую накидку; такой узел удобно нести за спиной. С сожалением Лиминг бросил взгляд на передатчик. Конечно, он мог бы послать радиограмму с сообщением, что потерпел аварию на планете номер восемьдесят три, и дать ее координаты. Но это не сулило ему ничего хорошего. Ни один из кораблей союзников, кроме специальных разведывательных машин, не смог бы добраться в такую даль без дозаправки и смены дюз. И даже если бы какой-то корабль умудрился совершить столь длительный перелёт, у него оставалось бы не слишком много шансов найти и подобрать одинокого землянина, скрывающегося во враждебном мире.
Убедившись, что ничего стоящего не осталось, он натянул непромокаемый комбинезон, взял под мышку узел и со вздохом нажал красную кнопку на краю пульта. Лиминг знал, что между включением и взрывом должно пройти две минуты, так что времени оставалось немного. Миновав шлюз, он прыгнул вниз, тяжело шмякнулся в кусты и изо всех сил рванул к лесу. К тому времени, когда он добежал до деревьев, ничего не случилось. Скрывшись за стволом толстенного дерева, он ждал взрыва.
Секунды тянулись одна за другой. Никакого эффекта. Что-то тут было не так. Возможно, те типы, что позабыли о веревке, забыли и о запасе с детонатором. Время от времени он выглядывал из-за дерева, прикидывая, не вернуться ли ему, чтобы проверить, подключен кабель к взрывному устройству или нет.
И тут корабль взлетел на воздух. Он взорвался с оглушительным грохотом, от которого покачнулись деревья и содрогнулись небеса. Вверх взметнулся колоссальный столб дыма, огня и бесформенных обломков. Взрывная волна, гнавшая горячий воздух, накатила на ствол дерева, за которым прятался Лиминг; на мгновение он почувствовал, что задыхается. Затем пошёл ливень из кусков искореженного металла, падавшего на землю.
Испытывая благоговейный трепет, Лиминг выглянул из-за дерева и увидел дымящуюся воронку, окруженную двумя-тремя акрами выжженной земли. И тут он совершенно ясно осознал, что смотрит на останки своего корабля, а до Земли — многие миллионы миль.
Когда враги наконец появятся, они наверняка начнут искать пропавший экипаж. Первоначальное обследование этого мира, хоть и проведенное наспех, всего за один виток экватора, показало, что здесь существует высокоразвитая цивилизация. Лиминг обнаружил космопорт с пятью торговыми судами и одним легким крейсером Сообщества; правда, все корабли были допотопными. Совершенно очевидно, что туземцы достигли высокого уровня развития и вполне могут сообразить, сколько будет дважды два. Сравнительно небольшая глубина воронки и широкий разброс обломков свидетельствовали, что корабль не потерпел катастрофу, а был взорван после благополучной посадки. Обитатели близлежащего селения могут сообщить, что между появлением корабля над их крышами и последовавшим вслед затем взрывом прошло порядочно времени. Далее, будет установлено, что в этом районе не пропадал ни один корабль Сообщества. Исследование обломков выявит, что в них присутствуют чужеродные материалы. Отсюда неизбежно заключение: корабль принадлежал врагу, а его команда, в целости и сохранности, куда-то скрылась.
Он решил, что имеет смысл убраться подальше от места взрыва, пока неприятельские патрули не начали обшаривать всю округу. Возможно, ему на роду написано быть схваченным, но его дело — постараться оттянуть этот злосчастный день. Главное в жизни — еда, питье и жилище, причём самое главное — всё-таки еда. Именно это обстоятельство несколько задержало его отступление. Зато теперь провианта ему хватит на несколько месяцев.
Но одно дело — иметь, совсем другое — сохранить. Во что бы то ни стало он должен найти тайник, к которому мог бы время от времени возвращаться — с уверенностью, что спрятанному добру ничего не грозит. Он углубился в лес, широкими зигзагами двигаясь в поисках подходящего места для временного тайника. Видимость была отличной, поскольку местное светило поднялось высоко, а деревья не слишком мешали обзору.
Он искал туг и там, ворча про себя и награждая непристойными эпитетами тех, кто комплектовал снаряжение разведывательного корабля. Будь у него лопатка, он давно уже выкопал бы тайник и припрятал свои вещички. Но лопата отсутствовала, а копать землю голыми руками было бы слишком долго.
В конце концов он наткнулся на что-то вроде пещеры между толстенными корявыми корнями огромного дерева. Далеко не лучший вариант, но выбирать не приходилось. К тому же он забрался в самую чащу, и эго внушало надежду, что обнаружить тайник будет непросто. Немного подумав, он нашёл тяжелый булыжник и изо всех сил швырнул его в пещеру. Оттуда не донеслось ни визга, ни воя, ни рычания. Пещера была пуста.
Ещё час Лиминг потратил, чтобы перетащить сюда свой запас продуктов и тщательно его уложить. Себе он оставил лишь недельный паек. Когда дело было сделано, он замаскировал вход комьями земли и ветками. Теперь он был уверен, что даже полк вражеских солдат, прочесывая лес, навряд ли найдет его тайник.
Уложив недельный запас продовольствия в небольшой рюкзак и привязав к нему одеяло, Лиминг быстро зашагал к югу, придерживаясь опушки леса. Конкретного плана действий у него ещё не было, но он понимал, что нужно поскорее смываться, пока не обнаружена воронка от взрыва и неприятельские патрули не начали прочесывать окрестности. Он сомневался, что поиски будут продолжаться дольше нескольких дней; после этого враги могут поверить в гибель экипажа.
С другой стороны, розыски ещё не начались, и такое длительное отсутствие интереса к его персоне удивляло Лиминга. Во всяком случае, решил он, вернуться за едой через неделю будет относительно безопасно.
Он шёл уже три часа и проделал путь в десяток миль, когда наконец заметил первые признаки активности неприятеля. Он устало тащился между лесом и заросшим кустами торфяником, когда из-за горизонта появилась черная точка, стремительно выросла в размерах и беззвучно пронеслась над ним; через несколько секунд он услышал пронзительный визг.
Двигаясь на такой высоте и скорости, пилот навряд ли сумел его заметить. Лиминг спокойно стоял в тени дерева и наблюдал, как самолет промчался на север. Он опять превратился в крохотную точку, потом повернул и начал круговой облет местности. Насколько Лиминг мог судить, машина кружила над местом взрыва.
Было ясно, что сообщение о взрыве передали куда-то в центр. Теперь, обнаружив место катастрофы, самолет дал радиограмму и начал барражировать над ним. Когда на базе, выславшей машину, получат сообщение о гибели корабля, начнётся большой переполох; возможно, местное начальство примет его на свой счёт и начнет выяснять, откуда он тут взялся. Если повезёт, этот процесс займет некоторое время — пока им не станет ясно, что они имеют дело с чужим судном, скорее всего — вражеским, которое забралось в далекий тыл Сообщества.
В любом случае теперь они примутся искать уцелевший экипаж с особым рвением. Лиминг решил, что настала пора углубиться в лес, под прикрытие деревьев. Правда, идти придётся медленнее, однако там его будет труднее обнаружить. В путешествии по лесу таились две опасности, но с обеими приходилось мириться за неимением лучшего.
Во-первых, он мог сбиться с пути, пойти по кругу и в конце концов вновь очутиться в районе посадки корабля; тогда он попадет прямо в руки тех, кто его там поджидает. Во-вторых, Лиминг рисковал встретиться с неизвестными формами дикой жизни — с плотоядными тварями, обладающими невероятным аппетитом. У него имелось весьма эффективное средство защиты от нападения хищников, но использовать его Лимингу очень не хотелось. Это был пневматический пистолет, стреляющий разрывными капсулами, наполненными отвратительно пахнущей жидкостью. Любое живое существо, вдохнув этот аромат, вывернет желудок наизнанку; та же участь может постигнуть и стрелка, если он не учтет, куда дует ветер.
Некий земной гений пришел к выводу, что трон царя зверей занимает не лев и не гризли, а небольшое кошкоподобное создание — старина Джо Скунс. Каждая его битва с врагами сводится к победоносному отступлению с поднятым хвостом. Другой гений синтезировал жуткую жидкость, в семьдесят раз более мерзкую, чем выделения старины Джо. В результате Лиминг оказался перед выбором: либо удирать от зверя изо всех сил, рискуя при этом очутиться у него в желудке, либо вывернуть свой — за компанию с этим несчастным созданием.
Однако свобода стоит любого риска, так что он углубился подальше в лес и продолжал путь. Спустя примерно час он услышал стрекотание множества вертолетов, пронесшихся над его головой на север. Судя по звуку, их было довольно много, но он не увидел ни одной машины, так как кроны деревьев заслоняли большую часть неба.
Лиминг решил, что вертолеты наверняка везут поисковые группы в район взрыва. Спустя некоторое время одинокая машина с громким жужжанием медленно пролетела над лесом — так низко, что поток воздуха от ее винтов заставил трепетать верхние ветви деревьев. Вертолет двигался неторопливо, и его гул походил на бодрое жужжание вентилятора. Лиминг замер, прижавшись к шишковатому древесному стволу; стрекот мотора постепенно удалялся. Вскоре он почувствовал усталость и решил передохнуть у поросшего лишайником пригорка. Лимингу казалось, что он слишком быстро теряет силы; поразмыслив, он пришел к выводу, что этот мир крупнее Земли или обладает большей массой. Он чувствовал, что вес его увеличился сравнительно с земным — процентов на десять или чуть больше. Но, возможно, он просто потерял форму после длительного заточения в корабле. В любом случае скорость его упадет и, соответственно, уменьшится расстояние, которое он сумеет одолеть за день.
И тут до него дошло, что день в этом мире длится значительно дольше, чем на Земле. Заходящее солнце стояло градусах в сорока над горизонтом. Судя по длине дуги, которую светило прошло с момента посадки, местные сутки составляют тридцать — тридцать два часа. Ему придётся приспосабливаться к такому распорядку — дольше спать и дольше идти. Это будет не так-то просто.
«Полнейшая изоляция. Черт возьми, как это мерзко», — подумал он, поглаживая продолговатую выпуклость под левым карманом своего комбинезона. Эта выпуклость была там всегда, так что он уже почти забыл о ее существовании. Если же Лиминг и вспоминал о ней, то полагал, что все комбинезоны снабжены подобными выпуклостями — по причинам, известным лишь всемирному профсоюзу портных. Внезапно, в порыве гениального озарения, он вспомнил, как кто-то однажды показывал ему на эту самую выпуклость и объяснял, что там хранится аварийный комплект.
Вытащив карманный нож, Лиминг подпорол подкладку и достал небольшую плоскую коробочку из коричневой пластмассы. Рядом с ее ободком была тонкая щель не больше волоска толщиной, но ни замочной скважины, ни кнопки, ни ручки он не обнаружил.
Лиминг пытался открыть коробочку и так и этак, но ничего не получалось. Он пробовал вставить в щель лезвие ножа, чтобы таким образом взломать эту штуку, но нож соскочил, и он лишь поранил себе большой палец. Посасывая его, он свободной рукой стал шарить за подкладкой в надежде найти какие-нибудь инструкции на сей случай.
Единственным зримым результатом розысков была грязь под ногтями. Помянув Бога, дьявола и умников из Генерального штаба, он в раздражении шваркнул коробку о землю. То ли удар был официально утвержденным способом ее открывания, то ли возымели действия его проклятия, но эта дрянь открылась. Лиминг тут же принялся тщательно исследовать ее содержимое, сулившее ему надежду на выживание.
Для начала он обнаружил крохотный, с горошину, пузырек, украшенный черепом с костями, в котором плескалась желтая маслянистая жидкость. Судя по всему, это был яд — на крайний случай. Если даже не принимать во внимание череп, инстинкт подсказывал Лимингу, что там вряд ли находится приворотное зелье.
Затем на свет появилась вытянутая узенькая бутылочка с содержимым, напоминающим грязноватую слизь. На ней красовалась наклейка с длинным впечатляющим перечнем витаминов, белков и прочих полезных для организма веществ. Когда принимать это снадобье, в каких дозах и сколь часто, судя по всему, нужно было решать самому пациенту — или жертве.
Далее он обнаружил маленькую запечатанную баночку без всяких этикеток. Распечатать ее было невозможно, так как крышка отсутствовала. В баночке могло находиться все, что угодно, — от лососины до гуталина или шпаклевки. Если бы ему потребовалось зашпаклевать иллюминаторы, чтобы оградить себя от происков врага, он ни за что бы не расстался с таким ценным предметом снаряжения.
Отбросив ее в сторону, Лиминг достал следующую баночку. Она была длиннее, уже и, к счастью, имела крышку. Отвернув ее, он обнаружил внутри головку разбрызгивателя. Он встряхнул баллончик, и ему на ладонь брызнул мелкий порошок, напоминающий перец. Ну что ж, такая штука будет полезна, если ему придётся сбивать со следа гончих собак — которые, конечно, должны водиться на всех планетах галактики. Лиминг осторожно понюхал ладонь. Порошок пахнул точь-в-точь как молотый перец. Он злобно чихнул, вытер руку носовым платком, закрыл баночку и произнёс пару ласковых слов в адрес специалистов космобазы. Результат не замедлил сказаться: платок воспламенился прямо у него в кармане. Лиминг стремительно вытащил его, кинул на землю и затоптал ногами. Снова открыв баллончик, он выпустил из него несколько крупинок на чахлое засыхающее деревце. Минуту спустя оно запылало, стреляя искрами. При этом повалил ужасный дым, так что деревце пришлось немедленно загасить.
Экспонат номер пять говорил сам за себя — если, конечно, вы обладаете ясновидением. Это была очередная бутылочка с бесцветной жидкостью и с этикеткой, на которой значилось: «Две капли на сто фунтов безуглеродной жидкости». Особо зловещий оттенок сему таинственному предписанию придавал опять-таки череп со скрещенными костями. Рассмотрев бутылочку, Лиминг решил, что жидкость является либо ядом, либо сногсшибательной приправой из китайского ресторана. Очевидно, если вам предстоит встреча с двадцатидвухтонным носорогом, то следует вычислить необходимую дозу и всадить ее в несчастное животное, предварительно растворив порошок в безуглеродной жидкости. После такого подвига можно не опасаться за свою жизнь: носорог, несомненно, упадет замертво или заснет.
Под номером шестым шла миниатюрная фотокамера, которую можно было спрятать в кулаке. К проблеме выживания она не имела ни малейшего отношения. Должно быть, в этот набор ее включили с совершенно иными намерениями. Вероятно, земная разведслужба решила, что тот, кто выберется живым из враждебного мира, пожелает увезти с собой на память сувениры в виде фотографий. Что ж, приятно думать, что кто-то обладает подобным оптимизмом. Лиминг сунул камеру в карман — не столько в надежде ею воспользоваться, сколько потому что она являлась прекрасным образчиком земной технологии, слишком ценным для того, чтобы его выкинуть.
Седьмой и последний дар оказался самым желанным и, на его взгляд, единственно стоящим: это был компас со светящейся стрелкой. Лиминг аккуратно спрятал его во внутренний карман.
После некоторых размышлений он решил сохранить баночку с самовозгорающимся порошком, а от остальной ерунды избавиться. Он зашвырнул яд и бутылочку с неаппетитным содержимым подальше в кусты; за ними последовала банка с подозрительной шпаклевкой. В результате раздался чудовищный взрыв, поднялся столб пламени и огромное дерево, вырванное с корнями, взлетело футов на двадцать вверх.
Взрывная волна опрокинула Лиминга на землю, но он успел вскочить вовремя, чтобы увидеть, как над вершинами деревьев поднялась струя дыма, похожая на указующий перст. Ясное дело, заметить ее можно было издалека — не хуже, чем аэростат с полотнищем, на котором трехметровыми буквами было бы написано: «ВОТ ОН, Я!»
Лимингу оставалось одно — поскорее сматывать удочки. Схватив свои пожитки, он со всех ног припустил на юг. Он пробежал уже мили две, когда позади раздался бодрый шум вертолета. Немного позже он различил стрекотание ещё одной машины, которая, очевидно, садилась там, где он слегка нашалил. Должно быть, в лесу как раз освободилось место для посадки, поскольку баночка со взрывчаткой расчистила достаточное пространство.
Он попытался бежать быстрее, но ему приходилось продираться сквозь кусты, карабкаться по крутым холмам, форсировать овраги и ложбины — причём все это время Лимингу казалось, что у него на ногах сапоги сорок пятого размера.
Солнце садилось, тени удлинялись, и ему опять пришлось остановиться на отдых. Он был совершенно измотан и не имел ни малейшего представления о пройденном расстоянии: двигаться по прямой оказалось невозможным, а блуждания между кустами не давали возможности правильно оценить путь. Тем не менее никаких посторонних звуков слышно не было; хотя планета, несомненно, кишела жизнью, он чувствовал себя так, словно был единственным существом во всем космосе.
Передохнув, Лиминг шёл до наступления темноты, которую едва рассеивали лишь бесчисленные звёзды и две крошечные луны. Тогда он перекусил и лег спать на укромной полянке, завернувшись в одеяла и положив рядом пистолет со зловонными капсулами. Бог его знает, какой зверь мог подобраться к нему посреди ночи; но у Лиминга уже не было сил над этим думать. Что бы ни случилось, человеку непременно нужно поспать — даже если он рискует проснуться в чьем-нибудь желудке.
Убаюканный тишиной и усталостью, Лиминг проспал двенадцать часов. Но сон его был тревожным. Дважды он просыпался, ощущая, что рядом в темноте кто-то крадется. Лиминг лежал, не двигаясь, сжимая пистолет и тараща глаза в ночной мрак, пока его опять не одолевал сон. Пробудившись во второй раз, он увидел в небесах пять лун, причём самая маленькая из них очень быстро передвигалась по небосводу с легким, но различимым свистом. Зрелище было столь мимолетным и неправдоподобным, что он так до конца и не понял, то ли действительно видит его воочию, то ли досматривает очередной сон.
Он хорошо выспался, но до рассвета было ещё далеко. Чувствуя прилив бодрости, Лиминг скатал одеяла, посмотрел на компас и попытался продолжить путь на юг. Он шёл вперёд, время от времени спотыкаясь о невидимые в темноте корни деревьев и проваливаясь по колено в невесть откуда взявшиеся ручьи. Пожалуй, при свете звезд и луны он ещё смог бы двигаться по полю. Но не по лесу. Лиминг с сожалением остановился: не имело смысла изводить себя, ковыляя в полумраке по лесным прогалинам, то и дело сменяющимся участками кромешной тьмы. Каким-то образом он умудрился отыскать ещё одну поляну и расположился на ней, нетерпеливо ожидая наступления утра.
Когда на горизонте появились первые проблески зари, что-то прошуршало в кустах, ярдах в ста от него. Он нервно вскочил и выставил перед собой пистолет, прислушиваясь к посторонним звукам. Кусты шуршали, опавшие листья шелестели, ветки трещали — мимо пробиралась невидимая тварь.
Судя по неторопливо удалявшемуся тяжелому топоту, животное было вялым и грузным. Ничего не различая в темноте, Лиминг не мог понять, проходит ли за кустами целое стадо или только одна зверюга — кошмарное существо вроде колоссального червя, прародителя всех анаконд и удавов. Но, к счастью, тварь не пожелала познакомиться с ним поближе и мирно удалилась.
Наконец рассвело, и Лиминг смог продолжить путь на юг. Он шёл до полудня, пока не наткнулся на огромную каменистую впадину в скале, весьма похожую на заброшенную каменоломню. По краям она поросла деревьями, а дно покрывали невысокие кусты, меж которыми извивался прозрачный ручеек. Сверху свисали лианы; их яркая зелень выделялась на серой поверхности камня.
Лиминг насчитал в скале шесть расщелин, которые, вероятно, вели в другие пещеры меньших размеров. Оглядевшись по сторонам, он решил, что нашёл себе отличное убежище. Конечно, он не собирался сидеть туг до старости, справедливо полагая, что длительное пребывание в одном месте вряд ли пойдет ему на пользу. Однако здесь можно на время затаиться, переждать вызванную его вторжением суматоху и обдумать план дальнейших действий.
Спуск по крутой, почти отвесной скале на дно впадины оказался совсем не простым делом. Лиминг, однако, был доволен: то, что трудно для него, будет не менее трудным для других и отпугнет любой патруль, который вздумает рыскать в этих местах. Правда, ему не пришло в голову, что поисковая группа способна легко достигнуть дна с помощью вертолета.
Вскоре он нашёл подходящую пещеру, скинул поклажу и блаженно растянулся на сухом песке. Теперь настало время подумать о горячей пище. Передохнув, Лиминг набрал сухих веток, разжег небольшой костер, налил воды в походный котелок и приготовил из своих запасов густой суп. Он проглотил это варево вместе с витаминизированными хлебцами и, наевшись до отвала, пришел в благодушное настроение.
Для моциона он немного побродил по своим затерянным владениям, простиравшимся акра на четыре. Вокруг на восемьдесят футов возвышались скалистые стены, над которыми ещё футов на двести вздымались кроны гигантских деревьев. Если бы корабль приземлился здесь в обычном вертикальном положении, никто не смог бы разыскать его долгие годы — разве что заметить случайно сверху. Лиминг пожалел, что не обнаружил это место раньше; он наверняка попытался бы сесть тут и сохранить корабль, который можно было бы использовать как дом — а в случае необходимости и как крепость. Неприятелю пришлось бы попотеть, чтобы извлечь его из прочного металлического корпуса; к тому же у него оставались в полной сохранности рулевые и тормозные двигатели, боевая мощность которых не уступала нескольким артиллерийским батареям.
В земле повсюду виднелись какие-то дыры. Подобные отверстия он обнаружил и у подножия каменных стен. Чем-то они напоминали Лимингу кроличьи норы. Если обитатели были похожи на земных кроликов, то можно существенно пополнить запасы продовольствия.
Опустившись на четвереньки, Лиминг заглянул в две-три норы, но не сумел ничего разглядеть. Он нашёл длинную тонкую палку и пошуровал ею внутри, но безрезультатно. В конце концов он притаился поодаль и просидел, не двигаясь, часа два. Вдруг из норы появилось нечто смахивающее на толстого лохматого паука; существо заметило его и тут же убралось восвояси. Возможно, оно и было съедобно, но одна мысль об этом вызывала тошноту.
Вдруг ему пришло в голову, что, несмотря на обилие деревьев, он не видел и не слышал ничего похожего на птиц. Если какие-то летающие создания и обитали в лесу, то они вели ночной образ жизни. Кроме того, здесь совсем не было насекомых, что его весьма радовало. В любом незнакомом мире насекомообразные представляли серьезную угрозу для жизни странствующего землянина. На Гипатии, например, существовали жуки-визгуны, которые носились со скоростью шестьсот миль в час. Такой жук мог на лету аккуратно продырявить человека, космический скафандр и все, что угодно, ничуть не хуже пули, выпущенной из пистолета сорок пятого калибра.
Неподалеку от скал Лиминг обнаружил густые заросли растений, напоминавших земной папоротник. Их огромные перистые листья источали приятный аромат. Он набрал большую охапку, кинул ее на сухой пол пещеры, а сверху расстелил одеяла. Теперь у него была постель — самая мягкая и удобная со времен детства.
Хотя Лиминг тянул волынку как мог, остаток дня оказался свободным. Он исследовал каменоломню вдоль и поперек, поел, прибрался в пещере, выполнил массу полезных, но совершенно необязательных дел, а солнце все не собиралось заходить. По его подсчетам, до наступления темноты оставалось ещё часов шесть. Собственно, ничто не мешало Лимингу завалиться спать прямо сейчас, но тогда пришлось бы бодрствовать посреди столь же долгой ночи. Приспособиться к чужому времени всегда непросто.
Тогда он сел у входа в пещеру и стал размышлять, чем бы заняться в ближайшем будущем. Для начала придётся несколько недель потратить, чтобы перетащить запас продовольствия из тайника у места взрыва. Потом, используя пещеру как опорный центр, стоит произвести вылазки по всем ближайшим направлениям и собрать максимум сведений о потенциале планеты.
Если его исследования покажут, что он способен выжить в этом мире, наступит время более далеких путешествий. Он проведет осторожную разведку населенных территорий и в конце концов найдет космопорт. Может быть, удача улыбнется ему — он сумеет похитить заправленный топливом вражеский корабль и убраться отсюда подобру-поздорову…
Конечно, пока это пустые мечты, шанс на успех — один из тысячи… скорее — из десяти тысяч… но может же ему выпасть счастливый случай! Да, остается всего-навсего найти этот шанс и заставить его сработать! Но если даже удастся захватить подходящий космический разведчик, все равно остается куча проблем. Отсюда ни один корабль не сможет добраться до ригелианского сектора без дозаправок горючим и смены дюз. Значит, посередине пути ему предстоит украсть ещё одно судно. С другой стороны, то, что сделано один раз, всегда можно повторить… Впрочем, у него так мало шансов вновь увидеть родную Землю, что сейчас не стоит ломать себе голову; лучше положиться на удачу, памятуя о старой поговорке: пока живешь — надейся.
Незадолго до сумерек у него над головой пронесся реактивный самолет, напомнив, что на планете существует разумная и довольно активная жизнь. До сих пор абсолютная тишина и полное отсутствие птиц и насекомых делали ее похожей на курорт для заблудившихся пилотов космофлота. Укрывшись над нависающим карнизом пещеры, он проследил, как небольшое пятнышко пересекло небосвод и исчезло где-то на юге. Чуть позже он лег спать.
Рано утром над ним друг за другом пролетели восемь вертолетов. Следуя цепью на расстоянии сотни ярдов, они проплыли футах в пятидесяти от макушек деревьев. Было решительно непонятно, что надеялись разглядеть пилоты под густой сенью ветвей, но поиск несомненно продолжался.
«Трудитесь, трудитесь», — подумал Лиминг, лениво наблюдая за проплывавшими над его убежищем машинами. Очевидно, они получили приказ осмотреть местность, хотя вряд ли им удастся заметить что-нибудь интересное. Наверняка пилоты радовались временной свободе и отпускали шуточки по поводу дуболома, пославшего их сюда. Можно побиться об заклад, что сам он никогда в жизни не видел лес с вертолета, однако благодаря своему рангу имел полное право судить, каким именно способом нужно искать блох в собачьей шерсти. «Мысли пачкают мозги» — это справедливо в любой части космоса. Лиминг придерживался мнения, что войны не кончаются победой умников, они завершаются поражением той стороны, где остолопов больше. А кроме того, войны продолжаются довольно долго, так как кретинизм обеих противоборствующих сторон примерно одинаков.
К концу четвертого дня у него челюсти сводило от зевоты. Ничего не скажешь, всю жизнь мечтал торчать в пещере. Придется браться за дело. Нужно поскорее встряхнуться и для начала перепрятать запас продовольствия. Он чувствовал — пора заводить эту чертову канитель с переброской тайника в новую пещеру, подальше к югу.
На рассвете он выступил в путь и как можно быстрее устремился на север. От бодрой ходьбы он так воспрянул духом, что с трудом удержался от желания засвистеть на ходу. Его марш-бросок и так наделал достаточно шума, нет смысла и дальше привлекать внимание патрулей, которые, быть может, уже рыщут по лесу.
Приближаясь к месту посадки, он сбавил шаг. Здесь, как нигде, необходимо быть начеку — кто знает, сколько вражеских патрулей околачивается поблизости. Когда до тайника рукой было подать, он уже крался, перебегая от дерева к дереву, при этом то и дело останавливаясь, чтобы оглядеться и прислушаться.
Лиминг убедился, что тайник в целости и сохранности, и у него отлегло от сердца. Все припасы оказались на месте, в полной неприкосновенности.
Похоже, что враг не объявлялся ни здесь, ни даже в радиусе пятидесяти миль отсюда. Приободрившись, он решил подойти к опушке и ещё раз осмотреть место взрыва. Интересно, хватило ли у туземцев ума забрать обломки корабля, чтобы выяснить их происхождение. Конечно, толку от такой информации немного, но Лиминга разбирало любопытство, а кажущаяся безопасность притупила его бдительность.
Медленно и осторожно, словно кошка, подкрадывающаяся к птичке, он добрался до края леса и оказался ярдах в двухстах от места, где ожидал увидеть воронку. Проскользнув под прикрытием деревьев ещё дальше, он замер и, забыв обо всем на свете, устремил взгляд на останки корабля. Вокруг по-прежнему валялись искореженные обломки металла, так что невозможно было сказать, исчезло что-нибудь или нет.
Осмотревшись по сторонам, Лиминг с изумлением обнаружил, что в четверти мили от него, у края леса, выстроились рядком три вертолета. Машины были явно пусты, и вокруг никто не отсвечивал, значит, экипаж где-то неподалеку. Волосы у него зашевелились, и он попятился обратно в лес. Но не успел сделать и пары шагов.
За спиной зашуршала палая листва, в позвоночник уперлось что-то твердое, и хриплый гортанный голос произнёс:
— Смудж!
Досадуя на собственную дурость, Лиминг обернулся. Перед ним стоял гуманоид на голову ниже его самого, зато раза в два толще. Мощный, приземистый экземпляр, облаченный в форму мышиного цвета и металлическую железную каску, сжимал в руках некий опасный предмет, напоминающий ружье. Кожа у незнакомца была чешуйчатая, как у ящерицы, над лишенными век глазами выступали роговые наросты. Он смотрел на Лиминга холодным немигающим взглядом кобры.
— Смудж! — повторил толстяк, подтолкнув его ружьем.
Подняв руки, Лиминг попытался изобразить улыбку и быстро сказал на космоарго:
— Не нужно. Я друг, я свой.
Ни малейшего эффекта. То ли собеседник не понимал космоарго, то ли смекнул, что ему нагло врут. Во всяком случае, выражение крокодильей морды никак не изменилось и в глазах ничего не мелькнуло. Он резко свистнул. Лиминг заметил, что губы его при этом не шевельнулись, — казалось, звук идет прямо из горла.
На его зов из леса, по соседству с вертолетами, выскочило ещё десятка два солдат. Земля дрожала под ногами, пока они неуклюже, вразвалку, мчались на подмогу. Столпившись вокруг Лиминга, они без всякого любопытства, с нечеловеческим равнодушием уставились на него. Потом залопотали что-то похожее на тот идиотский разговор, в который он встрял во время космического полета.
— Позвольте мне проинформировать гуся!
— Заткнись, не видишь, сколько ног у порося?
— Я свой, я друг, — снова изрёк Лиминг с подобающим случаю достоинством.
Это заявление заставило их дружно замолкнуть. Все как один уставились на него змеиным взглядом, а самый здоровенный осведомился:
— Шпиц шприц?
— Я разведчик Сообщества, прибыл к вам издалека, — увещевал их Лиминг, как будто клялся на невидимой Библии, — так что требую немедленного освобождения.
Его речь снова не произвела ни малейшего впечатления. Никто не улыбнулся, не бросился с поцелуями. Стало ясно, что ни один из них ни слова не знает на космоарго. Совсем темный народ, и вдобавок ни одного офицера на всю команду.
— Нет, вы послушайте… — начал он, опуская руки.
— Смудж! — заорал взявший его в плен здоровяк, угрожающе выставив ружье.
Лиминг снова поднял руки и злобно уставился на солдат. Теперь они начали быстрый обмен мнениями, в котором почему-то часто упоминались сыр и запальные свечи. Придя к общему согласию, его обыскали, отобрав все, что можно, в том числе и подтяжки.
Потом погнали к вертолетам. Подчиняясь грубой силе, он мрачно плелся вперёд, поддерживая руками спадающие штаны.
Считалось, что штаны должны держаться сами собой, подтяжки прилагались на всякий пожарный случай. Но за время полета Лиминг заметно похудел, так что талия в обхвате уменьшилась, а демонстрировать неприятелю задницу он решительно не собирался.
Повинуясь команде, он залез в вертолет и тут же быстро повернулся в надежде захлопнуть дверь, оставив конвоиров снаружи, и попытаться взлететь. Не тут-то было. Один из солдат лез за ним по пятам, а когда Лиминг обернулся, тот уже протискивался в кабину. Вслед за ним внутрь набилось ещё четверо. Пилот сел в кресло и включил двигатель.
Лопасти винта над головой дрогнули и закружились, постепенно набирая обороты. Машина пару раз подпрыгнула, оторвалась от земли и взмыла в багряное небо.
Путешествие оказалось недолгим. Пролетев над равниной, покрытой лесами и болотами, они снизились над большим селением, которое Лиминг видел сверху всего несколько дней назад. Вертолет мягко сел на бетонную площадку позади унылого здания, которое показалось Лимингу чем-то средним между казармой и сумасшедшим домом.
Солдаты вошли в здание, прогнали пленного по коридору и втолкнули в каменный мешок. Тяжелая дверь с крошечным зарешеченным оконцем захлопнулась. В замке повернули ключ. Через минуту в оконце показался один из конвоиров.
— Мы ещё загнем Мордотройду салазки, — обнадежил он Лиминга.
— Спасибо, — отозвался тот, — Чертовски любезно с вашей стороны.
Толстяк убрался. Лиминг раз десять обошел свою камеру, потом расположился на голом деревянном настиле, который, вероятно, должен был служить одновременно и сиденьем, и лежанкой. В камере не было даже окна, чтобы выглянуть наружу, да и вообще никакого отверстия, кроме двери. Опершись локтями о колени, Лиминг закрыл лицо руками.
Господи, ну и дурака же он свалял! Ну что ему стоило захватить побольше еды и поскорее сматывать удочки? Казалось бы, такое везение, тайник оказался цел — ну и будь доволен, хватай вещички и вали. Нет, надо было повсюду совать свой нос и влезть прямехонько в ловушку. Видимо, нервное напряжение от долгого полета или что-то в составе здешней атмосферы ударило ему в голову. Как бы то ни было, он влип — теперь они наделают из него котлет.
Впрочем, что толку гадать о будущем. Он знал, что Сообщество уже захватило несколько сотен пленных, в основном — поселенцев с окраинных планет, на которые напало без всякого предупреждения. Судьба их была покрыта мраком. По слухам, каждый народ, входивший в Сообщество, придерживался собственных принципов обращения с военнопленными — кто более гуманных, а кто и менее. Поскольку про аборигенов этой планеты он вообще ничего не знал, то об их тактике оставалось только догадываться — или же, как в его случае, испытать ее на собственной шкуре.
Ходили разговоры — правда, никто не знал, насколько они соответствуют истине, — что латиане, к примеру, считают настоящими военнопленными только тех, кто попадется безоружным, а тех, у кого окажется при себе оружие, расстреливают на месте. Даже наличие ножа служит поводом для немедленной расправы, если только его лезвие длиннее среднего пальца руки владельца. Хотя не исключено, что все эти россказни — сплошное вранье. Космическая служба издавна считалась рассадником неисправимых трепачей.
Лиминг не знал, сколько он так просидел. Часы у него отобрали, а определиться по солнцу возможности не было. Через некоторое время охранник открыл дверь и вполне понятным жестом скомандовал ему на выход. Лиминг вышел и обнаружил в коридоре второго охранника. Один двинулся впереди, второй — следом за пленным. Так они прошествовали по всему зданию и вошли в просторный кабинет.
Его единственный обитатель, начальственного вида тип, сидел за столом, заваленным содержимым карманов пленника. Лиминг приблизился, все так же поддерживая руками штаны. Охранники, демонстрируя тупое усердие, встали по обе стороны от двери.
Сидящий за столом изрёк на приличном космоарго:
— Я майор Клавиз. Обращаться ко мне будете почтительно, как к большому начальнику. Ясно?
— Да.
— Ваше имя, чин и личный номер?
— Джон Лиминг, лейтенант, сорок семь тысяч девятьсот двадцать шесть.
— Биологический вид?
— Землянин. Вы когда-нибудь видели землян?
— Вопросы здесь задаю я, — жестко сказал Клавиз, — а вы должны на них отвечать. — Он сделал паузу, чтобы его слова получше дошли до пленника, а затем продолжал: — Вы прибыли сюда на корабле, построенном на Земле, не так ли?
— Конечно, — бодро согласился Лиминг.
Подавшись вперёд, Клавиз многозначительно спросил:
— На какой планете вы пополняли запас топлива?
Лиминг молчал: мысли его лихорадочно кружились. Ясное дело, никто не поверит, что он добрался сюда без единой дозаправки. Они убеждены, что ему помогли на какой-то планете, входящей в Сообщество. Теперь от него потребуют выдать предателей. Прекрасная возможность посеять раздор в рядах противника, но — увы! — для него она неосуществима. Ведь он только проводил разведку вражеских территорий и не приземлялся ни на одной из планет. Так что теперь даже ради спасения собственной шкуры он не сумеет сказать ничего конкретного ни об одном из народов, населяющих те планеты Сообщества, которые попались на его пути.
— Только не пытайтесь делать вид, что не знаете, — с издёвкой предупредил Клавиз.
— И знаю, и не знаю, — ответил Лиминг. — Мне известен только номер планеты — Х-тринадцать тысяч сто семьдесят три. Но я не имею ни малейшего представления, как вы ее называете или как они сами себя называют.
— Утром мы представим вам подробные карты звездного неба, и вы точно укажете нам ее местонахождение. А пока посоветую вам как следует освежить свою память — За этим последовала ещё одна пауза, сопровождаемая немигающим змеиным взглядом. — Вы доставили нам немало хлопот. Мне пришлось прилететь сюда, потому что я единственный на этой планете, кто владеет космоарго.
— А как же латиане?
— Мы не латиане, и вы это прекрасно знаете. Мы — занги. Мы не собираемся рабски подражать обычаям своих союзников. Сообщество — это объединение свободных народов.
— Я понимаю, что вы так считаете, но могут быть и другие мнения.
— Меня совершенно не интересуют другие мнения. И я не намерен обсуждать с вами проблемы межзвездной политики. — Обозрев разбросанное по столу добро, Клавиз выудил из него перечницу, — В момент захвата у вас при себе оказался вот этот контейнер с зажигательным порошком. Его проверили, так что нам все известно. Зачем вы носили его с собой?
— Он входит в мой аварийный комплект.
— Зачем в аварийном комплекте зажигательный порошок?
— Чтобы развести костер, сварить еду или просто погреться, — сказал Лиминг, мысленно проклиная неведомого изобретателя комплекта.
— Не верю. Разве вам не хватило бы зажигалки?
— Зажигалки ломаются, или в них кончается заправка.
— Порошка тоже не хватило бы навечно. Вы мне лжёте. Вам он нужен для диверсии.
— За здорово живешь устраивать несколько поджогов в миллионах миль от дома? Если уж мы бьем Сообщество, то делаем это покруче и с большим толком.
— Возможно, так и есть, — согласился Клавиз. — Но меня далеко не удовлетворило ваше объяснение.
— Если я скажу вам правду, вы мне все равно не поверите.
— Позвольте мне судить об этом.
— Хорошо. Порошок был включен в комплект только потому, что кто-то из больших начальников посчитал это гениальной мыслью.
— Почему он так посчитал?
— Потому что любая его мысль — заведомо гениальная.
— Не понимаю.
— Я и сам не понимаю. Зато он понимает, а это главное.
— Только не для меня, — отрезал Клавиз. — В любом случае мы намерены провести анализ состава этого порошка. Очевидно, от контакта с воздухом он не воспламеняется, иначе носить его с собой было бы слишком рискованно. Для того чтобы воспламениться, он должен войти в соприкосновение с горючим веществом. Корабль, начиненный подобным грузом, способен уничтожить массу посевов. И если поджоги будут продолжаться систематически, то по всей планете может начаться голод, не так ли?
Лиминг промолчал.
— Полагаю, одна из причин, приведших вас сюда, — испытание этого порошка в военных целях.
— Да мы могли бы спокойно испытать его у себя в пустынях, а не переть его через всю галактику.
— Испытание на вражеской территории — совсем другое дело.
— Если бы я волок его сюда для того, чтобы учинить несколько поджогов, то уж, наверное, прихватил бы тонн сто, а не несколько унций.
Клавиз не нашелся, что возразить, а потому решил перейти к следующему из лежащих на столе предмету.
— Насколько я понимаю, это миниатюрная камера. Замечательный прибор, и сработан искусно. Но ведь съемка с воздуха проще, быстрее и эффективнее, да и заснять можно гораздо больше, чем такой игрушкой. Не представляю, зачем она вам?
— Я тоже, — признался Лиминг.
— Так зачем же вы таскали ее с собой?
— Просто пожалел выкинуть.
Ответ был принят. Взяв камеру, Клавиз положил ее себе в карман.
— Это я могу понять. Она прекрасна, как жемчужина. Отныне камера переходит в мою личную собственность, — Он оскалился — это, судя по всему, должно было означать улыбку победителя. — Военный трофей! — Потом с брезгливой снисходительностью взял подтяжки и подтолкнул к Лимингу. — Можете взять себе. И наденьте сейчас же. В моем присутствии пленный должен быть одет прилично, — Он молча подождал, пока тот справится со штанами, потом продолжил: — Ещё у вас нашли компас со светящимся циферблатом. На мой взгляд, единственная полезная вещь.
Лиминг безмолвствовал.
— Кроме, пожалуй, вот этого. — Клавиз взял в руки пистолет-вонючку. — То ли настоящее оружие, то ли просто муляж, — Он пару раз нажал на курок, но ничего не произошло.
— Что это такое?
— Оружие, естественно.
— Как же тогда им пользоваться?
— Для начала нужно оттянуть ствол назад.
— И так делают каждый раз?
— Да.
— Значит, это пневматический пистолет?
— Точно.
— Трудно поверить, что ваше начальство снабдило вас таким примитивным оружием, — засомневался Клавиз.
— Не нужно недооценивать этот пистолет, — ответил Лиминг. — У него есть свои преимущества. Ему не нужны патроны. Из него можно стрелять любыми подходящими по калибру пулями, причём почти бесшумно. К тому же как средство устрашения он ничуть не хуже любого другого пистолета.
— То, что вы сказали, весьма резонно, — признался Клавиз, — только я сомневаюсь, все ли вы мне сообщили.
— Попробуйте — убедитесь сами, — сказал Лиминг. При одной мысли о подобном испытании его чуть не вывернуло наизнанку.
— Именно так я и намерен поступить.
Перейдя на родной язык, Клавиз сказал что-то одному из охранников.
С некоторой неохотой тот прислонил своё ружье к стене, пересек комнату и взял в руки пистолет. Под руководством Клавиза он упер оружие стволом в пол и налег на него. Под нажимом ствол вошёл вовнутрь, потом снова выдвинулся. Направив пистолет на стену, охранник опустил курок. Раздалось шипение. Из дула вылетела крохотная капсула и разбилась о стену, и содержимое мгновенно превратилось в газ. Секунду Клавиз с удивлением смотрел на мокрое пятно. И вдруг ему ударила в нос жуткая вонь. Он позеленел, согнулся пополам и так блеванул, что свалился со стула.
Зажав нос левой рукой, Лиминг правой схватил со стола компас и ринулся к двери. Выстреливший из пистолета охранник к этому времени уже катался по полу, изо всех сил стараясь вывернуться наизнанку, так что до остальных ему не было никакого дела. Второй страж выронил ружье, прислонился к стене и выдал целую очередь отвратительных звуков. Никто из этой троицы не смог бы сейчас не то что помешать побегу — даже штаны подтянуть.
С зажатым носом Лиминг распахнул дверь, пулей пронесся по коридору и выскочил наружу. Услышав его топот, из помещения появились ещё трое охранников. Но тут же остановились как вкопанные и выкатили друг на друга содержимое своих желудков.
На улице Лиминг наконец отпустил нос. Поспешая к вертолету, который доставил его сюда, он, как рыба, жадно хватал свежий воздух. Поскольку в казарме — да и вообще в поселке — в любую минуту могла подняться тревога, а убежать своим ходом он не надеялся, единственным шансом на спасение оставался вертолет.
Примчавшись к нему, Лиминг вскочил в кабину и запер дверцу. Насчет управления незнакомой машиной он не беспокоился, поскольку во время полета внимательно следил за действиями пилота. Все ещё тяжело дыша, он завел мотор. Закрутились лопасти. Нервы у Лиминга были натянуты, как пружина.
Из пропитанного вонью входа никто ещё не появлялся, но кто-то выскочил из других дверей, расположенных поодаль. Этот тип явно не подозревал, что случилось нечто из ряда вон выходящее. И поэтому был безоружен. Однако быстро смекнул, что застрекотавший вертолет захвачен неприятелем. Он заорал и замахал руками, но винт продолжал наращивать обороты. Тогда солдат нырнул обратно в дом и выбежал с ружьем.
Машина, подпрыгнув несколько раз, наконец взлетела. Внизу, как взрыв петарды, треснул ружейный выстрел. В пластиковой обшивке кабины появились четыре пробоины. Что-то вонзилось Лимингу в мочку уха, потекла кровь. Тахометр на приборной доске разлетелся вдребезги. Пару раз что-то тяжело, как молотом по наковальне, ударило по двигателю, но он продолжал работать. Вертолет исправно набирал высоту.
Нагнувшись, Лиминг посмотрел вниз сквозь продырявленный фонарь кабины. Ранивший его солдат вставлял в ружье новую обойму. Когда вертолет, поднявшись на пятьсот футов, стал быстро уходить, грянул второй залп. Раздался резкий свист, и от хвостового винта отлетел обломок металла, но, к счастью, потеря оказалась единственной.
Лиминг ещё раз бросил взгляд на землю. Рядом со снайпером в небо пялилось ещё с полдюжины солдат. Но стрелять больше никто не пытался: все равно беглеца уже не достать.
Он все ещё смотрел в их сторону, когда вся компания, снова воспользовавшись незагазованным входом, кинулась обратно в дом. Лиминг догадывался, куда они направлялись: скорее всего, в радиорубку.
Поднявшееся было настроение резко упало. Пока он в небе один, но эго, по всей вероятности, ненадолго. Главное, чтобы ему хватило времени убраться подальше, приземлиться и вновь продолжить путь по лесу.
Что и говорить, побег дался ему нелегко. Во многом его положение даже ухудшилось. Раньше, тайком разгуливая по лесу, он мог спокойно выспаться и перекусить. Теперь же весь этот мир знал, что сбежавший землянин на свободе. Глаз на затылке у него нет, так что наблюдать в полете за всем небом не удастся. И даже они не спасли бы его, появись вдруг какая-нибудь сверхскоростная машина вроде реактивного самолета. Если он, паче чаяния, сумеет незаметно сесть, все равно придётся шнырять по лесу безоружным.
Он мысленно проклинал себя за то, что так поспешно выскочил из кабинета Клавиза. Судя по всему, стрелявший охранник рухнул прямо на пистолет и накрыл его своим телом. Но у него хватило бы времени оттащить лежащего и снова завладеть оружием. Да ещё у двери валялись два ружья, любое из которых можно было прихватить с собой. Конечно, Лиминг понимал, что тогда его единственной заботой было не сделать ни единого вдоха, пока не выберешься на свежий воздух. И все же он наградил себя орденом Идиота.
Да, он мечтал об одном — убраться подальше от тошнотворного зловония, но, пошевеливайся он побыстрее, ничто не помешало бы ему забрать с собой оружие. С другой стороны, кое-что полезное могло оказаться и на борту вертолета. Летя на высоте две тысячи футов, он пытался держать в поле зрения все небо впереди, позади, слева, справа и над собой, да при этом ещё и поглядывать вниз. Так что исследовать содержимое кабины пока не было никакой возможности. С этим придётся повременить до посадки.
Вот он уже летит над лесом, по которому недавно бродил. И тут его осенило: ведь когда его схватили и увезли, в этом районе оставалось ещё два вертолета. Возможно, они уже отбыли на свою неведомую базу. А может быть, все ещё находятся здесь, готовые подняться по сигналу тревоги.
Удвоив бдительность, он продолжал осматриваться по сторонам. Машина летела над лесом. Минут через двадцать у горизонта возникла крохотная точка. На таком расстоянии ему не удалось определить, что это: вертолет, реактивный самолет или ещё что-нибудь. И надо же: именно в эту минуту двигатель зачихал и выпустил тонкую струйку дыма. Лопасти винта, мгновение поколебавшись, закрутились снова.
Взмокнув от волнения, Лиминг всматривался в далекую точку. Мотор опять сбился с ритма и испустил облако дыма. Точка несколько выросла в размерах, но двигалась она под углом и, похоже, направлялась не в его сторону. Возможно, это был первый вестник воздушной погони, которая вскоре его обнаружит. Тут мотор закашлял, винты замедлили вращение, и вертолет стал терять высоту. Время от времени из-под обшивки вырывались клубы смрадного дыма, напоминавшего по запаху горелую рыбу. «Если пуля пробила маслопровод, — подумал Лиминг, — долго мне не протянуть». Пора снижаться, пока машина не потеряла управление.
Спускаясь, он манипулировал хвостовым винтом в попытке заложить вираж и найти в лесной чащобе подходящее место для посадки. Он снизился до тысячи, затем до пятисот футов, но просвета все ещё не было видно. Оставалось только использовать в качестве амортизаторов верхушки деревьев и надеяться на лучшее.
Переключив хвостовой винт на обратный ход, чтобы прекратить поступательное движение, он плюхнулся на огромное дерево, способное с виду выдержать целый дом. Однако внешность оказалась обманчивой. Огромные ветви, слишком хрупкие, чтобы вынести вес машины, тут же обломились. Под их душераздирающий треск машина стала скачками проваливаться сквозь крону; при этом Лиминг чувствовал себя, как в бочке, громыхающей вниз по крутой лестнице.
Последний этап падения был самым долгим и завершился в густых зарослях кустарника, которые и смягчили удар. Лиминг выбрался наружу весь в синяках, с разбитой скулой. Задетое пулей ухо кровоточило. Он взглянул вверх. В растительности над его головой образовалась изрядная дыра, но он сомневался, что враг ее обнаружит — разве что с бреющего полета.
Вертолет лежал на боку. С поломанных, искореженных винтов свисала древесная кора и ветки кустарника. Он в спешке обшарил большую шестиместную кабину в поисках чего-нибудь путного. Оружия там не оказалось. Он нашёл двадцатидюймовый гаечный ключ из металла, напоминающего бронзу, и прихватил его с собой, решив, что это всё-таки лучше, чем ничего. Под двумя задними креслами он обнаружил аккуратные емкости, наполненные местной едой — весьма специфической и не слишком аппетитной на вид. Но сейчас он был так голоден, что согласился бы съесть даже дохлого козла, облепленного мухами. Он попробовал круглый бутерброд из чего-то, видом и вкусом напоминающего пресную лепешку, смазанную тонким слоем белого жира. Ему удалось проглотить этот шедевр местной кулинарии. И удержать его в желудке. Теперь Лиминг почувствовал себя веселее. Насколько он мог судить, жир извлекали из беременных ящериц, но ему было уже все равно. Желудок требовал добавки, и он съел ещё два бутерброда. Там оказалась целая куча таких бутербродов плюс изрядный запас странных сине-зеленых кубиков, скорее всего прессованных овощей. Была ещё банка опилок, запахом напоминавших молотый арахис, а вкусом — дикую смесь говяжьего фарша и водорослей. И наконец, пластмассовая бутыль с какими-то белыми таблетками неизвестного назначения.
Решив на всякий случай не связываться с таблетками, Лиминг высыпал их в траву, но бутылку решил сохранить — сойдет для воды. Банка из-под обезвоженной дряни тоже пригодится: прочная, удобная, она послужит ему кастрюлей. Теперь у него есть и еда, и примитивное оружие; не в чем только перенести добычу. По карманам все не рассовать.
Пока он ломал голову над этой проблемой, в полумиле к востоку по небу протарахтел какой-то летательный аппарат. Как только звук замер, что-то завыло параллельным курсом в полумиле к западу.
Справившись с искушением ринуться к месту, получше укрытому от взгляда сверху, он достал из ящика с инструментом нечто вроде пилы и срезал им обшивку с кресла. Из нее получился отличный мешок, несколько неуклюжий с виду, без лямок и ручек, но зато подходящего размера. Набив его своими пожитками, Лиминг в последний раз обыскал покалеченный вертолет и обнаружил, что циферблат альтиметра закрыт увеличительным стеклом. Ободок вокруг него был прочным и неподатливым, так что Лимингу пришлось попотеть, чтобы вытащить линзу.
Под кожухом двигателя он нашёл канистру с жидкостью для очистки ветрового стекла. Это была легкая металлическая бутылка емкостью примерно в кварту. Открыв ее, он вылил содержимое и наполнил канистру горючим из бензобака. Это последнее приобретение поможет ему быстро развести огонь. Пусть Клавиз подавится зажигалкой и перечницей; теперь у него, Лиминга, есть кое-что получше. Линза не снашивается и не портится. Он так обрадовался своей добыче, что даже не подумал — ночью-то от линзы никакого прока.
В миле от него снова завыли невидимые реактивные самолеты. Они по-прежнему следовали параллельным курсом, но теперь в обратном направлении. Судя по всему, облаву ведут методично. Другие машины, должно быть, бороздят воздух где-то поблизости. Не обнаружив пропавшей машины на максимально возможном расстоянии от места похищения, патрули скоро смекнут, что она где-то приземлилась, и начнут ее высматривать, летая на малой высоте. То есть поведут тщательные поиски с бреющего полета.
Теперь, когда он подготовился к переходу, его мало трогало, что с воздуха вот-вот обнаружат брешь в листве, а за ней — упавший вертолет. Пока успеют высадить десант, он уйдёт уже далеко и затеряется в чащобе. Его беспокоило одно: не оказалось бы у противника специально натасканных тварей, которые смогут пойти по его следу. Ему ничуть не улыбалась мысль встретиться с зангастанским сухопутным осьминогом или какой-нибудь прочей местной живностью. Ещё отыщет по запаху и обовьет во сне скользкими щупальцами! Такая участь гораздо больше подошла бы кое-кому из оставшихся дома, на Земле. Здесь эти записные крикуны наверняка бы заткнулись.
Однако пора было приниматься за дело. Взвалив мешок на плечи, Лиминг отправился в путь. К ночи он отошел от брошенного вертолета мили на четыре. Больше он не сумел бы одолеть даже при самом большом желании: света звезд и трех крошечных лун не хватало, чтобы разглядеть дорогу. Все это время оживление в небе продолжалось. Полеты прекратились только с наступлением темноты.
Лучшим ночлегом, который ему удалось найти, оказалась ложбинка между корнями громадного дерева. Из камней и дерна он соорудил на ее краю нечто вроде ширмы, достаточно высокой, чтобы скрыть костер от наземных наблюдателей.
Управившись с работой, он набрал сухих веток, сучьев и листьев. И туг-то, когда все для костра было готово, он вдруг понял, что огонь ему не развести. В темноте от линзы никакого толку; она хороша только днем, при солнечном свете.
Неудача вдохновила Лиминга на длинный поток витиеватых ругательств, после чего он отправился на поиски и в конце концов наткнулся на палку с заостренным концом. Он принялся упорно и энергично вращать ее в трещине сухого бревна. Понемногу в трещине собирался древесный порошок. Так ему пришлось работать двадцать семь минут подряд, налегая на палку всем своим весом. Наконец древесная пыль затеплилась и от нее пошёл тонкий дымок. Лиминг поспешно сунул в тлеющий огонек щепку, смоченную вертолетным топливом, и мгновенно вспыхнуло пламя. Он так обрадовался, как будто в одиночку выиграл сражение.
Теперь у него есть настоящий костер. Потрескивание пламени и вьющиеся над костром искры придали одиночеству Лиминга некоторый уют. Вывалив смесь говядины и водорослей на глянцевитый лист размером с половину одеяла, он на три четверти наполнил жестянку водой и поставил ее на огонь. В воду он бросил часть смеси с листа и овощной кубик, надеясь, что из этого выйдет горячий сытный суп. Ожидая, пока сварится еда, он собрал ещё дров, сложил их под рукой, подсел поближе к костру и съел бутерброд с жиром.
После того как суп прокипел на медленном огне, Лиминг снял его, чтобы потом, когда тот остынет, можно было отхлебывать прямо из банки. Когда наконец он попробовал варево, вкус его оказался гораздо лучше, чем можно было ожидать. Суп был густой, крепкий и слегка припахивал грибами. Лиминг съел его до дна, вымыл банку в ближнем ручье, высушил ее рядом с костром и вновь наполнил смесью с листа. Выбрав из своих запасов самые крупные сучья, он положил их в костер, чтобы тот горел как можно дольше, и улегся поблизости.
Он собирался часок-другой поразмыслить над ситуацией и прикинуть планы на будущее, но уже через пять минут убаюкивающее тепло и сытость в желудке совсем сморили его. Лиминг лежал, растянувшись, посреди чащи, над ним вздымалось огромное дерево, вокруг высились его могучие корни, рядом горел костер. А сам он, слегка похрапывая, спал самым глубоким и долгим в своей жизни сном.
Так он проспал десять часов, поэтому пробудиться ему пришлось среди ночи. Открыв глаза, он увидел сквозь кроны деревьев мерцающие звёзды, показавшиеся ему на какой-то унылый миг невероятно далекими. Отдохнувший, но озябший, он сел и посмотрел себе под ноги. От костра ничего не осталось. Все сгорело дотла.
Лиминг горько пожалел, что пару раз не проснулся, чтобы подкинуть дров. Но он спал так крепко, словно принял снотворное. Должно быть, что-то из местной пищи подействовало на земной организм усыпляюще.
Подвинувшись к кострищу, он ощупал землю — ещё совсем теплая. Тогда, протянув руку, он поворошил горячий пепел. Вспыхнули три-четыре искорки, палец обожгло. Схватив ветку, Лиминг макнул ее в банку с горючим, а потом пошуровал в тлеющей золе. Она вспыхнула, как факел. Вскоре он опять грелся у полыхающего костра. Пережевывая бутерброд, он наконец обратил мысли к делам насущным. Первое, что пришло ему в голову, — он опять крепко просчитался, когда грабил вертолет. Снять всего одну обшивку с кресла! Будь у него хоть капля здравого смысла — содрал бы все, и спальные принадлежности готовы. По ночам ему придётся туго без одеял, если только не удастся все время поддерживать огонь. А так завернулся бы в чехлы и дремал себе в тепле.
Проклиная собственную дурость, Лиминг стал прикидывать, не вернуться ли к вертолету, чтобы исправить ошибку. Но все же решил, что риск слишком велик. Один раз он уже попался, вернувшись на место преступления. Нужно быть махровым идиотом, чтобы снова клюнуть на ту же удочку. Придется на первое время обойтись без одеял или их замены. А будет дрожать от холода — сам виноват. На то мудрое, дальновидное Провидение и создало глупцов, чтобы переносить тяготы. Так что поделом ему. Свалял дурака — плати отсутствием элементарного удобства.
Конечно, даже самый дальновидный человек может по невезению угодить в ловушку или стать жертвой непредвиденных обстоятельств. Случай всегда работает наобум — то за тебя, то против. Но все равно, чем сильнее тебя бьёт, тем живее шевели мозгами, чтобы выпутаться из беды. Преграды для того и существуют, чтобы их преодолевать, а не орошать слезами.
Лиминг напряг извилины и пришел сразу к нескольким выводам. Во-первых, остаться на свободе — это ещё не все. Ведь у него нет ни малейшей охоты провести остаток дней в бегах, да ещё на чужбине. Нужно как-то выбираться с этой планеты, как говорится, послав ей прощальный поцелуй.
Во-вторых, вырваться отсюда и вернуться на Землю можно не иначе как на звездолете. Поэтому предстоит решить непростую задачу — всего-навсего умыкнуть подходящий звездолет. Первый попавшийся здесь не подойдет. Ведь он в одиночку не управится ни с военным кораблем, ни с торговым, ни с пассажирским лайнером. Тут не обойтись без целого экипажа. Нужен одно-двухместный разведчик, заправленный под завязку и полностью готовый к длительному полету. Таких полно. Но одно дело — отыскать, а совсем другое — угнать.
B-третьих, даже если каким-то чудом удастся захватить корабль и затеряться в космосе, то он, решив одну большую проблему, тут же вляпается в ничуть не меньшую. Кораблю не добраться до Ригеля, а тем более до Земли, без ремонта и дозаправки. Ни одна из планет Сообщества не станет оказывать ему такие услуги, разве что ему повезёт и он наткнется на каких-нибудь наивных идиотов. Единственный выход из ситуации — сесть на планету тайком, бросить отслуживший корабль и угнать новый.
А если и этот корабль не сможет выдержать полет до конца, придётся опять садиться и захватывать третий.
Перспектива, прямо скажем, безрадостная, один шанс из миллиона. Тем не менее бывали случаи, когда выпадал именно этот миллионный шанс. Почему бы ему не выпасть и на этот раз?
Существовала ещё одна возможность, но ее он отбросил как нереальную: затаиться в надежде, что война вскоре закончится и его с миром отпустят домой. Только кто знает, когда это случится. Лиминг понимал, что это может случиться и тогда, когда он будет уже дряхлым старцем, и лет через пятьдесят после его смерти. Все войны на одно лицо: бывают времена, когда кажется, что они никогда не кончатся, и трудно даже представить, что можно жить в мире.
Тут его философские раздумья нарушил чей-то утробный кашель. Из темноты на него уставилось четыре зеленых глаза. Подскочив к костру, он схватил горящую ветку и бросил ее в зверя. Описав огненную дугу, она упала в кусты. Глаза поморгали и исчезли. Послышался шорох. Громоздкая тварь поспешно ретировалась. Постепенно шум замер вдали. Лиминг не разобрал, одна тут была скотина или две, ходила она или ползала, и вообще, что это было — зангастанский вариант тигра, рыскающего в поисках добычи, или всего-навсего любопытная буренка. В любом случае живность исчезла.
Привалившись к стволу дерева, он до рассвета поддерживал огонь, с опаской поглядывая вокруг. Когда взошло солнце, Лиминг позавтракал жестянкой супа и бутербродом. Затоптав угли, он собрал свои пожитки и двинулся на юг. Это направление уведет его от центра поисков, но, к несчастью, отдалит на много миль от тайника с настоящей земной пищей. С другой стороны, путь на юг приближает его к экватору, где при облете планеты он заметил три космопорта. А где порты — там и корабли.
Не прошло и часа с восхода солнца, когда у него над головой промчался реактивный самолет. Чуть позже, едва не задевая верхушки деревьев, медленно пролетели четыре вертолета. Пока они не исчезли, Лиминг, припав к земле, лежал под кустами. Потом снова тронулся в путь, и тут его чуть было не обнаружили с легкого геликоптера, следовавшего сразу за вертолетами. Он вовремя услышал свист винтов, растянулся за трухлявым бревном и постарался превратиться в бесформенную кочку. Когда эта штука проплывала над ним, он спиной ощутил поток воздуха от ее пропеллеров. Ветви ближних деревьев заволновались, роняя сухие листья. Лимингу пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не шелохнуться, пока пара немигающих змеиных глаз шарила по земле.
Но пилота удалось провести, и геликоптер удалился. Лиминг поднялся на ноги, взглянул на компас и двинулся дальше, яростно проклиная все геликоптеры, их создателей и пилотов. Они летали медленно, имели небольшой радиус действия и вмещали одного человека. Но опасность заключалась в том, что они были почти бесшумны. Забудь беглец о бдительности, задумайся о своем — и он не ощутит приближения машины, пока не почувствует поток воздуха от ее винта. Судя по столь ранней активности преследователей, можно было предположить, что его побег здорово разозлил какую-то шишку. «Навряд ли это Клавиз, — подумал он. — Майор занимает не такое уж высокое положение. За дело взялся кто-то повыше и чином, и влиянием. Такой наверняка сделал козлов отпущения из бедняги Клавиза и всех охранников той казармы». Устало продолжая путь, он гадал, что теперь ожидает Клавиза. Похоже, все, что угодно. Могут сварить в кипящем масле, а могут и разжаловать в рядовые. В чужом мире трудно измерить дисциплинарные воздействия земными мерками.
Одно ясно как день: если его, Джона Лиминга, опять схватят, о нем позаботятся получше — к примеру, его могут спеленать, как мумию, отрезать ступни или придумать что-нибудь ещё поприятнее. У него был один-единственный шанс вырваться на свободу, и он использовал его на все сто. Другого ему никто не даст. У любого народа беглецов считают опасными смутьянами, заслуживающими особого обращения.
Весь день он упорно брел к югу. Раз шесть ему приходилось прятаться, пока то одна, то другая машина не скрывалась из виду. К наступлению сумерек он все ещё находился в лесу. Воздушная разведка закончилась. Ночь была точь-в-точь похожа на предыдущую: те же сожаления по поводу отсутствия одеяла и те же сложности с разведением костра. Насытившись, он сидел у ласкающего взор огня, дав долгожданный отдых усталым ногам и недоумевая, почему враг не додумается организовать ночные поиски. Хоть костер и замаскирован от наземных преследователей, с самолета его обнаружить проще простого. Понятно, что мгновенно загасить пламя не удастся.
Следующий день прошёл без особых событий. Похоже, что полеты прекратились. Во всяком случае, он не видел ни одной машины. Возможно, его преследователи по каким-то только им одним известным причинам сосредоточили поиски где-то в другом месте. Без всяких помех и проволочек Лиминг одолел приличное расстояние; когда солнце поднялось повыше, он разжег при помощи линзы бездымный костерок и соорудил себе поесть. Он плотно пообедал. Местная пища, пресная, но сытная, не наносила его организму никакого вреда. Обозрев остатки провианта, он увидел, что еды хватит ещё дней на пять-шесть.
На второй день, к вечеру, он достиг южной границы леса и вышел на широкую дорогу. За ней лежали возделанные поля с редкими постройками, которые он принял за фермы. Милях в четырех над долиной вздымалось нагромождение каменных зданий, окруженных высокой стеной. С такого расстояния он не смог определить, что это — крепость, тюрьма, больница, сумасшедший дом, засекреченный завод или нечто невообразимое, что занги предпочитают скрывать от посторонних глаз. Чем бы это ни было, выглядело оно довольно зловеще. Интуиция подсказывала: держись отсюда подальше.
Отступив ярдов на двести обратно в лес, он нашёл густо заросшую лощину, присел на бревно и пересмотрел свои планы. Теперь, когда перед ним до самого горизонта, а может быть и дальше, простиралась равнина, по которой, наверное, раскиданы города и поселки, нечего и думать тащиться по ней средь бела дня. На планете, населенной приземистыми квадратными типами с чешуйчатой шкурой, худощавому и светлокожему землянину так же легко сойти за своего, как медведю в церковном хоре. Его опознают с первого взгляда, особенно если по радио и телевидению уже передали его приметы вместе с сообщением о розыске.
В Сообщество входило около двадцати народов, половину из которых занги и в глаза не видели. Но они приблизительно представляют себе, как выглядят их собратья по оружию, и беглого землянина опознают сразу. Шанс надуть врага, выдав себя за неопытного союзника, ничтожно мал; даже если ему и удалось бы запудрить мозги горстке крестьян, все равно бы его, скорее всего, задержали и доставили на проверку к начальству.
К этому времени лес ему уже порядком надоел: сплошные деревья, глушь, никакой живности. Но теперь он показался надежным прибежищем, защиты которого предстоит лишиться. Дальше придётся идти ночами, а спать днем, если, конечно, удастся найти подходящее укрытие для сна. Перспектива не из приятных.
Ясно одно. Если он хочет добраться до космопорта и угнать корабль, придётся шагать, невзирая ни на опасность, ни на рельеф. Иначе остается сидеть в лесу, вечно настороже, рыскать по окраинам в поисках пиши и жить отшельником, пока не околеешь.
До конца долгого дня оставалось ещё несколько часов. Пока не стемнело, он решил перекусить и слегка вздремнуть. Сказано — сделано. Лиминг достал линзу, разжег небольшой костер и приготовил себе банку горячего супа с парой бутербродов. Потом свернулся калачиком в куче гигантских листьев и смежил веки. Ласкою пригревало солнце. Он уже задремал, когда по находившейся радом дороге прогрохотало с полдюжины машин.
Проснувшись, он яростно выругался в их адрес, закрыл глаза и постарался снова уснуть. Однако вскоре его вновь разбудили звуки проезжавших грузовиков.
Так продолжалось до тех пор, пока в небе не зажглись звёзды и две из пяти маленьких лун не бросили призрачный свет на окружающий ландшафт. Наблюдая за дорогой, он стоял в тени дерева, дожидаясь, пока местные жители улягутся спать — если, конечно, они и вправду ложатся, а не свисают со стропил, как летучие мыши.
За это время мимо проехало ещё несколько небольших грузовиков. Освещая путь оранжевыми фарами, они испускали клубы белого дыма и пыхтели, как игрушечные паровозики. Лиминг решил, что у них паровые двигатели, которые работают, скорее всего, от котлов на дровяном топливе. Но проверить догадку пока не представлялось возможным.
В иных обстоятельствах его ничуть не заинтересовало бы, как действуют зангастанские грузовики, но сейчас это приобрело особую важность: могла представиться возможность угнать машину и таким образом облегчить себе путь. Вот только он, первоклассный космический пилот, не имел ни малейшего представления, как управлять машиной на паровом ходу. Режьте его на части — все равно придётся сознаться, что он не научился ездить даже на велосипеде.
Размышляя над пробелами своего образования, он решил, что надо быть сущим дураком, чтобы мечтать о возможности угнать машину, задумчиво уставясь в темноту. Человек действия сам идет навстречу шансу, а не ждёт, когда его принесут на блюдечке с голубой каемочкой.
Поругивая себя, он нашарил в темноте замечательный гладкий булыжник величиной с кулак и стал ждать приближения жертвы. Однако первая машина проехала в обратном направлении по противоположной стороне дороги. Прошло больше часа, пока не показались ещё две, но они тоже шли по дальней стороне шоссе, одна за другой. На той стороне не было ни деревьев, ни кустов, словом, никакого укрытия; оставалось одно — терпеливо сидеть на своем месте, надеясь на удачу.
Ему показалось, что прошла уже целая вечность, когда вдали наконец появилась пара оранжевых огней. Фары увеличивались, свет их становился все ярче, и Лиминг застыл наготове.
Точно рассчитав момент, он выскочил из-за дерева, с силой швырнул камень и отскочил назад в темноту. В спешке и волнении он промахнулся. Камень пролетел всего в дюйме от ветрового стекла и грохнулся на дорогу. Водитель, не заметивший ничего, кроме промелькнувшей неясной тени, беспечно гнал машину дальше, не ведая о том, что его только что чуть не ухлопали.
Отпустив несколько замечаний, скорее выразительных, нежели содержательных, Лиминг подобрал камень и опять встал на стражу. Следующий грузовик проехал одновременно с другим, шедшим в обратном направлении. Лиминг снова спрятался за деревом. Машины разминулись почти напротив его укрытия. Злобно проводив взглядом их удаляющиеся огни, он вернулся на свой пост.
Было уже поздно, и движение по дороге почти прекратилось. Лимингу пришлось ждать довольно долго, пока с его стороны опять не показался свет фар. На этот раз он действовал тщательнее и прицелился точнее. Сделав прыжок, он метнул камень и отскочил. Глухо треснул прозрачный пластик, и в ветровом стекле появилась дыра. Гортанный голос проорал что-то по поводу индюшачьей ноги, что на местном наречии, вероятно, было страшным ругательством. Проехав ещё ярдов двадцать, грузовик остановился. Из кабины вылез здоровенный квадратный детина и побежал к задней части грузовика, очевидно полагая, что кого-то сбил. Лиминг только этого и ждал и встретил его с гаечным ключом наперевес. Водитель его даже не увидел. Зайдя за машину, он получил ключом по макушке и, даже не пискнув, повалился наземь. На какой-то миг Лиминг струхнул, решив, что прикончил бедолагу. В принципе, одним зангом больше, одним меньше — разница небольшая. Его заботила собственная судьба. Даже земляне не слишком-то жаловали пленников, совершивших при побеге убийство.
Но, судя по исходившим от жертвы булькающим и хрюкающим звукам, умирать она явно не собиралась. Оттащив тело с обочины под дерево, Лиминг обыскал водителя, но брать было нечего. Пачка бумажных денег землянину ни к чему — все равно потратить их он не сможет.
Тут на горизонте появилась приземистая цистерна с топливом. Ожидая ее приближения, Лиминг сжал в руке ключ, готовый, в зависимости от обстоятельств, драться или дать деру. Однако машина спокойно протарахтела мимо, не проявив никакого интереса к стоящему на обочине грузовику.
Забравшись в кабину, Лиминг осмотрелся и обнаружил, что машина приводилась в движение вовсе не паром, как он сначала подумал. Двигатель продолжал работать, но в нем не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего топку. Единственным намеком на источник энергии был сильный запах спирта, смешанного с ароматизированным маслом.
Опыта ради он ткнул в первую попавшуюся кнопку — фары погасли. Он надавил снова — они зажглись. От нажатия следующей кнопки раздался пронзительный кошачий вой. Следующая не произвела никакого эффекта, и Лиминг решил, что она приводит в действие стартер. Немного повозившись с управлением, он обнаружил, что единственная педаль — это ножной тормоз, а рычаг на рулевом колесе заставляет машину двигаться назад и вперёд со скоростью, пропорциональной углу его отклонения. Не было ничего похожего ни на рукоятку передач, ни на переключатель фар, ни на ручной тормоз. Словом, смесь ультрасовременного и допотопного.
Удостоверившись, что сумеет вести машину, он нажал на рычаг. Грузовик двинулся вперёд, быстро разогнался и покатил с вполне приличной скоростью. Он подвинул рычаг ещё — скорость увеличилась. Слева проносился лес, справа — равнина, а дорога казалась желтой лентой, убегающей под капот. Вот это жизнь! Откинувшись в кресле, он в полном восторге заорал неприличную песню.
Дорога раздваивалась. Не раздумывая, Лиминг выбрал ту, что шла на юг. Она привела его к беспорядочно разбросанной, почти не освещенной деревушке. Выехав за ее пределы, он попал на шоссе, прямой линией рассекавшее долину надвое. Теперь в небе сияли все пять лун, и пейзаж приобрел призрачный, угрожающий вид. Снова нажав на рычаг, он помчался ещё быстрее.
Миль через восемьдесят Лиминг миновал город. По пути он не раз встречал одиночные машины, продолжая двигаться по-прежнему спокойно и беспрепятственно. Затем проехал мимо высокой каменной стены, окружавшей группу зданий вроде тех, которые он уже видел раньше. Вглядываясь в темноту, он пытался рассмотреть, охраняется ли стена сверху. Но для этого пришлось бы остановить машину и вылезти из кабины, а такая перспектива ему не улыбалась. Он предпочел, пока не поздно, убраться побыстрее и как можно дальше.
Лиминг уже несколько часов не останавливаясь ехал на полной скорости, когда в небе расцвел огненный бутон и, как багряное перышко, взлетел на фоне звездного неба. Вот перо описало полную дугу, становясь по мере снижения все ярче и крупнее. Приближался космический корабль. Где-то за горизонтом, чуть правее, должен находиться космопорт. Может быть, там, совсем рядом, стоит полностью снаряженный в путь корабль-разведчик и так и просится в полет. При этой мысли Лиминг облизнулся.
Двигатель работал отлично. Машина проехала через оконечность большого леса. Он запомнил место на тот случай, если вскоре придётся бросить грузовик и снова передвигаться на своих двоих. Опыт последних дней привил ему растущую привязанность к лесам. Во враждебном мире только они сулили свободу и уединение.
Дорога постепенно сворачивала влево, все более приближая его к предполагаемому местонахождению скрытого космопорта. Грузовик стремительно миновал одну за другой четыре деревушки — тихие, темные, погруженные в глубокий сон. Дорога опять раздваивалась, но на этот раз он оказался в недоумении. Какой путь ведет к космопорту?
Поблизости стоял дорожный указатель, но надпись на незнакомом языке ему ни о чем не говорила. Остановив машину, он вышел и, насколько это было возможно при тусклом освещении, попытался выбрать верное направление. Судя по состоянию покрытия, правым ответвлением пользовались гораздо чаще. Выбрав именно его, Лиминг покатил вперёд.
Прошло уже довольно много времени, но космопорт все ещё не показывался, и Лиминг начал подумывать, что совершил ошибку. И тут впереди, У горизонта, в небе появилось слабое зарею. Оно исходило откуда-то из-за холма, который сглаживался по мере приближения. Лиминг въехал на перевал и в неглубокой долине увидел множество прожекторов, освещающих здания, бетонные платформы, пусковые шахты и четыре стреловидных корабля, вертикально застывших на поле.
Впору было бы запрыгать от радости. Но на Лиминга вдруг навалились усталость и тревога. Осуществление побега казалось теперь совсем не таким простым делом, как он предполагал, — что-то обязательно сорвется.
Свернув на обочину, Лиминг затормозил и выключил свет. Затем изучил обстановку более тщательно. С такого расстояния корабли выглядели слишком крупными для разведчиков, но слишком мелкими и допотопными для боевых судов. Скорее всего, это грузовики, бороздящие космос на случайных рейсах.
Если допустить, что они в полной исправности и готовы к полету, тогда опытный и хладнокровный пилот вполне смог бы поднять такой корабль даже в одиночку. А окажись на нем вдобавок автопилот, можно было бы продержаться несколько дней, а то и недель. Без помощи автоматики он наверняка свалится от усталости задолго до того, как доберется в какое-нибудь подходящее место. С разведчиком такой проблемы не существовало: все одноместные корабли, как правило, начинены электроникой. Лиминг прикинул, что команда такой сравнительно небольшой торговой посудины должна насчитывать никак не меньше двенадцати, но и не больше двадцати человек.
К тому же он видел, что один из кораблей только что приземлился. Значит, по крайней мере один из четырех ещё не заправлен и не готов к полету. И кто знает, какой именно… Но все равно корабль в руках стоит десяти в небе.
Ему до последней минуты не хотелось расставаться с грузовиком, да и по натуре он был склонен к риску. Все это, вместе взятое, навело Лиминга на мысль, что нет никакого резона подкрадываться к кораблю, пересекая пешком залитый светом космопорт. Гораздо лучше захватить врага врасплох — въехать в ворога, остановиться прямо у корабля и вскарабкаться по трапу, пока никто не понял, что к чему.
А уж внутри, задраив шлюз, он окажется в относительной безопасности. Им понадобится куда больше времени, чтобы выкурить его оттуда, чем ему для изучения незнакомой системы управления и подготовки к старту. Он засядет в этой металлической крепости и первый же выхлоп из дюз расчистит вокруг площадку радиусом в пару десятков ярдов. У врага есть единственный способ его остановить — подтащить тяжелую артиллерию, продырявить или опрокинуть корабль. Но когда подкатят большие пушки, он уже будет пересекать орбиту ближайшей луны.
Утешаясь подобными мыслями, Лиминг вывел грузовик на дорогу и набрал скорость. Но в то же время в глубине души он прекрасно понимал все безумие своей затеи. Ведь ничего не стоит напороться на пустую, незаправленную ракету, которая взлететь не сможет. Тогда обозленным зангам останется только посиживать вокруг да ждать, пока он сдастся или умрет голодной смертью. Нечего и мечтать, что они окажутся тугодумами и позволят ему перебраться на другой корабль.
Стрелой промчавшись по долине, грузовик сделал пологий вираж и устремился к главным воротам космопорта. Они были почти закрыты, но между створками оставался промежуток шириной в ярд. По одну сторону стоял вооруженный часовой, а за воротами виднелась сторожка охранников.
Когда грузовик показался в поле зрения часового и с ревом рванулся прямо на него, солдат, вылупив глаза в тупом изумлении, отреагировал как типичная тыловая крыса. Вместо того чтобы взять автомат на изготовку, он выскочил на дорогу и изо всех сил принялся открывать ворота. Та створка, в которую он упирался, распахнулась как раз вовремя, чтобы пропустить бешено мчащийся грузовик. Тут часовой возмутился: почему водитель не сказал ему ни «привет», ни «проваливай к черту», ни что-нибудь ещё, столь же любезное. Потрясая оружием, он неуклюже исполнил боевой танец, сопровождая его злобными выкриками.
Сосредоточившись на управлении и больше ни на что не обращая внимания, Лиминг стал во весь опор огибать космопорт по периметру, направляясь к месту стоянки кораблей. Кучка покрытых чешуей типов, попавшихся ему на пути, бросилась врассыпную, стараясь увернуться от колес.
Ещё дальше из ангара выехал низкий длинный автокар, нагруженный топливными баками, и остановился посреди дороги. Водитель так и вылетел со своего места и попытался удрать подальше, когда грузовик, едва не перевернувшись, вильнул мимо.
Выбрав самый крайний корабль, куда врагам пришлось бы дольше добираться, Лиминг затормозил у его кормы, выскочил из кабины грузовика и задрал голову. Где же трап? Обежав вокруг, он обнаружил трап с противоположной стороны и, как перепуганная мартышка, стал карабкаться наверх. Удовольствие сомнительное — все равно что взбираться по заводской трубе. На полпути он остановился, чтобы передохнуть, и огляделся вокруг. К кораблю бежала сотня фигурок, которые с такой высоты казались совсем крохотными. За ними следовали четыре машины и ещё какая-то штука вроде бронетранспортера. Он полез дальше, стараясь карабкаться как можно быстрее и все же соблюдая осторожность — он был уже так высоко, что каждое неловкое движение могло оказаться роковым.
По мере приближения к верхнему шлюзу его беспокойство нарастало. Ещё несколько секунд — и он будет недосягаем для снайперов. Но враг тоже не дремлет и хоть сейчас может начать обстрел. При одной мысли, что в последний момент его сможет достать шальная пуля, внутри у Лиминга все свело, и он попытался прибавить темп. Он быстро преодолел последнюю дюжину ступенек трапа, добрался до шлюза, й вдруг в его голову уперся какой-то металлический стержень. Удивившись, он поднял взгляд и обнаружил, что смотрит прямо в дуло ружья вполне приличного калибра.
— Шатси, — приказал владелец ружья, указывая вниз. — Амаш!
На мгновение у Лиминга мелькнула безумная мысль — повиснуть на одной руке, а другой схватить противника за ногу. Он уже было приготовился к броску, но охранник то ли оказался слишком нетерпелив, то ли разгадал его замысел — только приклад ружья больно стукнул его по пальцам.
— Амаш! Шатси-амаш!
Медленно и неохотно Лиминг стал спускаться вниз. С каждой ступенькой его отчаяние росло. Одно дело, если бы его схватили в начале погони. Но теперь, когда все уже почти позади, когда успех так близок! Тысяча чертей! Ему почти удалось удрать — вот что обиднее всего!
На этот раз его упрячут как следует и вдвойне усилят охрану. И если даже ему удастся опять смыться, шансы покинуть планету теперь равны нулю. Если на каждом корабле засядет вооруженный охранник, то всякий раз, сунув голову в шлюз, он будет снова попадать в ловушку. Видно, он застрял на этой вонючей планете надолго — пока ее не захватит земной десант или пока не кончится война. Любого из этих событий можно дожидаться десятилетия — или века.
Спустившись вниз, он шагнул на бетонную площадку и обернулся, ожидая удара в живот или оплеухи. Но увидел вокруг сборище чешуйчатокожих солдат с абсолютно непроницаемыми физиономиями. С ними был офицер, казавшийся скорее удивленным, чем озлобленным. Одарив Лиминга немигающим взглядом, он выдал поток непостижимой тарабарщины, закончив ее на вопросительной ноте. Лиминг развел руки и пожал плечами.
Офицер повторил попытку. Лиминг снова пожал плечами и изо всех сил попытался изобразить раскаяние. Сообразив, что установить контакт не удастся, офицер что-то рявкнул в толпу. Тут же объявились четыре вооруженных конвоира, затолкали пленника в бронетранспортер, захлопнули дверь и повезли его в неизвестном направлении.
Приехав на место, они провели его в какой-то каменный дом и сунули в заднюю комнату, приставив для компании пару часовых; ещё двое стерегли дверь. Сидя на низком жестком стуле, Лиминг битых два часа пялился в стену и вздыхал. Охранники, скорчившись на стульях и не проронив ни слова, не спускали с него немигающих змеиных глаз.
Наконец солдат принес еду и питье. Лиминг молча проглотил пищу и потратил ещё два часа на изучение стены. Все это время его мозг напряженно работал. Туземцы явно не соображали, что изловили землянина. Судя по их поведению, они отнюдь не уверены, с кем имеют дело.
До некоторой степени их можно было понять. На стороне союзников сражались обитатели тринадцати планет; четыре расы были гуманоидными, а ещё три очень походили на людей. Сообщество, в свою очередь, являлось случайным и не особенно прочным конгломератом, насчитывающим как минимум двадцать видов, три из которых также походили на обитателей Земли. Ожидая указаний высшего начальства, эта странная крокодилья публика просто не могла разобраться, кто перед ней — друг или враг.
Тем не менее они были настороже. Лиминг мог себе представить, что происходит, пока он тут просиживает задницу. Скорее всего, офицер снял телефонную трубку — или как это у них называется — и позвонил в ближайший гарнизон. Местный командир быстренько отфутболил его в военный штаб. Про рапорт Клавиза там уже и думать забыли, и десятизвездная шишка передаст запрос на главную радиостанцию. Оператор отправит депешу трем союзникам-гуманоидам: не затерялся ли в этом районе след их разведчика?
Когда придет отрицательный ответ, туземцы смекнут, что в их космическую империю залетела редкая пташка. Им это навряд ли придётся по вкусу. Тыловым войскам, окопавшимся далеко от линии фронта, обычно достаются все трофеи и никаких забот. Они мечтают только об одном — чтобы и дальше все шло так же тихо и мирно. Внезапное вторжение врага там, где его никто не ждёт, нарушит привычный уклад их жизни и, безусловно, вызовет раздражение. Так что на воинские почести ему рассчитывать не приходится. К тому же они вполне могут подумать: сегодня пробрался один разведчик — завтра жди целую армию. Кому же охота получить удар с тыла?
Когда новость дойдет до Клавиза, он примчится во весь опор и напомнит, что Лиминга ловят уже не в первый раз, а во второй. Ну и что в конце концов с ним сделают? Лиминг терялся в догадках. Ведь раньше он просто не давал им времени как следует развернуться. Навряд ли его сразу расстреляют. Если они достаточно цивилизованная публика, то сперва устроят перекрестный допрос, а потом засадят его в тюрягу. А если нецивилизованная — тогда откопают Клавиза или кого-нибудь из своих союзников, знающих язык Земли, и, не гнушаясь никакими жестокостями, вытянут из пленника все нужные сведения.
В те незапамятные времена, когда конфликты ограничивались одной-единственной планетой, существовало защитное средство, так называемая Женевская конвенция. Она предусматривала организацию нейтральной инспекции лагерей для военнопленных, доставку им писем из дома и продуктовых посылок. Теперь ничего подобного нет. У пленника всего два способа защиты: собственные силы плюс слабое утешение, что соотечественники могут отыграться на захваченном в плен неприятеле. Причём второе — скорее мечта, нежели реальность. Ведь отыграться они смогут в том случае, если узнают, что с кем-то из своих в плену жестоко обращаются.
Время тянулось еле-еле. Караул сменялся уже два раза. Ещё раз принесли поесть. Наконец он увидел, что за окном темнеет. Украдкой поглядывая в сторону единственного окна, Лиминг решил, что пытаться из него выскочить под прицелом двух ружей — чистое самоубийство. Маленькое оконце находилось так высоко, что в спешке через него не очень-то протиснешься. Как бы ему сейчас пригодился пистолет-вонючка!
Первейший долг пленного — смыться. Для этого придётся с нечеловеческим терпением выжидать подходящий момент и, как только подвернется удобный случай, использовать его на всю катушку. Один раз это ему почти удалось, так почему бы вторично не попытать счастья? А если пути на свободу нет, нужно его изобрести.
Да, перспектива не из приятных. И похоже, скоро она станет ещё неприятнее. Знай он туземный язык или любой другой язык сообщества, он бы даже полиглота Клавиза заставил поверить, что черное — это белое. Беззастенчивая наглость имеет свои преимущества. Как знать, может быть, приземлившись, он сумел бы сладкими речами и безграничной самоуверенностью, вместе с необходимой дозой нахальства, заставить туземцев отремонтировать ему дюзы и даже пожелать счастливого пути, так что они даже и не заподозрили бы, что оказали услугу врагу. Сладкая мечта, но совершенно бесплодная… Он не умел болтать ни на одном языке Сообщества, что сразу же подрубало ее под корень. Даже младенца не уговоришь расстаться с погремушкой, если вместо слов будешь издавать нечленораздельное мычание. Но должен же быть какой-то шанс! Уж он ухватился бы за него сразу и обеими руками! Если, конечно, противник настолько глуп, чтобы такой шанс предоставить.
Оценивая стражников — так же, как когда-то взвешивал способности офицера, своих первых конвоиров и Клавиза, — Лиминг решил, что они навряд ли принадлежат к интеллектуальной элите Сообщества. Зато у них медвежья хватка и крокодилья злоба — как раз то, что надо, чтобы засадить человека в кутузку и гноить там до скончания веков.
Вот уж ничего не скажешь — прирожденные тюремщики.
Его продержали взаперти четыре дня, с регулярными интервалами доставляя еду и питье. Долгими ночами он спал вполглаза, часами думал и часто угрюмо взирал на своих невозмутимых стражей. Мысленно Лиминг уже изобрёл тысячу планов освобождения, рассмотрел их и отверг. Большинство казались надуманными, фантастическими и нереальными.
Однажды он дошел до того, что попытался загипнотизировать охранников, неотрывно глядя на них, пока у самого глаза чуть не закрылись. На них это не произвело ни малейшего впечатления. Как все пресмыкающиеся, они обладали способностью сохранять неподвижность и тупо пялиться в пространство до второго пришествия.
Наутро четвертого дня в комнату ввалился офицер, гаркнул: «Амаш!» — и указал на дверь. Его тон и манеры явно не отличались дружелюбием. По-видимому, кто-то распознал в госте неприятельского лазутчика.
Поднявшись, Лиминг вышел в сопровождении четырех охранников. Двое шли впереди, двое сзади, шествие замыкал офицер. На дороге их поджидал обитый сталью фургон. Лиминга впихнули в кузов и заперли дверь. Два охранника вскочили на заднюю подножку и вцепились в поручни. Третий сел в кабину к водителю. Путешествие длилось тринадцать часов, причём все это время пленник трясся в полной темноте.
Когда машина наконец остановилась, Лиминг уже изобрёл новое, на редкость гнусное словечко. Он не преминул его выпалить, как только отворилась дверь.
— Хлюндик — энк! — заорал он.
— Амаш! — рявкнул охранник, не оценив вклад пленника в словарь бранных выражений, и бесцеремонно подтолкнул его в спину.
Лиминг неуклюже замаршировал из машины на землю.
Он успел увидеть высоченные стены на фоне ночного неба, а над ними — зарево ярких огней. Потом его провели в железные ворота и дальше, в просторную комнату, где его уже поджидало шестеро типов крайне мрачной наружности.
Один из шестерых подмахнул бумагу, которую вручил ему начальник конвоя. Когда стража вышла, закрыв за собой дверь, все шестеро недружелюбно уставились на пришельца.
Один из них что-то произнёс начальственным тоном и знаками приказал Лимингу раздеться.
Лиминг тут же обозвал его хлюндиком вонючим, окопавшимся в тыловом болоте. Однако ничего хорошего из этого не вышло. Шестеро громил схватили его, мигом раздели догола и обыскали всю одежду, обращая особое внимание на швы и карманы. По ходу действия они продемонстрировали замечательную сноровку специалистов, которым уже не раз доводилось выполнять подобную работу и которые знали, что искать и где. Никто не проявил ни малейшего интереса к анатомии чужака, хотя он красовался перед ними в чем мать родила.
Наконец его пожитки отложили в сторону, а одежду швырнули обратно. Пока Лиминг облачался, специалисты копались в его башмаках, что-то недовольно бурча. Оставив пленнику минимум, необходимый для того, чтобы прикрыть наготу, и на этом успокоившись, они выпустили его через заднюю дверь, провели по массивной каменной лестнице вниз и втолкнули в камеру. Стук захлопнувшейся двери прозвучал как удар судьбы.
Из ночной темноты в густо зарешеченное отверстие, расположенное под самым потолком, пробивался свет восьми звездочек и одной крохотной луны. Нижнюю часть оконца окрашивал слабый желтоватый отблеск наружного освещения.
Ощупью передвигаясь в темноте, он наткнулся на деревянную скамью, стоявшую у стены. Лиминг пошевелил ее — она подалась. Подтащив скамью к отверстию, он взобрался на нее, но выглянуть наружу так и не удалось: не хватало пары футов. Он возился с тяжелой скамьей, пока ему не удалось прислонить ее к стене под углом, потом осторожно поднялся на самый верх и приник к решетке.
С высоты сорока футов открывалось голое, вымощенное камнем пространство, которое тянулось вправо и влево, насколько позволял видеть ограниченный обзор. Пространство замыкала гладкая каменная стена, возвышавшаяся до уровня его глаз. Вверху стена заострялась, образуя угол градусов в шестьдесят. Над ней на высоте десяти дюймов был туго натянут ряд гладкой, без шипов, проволоки.
Из невидимых источников, расположенных справа и слева, вырывались мощные лучи света, озаряя всю площадь между тюремным корпусом и наружной стеной, равно как и обширное пространство за ней. И никаких признаков жизни. Только стена, море света да нависшая ночь с далекими звездами.
— Так, значит, я в тюрьме, — произнёс Лиминг. — Ну уж это ни в какие ворота!
Он спрыгнул на невидимый пол, и от этого легкого толчка скамья рухнула с оглушительным грохотом. Можно было подумать, что он раздобыл ракету и умчался на ней, пробив крышу. По коридору затопали, в тяжелой железной двери открылся глазок, через него брызнул луч света. В отверстии появился зрачок.
— Сач инвигия, фаплап! — гаркнул надзиратель.
Лиминг обозвал его плоскостопым толстозадым хлюндиком и добавил ещё шесть слов — более старых, затертых от долгого употребления, но все ещё достаточно выразительных. Глазок захлопнулся. Лиминг лег на жесткую скамью и постарался уснуть.
Через час он стал яростно дубасить в дверь и, когда глазок приоткрылся, выпалил:
— Сам ты фаплап!
Только после этого ему удалось заснуть.
Завтрак состоял из миски чуть теплой каши, напоминавшей перловку, и кружки воды. Подали еду с пренебрежением. Поглощая ее, Лиминг кривился от отвращения: она была ещё хуже той мешанины, которой он перебивался, скитаясь в лесах. С другой стороны, тогда у него был не тюремный паек, а пропитание каких-то бедолаг-вертолетчиков.
Немного погодя к нему заявился тонкогубый субъект в сопровождении двух охранников. При помощи множества телодвижений посетитель объяснил, что пленнику надлежит освоить цивилизованную речь, более того, освоить ее срочно, в приказном порядке. Обучение должно начаться незамедлительно.
Озадаченный такой перспективой, Лиминг спросил:
— А где же майор Клавиз?
— Щипнос?
— Почему Клавиз не может присутствовать при переговорах — он что, онемел?
До собеседника наконец дошел смысл вопроса. Тыкая перед собой указательным пальцем, он изрёк:
— Клавиз — жир-жир-жир!
— Не понял.
— Клавиз — жир-жир-жир! — Он несколько раз ударил себя в грудь, сделал вид, что валится на пол, и таким образом дал весьма недвусмысленно понять, что Клавиз отправился на тот свет, причём не без вмешательства высших инстанций.
— Ну и пироги! — изумился Лиминг.
Но наставник уже деловито извлек стопку детских книжек с картинками и начал приобщать Лиминга к знаниям. Охранники тем временем подпирали стенку и явно томились от безделья. Лиминг, со своей стороны, способствовал процессу обучения так, как можно способствовать только врагу: не понимал ни единого слова, не произносил правильно ни единого звука — в общем, не упускал случая продемонстрировать полнейшую лингвистическую непрошибаемость.
К полудню урок закончился, что ознаменовалось прибытием очередной миски каши, в которой плавал кусочек какой-то жилистой дряни — ни дать ни взять крысиная ляжка. Лиминг выхлебал кашу, пососал мясо и отодвинул миску. Потом стал думать: что скрывается за их намерением обучить его туземной речи?
Прикончив беднягу Клавиза, враг стал жертвой собственной жестокости — лишился единственного на планете знатока космоарго. Возможно, где-то на планетах Сообщества есть и другие, но, чтобы вытащить одного из них сюда, потребуется уйма времени и хлопот. Кто-то свалял дурака, подписав Клавизу смертный приговор, а теперь старается исправить промах, обучая пленника чирикать по-своему.
Очевидно, у противников нет ничего похожего на электронные средства допроса, распространенные на Земле. Значит, они могут извлекать информацию только обычным методом вопросов и ответов, усиленным неизвестными мерами воздействия. Им нужны сведения — и они постараются их заполучить во что бы то ни стало. Чем больше он станет тянуть с освоением их языка, тем дальше отодвинет день, когда ему устроят допрос с пристрастием — если, конечно, он правильно угадал их намерения.
Его размышления прервал приход охранников. Они отперли дверь и приказали Лимингу выходить. Проведя пленника по коридору и вниз по лестнице, они выпустили его в просторный двор, по которому бесцельно слонялись под ярким солнцем какие-то существа. Лиминг так и замер от изумления.
Ригелиане! Их тут не меньше двух тысяч.
Союзники, боевые соратники Земли! С нарастающим волнением он стал присматриваться к ним, пытаясь отыскать в толпе более знакомые черты. Ну хотя бы парочку землян. Или, на худой конец, несколько человекоподобных центаврийцев.
Но тщетно. Вокруг шлепали на своих подгибающихся конечностях одни пучеглазые ригелиане, и видок у них был такой безотрадный, будто позади бесцельно прожитая жизнь, а впереди — ни малейшего просвета.
И все же Лиминг с первого взгляда почуял: что-то в них не так. Они видели его также ясно, как и он их. Он, единственный землянин, космический союзник, должен был вызвать их законный интерес. Им бы столпиться вокруг него, забросать вопросами о последних событиях, поделиться новостями.
Как бы не так. Ни один из них даже ухом не повёл. Держались так, будто появление землянина их совершенно не трогает. Лиминг намеренно неторопливо прошелся по двору, просто напрашиваясь на проявление братских чувств. Ригелиане расступались, некоторые посматривали украдкой, но большинство притворялось, что в глаза его не видят. И ни единого дружеского слова. Похоже, они сознательно устроили ему бойкот.
Он настиг в углу двора кучку ригелиан и, почти не скрывая злости, выпалил:
— Кто-нибудь из вас говорит на земном?
Они пялились на небо, на стену, на землю, друг на друга и молчали.
— Кто-нибудь знает центаврийский?
Не отвечают.
— А как насчет космоарго?
Молчание.
Потеряв терпение, Лиминг перешёл к другой группе. Бесполезно. За час он забросал вопросами две-три сотни ригелиан и не получил в ответ ни единого слова. Он был совершенно ошарашен. В их повадке не было ни презрения, ни враждебности — что-то совсем другое. Пытаясь рассуждать логически, он пришел к выгоду, что по неизвестным ему причинам они держатся настороже и боятся вступать с ним в разговор.
Сидя на каменной ступеньке, он наблюдал за ними, пока пронзительный свисток не возвестил окончания прогулки. Ригелиане построились в длинные шеренги, готовясь вернуться в свой барак. Тюремщики дали Лимингу пинка под зад и загнали обратно в камеру.
Он на время отложил загадку странного поведения союзников. Думать будем, когда стемнеет, — больше-то делать нечего. Оставшиеся светлые часы он решил посвятить изучению книг, чтобы уйти далеко вперёд в освоении туземного языка, в то же время притворяясь отстающим.
Не исключено, что когда-нибудь беглость речи ему весьма пригодится. Жаль, что он не удосужился выучить, к примеру, ригелианский…
И он с головой ушёл в работу, пока с наступлением темноты буквы и картинки не стали сливаться. Лиминг проглотил вечернюю порцию варева, а потом растянулся на скамье, закрыл глаза и напряг извилины.
За всю свою сумбурную жизнь он встретил не больше двух десятков ригелиан. И никогда не был ни в одной из их трех тесно сгрудившихся солнечных систем. То немногое, что он о них знал, было основано на слухах. Про ригелиан говорили, что они обладают высоким уровнем умственного развития, что они хорошие работники и издавна, ещё со времен первого контакта, состоявшегося уже почти тысячелетие назад, проявляют к землянам неизменное дружелюбие. Пятьдесят процентов ригелиан владеют космоарго, а около одного процента знает язык Земли.
Значит, если верить этим цифрам, несколько сотен типов го дворе должны его понимать — не на одном языке, так на другом. Почему же они шарахаются от него и помалкивают? И почему демонстрируют такое трогательное единодушие?
Решив го что бы то ни стало разгадать эту головоломку, Лиминг изобрёл, рассмотрел и отбросил дюжину теорий — в каждой оказывался какой-нибудь изъян, не выдерживающий проверки. И только часа через два он наткнулся на очевидную разгадку.
Ведь ригелиане — пленники, их лишили свободы на неопределенный срок. Кто-то из них, возможно, раз-другой и видел землянина, но все они знают, что в рядах Сообщества есть несколько народов, внешне напоминающих людей. Они не могут с уверенностью сказать, что Лиминг — именно землянин, и не хотят рисковать: а вдруг он окажется шпионом, подсадной уткой и попытается выведать их замыслы.
Это, в свою очередь, означает кое-что ещё. Если целая толпа пленных чересчур подозрительно настроена к предполагаемому предателю, значит, им есть что скрывать. Вот оно! Он даже хлопнул себя по колену от удовольствия. Ригелиане вынашивают план побега и не хотят рисковать.
Они слишком давно томятся в неволе, так что заключение им по меньшей мере осточертело, а по большей — довело до полного отчаяния и попытки к бегству. Обнаружив выход или находясь в процессе его поиска, они не желают подвергать свой замысел опасности, откровенничая с чужаком сомнительного происхождения. Теперь весь вопрос в том, как рассеять их подозрения, завоевать доверие и добиться, чтобы его приняли в компанию. Придется как следует поломать голову.
На следующий день, в конце прогулки, один из стражей профессионально замахнулся увесистой задней конечностью и наградил Лиминга дежурным пинком. Лиминг проворно обернулся и заехал ему в физиономию кулаком. Четверо охранников вскочили и задали провинившемуся хорошую трепку. Причём постарались на совесть, так что никто из наблюдавших эту сцену ригелиан не мог принять ее за обычный спектакль. Получился наглядный урок, чего Лиминг в сущности и добивался. Бесчувственное тело выволокли со двора и потащили по лестнице. Лицо у Лиминга было разбито в кровь.
Только через неделю Лиминг смог снова показаться во дворе. Доверие досталось ему тяжелой ценой — на лицо его все ещё страшно было смотреть. Он побродил в толпе ригелиан — как прежде, без всякого успеха, — выбрал уютное местечко на солнышке и уселся.
Вскоре один из пленных устало растянулся на земле в нескольких метрах от него и, не спуская глаз со слонявшихся поодаль охранников, тихо, почти шепотом, спросил:
— Ты откуда?
— С Земли.
— Как сюда попал?
Лиминг вкратце поведал ему свою историю.
— Как дела на фронте?
— Мы медленно, но верно тесним их. Но до окончательной победы ещё далеко.
— Ты думаешь, война протянется ещё долго?
— Не знаю. Трудно сказать. — Лиминг с любопытством разглядывал собеседника. — А ваша команда как здесь оказалась?
— Мы не военные. Штатские колонисты. Наше правительство послало передовые отряды, одних мужчин, на четыре новые планеты, принадлежащие нам по праву первооткрывателей. Всего двенадцать тысяч человек. — Ригелианин помолчал, внимательно огляделся, примечая, где находятся тюремщики. — Сообщество бросило на нас войска. Это случилось два года назад. Все закончилось очень быстро. Мы не ждали нападения и были почти безоружны. Мы даже не знали, что идет война.
— И они снова захапали ваши четыре планеты?
— То-то и оно. Ещё и поиздевались над нами всласть.
Лиминг понимающе кивнул. Циничный и безжалостный захват — вот первопричина той страшной войны, которая распространилась теперь на большой участок галактики. На одной из планет колонисты оказали героическое сопротивление и все до одного погибли. Возмущенные этой бойней союзники нанесли ответный удар и теперь успешно теснили противника.
— Ты сказал — двенадцать тысяч. Где же остальные?
— Раскиданы по тюрьмам вроде этой. Ты, конечно, выбрал отменную каталажку, чтобы пересидеть войну. Сообщество сделало эту планету своей главной тюрьмой. Она вдали от зоны боевых действий, навряд ли ее вообще обнаружат. Туземцы мало годятся для космических войн, зато вполне сойдут для того, чтобы охранять пленных. Они спешно строят огромные тюрьмы по всей планете. Если война затянется, эта космическая каталажка будет набита под завязку.
— Так ваша компания загорает здесь уже два года?
— Да, а кажется, что уже десять.
— И вы что же, ничего не предпринимали, чтобы смыться отсюда?
— Ничего особенного, — согласился ригелианин. — Но и этого было достаточно, чтобы расстреляли сорок человек.
— Сочувствую, — искренне сказал Лиминг.
— Не бери в голову. Я прекрасно понимаю, каково тебе. Первые недели — самые тяжелые. Одна мысль, что тебя посадили на веки вечные, может свести с ума, если не научиться воспринимать ее философски, — Он огляделся и заметил здоровенного охранника, несущего караул у дальней стены. — Пару дней назад этот лживый боров хвастал, что на планете уже двести тысяч заключенных, и ещё добавил, что через год их будет два миллиона. Надеюсь, что он до этого не доживет.
— Я отсюда свалю, — сказал Лиминг.
— Как?
— Пока не знаю. Но все равно свалю. Не гнить же здесь заживо. — Он с надеждой ожидал чего-то от собеседника — например, что и другие чувствуют то же самое, или, может быть, едва уловимого упоминания о грядущих переменах, намека, что и он сможет принять в них участие.
Поднимаясь, ригелианин пробормотал:
— Что ж, желаю удачи. Тебе понадобится много сил.
Так ничего и не открыв, он засеменил прочь.
Раздался свисток, охранники заорали:
— Меро, фаплапы! Амаш!
На этом все закончилось.
Следующие четыре недели Лиминг часто беседовал с тем же ригелианином и с двумя десятками других, получая от них кое-какие отрывочные сведения. Но все они становились странно уклончивы, стоило ему поднять вопрос об освобождении. Они были дружелюбны, даже сердечны, но неизменно держали рот на замке.
Однажды, беседуя с одним из них, Лиминг спросил:
— Почему нужно обязательно разговаривать со мной украдкой и шепотом? Ведь охранникам, похоже, до лампочки, когда вы болтаете между собой.
— Тебе ещё не устраивали перекрестного допроса. Но если они заметят, что мы слишком много с тобой разговариваем, то постараются вытянуть из тебя все, что мы сказали, и будут особенно интересоваться, не хочет ли кто-нибудь устроить побег.
Лиминг сразу же ухватился за милое ему слово.
— Да ведь побег — как раз то, ради чего стоит жить. Если кто-то хочет попытаться, я, быть может, смогу помочь. Я опытный космолетчик, а это что-то да значит!
Но собеседник сразу же охладил его пыл.
— Ничего не выйдет.
— Но почему?
— Мы в этой каталажке уже давно и усвоили многое из того, чему тебе ещё только предстоит научиться.
— Например?
— Мы заплатили тяжелую цену за то, чтобы узнать: попытка побега проваливается, когда о ней знают слишком многие. Какая-нибудь подсадная утка обязательно выдаст. Или найдется самовлюбленный болван, который все испортит, начав в неподходящий момент.
— Но ведь я-то не подсадная утка и не болван! Я не такой кретин, чтобы самому отрезать себе путь к свободе.
— Так-то оно так, — согласился ригелианин. — Да только заключение диктует свои, особые условия. Вот одно твердое правило, которое мы здесь ввели: план побега — исключительная собственность тех, кто его задумал, и только они могут осуществить попытку, используя свой метод. Больше никому об этом не сообщают. И никто ничего не знает, пока не начнётся заварушка. Секретность — это тот защитный экран, который потенциальные беглецы должны поддерживать изо всех сил. И они ни на миг не позволят ни единой душе заглянуть в него, даже землянину, даже опытному космолетчику.
— Значит, я сам по себе?
— Боюсь, что так. Ты в любом случае сам по себе. Мы спим в общих бараках, по пятьдесят человек в каждом. А ты один в своей камере. Ты ничем не сможешь нам помочь.
— Что ж, тогда я распрекрасно помогу себе сам! — сердито бросил Лиминг.
На этот раз первым ушёл он.
Он томился в неволе уже тринадцать недель, когда учитель преподнес ему неожиданный сюрприз, можно сказать, фейерверк. Заканчивая урок, который отличался от других разве что особой тупостью Лиминга, учитель нахмурился и слегка подался вперёд.
— Вам, вероятно, нравится рядиться в одежды идиота. Что же, по-вашему, я тоже идиот? Как бы не так! Меня не проведешь — вы усвоили гораздо больше, чем прикидываетесь. Через семь дней я доложу коменданту, что вы готовы к экзамену.
— Повторите, пожалуйста, — попросил Лиминг, изобразив на лице растерянность.
— Через семь дней вас будет допрашивать комендант.
— Меня уже допрашивал майор Клавиз.
— Эго было на словах. А теперь Клавиз мёртв, и у нас нет никаких записей ваших показаний.
Дверь за ним захлопнулась. Принесли кашу и желтушный шматок какой-то жесткой дряни. Похоже, местный провиантский отдел прямо-таки одержим идеей доказать, что крысиные ляжки — вполне съедобная пища. Подошло время прогулки.
— Мне сказали, что через неделю меня пропустят через мясорубку.
— Не бойся, — успокоил его ригелианин. — Им ведь прикончить тебя — раз плюнуть. Их удерживает только одно.
— Что же именно?
— У союзников пленных тоже хватает.
— Да, но ведь чего не знаешь, того не жалеешь.
— Всем зангам придётся крепко пожалеть, если перед победителями откроется перспектива — обменять живехоньких пленников на сгнившие трупы.
— Вот тут ты прав, — согласился Лиминг. — Для такого случая было бы неплохо заиметь девять футов веревки и услужливо помахивать ею перед носом у коменданта.
— Было бы неплохо заиметь большую бутылку витков и пышную самочку, и чтобы она гладила меня по голове, — вздохнул ригелианин.
— После двух лет полуголодного существования тебя ещё не оставляют такие мысли? Хотел бы я увидеть тебя в лучшей форме.
— Это так, мечты, — ответил ригелианин. — Люблю помечтать о несбыточном…
Снова раздался свисток. Миновали часы напряженных дневных занятий. Снова миска эрзац-каши. Потом темнота и горстка звездочек, заглядывающих в зарешеченное оконце под самым потолком. Кажется, время остановилось — как будто и его обнесли высокой стеной.
Лиминг неподвижно лежал на скамье, а в голове роились бесконечные мысли. Ведь не может быть такого места, из которого нельзя выбраться. Немного силы и смекалки, времени и терпения — и выход обязательно найдется. Те бедолаги, которых застрелили при попытке к бегству, выбрали не то время и не то место, либо то время, да не то место, либо то место, но не то время. Или пренебрегли силой, положившись на смекалку, — обычная ошибочка перестраховщиков. Или пренебрегли смекалкой, положившись на мускулы, — ошибка беспечных.
Закрыв глаза, Лиминг тщательно взвесил ситуацию. Он в камере с каменными стенами, твердыми как гранит, и толщина их — никак не меньше четырех футов. Единственные отверстия — узкий проём, закрытый пятью толстыми стальными прутьями, да бронированная дверь, у которой постоянно несут караул охранники.
Что до него самого, то у него нет ни ножовки, ни отмычки, никаких инструментов — ничего, кроме затрапезной одежонки, в которой он туг загорает. Если разобрать скамейку на части, да ещё умудриться сделать это неслышно, он станет обладателем нескольких деревяшек, дюжины шестидюймовых гвоздей и пары стальных болтов. Ничего из этого хлама не сгодится на то, чтобы открыть дверь или перепилить оконную решетку. А больше под рукой ничего нет.
Снаружи тянется ярко освещенная полоса шириной пятьдесят ярдов, которую нужно пересечь, чтобы обрести путь к свободе. Потом — гладкая стена в сорок футов высотой, где даже не за что уцепиться. Наверху — скат, слишком крутой, чтобы удержаться на ногах, пока перебираешься через сигнальную проволоку. А коснись ее или попробуй перерезать — тут же завоет сирена.
Эта высоченная стена окружает всю тюрьму. В плане она восьмиугольная и на каждом углу — по сторожевой вышке с часовыми, прожекторами и пулеметами. Чтобы выбраться, нужно, не задев проволоку, перелезть через стену, залитую светом прожекторов, под самым носом у часовых, а у них ведь руки так и чешутся тебя ухлопать. Но и это ещё не все. За стеной — ярко освещенная полоса земли, которую тоже придётся преодолеть. Даже если какой-нибудь смельчак перемахнет через стену, его тут же изрешетят, как только он попытается метнуться в спасительную темноту.
Да, во всем чувствуется рука профессионала, который знает, как держать птичек в клетке. Убежать через эту стену практически невозможно. Разве что кто-то выберется из своей камеры или барака, имея при себе веревку да ещё бесстрашного сообщника, который прорвется в щитовую и в нужную минуту вырубит электричество. Вот тогда дело может выгореть. А потом — вверх по стене, через отключенную сигнальную проволоку и вперёд, в темноту!
Но в его одиночке нет ни веревки, ни «кошек» и ничего такого, что можно было бы приспособить взамен. Нет отчаянного и надежного сообщника. Да и будь у него все это, он все равно счел бы такой проект чистейшим самоубийством.
Каждый раз, отыскав даже самую ничтожную зацепку и взвешивая тот минимум условий, который потребуется для ее осуществления, он проигрывал всю ситуацию не менее сотни раз. К середине ночи он так натрудил мозги, что в голову стало лезть все подряд, даже вовсе безумные идеи.
Скажем, можно оторвать от куртки пластмассовую пуговицу и проглотить ее в надежде, что его переведут в больницу. Конечно, больница тоже расположена за оградой, но, может бьпъ, из нее легче удрать. Потом он ещё раз подумал и решил, что засорение кишечника — вовсе не гарантия, что его куда-то переведут. Они могут всего-навсего влить в него сильнодействующее слабительное и тем самым только усугубить и без того неприятное положение.
На рассвете он пришел к окончательному выводу. Команда из тридцати, сорока или пятидесяти ригелиан, вкалывая в поте лица, может подвести подкоп под стену и обе освещенные полосы земли и таким способом вырваться на волю. Он же может взять только одним — хитростью. Ничего другого ему не остается.
Лиминг испустил громкий стон и пожаловался самому себе:
— Что ж, дружище, придётся пошевеливать мозгами за двоих…
Эта случайно вырвавшаяся фраза засела у него в голове и стала бродить, как дрожжи. Через некоторое время он сел, обалдело уставился на крошечный клочок неба и сказал, едва сдерживаясь, чтобы не закричать:
— Ну конечно же, вот оно — за двоих!
Эта идея крепко засела в голове Лиминга, и ко времени прогулки у него начал вырисовываться план. Перво-наперво требовалось соорудить какое-нибудь хитрое приспособление. Распятие или хрустальный шар дают обладателю слишком важные психологические преимущества, чтобы ими пренебречь.
Вещица может иметь любую форму, размер и конструкцию — главное, чтобы она была явной и бесспорной новинкой. К тому же эффект от нее будет сильнее, если изготовить ее не из тех материалов, которые можно отыскать в камере, — частей одежды или скамьи.
В самом деле, лучше, чтобы она состояла из чего-нибудь другого и несла на себе несомненную печать загадочной, неизвестной технологии.
Навряд ли ригелиане сумеют ему помочь. Они по двенадцать часов в сутки ишачат в тюремных мастерских — участь, которая, возможно, суждена и ему, после того как он пройдет допрос и обнаружит свои способности. Ригелиане производили форменные куртки и штаны, ремни и сапоги, кое-какие осветительные и электрические приборы. Им претило работать на армию, но перед ними стоял простой выбор: вкалывать или голодать.
Судя по их рассказам, у них не было ни малейшей возможности тайком вынести из мастерских что-либо действительно ценное вроде ножа, стамески, молотка или полотна ножовки. В конце смены пленников выстраивали, и никому не позволялось выходить из строя, пока не проверят каждый станок, не пересчитают и не запрут все инструменты.
За первые пятнадцать минут дневной прогулки Лиминг прочесал весь двор в поисках предмета, который мог бы хоть как-то пригодиться.
Он бродил взад-вперёд, вперив глаза в землю, как несчастный малыш, потерявший монетку. Ему удалось найти всего-навсего две деревяшки четыре на четыре дюйма и в дюйм толщиной: он сунул их в карман, не имея ни малейшего понятия, что с ними делать.
Закончив поиски, Лиминг примостился у стены и перекинулся словом с парой ригелиан. Он не мог сосредоточиться на беседе, и при появлении насторожившегося охранника собеседники ретировались. Потом к нему подобрался ещё один ригелианин.
— Что, землянин, все ещё надеешься выбраться отсюда?
— Естественно.
Собеседник фыркнул и почесал за ухом — жест, который его соплеменники использовали как выражение вежливого сомнения.
— Думаю, что наши шансы куда выше.
Лиминг пронзил его взглядом.
— Почему это?
— Нас много и мы вместе, — уклончиво ответил ригелианин, как будто опасаясь сболтнуть лишнее, — Что можно сделать в одиночку?
— Обдурить их и смыться при первой же возможности, — сказал Лиминг.
Тут он заметил на пальце, почесывающем ухо, кольцо и зачарованно уставился на него. Он и раньше видел эти незатейливые украшения. Многие ригелиане носили такие же. И кое-кто из охранников тоже. Кольцо представляло собой изящную штучку, состоящую из четырех-пяти витков тонкой проволоки, концы которой были изогнуты и запаяны таким образом, что образовывали инициалы владельца.
— Где ты откопал такое сокровище?
— Что я откопал?
— Кольцо.
— А, ты про это. — Опустив руку, ригелианин с довольным видом полюбовался кольцом, — Мы сами их делаем в мастерских. Помогает от скуки.
— Ты хочешь сказать, что охрана вам не запрещает?
— Они не вмешиваются. Ведь от этого нет никакого вреда. А потом, мы сделали несколько штук для охранников. И ещё мы делаем для них автоматические зажигалки. Могли бы наделать и для себя, если бы они нам были нужны. — Он помолчал с задумчивым видом и добавил: — Мы полагаем, что охранники торгуют кольцами и зажигалками за пределами тюрьмы. Во всяком случае, у нас есть такая надежда.
— А зачем это вам?
— Может быть, они наладят постоянную и выгодную торговлю. И тогда, после того как они все это надежно устроят, мы урежем поставки и потребуем комиссионных в виде лишнего пайка или кое-каких неофициальных поблажек.
— Отличная мысль, — одобрил Лиминг. — Всем вам не помешало бы обзавестись приличным бизнесменом, способным проталкивать товар в большие города. Как насчет того, чтобы взять меня в долю?
Слабо улыбнувшись, ригелианин ответил:
— Самоделки никого не волнуют. Но стоит охранникам заметить, что пропала одна маленькая отвертка, пиши пропало. Всех разденут догола, и провинившемуся не поздоровится.
— Не станут же они поднимать шум из-за пропавшего моточка проволоки, ведь так?
— Скорее всего, нет. Ее там полно, материалы они не проверяют. Только что можно сделать из мотка проволоки?
— Одному богу известно, — согласился Лиминг. — И все же он мне нужен.
— Замок проволокой не откроешь, возись хоть сто лет, — предупредил собеседник. — Слишком уж она тонкая и мягкая.
— Мне всего-то и нужно на набор зулусских браслетов. Зулусские браслеты — моя слабость.
— А что это такое?
— Какая разница? Ты только достань мне такой проволоки, вот и все.
— В ближайшем будущем ты сможешь стащить ее сам. После допроса они пошлют тебя работать в мастерские.
— Она нужна мне раньше. И как можно скорее. Чем больше и чем скорее, тем лучше.
Ригелианин помолчал, обдумывая просьбу, и наконец сказал:
— Если ты что-то задумал, держи свой план при себе. Не выдавай его никому даже намеком. Начнешь открывать рот — тебя тут же накроют.
— Спасибо за добрый совет, дружище, — ответил Лиминг. — Так как насчет проволоки?
— Увидимся завтра, в это же время.
С этими словами ригелианин отошел от него и затерялся в толпе.
В назначенный час ригелианин был на месте и передал ему добычу.
— Тебе этого никто не давал, ясно? Ты сам нашёл во дворе. Или обнаружил у себя в камере. Или сотворил из чистого воздуха. Но ни от кого не получал.
— Не волнуйся. Тебе это ничем не грозит. И ещё — тысяча благодарностей.
Проволока была медная, луженая, свернутая в тугой моточек. Ночью он размотал его у себя в камере; оказалось, что длина проволоки чуть больше его роста — около семи футов.
Лиминг сложил ее пополам и стал сгибать и разгибать, пока она не переломилась. Одну половину он спрятал под крышкой скамьи. Следующую пару часов он потратил на то, чтобы вытащить из скамьи гвоздь. Гвоздь вылезал с трудом и здорово поцарапал ему пальцы, но Лиминг не отступал, пока не добился своего.
Отыскав одну из деревяшек, он определил ее центр и каблуком вогнал в него конец гвоздя. По коридору протопали шаги. Он засунул свою поделку под скамью, подальше от посторонних глаз, и успел улечься как раз перед тем, как открылся глазок. Блеснул луч света, заглянул холодный змеиный зрачок, раздалось ворчание. Свет исчез, глазок закрылся.
Возобновив работу, Лиминг стал крутить гвоздь туда-сюда, время от времени ударяя по нему каблуком. Занятие оказалось нудным, но теперь у него, во всяком случае, появилось дело. Так он трудился, пока наконец не просверлил деревяшку на две трети толщины. Тогда он взял половину проволоки и разломал ее на две неравные части. Из короткого куска он соорудил аккуратную петлю с двумя концами длиной три-четыре дюйма каждый. Он постарался, чтобы петля как можно больше походила на правильную окружность. Потом длинным куском туго обмотал петлю, так что получилась плотная спираль с концами такой же длины, как и у петли.
Прислонив скамью к стене, он подобрался к окну. Рассматривая своё творение в отблеске уличных прожекторов, Лиминг внес несколько мелких исправлений и остался доволен. Он поставил скамью на место и с помощью гвоздя сделал на ее конце две маленькие засечки, отметив точный диаметр петли. Наконец он подсчитал число витков в спирали. Их оказалось двадцать семь.
Важно было запомнить все детали — ведь ему предстояло воспроизвести по возможности точно такую же штуковину. Именно сходство поможет заморочить противнику голову. Если заговорщик создает два загадочных предмета, одинаковых по цели и назначению, трудно не прийти к мысли: он знает, что делает, и замышляет нечто страшное.
В завершение своих приготовлений Лиминг аккуратно вставил гвоздь на прежнее место. Он ему ещё понадобится как ценный инструмент. Тюремщики никогда не смогут его найти и отнять, потому что для постороннего наблюдателя скамья выглядит нетронутой и не внушает подозрений.
Он осторожно всунул все четыре конца свернутой спирали в просверленную дырку, так что из квадратной деревяшки получилась подставка. Вот и нужная вещица, непонятная штуковина, путь к спасению. Теперь он — первый изобретатель и единственный владелец надувателя Лиминга оригинальной конструкции.
Некоторые химические реакции происходят только при наличии катализатора, вроде церемонии бракосочетания, которая обретает силу в присутствии официального лица. Некоторые уравнения можно решить, только включив в них известную величину, которая обозначается буквой «X». Если у вас чего-то недостает, чтобы получить желаемый результат, нужно добавить необходимый компонент. Если вам нужна отсутствующая помощь со стороны, нужно ее изобрести.
«В тех случаях, когда человек не мог совладать с природой голыми руками, — думал Лиминг, — вышеупомянутая природа покорялась и повиновалась человеку плюс X. Так повелось испокон веков: человек плюс орудие или оружие».
Но вовсе не обязательно, чтобы X был чем-то материальным или конкретным, смертоносным или даже видимым. Он может быть неосязаемым и недоказуемым, вроде угрозы геенны огненной или обещания райского блаженства. Он может быть мечтой, иллюзией, наглой, беззастенчивой ложью — словом, чем угодно.
И безошибочно испытать его можно одним-единственным способом — сработает он или нет. Если да, значит, это то, что нужно.
Вот и посмотрим…
Нет никакого смысла использовать язык Земли, разве что для заклинаний, когда в них возникнет необходимость. Здесь никто не понимает языка, для туземцев он все равно что неразборчивое бормотание. К тому же его отвлекающий маневр, когда он притворялся неспособным к освоению местного наречия, теперь бесполезен. Враг знает, что он может говорить на нем почти так же бегло, как и сами туземцы.
Держа своё спиральное сооружение в левой руке, он подошел к двери, прижал ухо к закрытому глазку и прислушался. Только через двадцать минут он услышал глухой звук приближающихся шагов охранника.
— Ты меня слышишь? — спросил он не слишком громко, но так, чтобы его услышали в коридоре, — Ты меня слышишь?
Быстро отступив, он растянулся на животе и установил спираль прямо перед собой.
— Ты меня слышишь?
Глазок щелкнул и приоткрылся, в нем появился свет, а за ним и недовольный зрачок.
Начисто игнорируя наблюдателя и действуя с видом человека, слишком занятого своим делом, чтобы замечать чье-либо присутствие, Лиминг продолжал вещать в спиральную петлю:
— Ты меня слышишь?
— Что ты делаешь? — грубо спросил часовой.
Услышав посторонний голос, Лиминг решил, что на этот раз
судьба поворачивается к нему лицом. Этот тип по имени Марсин был способен разве что прицелиться и выстрелить или в крайнем случае поднять крик и позвать на помощь. Ни для чего другого он умом не вышел. Пожалуй, при медицинском освидетельствовании ему бы пришлось основательно поработать мозгами, чтобы сойти хотя бы за полудурка.
— Что ты делаешь? — Марсин повысил голос.
— Вызываю, — ответил Лиминг, будто только сию секунду очнулся и заметил постороннего.
— Вызываешь? Кого вызываешь и куда?
— Не твоё хлюндячье дело, — с явным нетерпением ответил Лиминг. Сосредоточив все внимание на спирали, он повернул ее на пару градусов, — Ты меня слышишь?
— Не положено! — не унимался Марсин.
Лиминг громко вздохнул с видом человека, вынужденного терпеть дурацкие выходки, и спросил:
— Что не положено?
— Вызывать.
— Не будь идиотом. Нам, землянам, вызывать разрешается всегда. Что бы с нами стало, если бы мы не могли это делать, энк?
От такого у Марсина совсем ум за разум зашел. Он ничего не смыслил в землянах или в особых привилегиях, которые считались для них жизненно необходимыми. К тому же он не имел ни малейшего понятия, что с ними стало бы без этих привилегий.
А кроме того, Марсин не решался войти в камеру, чтобы пресечь непонятные действия узника. Вооруженному охраннику запрещалось заходить в камеру в одиночку, и это правило строго соблюдалось с тех пор, как отчаявшийся ригелианин пристукнул часового, схватил его оружие и порешил шестерых, пытаясь вырваться на свободу.
Если возникала необходимость вмешаться, предписывалось отыскать начальника караула и потребовать унять розоволицего чужеземца, нарушающего тишину разговорами с какой-то непонятной петлей. Начальник был пренеприятным типом и имел привычку громко обсуждать вслух детали интимной жизни своих подчиненных. Стоял самый глухой час между полуночью и рассветом, время, когда больная печень начальника караула бурчала особенно громко. К тому же он, Марсин, и без того слишком часто оказывался у него ублюдочным фаплапом.
— Кончай вызывать и ложись спать, — приказал Марсин с ноткой отчаяния в голосе, — или утром я доложу дежурному офицеру о твоем неповиновении.
— Покатался бы лучше на верблюде, — посоветовал ему Лиминг. Он повернул спираль, как будто тщательно ее настраивая. — Ты меня слышишь?
— Я тебя предупредил! — не отставал Марсин, не спуская со спирали глаз.
— Сказано, фибли отсюда! — взревел Лиминг.
Марсин захлопнул глазок и отфиблил.
Естественно, Лиминг проспал — ведь он почти всю ночь провел за работой. Пробуждение было грубым и внезапным.
Дверь с грохотом распахнулась, и в камеру ворвались три охранника, за ними вошёл офицер. Пленника без всяких церемоний стащили со скамьи, раздели и совершенно голым вытолкали в коридор. Пока охранники обыскивали его одежду, офицер слонялся по камере, наблюдая за ними. «Вылитый педик», — решил Лиминг.
Ничего не обнаружив в одежде, они стали обыскивать камеру. Один из них сразу же нашёл петлю на подставке и отдал ее офицеру. Тот взял ее так осторожно, как будто это был букет, в котором могла оказаться бомба.
Другой охранник наткнулся на вторую деревяшку, отфутболил ее в сторону и позабыл о ней. Оттащив скамью от стенки, они заглянули за нее, но перевернуть и поискать под ней не сообразили. Тем не менее их долгая возня со скамьей начала действовать Лимингу на нервы, и он решил, что пора прогуляться. Нисколько не смущаясь своей наготы, он прошествовал по коридору.
Офицер издал яростный рев и напустил на него охранника. Тот таки вылетел из камеры, голося, чтобы Лиминг остановился. На шум из-за угла коридора появился четвертый охранник и угрожающе поднял ружье. Лиминг повернулся и ретировался.
Подойдя к офицеру, который вышел из камеры и уже кипел от злости, он остановился, принял скромную позу и сказал:
— Взгляните — «Сентябрьское утро».
Для офицера это был пустой звук.
Размахивая петлей, он подпрыгнул от ярости и заорал:
— Это что такое?
— Моя собственность, — с неприкрытым достоинством заявил Лиминг.
— Вы не имеете права ни на какую собственность. Военнопленным не разрешается ничего иметь при себе.
— Кто это сказал?
— Это я вам говорю! — довольно злобно ответил педик.
— А кто вы, собственно, такой? — поинтересовался Лиминг, демонстрируя чисто научный интерес.
— Клянусь Великим Голубым Солнцем, вы ещё узнаете, кто я такой! Стража, взять его в камеру и…
— Вы здесь не начальник, — перебил его Лиминг с наглой самоуверенностью. — Здесь все решает комендант. Тут мы с ним заодно. Если не верите, пойдите и спросите его.
Охранники мешкали в явной нерешительности. Они единодушно отдали всю инициативу офицеру. Но герой что-то утратил свой пыл. Недоверчиво уставившись на узника, он колебался.
— Вы что же, утверждаете, что комендант позволил вам держать при себе этот предмет?
— Я говорю, что он не возражал. Значит, и вы не можете возражать. Катитесь-ка в свой свинарник и не старайтесь перепрыгнуть через голову начальства.
— Свинарник? Это ещё что такое?
— Не ваше дело.
— Я справлюсь у коменданта.
Утратив спесь и уверенность, офицер повернулся к охранникам.
— Возвратите его обратно в камеру, и пусть ему принесут обычный завтрак.
— Надеюсь, мне вернут мою собственность, энк? — напомнил Лиминг.
— Не раньше, чем я увижусь с комендантом.
Охранники затолкали его в камеру. Он оделся. Прибыл завтрак — обычная миска размазни. Он обругал стражников за то, что ему не принесли яичницу с беконом, и сделал это нарочно, с дальним прицелом. Демонстрация самоуверенности и некоторой агрессивности была необходимым условием для продолжения игры.
Учитель почему-то не явился, так что Лиминг провел все утро, шлифуя по книгам беглость речи. Днем его выпустили во двор, и он, смешавшись с толпой, не смог обнаружить признаков какой-то особой слежки.
Его знакомый прошептал:
— Мне удалось стащить ещё моток проволоки. Я его захватил с собой на тот случай, если он тебе понадобится. — Он сунул проволоку Лимингу и, убедившись, что она исчезла в его кармане, добавил: — Это все, что я сумел достать. Больше не проси. Нельзя слишком часто испытывать судьбу.
— В чем дело? Это становится опасным? Тебя подозревают?
— Пока все тихо. — Ригелианин настороженно огляделся. — Но если другие узнают, что я таскаю проволоку, то немедленно последуют моему примеру. Они разворуют ее на всякий случай, надеясь пронюхать, зачем она мне понадобилась, чтобы потом использовать таким же образом. За два года в тюрьме все мы стали отъявленными эгоистами. Каждый так и старается оттяпать у ближнего лишний кусок — неважно, настоящий или воображаемый. От этой собачьей жизни все худшее в нас вылезает на поверхность — как, впрочем, и лучшее.
— Понятно.
— Пары моточков никто не хватится, — продолжал собеседник. — Но если поднимется паника, проволока начнет исчезать в огромных количествах. И тогда не миновать жутких разборок. Я вовсе не хочу давать повод для повального шмона.
— То есть ты хочешь сказать, что как раз сейчас твои товарищи не могут рисковать, подвергая себя тщательному обыску?
Ригелианин шарахнулся, как испуганный конь.
— Я тебе этого не говорил.
— Но я-то не хуже других знаю, сколько будет дважды два, — Лиминг ободряюще подмигнул собеседнику, — А ещё я умею держать язык за зубами.
Он проводил взглядом поковылявшего прочь ригелианина. Потом обыскал двор в надежде найти ещё какие-нибудь деревяшки, но безуспешно. Ну и ладно, не в них дело. В крайнем случае можно обойтись и так.
Послеобеденное время он посвятил упражнениям в языке и сумел сосредоточиться на учебе без всяких помех. В тюремной жизни есть одно, пожалуй единственное, преимущество: можно заняться самообразованием.
Когда дневной свет стал меркнуть и сквозь решетку засияли первые бледные звёзды, он стал так дубасить ногой в дверь, что грохот разнесся по всему зданию.
Топот бегущих ног. Глазок открылся. За ним был все тот же Марсин.
— А, это ты, фаплап! — приветствовал его Лиминг. Он презрительно фыркнул. — Ты, конечно, уже натрепался. Наябедничал офицеру, чтобы выслужиться. — Он выпрямился во весь рост, — Что ж, мне тебя жаль. Я бы сто раз предпочел оказаться в своей шкуре, чем в твоей.
— Тебе жаль? Меня? — Марсин всполошился, — Это ещё почему?
— Потому что тебе несдобровать.
— Мне?
— Кому же ещё? Не сразу, если тебе от этого легче. Сначала подождешь, помучаешься. А уж потом получишь сполна. Можешь, конечно, мне не верить. Поживем — увидим.
— Я только выполнял свой долг, — чуть ли не извиняясь, оправдывался Марсин.
— Это тебе зачтется, — утешил его Лиминг, — за все получишь по заслугам.
— Не понимаю, — заныл Марсин, нутром ощущая беду.
— Поймешь — не обрадуешься. И те вонючие фаплапы, которые лупили меня во дворе, — тоже. Можешь передать, что наказание для них уже отмерено.
— Я не должен с тобой разговаривать, — сказал Марсин, смутно сознавая, что чем дольше он стоит у глазка, тем прочнее к нему прилипает. — Мне пора идти.
— Ступай. Только мне кое-что нужно.
— Что?
— Мне нужен мой бопамагилви — та штука, которую забрал офицер.
— Ты ее не получишь без разрешения коменданта. А его нет и не будет до завтрашнего утра.
— А мне-то что. Мне он нужен сейчас.
— Сейчас нельзя.
— Ну и ладно. — Лиминг небрежно махнул рукой. — Сделаю ещё один.
— Не положено, — крайне неуверенно напомнил ему Марсин.
— Ха-ха! — ответил Лиминг.
После того как совсем стемнело, он вынул из-под скамьи проволоку и соорудил вторую штуковину — точную копию первой. Его дважды прерывали, но не застукали ни разу.
Закончив работу, он поставил скамью дыбом и влез на нее. Вынув из кармана недавно полученный моток проволоки, крепко привязал один конец к среднему пруту решетки, а сам моток подвесил за окном. Разведя слюной пыль, он старательно замазал блестящую поверхность проволочного кольца, так что заметить его можно было, разве что уткнувшись в решетку носом. Потом соскользнул на пол и водворил скамью на место. Оконце располагалось так высоко, что нижняя часть решетки с пола была не видна.
Подойдя к двери, Лиминг прислушался и, выбрав подходящий момент, спросил:
— Ты меня слышишь?
Когда показался свет и глазок открылся, он нюхом почуял, что за дверью сгрудилась целая толпа охранников, а глаз в отверстии принадлежит вовсе не Марсину.
С головой уйдя в своё занятие, он принялся медленно и осторожно поворачивать петлю, одновременно вопрошая:
— Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?
Повернув устройство градусов на сорок, он остановился, придал голосу выражение нескрываемого восторга и воскликнул:
— Наконец-то явился! Ты уж лучше держись поблизости, чтобы можно было поговорить нормально и не вызывать тебя через спираль.
Потом замолчал, изобразив на лице такую мину, как будто внимательно слушает. Глаз в отверстии выпучился, затем исчез и тут же сменился другим.
— Договорились, — сказал Лиминг, устраиваясь поудобнее, как будто д ля задушевной беседы, — При первой же возможности я их тебе покажу, а уж ты делай с ними, что пожелаешь. Давай-ка перейдем на свой язык. А то вокруг слишком много любопытных. — Набрав побольше воздуха, он стремительно затараторил без всяких пауз: — Отверзлась ткань и в тот же миг растрескался зеркальный лик сбылось проклятье взвился крик владычицы…
Отверзлась дверь, и в тот же миг два охранника чуть не рухнули в камеру головами вперёд, стремясь поскорее завладеть добычей. Ещё двое маячили в коридоре, между ними красовался педик. На заднем плане боязливо переминался Марсин.
С криком «Готово!» охранник схватил спираль и выскочил обратно в коридор. Его спутник пулей вылетел следом. Оба чуть не спятили от восторга. Дверь закрылась только секунд через десять, и Лиминг не преминул воспользоваться их оплошностью. Сделав охранникам «козу», он потыкал в их сторону растопыренными пальцами. В детстве они называли это «чертовы рожки» — классический жест для насылания порчи.
— Видел? — произнёс он с выражением, обращаясь к невидимому собеседнику. — Вот они, те самые с чешуйчатой шкурой, про которых я тебе говорил. Ведь так и напрашиваются на беду. Любят ее, обожают, просто жить без нее не могут! Ты уж выдай им от души.
Вся компания явно оробела, потом дверь захлопнулась со зловещим лязгом. Припав ухом к глазку, Лиминг услышал их удаляющиеся шаги и монотонное бормотание.
За десять минут он отломал кусок проволоки от висевшего за окном мотка и снова замаскировал разведенной в слюне пылью конец проволоки, привязанной к решетке. Через полчаса очередной безупречно выполненный бопамагилви был готов. Благодаря постоянной практике Лиминг становился специалистом по быстрому и точному изготовлению этих штуковин.
Деревяшек для подставок больше не осталось. Тогда он, воспользовавшись выдернутым гвоздем, выкопал ямку в грязи, забившейся меж каменными плитами, которыми был вымощен пол его камеры. Вставив в ямку концы спирали, он покрутил штуковину туда-сюда, чтобы облегчить ритуал вращения. Потом яростно заколотил в дверь.
Дождавшись нужного момента, он улегся на живот и, припав к спирали, принялся декламировать третий параграф статьи 27, раздела 9, подраздела В Космического устава. Лиминг выбрал его как шедевр бюрократического словоблудия — одно-единственное предложение длиною в тысячу слов, смысл которого известен одному Всевышнему.
«В том случае, когда заправка производится в качестве аварийной меры на станции, не включенной в официальный перечень базовых станций и не определенной в качестве базовой станции для особых случаев в Поправке А (5) В к Разделу А (5), вышеупомянутую станцию надлежит рассматривать так, как если бы она была определена в качестве базовой станции в Поправке А (5) В к Разделу А (5), при условии, что авария подпадает под утвержденный перечень технических неисправностей, приведенных в Разделе Д (29–33) с последующим приложением, как соответствующая базовым станциям, если таковые…»
Глазок приоткрылся и снова захлопнулся. Кто-то удалялся на всех парах. Через минуту коридор затрясся, словно по нему мчался отряд кавалерии. Снова открылся и закрылся глазок. Дверь распахнулась.
На этот раз его раздели догола, обыскали одежду, перетрясли всю камеру, причём в повадках тюремщиков не было и намека на братскую любовь. Они перевернули скамью, стали ее швырять, простукивать, ковырять — разве что под лупой не рассматривали.
Наблюдая эту возню, Лиминг поощрял их труды зловещим хихиканьем. Раньше он ни за что не смог бы зловеще хихикнуть — даже разок, даже на спор, суливший крупный выигрыш. Теперь же это давалось ему без малейшего труда. Воистину нет пределов человеческому совершенству!
Одарив его взглядом, полным неприкрытого злорадства, один из охранников вышел и вернулся, волоча тяжеленную лестницу. Приставив ее к стенке, он с величайшей подозрительностью обследовал оконный проём. Но такой осмотр не мог дать ничего путного: ведь на уме у него была исключительно сохранность решетки. Каждый прут он хватал обеими руками и энергично тряс. Но проволочное колечко ускользнуло от его внимания. Закончив, он с удовлетворенным видом спустился вниз и убрался вместе с лестницей.
Следом за ним ушли и остальные. Лиминг оделся и прижал ухо к глазку. Слышалось только слабое сопение да иногда шорох одежды. Он сел на скамью и стал ждать. Вскоре блеснул свет и глазок отворился.
Налепив на отверстие два растопыренных пальца, Лиминг изрёк:
— Умри, фаплап!
Глазок захлопнулся. Послышались удаляющиеся шаги, только что-то уж слишком громкие. Он снова принялся ждать. Прошло полчаса мертвой тишины — и глаз снова появился, получив за своё долготерпение ещё одну «козу», сопровождаемую проклятием. Если это был все тот же глаз, то он прямо-таки напрашивался на страшную кару.
Игра продолжалась с неодинаковыми перерывами часа четыре, пока наконец обладателю глаза эго не надоело. Тогда Лиминг незамедлительно соорудит новую спираль и заорал в нее что есть мочи, чем вызвал ещё один набег. На этот раз его не раздевали и камеру не обыскивали, удовольствовавшись конфискацией загадочного предмета. Симптомы усталости были налицо.
Проволоки осталось всего на один ускоритель сердечного ритма. Он решил сохранить ее на будущее, а пока — вздремнуть. Скудная пища и недосыпание грозили подорвать его силы.
Рухнув на скамью, он вздохнул и прикрыл воспаленные глаза. Через пару минут он выдал такой храп, как будто перепиливал решетку. В коридоре воцарилась паника, за которой последовало очередное вторжение.
Проснувшись от гвалта, Лиминг призвал на головы тюремщиков все мыслимые напасти. Потом снова улегся. Он вымотался до чертиков, но и они не меньше.
Он спокойно проспал до полудня, сделав единственный перерыв для обычного гнусного завтрака. Потом настало время обычного гнусного обеда. На прогулку его не выпустили. Он дубасил и лягал дверь, требуя, чтобы ему сообщили, почему его лишают прогулки, и угрожая всем и каждому принудительной кастрацией. Никакого эффекта.
Тогда он присел на скамейку и погрузился в раздумья. Может быть, отмена единственной поблажки — месть за то, что по его милости они всю ночь скакали, как перепуганные блохи? Или они подозревают ригелиан и не хотят, чтобы он с ними встречался?
Так или иначе, он дал врагам прикурить! В одиночку задал им по первое число! А это уже кое-что. То, что боец попал в плен, вовсе не значит, что он вышел из боя. Даже из-за толстых стен он сумеет докучать противнику, отнимая время и энергию, подрывая моральный дух, обезвреживая хотя бы немногих из вражеской шайки.
«Теперь, — решил он, — самая пора распространить и усилить заклятие». И сделать это нужно как можно основательнее. Чем шире он его распространит и чем более туманными словами облечет, тем успешнее сумеет приписать его действию любые несчастья, которые раньше или позже не преминут случиться.
Так бывает с цыганскими гаданиями. Люди склонны придавать особый смысл туманным изречениям, когда возникают и вырисовываются обстоятельства, которые можно истолковать на свой лад. Тут даже не нужно быть особо легковерным. Заставьте человека что-то ожидать, а потом, когда представится случай, он так и ахнет от удивления.
— Очень скоро на вашем пути встретится высокий брюнет.
После этого годится любой мужчина ростом выше среднего и не белобрысый. А «очень скоро» — любой срок от пяти минут до пяти лет.
— Мамочка, вчера заходил страховой агент, так вот, он мне улыбнулся! Ты ведь помнишь, что говорила цыганка?
Чтобы получилось что-то стоящее, нужно приспособиться к окружению. Если окружение в корне отличается от обычного, то и приспосабливаться к нему придётся совершенно по-особому. Насколько ему известно, он, Лиминг, — единственный землянин в тюрьме и вдобавок единственный узник, содержащийся в одиночке. Значит, его тактика не должна иметь ничего общего с планами ригелиан.
Ригелиане что-то затевают, тут нет никакого сомнения. Они не стали бы таиться и осторожничать впустую. Почти наверняка они роют туннель. Может быть, и сейчас кто-то из них, сидя под землей, скребет и царапает землю голыми руками. Пробивается через грунт и скалу, извлекая раз за разом горстку породы. Продвигается за ночь на мучительные два-три дюйма. Да ещё постоянный, нескончаемый риск, что тебя обнаружат, поймают и, скорее всего, безжалостно прикончат. Труд целого года может мгновенно пойти насмарку от единственного окрика, одной автоматной очереди.
А между тем, чтобы выбраться из неприступного каменного мешка, вовсе не обязательно совершать отчаянный и эффектный побег. Имея достаточно терпения, изобретательности, красноречия и хитрости, можно убедить врага распахнуть двери и вытолкать тебя на свободу.
Просто нужно хорошенько поворочать мозгами, которыми наградил тебя Господь.
По теории вероятности, в тюрьме и за ее стенами должны происходить разные события, в том числе и неприятные для врага. У кого-то из офицеров прямо под портупеей могут случиться колики. Или какому-нибудь охраннику повезёт слететь с лестницы, ведущей на сторожевую вышку, и сломать ногу. Кто-то может потерять деньги, штаны или голову. Где-то поблизости может рухнуть мост, или сойти с рельсов поезд, или разбиться при взлете корабль. Или произойдёт взрыв на фабрике боеприпасов. Или какой-нибудь военачальник сыграет в ящик. И тогда, сумей Лиминг доказать, что автор большинства этих напастей — именно он, у него сразу появятся козыри. Главное — так все обставить, чтобы они не смогли его разоблачить и отомстить ему, бросив в камеру пыток.
Вот идеальная стратегия: найти такой способ убедить врага в своих кознях, чтобы он при этом уверился в собственном бессилии противостоять им. Если это выгорит, что само по себе большой вопрос, неприятель должен прийти к логическому выводу, что единственный способ избавиться от постоянной напасти — это избавиться от самого Лиминга, причём живого и невредимого.
Если — а это тоже большой вопрос — ему удалось бы накрепко связать причину и следствие, то им, дабы избавиться от следствия, пришлось бы устранить причину.
Задача, как именно достичь столь фантастического результата, — колоссальная проблема, которая, будь он дома, привела бы его в полное смятение. Скорее всего, он просто объявил бы ее неразрешимой, несмотря на основную заповедь звездных войн, согласно которой неразрешимых ситуаций не бывает. Но у него было целых три месяца, чтобы выносить свой план, а суровая необходимость прекрасно стимулирует умственную деятельность. Очень хорошо, что у него была идея наготове, всего через десять минут пришло время пустить ее в ход.
Дверь распахнулась, на него мрачно уставились трое охранников, один из них проскрипел:
— Тебя срочно требует комендант. Амаш, фаплап.
Лиминг вышел со словами:
— Запомните раз и навсегда: я вам не фаплап, ясно?
Охранник пнул его под зад.
Комендант лениво развалился за письменным столом. С каждой стороны от него сидело по младшему офицеру. Это был огромный верзила. Глаза без век, прикрытые роговыми наростами, придавали ему холодный, пронизывающий вид.
Пока он изучал Лиминга, тот непринужденно расположился в удобном кресле, но офицер, сидевший справа, сразу же рявкнул:
— Стоять смирно в присутствии коменданта!
Комендант махнул рукой, отменяя приказ, и устало сказал:
— Пусть сидит.
«Сделал уступку для начала», — подумал Лиминг.
Он с любопытством покосился на стопку бумаг на столе. «Должно быть, полный перечень моих прегрешений, — предположил он. — Что ж, время покажет. В любом случае у меня есть про запас пара-другая уловок, которые можно пустить в ход против врага. Скажем, было бы просто жаль не воспользоваться их неведением. Союзники ничего не знают о зангах. Но и сами занги почти или совсем ничего не знают о некоторых союзных расах, в том числе и о землянах. Общаясь с ними, они общаются с неизвестной величиной».
А отныне эта величина удваивается, поскольку к ней добавлен X.
— Мне дали понять, что вы уже освоили наш язык, — начал комендант.
— Что толку отрицать, — признался Лиминг.
— Вот и отлично. Теперь расскажите нам все о себе.
— Я ведь уже рассказывал. В беседе с майором Клавизом.
— Меня это не волнует. Вы будете отвечать на мои вопросы, и я рекомендую вам говорить правду.
Разложив на столе официальный бланк, он поднял перо.
— Наименование родной планеты?
— Земля.
Комендант записал транслитерацию на своем языке и продолжал допрос:
— Наименование расы?
— Землянин.
— Наименование вида?
— Homo nosipaca,[8] — сказал Лиминг, сохраняя на лице выражение полнейшей серьезности.
Записав название, комендант с сомнением осведомился:
— А что это значит?
— Человек, странствующий в космосе, — ответил Лиминг.
— Гм. — Ответ произвел на собеседника впечатление. — Ваше имя?
— Джон Лиминг.
— Джон Лиминг, — повторил комендант, записывая имя.
— И ещё Юстас Фенакертибан, — без заминки отбарабанил Лиминг.
Этот ответ тоже был записан, хотя комендант с некоторым трудом подыскал подходящие кружки и закорючки, чтобы передать слово «Фенакертибан». Он дважды просил Лиминга повторить чужеземную фамилию. Тот с достоинством сделал такое одолжение. Изучая результат, напоминающий китайский рецепт приготовления супа из тухлых яиц, комендант спросил:
— Значит, у вас принято носить по два имени и по две фамилии?
— Совершенно верно, — подтвердил Лиминг, — Иначе никак нельзя: ведь нас двое.
Вздернув несуществующие брови, собеседник продемонстрировал некоторое удивление.
— Вы хотите сказать, что вас всегда зачинают и рождают парами? Каждый раз — по две идентичные особи мужского или женского пола?
— Нет-нет, ничего подобного. — Лиминг напустил на себя вид человека, вынужденного объяснять очевидную истину. — Когда землянин рождается, он сразу же обзаводится Юстасом.
— Юстасом?
— Да.
Комендант нахмурился, поковырял в зубах и взглянул на других офицеров. Если он думал, что обнаружит у них хоть искорку понимания, то ему не повезло. На их физиономиях читалась смертельная скука, как у людей, явившихся исключительно для того, чтобы поддержать компанию.
— И что же это за Юстас? — спросил комендант после длительного молчания.
Уставившись на него с неприкрытым изумлением, Лиминг спросил:
— Как, вы не знаете?
— Здесь вопросы задаю я. А вы отвечаете. Что это за Юстас?
— Невидимая часть человеческого существа, — бодро сообщил ему Лиминг.
Чешуйчатая физиономия коменданта озарилась проблеском понимания.
— А, вы имеете в виду душу? Вы даете своим душам отдельные имена?
— Ничего подобного. У меня своя душа, а у Юстаса — своя. — Подумав, он добавил: — По крайней мере, я полагаю, что души есть у нас обоих.
Откинувшись в кресле, комендант вперил в него немигающий взгляд. Повисла долгая тишина, и все это время офицеры, сидевшие по обе стороны от коменданта, продолжали изображать из себя болванов.
Наконец комендант сдался.
— Не понимаю.
— В таком случае ясно, — с наглым торжеством заявил Лиминг, — что у вас самих нет местного эквивалента Юстаса. Вы — каждый сам по себе, в одиночку. Что ж, вам не повезло.
Хлопнув ладонью по столу, комендант придал голосу командные нотки и приказал:
— Отвечайте конкретно: что такое Юстас? Объясните как можно доступнее.
— Я не в том положении, чтобы скрывать от вас информацию, — с притворной неохотой уступил Лиминг, — К тому же это не так важно. Даже если вы в совершенстве во всем разберетесь, все равно поделать ничего не сможете.
— Это мы ещё посмотрим, — воинственно заметил комендант, — Кончайте ходить вокруг да около и выкладывайте про ваших Юстасов все, что знаете.
— Каждый землянин от рождения и до смерти ведет двойную жизнь, — поведал Лиминг, — Он живёт, поддерживая тесную мысленную связь с существом, которое всегда зовется Юстасом — таким-то или этаким. Мой, например, оказался Юстасом Фенакертибаном.
— И вы можете по-настоящему видеть это существо?
— Нет, ни в коем случае. Его невозможно ни увидеть, ни учуять, ни потрогать.
— Тогда откуда вам известно, что он — не заблуждение, свойственное вашему народу?
— Во-первых, потому что у каждого землянина есть свой Юстас. С моим я моту подолгу беседовать, если, конечно, он находится где-то поблизости. В глубинах моего разума я слышу, как он ясно и логично высказывает свои мысли.
— А ушами его можно услышать?
— Нет, только мысленно. У нас телепатическая связь или, точнее, квазителепатическая.
— Так я и поверил, — с явным сарказмом заявил комендант, — Все слышали, как вы говорили вслух, орали что есть мочи. Это тоже телепатия, энк?
— Если нужно усилить мысли, чтобы послать их на большое расстояние, тогда лучше выражать их словами. Все люди так поступают, когда, решая какой-нибудь вопрос, разговаривают сами с собой. Разве вы никогда не разговариваете с собой?
— Не ваше дело. Есть ли у вас доказательства, что ваш Юстас — не игра воображения?
Глубоко вздохнув, Лиминг решительно продолжал:
— Он наделен способностью делать много такого, после чего остаются очевидные последствия, — Он перевёл взгляд на совсем отключившегося офицера слева от коменданта, — Скажем, если мой Юстас заимеет зуб на этого офицера и сообщит мне, что намерен устроить ему падение с лестницы, и если в скором времени ваш офицер свалится с лестницы и сломает себе шею…
— Это может оказаться простым совпадением, — насмешливо парировал комендант.
— Может, — согласился Лиминг. — Только не исключено, что таких совпадений окажется слишком много. Если Юстас пообещает, что сделает сорок или пятьдесят вещей подряд, и все они произойдут, это может означать следующее: либо он выполнил обещание, либо он пророк, каких не знает мир. Только Юстасы не претендуют на роль пророков. Ни одно живое существо, будь оно видимым или невидимым, не способно столь точно предвидеть будущее.
— Это похоже на правду.
— Вы признаете, что у вас есть отец и мать?
— Ну разумеется, — согласился комендант.
— И не считаете это чем-то странным или необычным?
— Конечно нет. Появиться на свет без участия родителей — немыслимое дело.
— Вот и мы точно так же признали, что у нас есть Юстасы, и не мыслим жизни без них.
Комендант обдумал это заявление и сказал офицеру, сидевшему справа:
— Это попахивает взаимным паразитированием. Было бы интересно узнать, какую пользу они получают друг от друга.
— Бессмысленно спрашивать, что имеет от меня Юстас, — вклинился в разговор Лиминг. — Я не сумею объяснить, потому что сам не знаю.
— И вы хотите, чтобы я вам поверил? — спросил комендант, всем своим видом показывая: «Меня не проведешь». Он обнажил зубы. — Вы же говорили, что можете с ним разговаривать. Почему бы не спросить его самого?
— Нам, землянам, уже давным-давно надоело задавать подобный вопрос. Пришлось закрыть тему и просто принять такое положение дел.
— Почему?
— А потому что ответ всегда один и тот же. Юстасы охотно допускают, что мы для них необходимы, но не могут объяснить зачем. Именно потому, что нам этого не понять.
— Не исключено, что это лишь отговорка, уловка, продиктованная инстинктом самосохранения. Они не говорят вам потому, что не хотят, чтобы вы об этом узнали.
— Ну и что вы нам предлагаете делать?
Уклонившись от ответа, комендант продолжал:
— А какую выгоду имеете вы от этого союза? Вам-то от вашего Юстаса какой прок?
— Он обеспечивает общение, покой, новости, советы и…
— И что ещё?
Уперевшись руками в колени и подавшись вперёд, Лиминг выпалил коменданту прямо в лицо:
— А если понадобится — то и месть!
Удар попал в самую точку. Комендант отпрянул со смешанным выражением досады и недоверия. Младшие офицеры незаметно поежились. Чтобы тебя прикончил какой-то призрак — это уже не война, а черт знает что!
Взяв себя в руки, комендант выжал кривую усмешку и заметил:
— Вы у нас в плену. И содержитесь в заключении уже довольно долго. Что-то ваш Юстас не особенно переживает на этот счёт.
— Пока нет, — охотно согласился Лиминг.
— Что значит «пока»?
— Ведь Юстас — существо свободное и по собственной воле странствующее во вражеском окружении. У него полно срочных дел, так что пока он занят по горло. Он уже немало сделал и ещё много чего сделает… в своё время и на свой лад.
— Неужели? И что же он намерен сделать?
— Поживем — увидим, — многозначительно произнёс Лиминг.
Собеседники не проявили никакого энтузиазма.
— Никому ещё не удавалось посадить землянина в тюрьму больше чем наполовину, — продолжал он, — на телесную, видимую, осязаемую половину. Зато другую половину вам не поймать никакими силами. Она никому не дается в руки. Бродит себе по свету, вынюхивая военные тайны, устраивает мелкие диверсии — словом, живёт в своё удовольствие. Вы сами заварили кашу — вам и расхлебывать.
— Мы? Никто вас сюда не звал. Вы свалились на нашу голову без всякого приглашения.
— У меня не было выбора. Ведь я совершил аварийную посадку. Ваш мир мог оказаться дружественным. Но этого не случилось. Кого же теперь винить? Если уж вы встряли в войну с союзниками на стороне Сообщества, сами теперь и отдувайтесь, в том числе и за все проделки Юстаса!
— Вот мы вас шлепнем, и дело с концом.
Лиминг надменно усмехнулся.
— И тем самым ещё раз осложните свою участь.
— Каким же образом?
— Юстас живёт дольше своего партнера-землянина. Когда человек умирает, его Юстасу требуется от семи до десяти лет, чтобы уйти из жизни. У нас есть древняя песня, в которой говорится: старые Юстасы никогда не умирают — они просто исчезают. В нашем мире блуждают тысячи одиноких, неприкаянных Юстасов, которые постепенно исчезают.
— И что с того?
— Убейте меня — и вы обречете моего Юстаса на полное одиночество. Ведь рядом с ним не будет ни человека, ни другого Юстаса. Дни его сочтены, и он это знает. Терять ему нечего, поскольку его уже больше не сдерживают соображения моей безопасности. Поскольку я ушёл навеки, он сможет снять меня со счета и уделить все своё внимание чему его душе угодно.
Он покосился на собеседника и добавил:
— Как пить дать он впадет в ярость и учинит форменный погром. Не забывайте: для него вы — враги. Его не остановят никакие сантименты или угрызения совести.
Комендант молча соображал. Поверить в услышанное было весьма трудно, и он с трудом удержался от искушения сразу же начисто отмести все эти россказни. Но до начала звездных войн было так же трудно поверить в гораздо более фантастические истории, которые теперь воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Он не решался отмахнуться от услышанного как от заведомой чепухи. Давно прошли те времена, когда можно было позволить себе излишнюю самоуверенность. Космические полеты всех известных звездных рас дали лишь самые поверхностные сведения об одной-единственной галактике из невообразимого множества миров, составляющих Вселенную. Кто знает, какие невероятные тайны ещё ожидают своих открывателей — в том числе, быть может, и такие эфирные создания, как эти Юстасы. Да, глупцы верят, потому что доверчивы — или же доверчивы, потому что глупы. Умные люди ничего не принимают на веру, но и не отвергают все подряд, ибо понимают всю ограниченность своих познаний. В данный момент комендант остро понимал, что его познания по части так называемых землян близки к нулю. Может статься, что они и вправду двойные существа — наполовину Джо, наполовину Юстасы.
— Все это не то чтобы совсем невероятно, — глубокомысленно изрёк он, — однако не внушает особого доверия. В Сообщество кроме нас самих входит ещё около двадцати народов. Но я что-то не слышал, чтобы хоть один из них состоял с кем-нибудь в подобной связи.
— А как же латиане? — возразил Лиминг, назвав лидеров противника, главных зачинщиков войны.
Комендант порядком удивился:
— Вы хотите сказать, что у них тоже есть Юстасы?
— Да нет же! У них есть нечто похожее, только попроще. Каждым латианином на подсознательном уровне руководит существо, которое называет себя Гомиком — Гомик такой-то или этакий. Сами латиане об этом, разумеется, и понятия не имеют. Мы бы тоже не знали, если бы нам не подсказали наши Юстасы.
— А они откуда узнали?
— Как вам известно, до сих пор самые жестокие бои велись в латианском секторе. И обе стороны взяли пленных. Так вот, наши Юстасы рассказали нам, что у каждого латианского пленного есть Гомик, который им руководит. Только сами латиане пребывают на этот счёт в счастливом неведении. — Ом с ухмылкой добавил: — Юстасы не скрывают, что они этих самых Гомиков ни в грош не ставят. Скорее всего, Гомики — довольно примитивная форма совместной жизни.
Комендант нахмурил чело и произнёс:
— Это уже что-то конкретное, факт, который можно проверить. Только как, если сами латиане не в курсе дела?
— Проще простого, — успокоил его Лиминг, — У них в плену полно землян. Пусть кто-нибудь спросит этих пленных, каждого по отдельности, есть ли у латиан Гомики.
— Вот что мы сделаем, — решительно сказал комендант и с видом человека, собирающегося вывести мошенника на чистую воду, повернулся к офицеру, сидевшему от него по правую руку: — Баджащим, вызови-ка нашего старшего офицера связи при латианском штабе и прикажи ему допросить пленных землян…
— Если уж на то пошло, вы можете для полной гарантии сделать двойную проверку, — перебил его Лиминг. — Мы называем всех тех, кто связал свою жизнь с невидимым существом, Шизиками. Спросите у пленных, считают ли они всех латиан Шизиками.
— Возьми на заметку — пусть тоже спросит, — приказал комендант. Потом снова обратился к Лимингу: — Вы не могли предвидеть вынужденной посадки и последующего плена; кроме того, вас содержали в строгой изоляции. Стало быть, вы не могли сговориться с землянами, которые находятся в латианском плену.
— Вы совершенно правы.
— Таким образом, я буду судить о ваших показаниях в зависимости от тех ответов, которые придут на мой запрос. — Он в упор посмотрел на собеседника, — И если эти ответы не подтвердят вашу версию, я буду знать, что вы в некотором отношении бессовестный лгун. А может быть, и во всех отношениях. Учтите, у нас есть особые, весьма эффективные методы обращения с лгунами.
— Этого следовало ожидать. Но если ответы действительно подтвердят мои слова, тогда вы поверите, что я сказал правду?
— Нет, — отрубил комендант.
Теперь пришел черед Лиминга удивляться.
— Как же так?
— Я уже сказал, что вы, скорее всего, не могли установить прямую связь с пленными землянами. Но это ещё ничего не значит. Ваш Юстас мог сговориться с их Юстасами…
Откинувшись в кресле, он рывком выдвинул ящик и положил на него спираль. Потом ещё одну и ещё. Целую кучу спиралей.
— Ну, — со зловещим торжеством осведомился он, — что вы на это скажете?
Лиминг впал в состояние, близкое к панике. Он понимал, что имеет в виду собеседник. Ведь он мог общаться со своим Юстасом, а тот, в свою очередь, с другими Юстасами. А другие Юстасы могли общаться со своими партнерами, попавшими в плен.
Надо поскорее выбираться из этой западни!
Обычно он соображал быстро, но после трех месяцев полуголодного существования ум его, похоже, стал терять проворность. Сказывалось отсутствие приличной пищи. Как Лиминг ни старался пришпорить мысли, они еле-еле ворочались.
Троица за столом так и застыла в ожидании. Они ловили выражение его лица, считая секунды, которые понадобятся для ответа. Чем дольше он будет раздумывать, тем неубедительнее получится. И наоборот, чем быстрее он выдаст что-нибудь подходящее, тем правдоподобнее оно прозвучит. На их физиономиях уже начало проступать злорадство. Лиминг совсем было пал духом, как вдруг увидел зацепку и ухватился за нее.
— Вы ошибаетесь сразу по двум причинам.
— Назовите их.
— Во-первых, Юстасы не могут общаться через такие колоссальные расстояния. Их мысленные сигналы так далеко не распространяются. Для того чтобы вести беседы с другими мирами, Юстасу необходима помощь землянина, у которого, в свою очередь, должна быть радиоаппаратура.
— Это все одни слова, — заметил комендант. — Если Юстас действительно способен общаться через любые расстояния, то вам выгоднее скрыть этот факт. Было бы весьма глупо признавать такие вещи.
— У меня нет ничего, кроме слов, не важно — верите вы им или нет.
— Лично я не верю, во всяком случае пока.
— Но ведь ни один отряд землян не бросился мне на выручку, а это обязательно случилось бы, сообщи им Юстас о моей судьбе.
— Ха! — воскликнул комендант. — Чтобы добраться сюда, у них ушло бы куда больше времени, чем то, которое вы здесь сидите. Может быть, вдвое больше. И то при условии, что им каким-то чудом удалось бы прорваться через линию фронта. Отсутствие спасательного отряда ещё ничего не значит. — Он подождал и, поскольку ответа не последовало, закончил: — Так что, если у вас есть ещё что-нибудь, постарайтесь быть поубедительнее.
— Есть, есть, — заверил его Лиминг. — И тут уже дело не в моих словах, а в ваших.
— Что за чушь! Я ничего не говорил о ваших Юстасах.
— Напротив, вы сказали, что они могут вступить в сговор.
— Ну и что же?
— А то, что сговор может быть только в том случае, если Юстасы существуют на самом деле. Если же мои показания — ложь, то Юстасы не существуют, а между несуществующими созданиями никак не может возникнуть сговор.
Комендант сидел не шелохнувшись, по его лицу разливался слабый багрянец. Он выглядел, да и ощущал себя, как охотник, попавший в свой капкан. Было видно, что офицер слева от него из последних сил старается удержать непочтительный смешок.
— Если же вы не верите в Юстасов, — продолжал вдохновенно заливать Лиминг, — то по законам логики вы не можете верить и в сговор между ними. С другой стороны, если вы верите в возможность сговора, то придётся вам поверить и в Юстасов. Конечно, если вы в здравом уме и к тому же в штанах с лампасами.
— Стража! — злобно закричал комендант, указывая пальцем на Лиминга, — Отвести его обратно в камеру!
Охранники с готовностью погнали пленника к дверям, но комендант внезапно передумал.
— Стойте! — рявкнул он. Схватив спираль, он замахал ею перед Лимингом, — А где вы взяли материал для этой штуки?
— Юстас принес. Кто ещё?
— Убирайтесь с глаз долой!
— Мерс, фаплап! — стали подгонять его охранники, подталкивая прикладами. — Амаш! Амаш!
Остаток дня и все утро следующего он провалялся на скамье, обдумывая случившееся, планируя дальнейшие шаги, а в минуты отдыха — восхищаясь собственным превращением в отчаянного и беззастенчивого лгуна.
Снова и снова он сравнивал свой путь к освобождению, прокладываемый одним лишь языком, с попытками ригелиан добыть свободу голыми руками. Кому повезёт больше? И, что ещё важнее, кто, выбравшись на свободу, там и останется? Ясно одно: его метод менее утомителен для оголодавшего, обессилевшего тела, но зато куда более изнурителен для нервной системы. У него есть ещё одно преимущество — пока ему удалось отвлечь их от намерения выжать из него военные тайны. Так ли это? Может быть, с их точки зрения, его откровения по поводу двойной природы землян гораздо важнее всех подробностей вооружения, которые могут оказаться ложью. Во всяком случае, ему на какое-то время удалось избежать допроса, а ведь он мог оказаться весьма жестоким и болезненным. Таким образом, оттянув расправу, он только добавил блеска подлинному перлу мудрости, который гласит: «Мысли пачкают мозги».
Из любви к искусству он дождался подходящего момента, и охранник, заглянувший в глазок, застал его в разгар произнесения цветистой благодарности в адрес Юстаса за некую таинственную, неназванную услугу. Как и ожидалось, это заставило перепуганного Марсина задуматься, кто же именно сплоховал и попался на Юсгасову удочку. Наверняка скоро и начальник караула задаст себе тот же вопрос. А в своё время и другие офицеры.
Около полуночи, так и не в силах уснуть, Лиминг пришел к выводу: нет смысла делать дело наполовину. Если дело стоящее, то и делать его нужно как следует. Это относится и ко лжи, и к злодейству — как, впрочем, и ко всему остальному. Мало довольствоваться многозначительной усмешкой, прознав, что враг понес легкие потери.
Можно идти гораздо дальше. Никто на этом свете не застрахован от капризов фортуны. И удачи, и неудачи случаются в любом уголке Вселенной. Так почему бы не приписать и то и другое Юстасу? И почему бы ему, Лимингу, в связи с этим не присвоить право карать и миловать?
И это ещё не все. Удача и неудача — события со знаком плюс. Можно, минуя нулевую область, завладеть событиями со знаком минус. Благодаря Юстасу он сумеет поставить себе в заслугу не только то, что произошло, — будь то хорошее или плохое, — но и то, чего не произошло. Тогда ему останется только заявлять права на случившееся, а в промежутках — стричь купоны с несбыточного.
Лиминг не смог побороть искушения начать немедленно. Скатившись со скамьи, он обработал кулаками и сапогами всю дверь сверху донизу. Охранник только что сменился, потому что глаз, заглянувший в камеру, принадлежал Колуму, тому самому типу, который не так давно пнул его под зад. Колум мог дать Марсину сто очков вперёд: ведь он умел считать на всех двенадцати пальцах — если, конечно, предоставить ему достаточно времени для раздумий.
— Так это ты! — сказал Лиминг, демонстрируя огромное облегчение. — Как я рад! Я постарался, чтобы он отстал от тебя и хотя бы ненадолго оставил в покое. Он чересчур горяч и слишком уж суров. Я вижу, что ты гораздо умнее других охранников и, стало быть, способен измениться к лучшему. Я дал ему понять, что ты слишком сообразителен, чтобы ходить в сержантах. Его нелегко переубедить, но для тебя я постараюсь.
— Ну да? — изрёк наполовину польщенный, наполовину испуганный Колум.
— Так вот, пока он оставил тебя в покое, — повторил Лиминг, зная, что собеседник не сможет его опровергнуть, — Он ещё ничего тебе не сделал… пока. — Он усилил нажим. — Я постараюсь как можно крепче держать его в узде. Только тупые грубияны заслуживают медленной смерти.
— Вы правы, — с готовностью поддакнул Колум. — Вот только…
— Теперь, — решительно перебил его Лиминг, — все зависит только от тебя. Докажи, что я не ошибся, доверяя тебе, и ты убережешь себя от участи, которая ждёт тугодумов. Мозгами нужно пошевеливать, ведь так?
— Да, но…
— А тот, кому Бог мозгов не дал, в ход их пустить не может. Ты со мной согласен?
— Так-то оно так, но…
— Все, что от тебя требуется, чтобы доказать свою сообразительность, — это передать коменданту записку.
Колум так и вытаращил глаза от ужаса:
— Никак нельзя. В этот час его не положено беспокоить. Начальник караула не позволит. Он…
— Тебя и не просят доставить коменданту записку сию же минуту. Вручишь утром ему лично, когда он проснется.
— Это другое дело, — с явным облегчением сказал Колум. — Только я должен вас предупредить: если записка ему не понравится, попадет вам, а не мне.
— Меня он не тронет, иначе я его так трону… — заявил Лиминг, как будто констатировал непререкаемую истину. — Давай пиши.
Прислонив ружье к противоположной стене коридора, Колум откопал в недрах кармана карандаш и бумагу. Глаза его выпучились от напряжения. Он готовился к невероятно трудной задаче — нацарапать десяток-другой слов.
— Его Высокородию, Мерзейшему из Надзирателей.
— Что такое «мерзейший из надзирателей»? — спросил Колум, борясь с незнакомым написанием земных слов.
— Это такой титул, вроде «Вашего Высочества». Ведь он у вас и вправду высокий. — Лиминг почесал нос, наблюдая, как охранник потеет над письмом.
Потом стал медленно диктовать, стараясь, чтобы каллиграфический талант Колума поспевал за его темпом.
— Питание скудное, и качество его отвратительное. Я ослаб, потерял в весе, все ребра торчат наружу. Моему Юстасу это не по нраву. Чем больше я худею, тем больше он свирепеет. Стремительно приближается момент, когда я вынужден буду снять с себя всякую ответственность за его поступки. Поэтому прошу Ваше Высокомерзейшее Надзирательство отнестись к этому со всей серьезностью.
— Больно уж много слов, да ещё какие длинные, — посетовал Колум с видом измученного крокодила. — Когда сменюсь с дежурства, придётся переписать поразборчивее.
— Понимаю и ценю те труды, которые ты взял на себя, желая мне помочь, — Лиминг так и излучал братскую любовь, — Именно поэтому я уверен, что ты будешь жив-здоров до тех пор, пока не выполнишь мое поручение.
— Хотелось бы пожить подольше, — заныл Колум, снова выпучив глаза. — Ведь я тоже имею право жить, верно?
— Именно так я ему и сказал, — произнёс Лиминг, сделав вид, как будто промучился всю ночь, доказывая неоспоримый факт, но гарантировать успех пока не может.
— Мне больше нельзя говорить с вами, — спохватился вдруг Колум, подхватив ружье. — И вообще разговаривать с вами не положено. Если начальник караула меня застукает…
— Его дни сочтены, — холодно произнёс Лиминг. — Он не переживет даже собственной смерти.
Колум, уже протянувший было руку, чтобы закрыть глазок, замер, будто его хватили обухом. Потом спросил:
— А разве можно пережить свою смерть?
— Все зависит от метода убийства, — пояснил Лиминг. — Есть такие, о которых ты никогда не слыхал и даже вообразить себе не можешь, что это такое.
Тут Колум потерял к беседе всякий интерес и захлопнул глазок. Лиминг вернулся на свою скамейку и растянулся на ней во весь рост. Свет угас. Семь звезд заглянули в оконце — и путь к ним ему не заказан!
Наутро завтрак запоздал на час, но зато он состоял из миски тепловатой кашицы, двух толстых ломтей черного хлеба, густо намазанных жиром, и большой кружки теплой жидкости, отдаленно напоминающей слабенький кофе. Он проглотил все это с растущим торжеством. По контрасту с тем, что ему приносили обычно, сегодняшняя еда казалась рождественским обедом. Настроение резко подскочило.
Ни в этот день, ни на следующий приглашения на вторую беседу не поступило. Комендант затаился на целую неделю. Как видно, Его Мерзейшее Надзирательство все ещё ожидает ответа из латианского сектора и не склонно предпринимать никаких действий до его получения. Тем не менее еда стала получше, и Лиминг расценил этот факт как подтверждение того, что кто-то хочет застраховать себя от напастей.
Затем, как-то рано поутру, ригелиане устроили представление. Из камеры их не было видно, но зато прекрасно слышно. Каждый день, примерно через час после рассвета, раздавался топот двух тысяч пар ног, который удалялся в сторону мастерских. Обычно это был единственный звук — ни голосов, ни обрывков разговоров, только усталая поступь да изредка выкрики охраны.
На этот раз они шли с песней, и в их пронзительных голосах слышался ясный вызов.
Оглушительный нестройный хор выводил что-то вроде: «Аста Зангаста — грязный старикашка, у него на пузе блохи, а в носу — какашка!» Это должно было звучать глупо и по-детски. Но нет, их единодушный порыв, казалось, придавал песенке скрытую угрозу.
Заорали охранники. Пение становилось все громче, причём вместе с силой звука рос и вызов. Стоя под окном, Лиминг напряженно прислушивался. Именно в такой оскорбительной форме он впервые услышал упоминание об Acтe Зангасте, который, вероятно, был правителем этой планеты, диктатором, а может быть — просто главным головорезом.
Рев двух тысяч глоток достиг крещендо. Охранники бесновались, но их выкрики тонули в общем гвалте. Где-то раздался предупредительный выстрел. Часовые на сторожевых вышках развернули пулеметы, нацеливая их на двор.
— Выродок ушастый этот Аста Зангаста! — взревели вдали ригелиане, доводя свою эпическую поэму до победного конца.
Раздались удары, выстрелы, звуки потасовки, яростные вопли. Двадцать охранников в полном вооружении промчались мимо окна Лиминга, спеша к невидимой свалке. Гомон продолжался полчаса. Потом постепенно утих. Повисшая вслед за этим тишина была почти осязаема.
Во время прогулки весь тюремный двор оказался в полном распоряжении Лиминга: больше никого из пленников не было. Мрачный и озадаченный, он слонялся взад-вперёд, пока не наткнулся на Марсина, стоящего на карауле.
— А где остальные? Что с ними приключилось?
— Они нарушили дисциплину и потеряли уйму времени. Теперь их задержат в мастерских, пока они не выполнят дневную норму. Сами виноваты. Они нарочно затянули начало работы, чтобы уменьшить выработку. Мы даже не успели их пересчитать.
Лиминг ухмыльнулся ему в лицо.
— Кое-кому из охранников не поздоровилось?
— Было дело, — признался Марсин.
— Но не сильно, — подсказал Лиминг. — Ровно настолько, чтобы они почувствовали, что их ожидает. Вот и пораскинь мозгами!
— Что вы хотите этим сказать?
— Только то, что сказал, — пораскинь мозгами. — Потом добавил: — Но с тобой-то ничего не случилось. Призадумайся и на этот счёт!
Он лениво удалился, оставив Марсина в тревоге и недоумении. Потом шесть раз обошел двор, напряженно размышляя. Внезапное нарушение дисциплины, допущенное ригелианами, несомненно взбаламутило всю тюрьму, теперь суматохи хватит на целую неделю. Он ломал себе голову, чего они добивались. Может быть, они пошли на это, чтобы хоть как-то развеять отчаяние и тяготы жизни взаперти. От одной зеленой скуки можно решиться на самые безумные выходки.
На седьмом круге он все ещё терялся в догадках, как вдруг случайная фраза Марсина обрушилась на него, как удар дубины: «Мы даже не успели их пересчитать». Черт возьми! Вот вам и повод для утреннего тарарама. Хоровое общество решило увильнуть от переклички. И причина их стремления избежать обычной процедуры могла быть только одна.
Снова отыскав Марсина он пообещал:
— Завтра кое-кто из охраны пожалеет, что родился на свет.
— Вы что, угрожаете?
— Просто предсказываю будущее. Передай мои слова дежурному офицеру. Это поможет тебе избежать неприятностей.
— Ладно, передам, — сказал Марсин, заинтригованный, но все же благодарный.
События следующего утра доказали: он был прав на сто процентов, предполагая, что ригелиане — слишком трезвый народ, чтобы навлечь на себя синяки и шишки, не имея на то веских причин. Противнику понадобился целый день, чтобы прийти к аналогичному выводу.
Через час после рассвета ригелиан выгнали во двор, барак за бараком, группами по пятьдесят человек, вместо обычной нескончаемой колонны. Их пересчитали по пятьдесят, что было не сложно. Но даже столь простая арифметика отказала, когда в одном из бараков обнаружилось всего двенадцать человек, причём все как один слабые, болезненные, раненые — словом, ни на что не годные.
Разъяренные охранники ворвались в барак, чтобы выволочь тридцать восемь недостающих. Но их там не оказалось. Дверь была в целости и сохранности, оконная решетка невредима. Охранники долго метались в панике, пока кто-то из них не приметил, что одна из плит в полу чуть-чуть сдвинута. Они подняли ее и обнаружили глубокую яму, от которой отходил туннель. Один из охранников весьма неохотно спустился в яму, залез в туннель и вскоре благополучно выбрался наружу, на порядочном рас-стоя нии от стены. Стоит ли говорить, что туннель оказался пуст.
Завыли сирены, по всей тюрьме затопали сапоги охранников, офицеры заорали противоречащие друг другу приказы. Словом, вся тюрьма превратилась в дурдом. Ригелиане получили сполна за то, что сорвали вчерашнюю перекличку и тем самым дали беглецам дневную фору. Заработали сапоги и ружейные приклады. Изувеченных и потерявших сознание оттаскивали в сторону.
Всю ответственность за побег свалили на старосту из провинившегося барака — высокого хромою ригелианина. Его схватили, допросили, приговорили, поставили к стенке и расстреляли. Лиминг этого не видел, зато отлично слышал хриплые выкрики: «На караул… целься… огонь!» — и последовавший за ними залп.
Он, как памятник, расхаживал взад-вперёд по камере, сжимая кулаки. Живот скрутило, как будто там угнездился змеиный выводок. Про себя он крепко ругался. Его разбирало одно желание, одна пламенная мечта: свернуть шею какой-нибудь зангастанской шишке. Глазок открылся и тут же захлопнулся: плюнуть надзирателю в глаз Лиминг не успел.
Суматоха не утихала. Распалившиеся охранники обыскали все бараки подряд, проверяя двери, решетки, полы, даже потолки. Офицеры выкрикивали кровожадные угрозы в адрес мрачно сбившихся в кучки ригелиан, если они мешкали, выполняя приказ.
На закате солдаты наружной охраны приволокли семерых измученных, вывалянных в грязи беглецов. Прием их ждал короткий и суровый: «На караул… целься… огонь!» Лиминг бешено забарабанил в дверь, но глазок не открылся и никто не подал голоса. Через два часа он сделал из оставшейся проволоки последнюю спираль. Полночи он провел, во всю глотку выкрикивая в нее страшные угрозы. Никакой реакции.
В середине следующего дня им овладела глубокая безысходность. Он прикинул, что у ригелиан на подготовку побега ушёл почти год. И вот результат: восемь трупов и тридцать один человек пока не пойманы. Если им удастся держаться вместе и не растерять друг друга, то тридцать один человек — достаточная команда, чтобы захватить любой корабль вплоть до истребителя. Но, полагаясь на собственный опыт, он знал, что их шансы на успех ничтожны.
Ведь такой крупный побег переполошил всю планету. Теперь в каждом космопорте выставят сильную вооруженную охрану и не снимут до тех пор, пока не поймают последнего из них. При удаче беглецы смогут продержаться на свободе довольно долго. Но все равно они привязаны к планете и в итоге обречены на поимку и последующую расправу.
А пока их товарищи расхлебывают кашу, которую они заварили, да и его собственные планы оказались под угрозой. Нет, он ничуть не против побега. Пусть им повезёт. Вот только случился бы он месяца на два раньше или позже.
Лиминг мрачно заканчивал обед, когда за ним явились четверо охранников.
— Вас срочно требует комендант.
Вид у них был злой и подавленный. У одного на чешуйчатой башке красовалась повязка, у другого глаз совсем заплыл.
«Не могли выбрать лучшего времени», — подумал Лиминг. Ведь комендант взовьется, как ракета, при первом же намеке на любое возражение. Попробуй поспорить с начальственным олухом, доведенным до белого каления, — одни эмоции, никакой логики, слова не даст сказать. Весь вымотаешься, пока чего-нибудь добьешься.
Четверка повела его по коридору — двое спереди, двое позади. Левой, правой, левой, правой, бух, бух, бух — это наводило на мысли о церемониальном шествии на гильотину. Казалось, за углом, в треугольном дворике, поджидают священник, топор на веревке, плетеная корзина да деревянный ящик.
Все вместе они ввалились в ту же комнату, что и в прошлый раз. Комендант сидел за столом, но младших офицеров поблизости не наблюдалось. Кроме коменданта, в комнате был только пожилой господин в штатском, занимавший кресло по правую руку. Когда пленник вошёл, старикан устремил на него острый, пронзительный, изучающий взгляд.
— Это Падлам, — представил его комендант с таким неожиданным радушием, что Лиминг даже опешил. Потом добавил с оттенком благоговения: — Его направил к нам сам Зангаста.
— Психиатр, полагаю? — предположил Лиминг, подозревая ловушку.
— Ничего подобного, — спокойно ответил Падлам. — Меня в основном интересуют различные аспекты симбиоза.
Волосы у Лиминга так и зашевелились. Ему вовсе не улыбалось, чтобы его допрашивал ученый. У таких типов, как правило, цепкий, совсем не военный ум и скверная привычка испортить хорошую байку, обнаружив в ней противоречия.
«Определенно, этот безобидный на вид старикашка и есть главная угроза», — решил он.
— Падлам хотел бы задать вам несколько вопросов, — сообщил комендант, — но это потом. — На лице его появилось самодовольное выражение. — Для начала я хочу сказать, что очень обязан вам за сведения, которые вы сообщили в нашей прошлой беседе.
— Вы имеете в виду, что они сослужили вам пользу? — спросил Лиминг, с трудом веря собственным ушам.
— Весьма существенную, в свете серьезного и в высшей степени глупого побега. Все охранники, отвечавшие за четырнадцатый барак, будут переброшены в районы боевых действий, где их отправят в космопорты, которым угрожает нападение. Впредь неповадно будет так грубо пренебрегать своими обязанностями. — Он задумчиво взглянул на собеседника и продолжал: — Меня ожидала бы такая же участь, не посчитай Зангаста побег пустяком по сравнению с теми важными данными, которые я получил от вас.
Несмотря на изумление, Лиминг не преминул этим воспользоваться.
— Когда я к вам обратился, вы лично распорядились, чтобы меня кормили получше. Вы, разумеется, ожидали ответного подарка?
— Подарка? — Комендант опешил. — Я ни о чем таком не думал.
— Тем лучше, — одобрительно заметил Лиминг, восхищенный великодушием тюремщика. — Благое дело — благо вдвойне, если оно не сопряжено ни с какими скрытыми мотивами. Юстас это непременно учтет.
— Вы хотите сказать, — вставил Паллам, — что его нравственные принципы идентичны вашим?
Черт бы побрал этого типа! Однако он не дремлет. Теперь держи ухо востро!
— В некотором отношении сходны, но не идентичны.
— Каково же самое важное отличие?
— Видите ли, — сказал Лиминг, стараясь выиграть время, — это трудно сформулировать. — Он потёр лоб, а в голове его в это время бешено роились мысли. — Я бы сказал, что у нас разный подход к вопросу о мести.
— Тогда объясните разницу, — потребовал Паллам, устремляясь по следу, как голодная ищейка.
— С моей точки зрения, — признался Лиминг, мысленно посылая собеседника ко всем чертям, — он слишком склонен к садизму.
Неплохо, теперь он сумеет оправдаться, если к нему начнут приставать со всевозможными претензиями.
— В каком смысле? — не отставал Паллам.
— Я предпочитаю действовать сразу, не откладывая дела в долгий ящик. Он же норовит продлить мучения жертвы.
— Продолжайте, — настаивал Паллам, проявляя невыносимое занудство.
— Если бы мы с вами были смертельными врагами и если бы у меня, в отличие от вас, было ружье, я бы выстрелил и убил вас. Если же Юстас приговорит вас к смерти, он поведет дело медленно, не торопясь.
— Опишите его метод.
— Для начала он даст вам почувствовать, что вы обречены. А потом и пальцем не пошевельнет до тех пор, пока вы полностью не поверите, что все это только иллюзия, что вам ничего не грозит. Тут он напомнит о себе легким ударом. Когда возникшие страхи и опасения улягутся, он снова ударит, уже посильнее. И так далее, и так далее, по нарастающей — причём столько раз, сколько нужно.
— Нужно для чего?
— Для того чтобы вам стала ясна ваша участь, а муки ее ожидания оказались невыносимыми, — На мгновение задумавшись, он добавил: — Ни один Юстас ещё никого не убил. Они используют свою оригинальную тактику. Либо устраивают несчастный случай, либо вынуждают жертву наложить на себя руки.
— Доводят жертву до самоубийства?
— Именно это я имел в виду.
— И нет никакой возможности избежать подобной участи?
— Почему же, есть, — возразил Лиминг, — Жертва может в любую минуту обезопасить себя и освободиться от всех страхов, если искупит зло, нанесенное партнеру Юстаса.
— И такое искупление немедленно прекратит вендетту?
— Совершенно верно.
— А вы лично это одобряете?
— Да. Если моя обида перестает быть реальной и превращается в воображаемую, Юстас ее больше не замечает и никак на нее не реагирует.
— Значит, вот к чему все сводится, — многозначительно произнёс Паллам. — Его метод дает мотив и возможность для раскаяния, а ваш — нет?
— Пожалуй, так.
— И это означает, что у него чувство справедливости развито более гармонично?
— Но он бывает и совершенно безжалостен, — возразил Лиминг, не в силах придумать ничего более удачного.
— Это к делу не относится, — отрезал Паллам.
Он задумчиво помолчал, потом заметил коменданту:
— Похоже, что в данном союзе партнеры не равны. Невидимый компонент, к тому же ещё и высший. В сущности, он — господин материального раба, но проявляет своё господство так тонко, что раб первый же начнет отрицать свою участь.
Он испытующе взглянул на Лиминга, но тот сжал губы и ничего не сказал. «Ах ты, хитрый боров, — подумал Лиминг, — если ты пытаешься спровоцировать пленного на бурный спор, то ничего у тебя не выйдет. Оставайся в заблуждении, что ты взвесил меня на весах и обнаружил недовес: нет ничего зазорного в том, что меня считают менее развитым, чем плод моего же собственного воображения».
Теперь уже явно лукавя, Паллам кинул пробный шар:
— Когда ваш Юстас берет отмщение в свои руки, он поступает так потому, что обстоятельства не позволяют ни вам, ни сообществу землян свершить надлежащую кару?
— Приблизительно, — осторожно подтвердил Лиминг.
— Иными словами, он действует только в том случае, когда вы или закон бессильны?
— Он берется за дело, когда возникает необходимость.
— Вы что-то скрываете. Необходимо выяснить вопрос до конца. Если вы сами или ваши товарищи могут кого-то наказать и приводят приговор в исполнение — станет ли кто-то из Юстасов его наказывать тоже?
— Нет, — ответил Лиминг, беспокойно ерзая.
— Если вы сами или ваши товарищи не могут кого-то наказать или не наказывают, вмешивается ли тогда Юстас, чтобы привести приговор в исполнение?
— Только в том случае, если оставшийся в живых землянин пострадал безвинно.
— Тогда Юстас пострадавшего действует от лица своего партнера?
— Да.
— Прекрасно! — заявил Паллам. Он подался вперёд и, пристально уставившись на собеседника, зловеще произнёс: — А теперь давайте предположим, что ваш Юстас найдет вескую причину, чтобы наказать другого землянина. Как тогда поступит Юстас жертвы?
Западня была расставлена ловко и основана на знании того факта, что ответы на вопросы, касающиеся реальных, знакомых, повседневных вещей, должны следовать автоматически, почти без раздумий. Обманщику же для поиска спасительной лжи всегда нужно какое-то время, чтобы придать ответу правдоподобие. По всему, Лиминг должен был бы попасться. И если этого не случилось, то вовсе не из-за его особой сообразительности.
Мысли его все ещё беспорядочно кружились, а рот уже открылся и из него сами собой вылетели слова:
— Да ничего особенного.
На какой-то безумный миг он даже подивился — уж не сам ли Юстас пожаловал сюда, чтобы разделить их компанию?
— Почему же?
Воодушевленный тем, как ловко его язык овладел ситуацией, Лиминг предоставил ему полную свободу.
— Я уже говорил вам и повторяю ещё раз: никого из Юстасов ни на секунду не озаботит обида, которая является целиком воображаемой. У землянина, виновного в преступлении, нет никакого повода для жалоб. Он сам навлек на себя месть и только сам может себя спасти. Если он не любитель неприятностей, тогда ему нужно понять это и исправить то зло, которое он кому-то причинил.
— А его Юстас станет принуждать или подталкивать своего партнера к совершению поступка, необходимого для того, чтобы отвести наказание?
— Поскольку сам я никогда не бывал в роли преступника, — с глубочайшим достоинством ответствовал Лиминг, — то не могу сообщить на этот счёт ничего определенного. Полагаю, что не особо погрешу против истины, если скажу, что земляне потому ведут себя в рамках правил, что их вынуждает к этому связь с Юстасами. У них просто нет особого выбора.
— А если подойти с другой стороны — есть ли у землян какой-то способ принудить Юстасов вести себя в рамках правил?
— Тут не нужно никакого принуждения. Юстас всегда прислушивается к доводам партнера и действует в рамках общепринятых понятий о справедливости.
— Я ведь уже говорил вам, — сказал Паллам в сторону, обращаясь к коменданту, — что этот землянин — низшая форма данной парочки. — Он снова обратился к пленнику: — Все то, что вы нам рассказали, вполне приемлемо, поскольку соответствует действительности — до известной степени.
— Что значит «до известной степени»?
— Дайте мне закончить, — попросил Паллам. — Я не вижу никакой разумной причины, исходя из которой Юстас любого преступника позволит, чтобы его партнера довели до самоубийства. Поскольку они — существа, независимые от окружающих и, наоборот, взаимозависимые друг от друга, бездеятельность Юстаса противоречит основному закону самосохранения.
— Никто не кончает жизнь самоубийством, пока не получит сдвига по фазе.
— Пока что?
— Не сойдет с ума, — пояснил Лиминг, — Ведь сумасшедший как интеллектуальный партнер никуда не годен. Для Юстаса он все равно что умер. Нет никакого смысла его оберегать или мстить за него. Юстасы водятся только с нормальными.
Паллам уцепился за это и взволнованно спросил:
— Так, значит, та польза, которую они извлекают из партнерства, коренится где-то в умах землян? Может быть, они извлекают из вас необходимую для себя умственную пищу?
— Вот уж не знаю.
— А бывает, что вы устаете от своего Юстаса, ощущаете изнеможение, может быть, даже некоторое отупение?
— Да! — с энтузиазмом подхватил Лиминг. Приятель, до чего же ты прав! Сейчас он с превеликим удовольствием придушил бы этого чертова Юстаса.
— Я бы изучал этот феномен месяцами, — обратился Паллам к коменданту. — Невероятно интересная тема! У нас нет никаких данных о симбиотической связи у живых организмов, за исключением растений и шести видов низших зламов. И вдруг — обнаружить ее у высших позвоночных, причём у разумных разновидностей, да к тому же один из них — невидимый! Замечательно, пошлине замечательно!
На лице коменданта застыло воодушевление, хотя он понятия не имел, что привело собеседника в такой восторг.
— Ознакомьте его с рапортом, — напомнил Паллам.
— Из Латианского сектора получен рапорт от нашего офицера связи, полковника Шомута, — сообщил Лимингу комендант. — Шомут владеет космоарго, и это позволило ему допросить множество пленных землян, не прибегая к помощи латианского переводчика. Мы дали ему ещё кое-какие дополнительные сведения, поэтому результат очень важен.
— А вы чего ожидали? — небрежно обронил Лиминг, в душе сгорая от любопытства.
Не удостоив его вниманием, комендант продолжал:
— Он сообщил, что большинство пленных отказались отвечать на вопросы или давать какие бы то ни было объяснения. Они решительно и бесповоротно молчали. И это вполне понятно. Они никак не могли поверить, что из них не пытаются вытянуть военной тайны. Никакие уговоры полковника Шомута не подействовали — они так и не открыли рта. — Он вздохнул при мысли о подобном упрямстве. — Но кое-кто все же заговорил.
— Любители поболтать везде найдутся, — заметил Лиминг.
— Некоторые офицеры заговорили, и среди них — капитан крейсера Томпас… Томпус…
— Томас?
— Да-да, именно так. — Повернувшись в кресле, комендант нажал на кнопку в стене, — Вот запись беседы с ним, которую мы получили по радио.
Из перфорированной решетки, вделанной в стену, донеслось хриплое шипение, Оно сделалось громче, потом стихло, превратившись в отдаленный шум. Послышались голоса.
Ответа не последовало.
Выключив запись, комендант сказал:
— Такие вот дела. Восемь других офицеров-землян дали более или менее сходные показания. Остальные постарались скрыть факты, но, как вы уже слышали, у них ничего не вышло. Сам Зангаста прослушал запись, и он всерьез озабочен сложившейся ситуацией.
— Пусть не берет в голову, — посоветовал Лиминг.
— Почему?
— Потому что все это сплошная инсценировка, цирк да и только. Мой Юстас подговорил их Юстасов — вот и все.
Физиономия коменданта так и вытянулась.
— Когда мы с вами виделись в прошлый раз, вы уверяли, что без помощи Юстасов никакого сговора быть не может… но теперь уже все равно.
— Я рад, что вы наконец разобрались, что к чему.
— Не будем зря терять время, — нетерпеливо вмешался Паллам. — Все это не имеет никакого значения. Доказательства, которые подтверждают ваши слова, достаточно весомы — как бы мы к ним ни относились.
Получив подсказку, комендант продолжал:
— Я сам провел кое-какое расследование. На протяжении двух лет у нас бывали мелкие неприятности с ригелианами, но ни одной особо серьезной. И вот после того, как вы свалились на нашу голову, происходит массовый побег. Очевидно, он был запланирован задолго до вашего появления, но тем не менее случился вскоре после него, да ещё и при обстоятельствах, наводящих на мысль о посторонней помощи. Спрашивается, откуда пришла поддержка?
— Понятия не имею, — многозначительно произнёс Лиминг.
— Восемь моих охранников, то и дело оскорбляя вас, постепенно вызывали вашу враждебность. Из них четверо находятся в госпитале с тяжелыми ранениями, ещё дюйм предстоит отправка в район боевых действий. Полагаю, что раньше или позже двое остальных тоже попадут в беду — это всего лишь вопрос времени.
— Двое остальных взялись за ум и заслужили прощение. С ними ничего не случится.
— Неужели? — Комендант был явно удивлен.
Но Лиминг не унимался:
— Я не могу дать таких же гарантий тем, кто расстрелял беглецов, их офицеру или начальнику, приказавшему расстрелять беззащитных пленников.
— Мы всегда расстреливаем заключенных, виновных в побеге. Это давно установленное правило и необходимая мера устрашения.
— А мы всегда расправляемся с палачами, — парировал Лиминг, — Это тоже давно уже установленное правило и мера устрашения.
— Говоря «мы», вы подразумеваете себя и вашего Юстаса? — встрял Паллам.
— Да.
— А какое до этого дело вашему Юстасу? Ведь жертвы-то не земляне. Просто кучка буйных ригелиан.
— Ригелиане — наши союзники. А союзники — значит друзья. Мне претит, когда их хладнокровно и бессмысленно уничтожают. А Юстас очень чутко реагирует на мои настроения.
— Но не обязательно им повинуется?
— Нет.
— На самом деле, — наседал Паллам, решив все выяснить раз и навсегда, — если рассмотреть вопрос, кто кому подчиняется, то именно вы служите ему.
— Во всяком случае, частенько, — признался Лиминг, перекосившись, как будто у него только что выдернули больной зуб.
— Видите, вы сами лишний раз подтверждаете то, что уже говорили раньше, — коварно усмехнулся Паллам. — Вот в чем основная разница между землянами и латианами: вы сознаете, что вами руководят, а латиане о своем положении понятия не имеют.
— Да никто нами не руководит — ни на сознательном уровне, ни на подсознательном, — упирался Лиминг. — Наша жизнь построена на основе взаимного партнерства, ну как у вас с женой. Иногда она вам уступит, иногда — вы ей. И никому из вас не приходит в голову считаться, кто уступает чаще, скажем, за месяц, или требовать, чтобы уступки делались точно поровну. Так ведь всегда бывает. И никто не в обиде.
— Мне трудно судить, поскольку я никогда не был женат, — изрёк Паллам, потом обратился к коменданту: — Продолжайте.
— Как вам, вероятно, уже известно, Сообщество отвело нашей планете роль своей главной тюрьмы, — сказал комендант. — На сегодняшний день у нас скопилось порядочно пленных, в основном ригелиан.
— Ну и что же?
— На подходе новые партии. На следующей неделе должны доставить две тысячи центаврийцев и шестьсот тетиан, которых мы поместим в только что построенную тюрьму. Сообщество начнет посылать нам все новые и новые партии, как только мы будем готовы их принять и появятся свободные корабли. — Он задумчиво посмотрел на собеседника. — Пройдет какое-то время, и они завалят нас землянами.
— И чем же такая перспектива вас не устраивает?
— Зангаста решил отказаться от приема землян.
— Это его дело, — с вежливым безразличием заметил Лиминг.
— У Зангасты светлая голова, — так и лучась патриотическим восторгом, произнёс комендант, — Он твёрдо уверен: собрать на одной планете целую армию разномастных пленников да ещё добавить к ней несколько тысяч землян означало бы создать взрывоопасную смесь, заварить такую кашу, что потом не расхлебаешь! Ведь этак можно и вовсе утратить власть на планете, которая к тому же стратегически расположена в тылу Сообщества, и стать мишенью для яростных атак своих же союзников.
— Вполне возможная ситуация, — согласился Лиминг, — Я бы даже сказал, очень вероятная. А ещё точнее, практически неизбежная. Только она — не единственная забота Зангасты. Просто ее он счел возможным предать гласности. Есть у него ещё и личный интерес.
— Какой же?
— Ведь это сам Зангаста издал приказ расстреливать беглецов. Наверняка он — иначе никто бы не осмелился их прикончить. А теперь Зангаста струсил: как знать, может, Юстас ночами уже сидит у его изголовья и посмеивается. Вот он и думает, что, скопись здесь несколько тысяч Юстасов, угроза для него возрастет пропорционально. Только он ошибается.
— Почему ошибается?
— Потому что причин для страха нет не только у раскаявшегося, а ещё и у трупа! Пусть на планету свалятся хоть пятьдесят миллионов Юстасов — мертвецу уже все равно. Зангасте лучше отменить приказ о расстреле, если, конечно, жизнь ему дорога.
— Я передам ему ваш совет. Только отмена приказа может и не понадобиться. Ведь я вам уже сказал: у него светлая голова. Он разработал тонкую стратегию, в результате которой все ваши показания пройдут последнюю решающую проверку. В то же время она поможет наилучшим образом решить его личные проблемы.
Ощутив смутную тревогу, Лиминг спросил:
— Могу ли я узнать, что он собирается предпринять?
— Мы получили распоряжение поставить вас в известность. Он уже приступил кделу. — Для пущего эффекта комендант сделал паузу, потом заключил: — Он послал Содружеству радиограмму с предложением начать обмен пленными.
Лиминг заерзал на стуле. Святые угодники, ну и наломал же он дров своими угрозами мести! Ведь с самого начала он добивался только одного: всеми правдами и неправдами выбраться из тюрьмы и попасть в такое место, откуда можно было бы отчалить на всех парах. Болтал как заведенный, чтобы перемахнуть через стены. И вот теперь они берут его небылицы и устраивают звон по всей галактике! Вот уж воистину, задумав сеть обмана прясть, рискуешь сам в нее попасть…
— Более того, — продолжал комендант, — Содружество заверило нас в своем согласии, при условии, что обмен пойдет чин за чин. То есть капитана за капитана, навигатора за навигатора и так далее.
— Вполне разумно.
— Зангаста, в свою очередь, — сказал комендант, скалясь, как голодный волк, — тоже дал согласие, но при условии, что первыми Содружество заберет землян и обменяет их в соотношении двое за одного. Сейчас он как раз ожидает ответа.
— Двое за одного? — хлопая глазами, переспросил Лиминг. — Вы хотите сказать, что он требует двоих пленных за каждого землянина?
— Ну что вы, конечно нет! — Комендант ухмыльнулся ещё шире, так что десны обнажились, — Нам должны вернуть двух солдат Сообщества за каждого землянина и его Юстаса. Два за два — ведь это вполне справедливо, не так ли?
— Не мне судить. — Лиминг чуть не поперхнулся. — Решать будет Содружество.
— А пока не придет ответ и обоюдное согласие не будет достигнуто, Зангаста хотел бы создать для вас более подобающие условия. Вас переведут в офицерские казармы, расположенные за пределами тюрьмы, вы получите офицерский паек и разрешение на загородные прогулки. С вами будут временно обходиться как с гражданским лицом, словом, создадут все удобства. От вас требуется одно — обещайте, что не попытаетесь бежать.
Вот чертова перечница! Все россказни Лиминга были нацелены на конечный побег. Не отказываться же от него теперь! И все же он не хотел давать слово чести, чтобы тут же его бесстыдно нарушить.
— Никаких обещаний, — отрезал он.
Комендант не верил своим ушам.
— Вы, наверное, шутите?
— Даже не думаю. Просто у меня нет выбора. Военный закон Земли не позволяет военнопленным давать никаких обещаний.
— Но почему?
— Да потому что ни один землянин не может нести ответственность за своего Юстаса. Как я могу поклясться, что не убегу, если за другой моей половиной уследить невозможно? Разве может один близнец дать клятву за другого?
— Стража! — взревел комендант, но вид у него был явно разочарованный.
Целых двенадцать дней Лиминг слонялся по камере, ночами время от времени болтая с Юстасом, в расчете на подслушивающих под дверями. Ну и влип же он в историю! Но теперь отступать уже поздно — или пан, или пропал…
Еды по-прежнему давали вдоволь, хотя качество оставляло желать лучшего. Охрана толком не знала, как с ним обращаться, — так всегда бывает, если пленнику каким-то образом удается снюхаться с начальством. Ещё четверых пойманных ригелиан водворили на место, но не расстреляли. Судя по всему, он пока ещё держит врага на мушке.
Хотя Лиминг ни словом ни о чем не обмолвился, остальные заключенные откуда-то прознали, что именно он неким загадочным образом повинен в общем послаблении режима. Во время прогулок они выказывали ему глубокое почтение как человеку, которому удалось достичь невозможного. Но время от времени их любопытство все же прорывалось наружу.
— Тебе известно, что последних четырех не расстреляли?
— Да, — признался Лиминг.
— Говорят, что ты положил конец расстрелам.
— Кто говорит?
— Да так, слухи ходят.
— Вот именно, слухи ходят.
— Интересно, почему первых пойманных расстреляли, а следующих — нет? Должна же быть какая-то причина.
— Может быть, зангов совесть заела, пусть даже с опозданием, — предположил Лиминг.
— Нет, здесь что-то другое.
— Ну и что же?
— Кто-то их достал.
— Кто же например?
— Я не знаю. Но ходят упорные слухи, что ты совсем приручил коменданта.
— Похоже на правду, верно? — поддел собеседника Лиминг.
— Лично я так не думаю. Но с землянами надо всегда держать ухо востро. — Немного поразмыслив, он спросил: — А что ты делаешь с той проволокой, которую я для тебя таскал?
— Хочу связать из нее пару носков. Нет ничего удобнее и прочнее, чем проволочные носки.
Так он отделывался от любопытных и помалкивал, не желая будить напрасные надежды. В душе у него росло беспокойство. Ведь ни союзники в целом, ни Земля в частности понятия не имеют о Юстасах. Предположим, противник сделает предложение об обмене пленных два за одного, и оно будет отвергнуто с вполне понятным негодованием. Категорический отказ с их стороны может обернуться для него неприятными вопросами, на которые он не сумеет ответить.
Тогда противника раньше или позже осенит, что ему довелось повстречать первейшего в мире лгуна. И Лимингу устроят какую-нибудь хитроумную проверку. Он провалится — тут-то все и начнётся. Он ни в коей мере не переоценивал свою заслугу в том, что ему так долго удавалось водить противника за нос. Из тех немногих книг, которые ему довелось прочесть, явствовало, что в основе религии зангов лежит почитание духов предков. К тому же зангам знаком так называемый полтергейст. Почва была подготовлена задолго до него. Он лишь вспахал ее и засеял. Если жертва уже верит в двух невидимых существ, ее не так уж трудно убедить проглотить и третье.
Но когда союзники передадут Асте Зангасте недвусмысленное предложение катиться подальше, третий призрак, скорее всего, будет с яростью извергнут. Если только не удастся ценой очередной убедительной выдумки протолкнуть этот плод воображения обратно, пока его не изрыгнули окончательно.
Но как?
Лиминг уже в который раз бился над этим вопросом, когда за ним снова явилась стража. Комендант был у себя, но Паллама с ним не оказалось. Вместо него на Лиминга с любопытством воззрилась целая дюжина штатских. Всего, значит, тринадцать — как раз подходящая компания, чтобы признать его созревшим для мясорубки.
Он сел, чувствуя себя в центре всеобщего внимания — совсем как шестихвостая мускусная крыса в зоопарке. Четверо штатских
туг же принялись по очереди его атаковать. Их интересовал один-единственный предмет: бопамагилви. Похоже, что они часами развлекались с ним и в результате только дошли до легкого обалдения, что их вовсе не устраивало.
— На каком принципе основан бопамагилви? Он что, концентрирует телепатический сигнал в узкий пучок большого диапазона? На каком расстоянии ваш Юстас выходит из зоны прямой связи, так что приходится вызывать его с помощью этого устройства? Почему для получения ответа необходимо сначала провести направленный поиск? И прежде всего, откуда вы знаете, как сделать спиральную петлю?
— Я не могу вам объяснить. Откуда знает птица, как вить гнездо? Это чисто инстинктивное знание. Я всегда знал, как вызвать своего Юстаса, с тех самых пор, как сумел согнуть кусок проволоки.
— А не мог ваш Юстас вложить вам в голову необходимые знания?
— Если честно, то я об этом никогда не задумывался. Тем не менее очень может быть.
— Любая ли проволока годится?
— Да, если она не содержит железа.
— Все ли земные спирали одинаковой конструкции и размера?
— Нет, все зависит от владельца.
— Мы произвели тщательный и доскональный обыск землян, которые содержатся в латианском плену. Ни у кого из них подобных приборов не оказалось. Как вы это объясните?
— Им они просто не нужны.
— Почему же?
— Потому что их в плену больше четырехсот и они всегда могут рассчитывать, что как минимум несколько Юстасов в нужный момент окажутся под рукой.
Когда Лимингу кое-как удалось от них отбиться, у него просто ум за разум зашел, а душа провалилась в пятки. Потом настал черед коменданта.
— Союзники наотрез отказались принимать пленных землян первыми или обменивать их из расчета два к одному и вообще дальше обсуждать этот вопрос. Что вы на это скажете?
Собрав остатки воли в кулак, Лиминг ответил:
— Посудите сами, на вашей стороне — больше двадцати разных народов, самые могущественные из них — бесспорно, латиане и зебы. Неужели выдумаете, что Сообщество согласилось бы с предложением союзников отдать приоритет при обмене какой-то определенной расе? Окажись такими счастливчиками, к примеру, танзиты — что ж, по-вашему, латиане и зебы так и проголосуют, чтобы они попали домой первыми?
Тут вмешался высокий, начальственного вида субъект в штатском:
— Я — Даверд, личный помощник Зангасты. Он придерживается такого же мнения и считает, что землян просто забаллотировали. Поэтому я уполномочен задать вам один вопрос.
— Какой же?
— Ваши союзники знают о Юстасах?
— Нет.
— Вам удалось скрыть от них истинное положение вещей?
— Никому и в голову не приходило что-то от них скрывать. Просто для друзей такое положение вещей не очевидно. Ведь Юстасы эффективны только в борьбе с врагами — тогда их уже ни от кого не скроешь.
— Прекрасно — Даверд подошел поближе и напустил на себя заговорщический вид. — Латиане развязали войну, а зебы вступили с ними в военный союз. Все остальные, в том числе и мы, оказались втянутыми по разным причинам. Латиане сильны и заносчивы, но мы знаем, что они не отвечают за свои действия.
— А мне-то что до этого?
— Мы, более слабые народа, не можем противостоять латианам или зебам в одиночку. Но, объединившись, мы станем достаточно сильны, чтобы выйти из войны и поддерживать нейтралитет. Поэтому Зангаста связался с остальными.
Господи, ну и дела! Вот чего можно добиться, имея всего-навсего моток медной проволоки!
— Сегодня он получил от них ответ, — продолжал Даверд. — Они готовы создать единый фронт во имя обретения всеобщего мира — при условии, что союзники признают их нейтралитет и проведут обмен пленными.
— Такое трогательное единодушие среди мелкой рыбешки говорит о многом, — злорадно вставил Лиминг.
— О чем же?
— О том, что силы союзников недавно одержали победу. При этом кому-то изрядно досталось.
Даверд не сказал ни да ни нет.
— На этой планете вы — единственный пленный землянин. И Зангаста считает, что вас можно прекрасно использовать.
— Каким же образом?
— Он решил отослать вас на Землю. Ваша задача — убедить землян, чтобы они поддержали наши начинания. Запомните: если вам это не удастся, сотням тысяч инопланетных пленников придётся несладко.
— В подобных случаях полагается говорить: я умываю руки и ни за что не отвечаю. Но вы тоже запомните — вздумаете сделать из пленных козлов отпущения, раньше или позже придётся поплатиться.
— Союзники ничего не узнают, — парировал Даверд. — Ведь здесь не будет ни землян, ни Юстасов, так что некому будет тайком их проинформировать. Таким образом мы нейтрализуем землян. Так что союзники не смогут воспользоваться сведениями, которых у них не будет.
— Да уж, — согласился Лиминг, — Тем, чего у тебя нет, никак не воспользуешься.
Они снарядили лёгкий эсминец с командой из десяти зангов. Сделав единственную посадку для заправки и смены дюз, он доставил их на базовую планету, находившуюся на передней линии фронта.
База была аванпостом латиан, но их ничуть не заинтересовали планы младших партнеров. К тому же им и в голову не пришло, что человекообразное существо в зангастанском экипаже — настоящий землянин. Латианские техники туг же принялись менять обшивку дюз, готовя истребитель в обратный путь. Тем временем Лиминга пересадили на одноместный латианский корабль-разведчик, на котором не было никакого вооружения. Перед отлетом все десять зангов отдали ему церемониальный салют.
С этой минуты Лимингу оставалось полагаться только на себя. Взлет показался сущим адом. Пилотское кресло было ему велико и вдобавок подогнано под латианскую задницу, так что все выпуклости и вогнутости приходились не туда. Приборы — совершенно незнакомые и расположены не там, где положено. Кораблик мощный и быстроходный, но слушается рулей совсем иначе, чем земной. Лиминг так и не понял, как это ему удалось, но тем не менее он ухитрился взлететь.
Потом его преследовали постоянные опасения, что корабль засекут локаторы союзников и их орудия разнесут его в клочья.
Он мчался среди звезд, положившись на везение и не прикасаясь к передатчику. Сигнал вызова на вражеской частоте мог в единый миг превратить его в удобную мишень.
Лиминг держал курс прямо на Землю. Спал он тревожно и чутко. Не стоило доверять дюзам, хотя продолжительность полета была втрое меньше той, которую он проделал на своем корабле. Незнакомому автопилоту не стоило доверять хотя бы потому, что он был вражеской конструкции. Самому кораблю не стоило доверять по той же причине. Союзным войскам не стоило доверять, потому что у них была манера сначала дать залп, а потом уже задавать вопросы.
Скорее благодаря счастливому случаю, нежели умелому управлению, он пересек линию фронта незамеченным. Такой подвиг при достаточной наглости мог бы совершить и противник, только навряд ли отважился бы: ведь мало попасть на территорию союзников, куда труднее оттуда выбраться.
Наконец, в один прекрасный миг, Лиминг на всех парах вынырнул над ночной стороной Земли и плюхнулся на поле в двух милях к западу от главного космопорта. Было бы совсем уже глупо рисковать, сажая латианскую посудину посредине космопорта. Кое-кто, вздремнувший у тяжелой пушки, мог вздрогнуть от неожиданности и пальнуть.
Луна уже ярко сияла, отражаясь в реке Цобаш, когда он пешком подошел к главным воротам. Послышался окрик часового:
— Стой, кто идет?
— Лейтенант Лиминг и Юстас Фенакертибан.
— Подойдите для опознания.
Он поплелся вперёд, размышляя про себя, что такой приказ — сущее идиотство. Часовой видит его впервые в жизни и не смог бы отличить даже от Минни Мак Свини. Хотя, конечно, — мысли пачкают мозги!
У ворот на него обрушился мощный сноп света. Из ближайшей будки выскочил какой-то молодчик с тремя нашивками на рукаве. Он тащил сканер, за которым волочился тонкий черный кабель. Этим сканером он стал размахивать перед прибывшим, сосредоточив основное внимание на его лице.
Из громкоговорителя в будке последовал приказ:
— Отвести в штаб разведки!
Они уже было пошли, но тут часовой встревоженно заверещал:
— Эй, а где же второй парень?
— Какой ещё парень? — остановившись, спросил сержант и начал озираться по сторонам.
— А ну-ка, дыхни! — посоветовал Лиминг.
— Но ведь вы сами назвали мне два имени, — чуть не лопаясь от злости, настаивал часовой.
— Попроси сержанта хорошенько — он тебе выдаст ещё парочку, — сказал Лиминг. — Ведь так, сержант?
— Ладно, пошли, — проворчал сержант, проявляя какую-то болезненную раздражительность.
Они добрались до штаба разведки. Дежурил полковник Фар-мер. Он воззрился на Лиминга и произнёс:
— Вот те на!
Потом повторил это ещё семь раз.
— В чем дело? — без всякого вступления насел на него Лиминг, — Почему мы отказываемся махнуть пленных землян два к одному?
Казалось, Фармер с трудом приходил в себя от кошмарного сна.
— Так ты об этом знаешь?
— Стал бы я спрашивать, если бы не знал!
— Ладно. Но зачем нам принимать такое дурацкое предложение? Ведь мы, слава богу, ещё не спятили!
Лиминг наклонился над столом, опираясь на него руками, и изрёк:
— Непременно соглашайтесь, но на одном условии.
— На каком условии?
— Чтобы они заключили такой же договор в отношении латиан. Двое наших за одного латианина и одного Гомика.
— Кого-кого?
— Одного Гомика. Латиане это скушают как пить дать. Они раструбили по всему свету, что один латианин стоит двух врагов. Слишком уж они самодовольны, чтобы отказаться от такого предложения. Они объявят его доказательством того, что их мощь известна даже противнику.
— Но как же… — начал Фармер, испытывая легкое головокружение.
— Среди их союзников начнётся столпотворение, каждый поспешит согласиться первым. У них есть свои соображения, до которых латиане дойдут, когда будет уже слишком поздно. Попробуйте хотя бы ради шутки. Двоих наших — за одного латианина и его Гомика.
Фармер вскочил, выпятив брюхо, и взревел:
— Кто такой этот чертов Гомик?
— Насчет Гомика можно выяснить проще простого, — посоветовал Лиминг. — Спросите у своего Юстаса.
Начиная заметно нервничать, Фармер сбавил тон до задушевного и продолжал со всей доступной ему мягкостью:
— Твоё появление меня просто потрясло. Ведь уже много месяцев, как тебя объявили без вести пропавшим. Все считают, что ты погиб.
— Я совершил вынужденную посадку на краю света и попал в плен. Кучка покрытого чешуей сброда, который именует себя зангами, закатала меня в тюрьму.
— Ладно-ладно, — сказал полковник, успокаивающе помахивая руками. — Лучше расскажи, как тебе удалось от них улизнуть.
— Фармер, вам я не могу лгать. Я заморочил их своим бопамагилви.
— ???
— А потом отчалил на их жестянке с десятью фаплапами на борту. — Не обращая внимания на собеседника, он изо всех сил пнул стол, так что дождь чернильных клякс обрушился на промокашку. — А теперь давайте сюда кого-нибудь из контрразведки. Надеюсь, у них не контрмозги? Пошлите радиограмму: двое наших за одного облезлого латианина и Гомика Тергомикера в придачу. — Он огляделся с безумным видом. — И ещё — найдите, где бы мне вздремнуть. Я просто с ног валюсь от усталости.
Сдерживаясь из последних сил, Фармер выдавил:
— Лейтенант, как вы разговариваете с полковником?
— Как умею, так и разговариваю. Майор Сморкун поставил пудинг в печь. Куда девался ваш зеленый кот? — Лиминг снова пнул ногой стол. — Ну скорее же, полковник! Положите меня в постельку!
«Первую же пчелу, которая вздумает жужжать о том, что мед украли, тут же прихлопнут», — размышлял профессор Педер Бьернсен. Мысль была новой и, казалось бы, шутливой, но своим рождением она была обязана ужасающим фактам. Профессор провел длинными, тонкими пальцами по рано поседевшим волосам. Взгляд его странно выпуклых, горящих жутковатым огоньком глаз был устремлен в окно кабинета, которое выходило на бурлившую транспортом стокгольмскую улицу Хёторгет. Но смотрел он вовсе не на транспорт.
«А первую корову, которая возглавит борьбу против дойки, ждёт скорая смерть», — закончил он про себя. Стокгольм гудел и ревел, не ведая о нависшей угрозе. Профессор безмолвно застыл, погрузившись в мрачные раздумья. Вдруг взгляд его ожил, глаза расширились, в них мелькнуло узнавание. Медленно, неохотно он отошел от окна.
Двигался он так, как будто одним лишь усилием воли принуждал себя пятиться от чего-то страшного, что, незримо притягивая, манило его.
Вскинув руки, он тщетно попытался оттолкнуть от себя пустоту. В неестественно выпученных глазах, по-прежнему холодных и неподвижных, сверкало нечто неподвластное страху. Как зачарованные, они следили за чем-то бесформенным и бесцветным, ползущим от окна к потолку. Сделав нечеловеческое усилие, профессор повернулся и бросился бежать.
Не добежав до двери, он судорожно вздохнул, споткнулся. Падая, сведенной рукой схватил со стола календарь и стащил на ковёр. Потом всхлипнул, прижал руки к сердцу и затих. Искра жизни угасла. Верхний листок календаря трепетал от загадочного, невесть откуда прилетевшего ветерка. На листке стояла дата: 17 мая 2015 года.
Когда полиция обнаружила Бьернсена, он был мёртв уже часов пять. Медицинский эксперт невозмутимо констатировал смерть от сердечного приступа и на этом успокоился. Тщательно осматривая помещение, лейтенант полиции Бекер нашёл на письменном столе профессора записку — весть с того света.
«Знание — опасная штука. Человек не способен ежеминутно, весь день напролет управлять своими мыслями, а по ночам ежечасно следить за неподвластными ему сновидениями. Скоро меня найдут мертвым — это неизбежно. Тогда вы должны…»
— Что мы должны? — спросил Бекер. Ответа не последовало. Голос, который мог бы произнести зловещий ответ, умолк навсегда. Бекер выслушал доклад эксперта, потом сжег записку. «Профессор, как и многие его коллеги, на старости лет стал чудить, — решил он. — И неудивительно: груз ученой премудрости оказался ему не по силам. Официальный диагноз — сердечный приступ. Какие могут быть сомнения?»
Тридцатого мая доктор Гатри Шеридан размеренной дергающейся поступью робота вышагивал по лондонской Чаринг-Кросс-роуд. Глаза его, похожие на холодные сверкающие льдинки, были неотрывно устремлены в небо, ноги механически мерили тротуар. Он напоминал слепого, следующего по знакомому до мелочей маршруту.
Джим Ликок увидел Шеридана, когда тот как заведенный шествовал мимо, но не заметил в нем ничего странного.
— Эй, Шерри! — крикнул он, подскочив к приятелю, и уже было собрался хлопнуть его по плечу, но внезапно застыл в смятении.
Оборотив к встречному бледное напряженное лицо, на котором, как сосульки в голубоватом полумраке, поблескивали глаза, Гатри схватил его за руку и затараторил:
— Джим, видит бог, как я рад тебя видеть! — Он часто дышал, в голосе звучала настойчивость, — Джим, мне необходимо с кем-то поделиться, или я просто сойду с ума. Я только что открыл самый невероятный факт в истории человечества. Поверить в него почти невозможно. И все же он объясняет тысячу таких вещей, о которых мы только догадывались. Или вообще игнорировали.
— Ну и что же это такое? — скептически осведомился Ликок, вглядываясь в искаженное лицо доктора.
— Джим, я хочу сказать, что человек — не хозяин и не властитель своей души и никогда им не был. Он всего лишь домашняя скотина!.. — Шеридан вцепился в собеседника. Голос его сорвался, потом поднялся на два тона. В нем зазвенела истерическая нотка, — Я это знаю, слышишь, знаю! — Ноги его подломились в коленях. — Все кончено! — Он рухнул наземь.
Потрясенный Ликок поспешно нагнулся над упавшим, расстегнул ворот его рубашки, приложил руку к груди. И ничего не ощутил. Сердце, которое только что бешено колотилось, остановилось — навек. Шеридан был мёртв. Скорее всего, сердечный приступ.
В тот же день и час нечто очень похожее произошло с доктором Гансом Лютером. Несмотря на обманчивую полноту, он вихрем пронесся по лаборатории, стремглав слетел вниз по лестнице, промчался через холл. При этом он все время испуганно оглядывался через плечо, глаза его сверкали, как полированные агаты. Подбежав к телефону, он трясущейся рукой набрал номер «Дортмунд цайтуш» и потребовал редактора. Глаза его были прикованы к лестнице, телефонная трубка, прижатая к уху, дрожала.
— Фогель, — завопил он, — у меня есть для вас самая потрясающая новость со времен Сотворения мира! Нужно оставить для нее место, много места, и поскорее, пока не поздно!
— Расскажите подробнее, — терпеливо предложил Фогель.
— Земной шар, опоясанный транспарантом, и на нем надпись: «Держитесь подальше!»
Покрывшись испариной, Лютер следил за лестницей.
— Ха-ха! — безжалостно ответил Фогель. Его крупное лицо на видеоэкране, установленном над телефонным аппаратом, выражало снисходительное понимание: он привык к чудачествам ученых.
— Нет, вы послушайте! — отчаянно закричал Лютер, вытирая лоб трясущейся рукой. — Ведь вы меня знаете. Знаете, что я не лгун и не трепач. И никогда не говорю ничего такого, чего не мог бы доказать. Так вот, я утверждаю: ныне, а возможно, уже целое тысячелетие наша несчастная планета… А-а-а!.. А-а-а!
Из повисшей на шнуре трубки раздался встревоженный крик:
— Лютер! Лютер! Что с вами?
Доктор Ганс Лютер не ответил. Медленно повалившись на колени, он поднял странно поблескивающие глаза к потолку, потом упал на бок. Медленно, очень медленно провел языком по губам — раз, второй. Смерть его наступила в зловещей тишине.
На видеоэкране дергалось лицо Фогеля. Из раскачивающейся трубки ещё долго раздавался взволнованный писк, которого здесь уже никто не мог услышать.
Билл Грэхем ничего не знал об этих трех трагедиях, случившихся раньше. Зато он знал про Мейо. Все произошло у него на глазах.
Дело было в Нью-Йорке. Он шёл по Западной Четырнадцатой улице и вдруг, случайно взглянув на отвесную стену Мартин-билдинг, увидел, как мимо двенадцатого этажа пролетела человеческая фигура.
Раскинув руки, дергаясь и вращаясь, тело беспомощно, как мешок тряпья, падало вниз. Ударившись о тротуар, оно подпрыгнуло футов на девять. Раздался звук — нечто среднее между хрустом и хлюпаньем. Асфальт выглядел так, как будто по нему шлепнули гигантской окровавленной губкой.
Толстуха, шествовавшая навстречу Грэхему, застыла как вкопанная ярдах в двадцати от него. Уставилась на пятно и распростертое на асфальте тело. Лицо ее позеленело. Выронив сумочку, женщина опустилась на тротуар, закрыла глаза и что-то невнятно забормотала. Около сотни пешеходов образовали вокруг изувеченного трупа быстро сжимающееся кольцо. Толкаясь и напирая, они так и пожирали несчастного глазами.
Лица у трупа не было. Выше окровавленной одежды виднелась жуткая маска, по цвету похожая на взбитую чернику со сливками. Нагнувшись над телом, Грэхем не ощутил особых эмоций: на войне доводилось видеть и кое-что пострашнее.
Его сильные смуглые пальцы скользнули в липкий от крови жилетный карман погибшего и извлекли перепачканную визитную карточку. Пробежав глазами текст, Грэхем не удержался и тихонько присвистнул от удивления:
— Профессор Уолтер Мейо! Вот это неожиданность!
Но к нему сразу же вернулось обычное самообладание. Бросив последний взгляд на бренные останки, распростертые у его ног, он стал пробираться сквозь все прибывающую, бурлящую толпу. Вихрем миновав вращающиеся двери Мартин-билдинг, он устремился к пневматическим лифтам.
Пока круглая одноместная площадка стремительно несла его вверх, Грэхем, машинально вертя в руках карточку, старался разобраться в беспорядочных мыслях, роившихся у него в голове. Надо же! Чтобы такое случилось именно с Мейо…
На шестнадцатом этаже площадка подпрыгнула, как мячик, и со вздохом остановилась. Грэхем бросился по коридору и, добежав до двери, ведущей в лабораторию Мейо, застал ее распахнутой. Внутри никого не было. Все выглядело вполне чинно и мирно, никаких следов беспорядка.
На длинном тридцатифутовом столе громоздился сложный агрегат, в котором Грэхем узнал установку для сухой перегонки. Он пощупал реторты — холодные. Похоже, что эксперимент так и не начался.
Пересчитав колбы, он сделал вывод: аппарат предназначался для получения продукта шестнадцатой фракции. Затем открыл дверцу электрической печи и обнаружил исходное сырье — сухие листья. Судя по виду и запаху, это было какое-то лекарственное растение.
Ветерок, залетавший в широко раскрытое окно, шевелил бумаги на письменном столе. Грэхем подошел к окну, глянул вниз и увидел толпу, окружившую четверых в синей форме и безжизненное тело. К тротуару подруливал фургон «скорой помощи». Грэхем нахмурился.
Оставив окно открытым, он торопливо просмотрел бумаги, разбросанные на столе покойного профессора, но не нашёл ничего, что смогло бы удовлетворить его бесцельное любопытство. Ещё раз мельком оглядел комнату и вышел. Спускаясь на лифте, он пронесся мимо двух полицейских, которые поднимались ему навстречу.
В вестибюле выстроилась шеренга телефонных кабин. Грэхем вошёл в одну из них и набрал номер. На круглом экране появилось миловидное девичье личико.
— Хетти, соедини-ка меня с мистером Сангстером.
— Хорошо, мистер Грэхем.
Девушка исчезла, уступив место мужчине с тяжеловатыми чертами лица.
— Мейо умер, — напрямик выпалил Грэхем. — Выпал из окна Мартин-билдинг минут двадцать назад. Пролетел шестнадцать этажей и приземлился чуть ли не у моих ног. Узнать его невозможно — разве что по шрамам на руках.
— Самоубийство? — Кустистые брови собеседника поползли вверх.
— На первый взгляд, похоже, — согласился Грэхем. — Только я так не думаю.
— Почему?
— Потому что я достаточно хорошо знал Мейо. Когда я работал инспектором по связям между учеными и Ведомством целевого финансирования США, мне пришлось регулярно встречаться с ним в течение десяти лет. Вы, может быть, помните, что я четыре раза выбивал ему субсидии для продолжения работы.
— Да-да, — кивнул Сангстер.
— Большинство ученых — вообще народ малоэмоциональный, — продолжал Грэхем. — Так вот, Мейо был, пожалуй, самым флегматичным из всех. — Он взглянул собеседнику прямо в глаза. — Поверьте мне, сэр, Мейо был просто не способен покончить с собой — во всяком случае, находясь в здравом уме.
— Я вам верю, — без тени колебания сказал Сангстер. — Что, по-вашему, нужно сделать?
— У полиции есть все основания считать это рядовым самоубийством. И я тут не могу вмешиваться: ведь у меня нет никаких официальных полномочий. Полагаю, нужно сделать все возможное, чтобы полиция не закрыла дело, пока не будет проведено самое тщательное расследование. Нужно проверить все до мелочей.
— Все будет так, как вы скажете, — заверил его Сангстер. Он придвинулся к камере, его грубоватое лицо на экране увеличилось, — Этим займутся соответствующие службы.
— Спасибо, сэр, — ответил Грэхем.
— Не за что. Вы занимаете свою должность именно потому, что мы всецело полагаемся на ваше мнение. — Он опустил глаза и стал рассматривать что-то на столе, остававшемся за пределами экрана. Послышался шелест бумаги. — Сегодня произошло нечто похожее на случай с Мейо.
— Что? — воскликнул Грэхем.
— Умер доктор Ирвин Уэбб. Мы имели с ним дело два года назад: субсидировали его, чтобы он смог закончить одно исследование. В итоге наше Министерство обороны получило самонастраивающийся оптический прицел, основанный на принципе магнитного поля.
— Как же, прекрасно помню.
— Уэбб умер час назад. Нам позвонили из полиции, потому что у него в бумажнике нашли наше письмо. — Лицо Сангстера омрачилось. — Обстоятельства его смерти вызывают недоумение. Медицинский эксперт утверждает, что он умер от сердечного приступа, и в то же время он испустил дух, стреляя в пустоту.
— Стреляя в пустоту? — недоверчиво переспросил Грэхем.
— В руке у него был пистолет, и он всадил две пули в стену своего кабинета.
— Ну и дела!
— С точки зрения благосостояния и научного прогресса нашей страны, — продолжал Сангстер, тщательно взвешивая каждое слово, — смерть таких талантливых ученых, как Мейо и Уэбб, имеет слишком большое значение, чтобы мы могли пустить дело на самотек, тем более что присутствуют некие загадочные обстоятельства. Случай с Уэббом представляется мне более странным. И я хочу, чтобы им занялись вы. Желательно, чтобы вы лично просмотрели все документы, которые после него остались. Возможно, там окажется какая-то зацепка.
— Но для полиции я — человек со стороны.
— Офицера, который ведет это дело, уведомят, что у вас есть правительственный допуск на ознакомление со всеми бумагами Уэбба.
— Отлично, сэр. — Грэхем повесил трубку, и лицо Сангстера исчезло с экрана. — Сначала Мейо, а теперь Уэбб!
Уэбб лежал на ковре, на полпути между окном и дверью. Он покоился на спине, зрачки закатились под верхние веки. Окоченевшие пальцы правой руки все ещё сжимали вороненый автоматический пистолет, заряженный разрывными сегментными пулями. На стене виднелось восемь отметин — россыпь выбоин там, где четвертинки разорвавшихся пуль вошли в цель.
— Он стрелял в какой-то предмет, находившийся вот на этой линии, — сказал лейтенант Воль, натягивая шнур от центра выбоин к точке, расположенной четырьмя-пятью футами выше лежащего тела.
— Похоже на то, — согласился Грэхем.
— Только там ничего не было, — заявил Воль. — Когда началась пальба, по коридору проходило с полдюжины людей. Они тут же ворвались в комнату и обнаружили его лежащим на полу при последнем издыхании. Он все пытался что-то сказать, но язык его уже не слушался. Никто не мог войти в кабинет или выйти из него незамеченным. Мы допросили шестерых свидетелей — все они вне подозрений. И потом, медицинский эксперт ведь сказал, что это сердечный приступ.
— Может быть, и так, — уклончиво ответил Грэхем, — а может, и нет.
Едва он произнёс эти слова, как по комнате пролетел ледяной вихрь. По спине у Грэхема поползли мурашки, волосы на голове зашевелились — и все прошло. Осталось внутреннее ощущение смутного беспокойства, как у кролика, который чувствует незримое присутствие затаившегося поблизости ястреба.
— И все равно, что-то тут нечисто, — не унимался Воль. — Нюхом чую, что у этого Уэбба были галлюцинации. Но я в жизни не слыхал, чтобы галлюцинации случались от сердечного приступа, поэтому даю голову на отсечение: он принял какую-то дрянь, от которой все разом и приключилось.
— Вы хотите сказать, что он был наркоманом? — с сомнением в голосе осведомился Грэхем.
— Вот именно! Держу пари: вскрытие покажет, что нюх меня не подвел.
— Дайте мне знать, если ваша догадка подтвердится, — попросил Грэхем.
Открыв стол Уэбба, он стал просматривать аккуратно подшитые папки с перепиской. Там не оказалось ничего такого, что смогло бы удовлетворить его интерес или привлечь особое внимание. Все письма без исключения были обыденными, пресными, почти нудными. Он сложил папки на место. На лице его было написано разочарование.
Закрыв стол, Грэхем обратил внимание на огромный, встроенный в стену сейф. Воль передал ему ключи.
— Они были у него в правом кармане. Я бы сам порылся в сейфе, да мне велели воздержаться до вашего прихода.
Грэхем кивнул и вставил ключ в замок. Тяжеленная дверь медленно повернулась на шарнирах, открыв внутренность шкафа. У Грэхема и Воля одновременно вырвался возглас изумления. Прямо перед ними висел большой лист бумаги, на котором торопливым почерком было нацарапано: «Постоянная бдительность — вот нереальная цена свободы. Если меня не станет, свяжитесь с Бьернсеном».
— Кто, черт возьми, этот Бьернсен? — выпалил Грэхем, срывая лист со стены.
— Понятия не имею. Никогда о нем не слышал. — Воль с нескрываемым удивлением уставился на записку, потом сказал: — Дайте-ка ее мне. На листе сохранились следы надписи с предыдущей страницы. Взгляните — отпечатки довольно глубокие! Нужно осветить надпись параллельными лучами света и посмотреть, не удастся ли получить рельефное изображение. Если повезёт, мы легко прочитаем, что там было написано.
Подойдя к двери, Воль передал бумагу кому-то из коллег и сделал краткие распоряжения.
Следующие полчаса они составляли подробную опись содержимого сейфа с единственным результатом: оказалось, что Уэбб был отчаянным педантом и уделял самое пристальное внимание финансовой стороне своей деятельности.
Рыская по комнате, Воль обнаружил на каминной решетке кучку золы. Она была растерта в тончайшую пыль, так что не было ни малейшего шанса восстановить написанное. Осталась лишь пыль слов, когда-то полных смысла, теперь же — недосягаемых.
— Каминные решетки — реликвия двадцатого века, — изрёк Воль. — Похоже, доктор специально сохранил решетку, чтобы жечь на ней документы. Видно, было что скрывать. Только вот что? И от кого? — Зазвенел телефон, и он добавил, снимая трубку: — Если это полицейское управление, то, может быть, там сумеют ответить на мои вопросы.
Действительно, звонили из управления. На маленьком экране появилось лицо полицейского. Воль нажал на кнопку усилителя, чтобы Грэхему тоже было слышно.
— Удалось восстановить слова на том листке, который вы нам передали, — сказал офицер. — Текст довольно бессвязный, но для вас он, возможно, что-нибудь да значит.
— Читай, — приказал Воль. Он весь обратился в слух. Полицейский стал читать отпечатанный на машинке текст.
«Особенно восприимчивы моряки. Необходимо более подробно разработать эту проблему и получить сравнительные данные по экипажам морских судов и сельским жителям. Скорость оптической фиксации у них должна быть разной. При первой же возможности проверить эти показатели. Ещё нужно уговорить Фосетта, чтобы он дал статистику распространенности зоба среди сумасшедших, в особенности — шизофреников. В его лечебнице собака зарыта, только ее нужно откопать».
Полицейский поднял взгляд от бумаги:
— Тут всего два абзаца. Это — первый.
— Давай дальше, приятель, — нетерпеливо прервал его Грэхем.
Офицер продолжил чтение. Все это время Грэхем не сводил глаз с экрана. На лице Воля все явственнее проступало недоумение.
«Между самыми неожиданными и, казалось бы, разнородными случаями существует реальная связь. Нити, соединяющие странные явления, слишком тонки, чтобы их можно было заметить. Шаровые молнии, воющие собаки и ясновидящие, которые вовсе не так просты, как мы полагаем. Вдохновение, душевный подъем и вечная одержимость. Колокола, звонящие сами собой, корабли, исчезающие средь бела дня, лемминги, мигрирующие в долину смерти. Свары, злоба, ритуальная болтовня, пирамиды с невидимыми вершинами… Все это можно было бы принять за кошмарную стряпню сюрреалистов последнего разбора, если бы только я не знал, что Бьернсен был прав, устрашающе прав! Это картина, которую необходимо показать всему миру — если такое зрелище не приведет к бойне!»
— Ну, что я вам говорил? — спросил Воль, выразительно постукивая себя по лбу, — Типичный бред наркомана!
— Ладно, разберемся. — Приблизив лицо к телефонному сканеру, Грэхем сказал офицеру: — Спрячьте бумагу, чтобы она была в полной сохранности. Сделайте ещё две машинописные копии. Пусть их перешлют Сангстеру, начальнику Ведомства целевого финансирования США, в его здешний офис, что находится в здании Манхэттенского банка.
Он отключил усилитель и повесил трубку. Телеэкран погас.
— Если не возражаете, я зайду в управление вместе с вами, — сказал он Волю.
Они вышли вместе — Воль, уверенный, что это работа для отдела по борьбе с наркотиками, и Грэхем, погруженный в размышления о том, могут ли эти смерти, несмотря на сопутствующие загадочные обстоятельства, объясняться естественными причинами. Переходя дорогу, оба почувствовали какое-то странное нервное возбуждение — будто кто-то заглянул в их мысли, ухмыльнулся и был таков.
В управлении никаких новостей не оказалось. Дактилоскописты уже вернулись из лаборатории Мейо и офиса Уэбба и успели проявить и отпечатать снимки. Отпечатков была тьма: одни четкие, другие смазанные. Чтобы их получить, пользовались в основном алюминиевой пудрой; для нескольких следов, оставленных на волокнистой поверхности, пришлось прибегнуть к парам йода. Подавляющее большинство отпечатков принадлежало самим ученым. Остальные в полицейских картотеках не значились.
Следователи со всей дотошностью обыскали помещения, где были найдены трупы, но не нашли ни единой мелочи, способной возбудить их подозрения и подтвердить сомнения Грэхема. О чем они и доложили с едва заметным раздражением людей, вынужденных попусту тратить время ради чужой прихоти.
— Одна надежда на вскрытие, — заявил наконец Воль. — Если Уэбб действительно баловался наркотиками, тогда все яснее ясного. Он умер, пытаясь прикончить бредовый плод собственного воображения.
— А что же Мейо — прыгнул в воображаемую ванну? — поддел его Грэхем.
— Что-что? — На лице Воля отразилось недоумение.
— Пусть на вскрытие отправят обоих, если, конечно, удастся что-нибудь сделать с тем, что осталось от Мейо. — Грэхем взял шляпу. Его темно-серые глаза пристально взглянули в голубые глаза Воля, — Позвоните Сангстеру и доложите ему результаты, — Он стремительно вышел, как всегда энергичный и решительный.
На углу улиц Пайн и Нассау громоздилась куча искореженного металла. Грэхем бросил взгляд поверх клокочущей толпы и увидел два разбитых гиромобиля, которые, как видно, пострадали от лобового столкновения. Толпа быстро росла. Люди встали на цыпочки, напирали, слышался взволнованный гомон. Проходя мимо, Грэхем кожей ощущал исходившее от них психопатическое возбуждение. Он как будто преодолевал незримое поле чужих вибраций. Ох уж это стадное чувство!
«Несчастье для толпы — все равно что мед для мух», — подумалось ему.
Войдя под своды тяжеловесной громады Манхэттенского банка, он поднялся на пневматическом лифте на двадцать четвертый этаж. Толкнул дверь с золоченой надписью, поздоровался с Хетти, рыжеватой блондинкой, сидевшей за коммутатором, и направился к двери с табличкой «М-р Сангстер». Постучался и вошёл.
Сангстер молча выслушал подробный отчёт. Наконец Грэхем сказал:
— Вот и все. Единственное, что у нас остается, — это мои сомнения по поводу Мейо да необъяснимые выстрелы Уэбба.
— Есть ещё неизвестный нам Бьернсен, — не замедлил напомнить Сангстер.
— Да. Полиции пока не удалось с ним связаться. Скорее всего, просто не хватило времени.
— А нет ли Уэббу на почте каких-нибудь писем от этого Бьернсена?
— Нет. У нас была такая мысль. Лейтенант Воль уже звонил и спрашивал. Ни почтальон, ни сортировщики не припоминают писем от отправителя по фамилии Бьернсен. Конечно, этот неизвестный, кем бы он ни был, мог и не посылать писем. Или же на конверте могла не стоять его фамилия. Вся корреспонденция Уэбба — пара ничем не примечательных писем от ученых,
с которыми он дружил ещё со студенческой скамьи. Похоже, большинство ученых ведет обширную, но довольно нерегулярную переписку с коллегами, в особенности с экспериментаторами, исследующими аналогичные проблемы.
— Не исключено, что Бьернсен — один из них, — подсказал Сангстер.
— А ведь это мысль!
Грэхем на секунду задумался, потом снял трубку. Он набрал номер, рассеянно нажал на кнопку усилителя и моргнул от неожиданности, когда трубка загрохотала прямо ему в ухо. Положив ее на стол Сангстера, он произнёс в микрофон:
— Смитсоновский институт? Мне нужен мистер Гарриман.
На экране появилось лицо Гарримана. Его темные глаза смотрели прямо на них.
— Привет, Грэхем! Чем могу быть полезен?
— Уолтер Мейо умер, — сказал Грэхем. — Ирвин Уэбб — тоже. Скончались утром, один за другим.
На лице Гарримана появилось печальное выражение. Вкратце рассказав ему о случившемся, Грэхем спросил:
— Вы, случайно, не знаете ученого по фамилии Бьернсен?
— Как же! Он умер семнадцатого.
— Умер?!! — Грэхем и Сангстер вскочили с мест. — А в его смерти не было ничего странного? — мрачно осведомился Грэхем.
— Насколько мне известно, нет. Он был уже стар и давно пережил отпущенный ему век. А в чем дело?
— Да так, ни в чем. Что ещё вы о нем знаете?
— Он швед, специалист по оптике, — ответил явно заинтригованный Гарриман. — Его карьера пошла на убыль лет двенадцать назад. Кое-кто полагает, что он впал в детство. Когда он умер, в нескольких шведских газетах появились некрологи, но в нашей прессе никаких упоминаний я не встречал.
— Что-нибудь ещё? — настаивал Грэхем.
— Да ничего особенного. Он не был такой уж знаменитостью. Если мне не изменяет память, он сам ускорил свой закат, когда выставил себя на посмешище с тем докладом на международном научном съезде в Бергене в две тысячи третьем году. Какая-то сплошная ересь о пределах зрительного восприятия, замешенная на джиннах и привидениях. Ганс Лютер тогда тоже навлек на себя всеобщее недовольство — ведь он, единственный из более или менее известных ученых, принял Бьернсена всерьез.
— А кто такой Ганс Лютер?
— Немецкий ученый, светлая голова. Только он тоже умер, вскоре после Бьернсена.
— Как, ещё один?! — разом вскричали Сангстер с Грэхемом.
— А что тут, собственно, такого? Разве ученые вечны? Они тоже умирают, как и все остальные, ведь так?
— Когда они умирают, как все остальные, мы приносим соболезнования и не питаем никаких подозрений, — отрезал Грэхем. — Сделайте одолжение, Гарриман, составьте мне список ученых, пользовавшихся международной известностью, которые умерли после первого мая, а к нему — все достоверные факты, которые удастся откопать.
Гарриман удивлённо заморгал.
— Хорошо, позвоню вам, как только управлюсь, — пообещал он и отключился. Но почти сразу же появился снова: — Забыл сказать вам насчет Лютера. Говорят, что он умер в своей доргмундской лаборатории, бормоча какой-то несусветный вздор редактору местной газеты. С ним случился сердечный приступ. В качестве причины смерти называют старческое слабоумие и сердечное истощение. И то и другое вызвано переутомлением.
Не в силах скрыть любопытство, он явно тянул время, ожидая реакции собеседников. Потом не выдержал, ещё раз повторил:
— Позвоню, как только управлюсь, — и повесил трубку.
— Дальше в лес — больше дров, — заметил Сангстер. Он плюхнулся на стул и откинулся на спинку, балансируя на задних ножках. Лицо его недовольно нахмурилось. — Если кончину Мейо и Уэбба нельзя объяснить естественными причинами, то сверхъестественными их и подавно не назовешь. Отсюда следует, что единственная оставшаяся возможность — обычное и откровенное убийство.
— А мотивы? — осведомился Грэхем.
— То-то и оно! Спрашивается, где повод? Его просто нет! Я ещё могу допустить, что полдюжины стран сочли бы массовое уничтожение лучших умов Америки удачной прелюдией к войне. Но когда выясняется, что в дело втянуты ученые Швеции и Германии, — к тому же не исключено, что в списке, над которым сейчас трудится Гарриман, окажутся представители ещё дюжины национальностей, — то вся ситуация до того запутывается, что начинает отдавать чистой фантастикой, — Взяв машинописную копию записей Уэбба, он с недовольным видом помахал бумагой в воздухе. — Вроде этой вот галиматьи. — Он задумчиво посмотрел на погруженного в невеселые мысли Грэхема. — Ведь это ваши подозрения заставили нас броситься в погоню, а за чем — одному Богу известно. За ними хоть что-нибудь стоит?
— Нет, — признался Грэхем. — Ничего. Пока не удалось обнаружить никаких фактов, на которых можно было бы построить мало-мальски правдоподобную версию. Откопать побольше деталей — вот моя задача.
— Где же?
— Я собираюсь повидать Фосетта, которого Уэбб упоминает в своих записях. Он наверняка сможет рассказать кое-что интересное.
— Вы что, знаете Фосетта?
— Даже не слышат о нем. Но доктор Кертис, сводная сестра Уэбба, может устроить нам встречу. Я хорошо знаком с доктором Кертис.
Тяжелые черты Сангстера медленно расплылись в усмешке.
— Насколько хорошо? — поинтересовался он.
— Не так хорошо, как хотелось бы, — ухмыльнулся в ответ Грэхем.
— Вот оно что! Сочетаете приятное с полезным? — Сангстер небрежно махнул рукой. — Что ж, желаю удачи. Как только откопаете нечто более существенное, чем одни подозрения, мы сразу же подключим к делу Федеральное бюро расследований.
— Посмотрим, что получится.
Грэхем уже подошел к двери, когда раздался телефонный звонок. Держась одной рукой за дверную ручку, другой он снял телефонную трубку, положил ее на стол, переключил усилитель.
На экране засветилось лицо Воля. Он не мог видеть Грэхема, который находился за пределами угла обзора камеры, и поэтому говорил, обращаясь к Сангстеру:
— Похоже, что Уэбб страдал чесоткой.
— Чесоткой? — в замешательстве переспросил Сангстер. — С чего вы взяли?
— Он разукрасил йодом всю левую руку, от локтя до плеча.
— Какого черта? — Сангстер бросил умоляющий взгляд на безмолвствующего Грэхема.
— Понятия не имею. С рукой вроде бы все в порядке. У меня такая версия: или у него была чесотка, или он таким образом удовлетворял свои художественные наклонности. — Суровое лицо Воля искривила скупая усмешка. — Вскрытие ещё не закончено, только я подумал, что стоит сообщить вам об этом. Если вы сдаетесь, я готов вам загадать не менее дурацкую загадку.
— Кончай, парень, — обрезал его Сангстер.
— У Мейо тоже была чесотка.
— Ты что же, хочешь сказать, что он тоже разрисовал себе руку?
— Ну да, йодом, — злорадно подтвердил Воль, — Левую — от локтя до плеча.
Зачарованно глядя на экран, Сангстер сделал долгий глубокий вдох.
— Благодарю, — сказал он, повесил трубку и с тоской посмотрел на Грэхема.
— Я пошёл, — сказал тот.
На лице у доктора Кертис было строгое профессиональное выражение спокойной уверенности, которое Грэхем предпочитал игнорировать. Ещё у нее была копна непокорных черных кудрей и приятная округлость форм, коими он восхищался столь неприкрыто, что это неизменно выводило ее из себя.
— Весь последний месяц Ирвин вёл себя очень необычно, — проговорила она, подчеркнуто стараясь сосредоточить внимание Грэхема на цели его визита. — Он не захотел мне довериться, а ведь я так старалась ему помочь. Боюсь, он принял мой интерес за проявление женского любопытства. В прошлый четверг его и без того странное состояние ещё больше обострилось: он уже не мог скрыть, что чего-то опасается. Я стала бояться, что он на грани нервного срыва, и посоветовала ему отдохнуть.
— Что же из произошедшего в тот четверг могло так его встревожить?
— Ничего, — уверенно ответила она. — Во всяком случае, ничего такого, что могло бы столь серьезно на него повлиять и совсем вывести из равновесия. Конечно, его очень опечалила весть о смерти доктора Шеридана, и всё-таки не понимаю, почему…
— Простите, — перебил ее Грэхем, — а кто такой Шеридан?
— Старый приятель Ирвина, английский ученый. Он умер в прошлый четверг, насколько мне известно, от сердечного приступа.
— Ещё один! — вырвалось у Грэхема.
— Не поняла. — Большие черные глаза доктора Кертис удивлённо распахнулись.
— Эго я так, к слову, — уклончиво ответил Грэхем. Потом подался вперёд, на его худощавом лице появилось решительное выражение. — Нет ли у Ирвина друга или знакомого по фамилии Фосетт? — спросил он.
Ее глаза распахнулись ещё шире:
— Как же, доктор Фосетт. Он врач, практикует в Государственной психиатрической клинике и живёт там же, при ней. А что, он имеет какое-то отношение к смерти Ирвина?
— Ну конечно нет.
Грэхем отметил явное замешательство, омрачившее ее обычную невозмутимость. Он почувствовал искушение воспользоваться им и задать ей ещё несколько вопросов. Но какой-то неуловимый подсознательный сигнал, какое-то смутное предчувствие опасности удержало его. Повинуясь внутреннему импульсу и при этом ощущая себя круглым дураком, он продолжил беседу.
— Наше ведомство проявляет особый интерес к работе вашего брата, и в связи с его трагической кончиной нам ещё предстоит кое-что выяснить.
По-видимому, его слова удовлетворили доктора Кертис, и она протянула ему прохладную ладонь:
— Всегда рада вам помочь.
Он так долго не отпускал ее руку, что ей пришлось самой прервать рукопожатие.
— Вы и так помогаете, постоянно укрепляя мою моральную устойчивость, — укоризненно произнёс он.
Попрощавшись, Грэхем сбежал по лестнице, соединявшей двадцатый этаж, где располагалось отделение хирургии, с уровнем «воздушки» — скоростного шоссе, протянутого на мощных опорах в трехстах футах над землей.
Полицейский гиромобиль с визгом притормозил у клиники и остановился как раз в тот момент, когда Грэхем достиг подножия лестницы.
Из бокового окна показалась голова лейтенанта Воля.
— Сангстер сказал мне, что вы здесь, — объяснил он. — Вот я и заехал, чтобы вас прихватить.
— Что новенького? — спросил Грэхем, залезая в длинную машину, — Вид у вас, как у ищейки, взявшей след.
— Кто-то из ребят обнаружил, что свой последний телефонный звонок и Мейо, и Уэбб адресовали одному и тому же ученому мужу по фамилии Дейкин. — Воль нажал на рычаг акселератора, и мощная двухместная машина рванулась вперёд; тихонько запел спрятанный под капотом гироскоп. — Так вот, этот Дейкин живёт на Уильям-стрит, как раз по соседству с вашей берлогой. Вы его знаете?
— Как самого себя. Да и вы должны его знать.
— Я? С какой стати?
Воль крутанул рулевое колесо, с обычной для полицейских бесшабашностью одолевая поворот. Гиромобиль устойчиво держал курс, седоков же резко швырнуло в сторону. Грэхем ухватился за поручень. Когда лейтенант пулей обогнал четыре машины, мчавшиеся по воздушке, водителей чуть не хватил столбняк, и они ещё долго ошарашенно глазели вслед.
Переведя дух, Грэхем спросил:
— Когда полиция отказалась от муляжей при изготовлении слепков?
— Да уж лет пять, — Воль решил щегольнуть своей осведомленностью. — Теперь мы снимаем отпечатки стереоскопической камерой. Чтобы получить рельефные отпечатки на волокнистых материалах, их снимают в параллельных лучах света.
— Знаю-знаю. Но почему теперь стали применять именно этот метод?
— Потому что он удобнее и к тому же абсолютно точен. Его стали использовать с тех пор, как был открыт метод измерения глубины стереоскопического изображения при помощи… Фу ты, черт! — Бросив на спутника смущенный взгляд, он закончил: — При помощи стереоскопического верньера Дейкина.
— Вот именно. Это и есть тот самый Дейкин. Наше ведомство финансировало его работу. И довольно часто за свои денежки мы имели неплохие результаты.
Воль воздержался от дальнейших высказываний и целиком сосредоточился на управлении. Уильям-стрит стремительно приближалась. Ее небоскребы напоминали шагающих навстречу великанов.
Сделав крутой вираж, сопровождавшийся отчаянным визгом покрышки заднего колеса, гиромобиль скользнул с воздушки на спиральный спуск и стал с головокружительной скоростью отсчитывать витки.
Так же стремительно они вылетели на нижний уровень. Воль выровнял машину и сказал:
— Хороша карусель — как раз по мне!
Грэхем проглотил подобающую реплику, уже готовую сорваться с языка. Его внимание привлек стройный корпус приближающегося гиромобиля, длинный и низкий, отделанный бронзой и алюминием. Он молнией промчался им навстречу по Уильям-стрит, проскочил мимо, со свистом тараня воздух, взлетел по пандусу к спирали, по которой они только что спустились. Когда он проносился мимо, зоркие глаза Грэхема уловили бледное, осунувшееся лицо и застывший взгляд, устремленный вперёд сквозь лобовое стекло машины.
— Вот он! — отчаянно крикнул Грэхем. — Скорее, Воль, — это же Дейкин!
Воль резко рванул руль, разворачивая гиромобиль на месте, потом врубил мощное динамо. Машина прыгнула вперёд, нырнула в узкую щель между двумя спускающимися мобилями и бешено устремилась вверх по пандусу.
— Он опережает нас на шесть витков, сейчас будет наверху! — подгонял Грэхем.
Понимающе хмыкнув, Воль налег на рычаги, и быстроходная полицейская машина стремительно полетела вверх по спирали. На пятом повороте перед ними вырос допотопный четырехколесный автомобиль. Занимая середину желоба, он на скорости тридцать миль с трудом одолевал подъем. Воль устроил импровизированную демонстрацию подавляющего преимущества двух полноприводных колес над четырьмя. Яростно ругаясь, он вильнул, прибавил газу и обошел драндулет на скорости пятьдесят миль, предоставив водителю трястись себе дальше.
Как гигантская серебряная пуля, гиромобиль вылетел со спирали на воздушку и, распугав стайку частных машин, оставил их далеко позади. На спидометре было уже девяносто.
Сверкая бронзой и алюминием и опережая их на полмили, объект преследования с ревом взял подъем и возглавил гонку.
— Так мы все батареи угробим! — проворчал Воль, нажимая на рычаг экстренной мощности.
Гиромобиль прибавил скорость. Стрелка спидометра задрожала на отметке сто. Гироскоп под капотом гудел, как рой рассерженных пчёл. Сто десять. Круглые стойки ограждения воз-душки слились в один сплошной забор. Сто двадцать.
— Рампа главной развязки! — предупредил Грэхем.
— Если он сиганет с нее во весь опор, то пролетит футов сто, не меньше, — пробурчал Воль. Прищурившись, он напряженно всматривался вдаль. — Гироскоп обеспечит ему ровное приземление, да только шины все равно не спасет. Одна-то уж наверняка лопнет. Ведь он гонит как одержимый!
— Потому-то и ясно, что дело тут нечисто.
Центробежная сила заставила Грэхема задержать дыхание.
Они обошли ещё одну четырехколесную колымагу. В эту краткую долю секунды ее водитель все же успел жестами выразить свои чувства.
— Нужно запретить всей этой рухляди выползать на воэдуш-ку, — ворчливо заметил Воль. Взгляд его был устремлен вперёд. Сияющий контур преследуемой цели бешено мчался по плавной кривой, подводящей к главной развязке. — Мы отыграли сотню ярдов, но он жмет на пределе, к тому же у него спортивная модель. Можно подумать, что за ним кто-то гонится.
— Мы, например, — сухо вставил Грэхем. Не спуская глаз с зеркала заднего обзора, он прикидывал в уме вероятность того, что Дейкина преследует кто-то ещё, кроме них. От кого же всё-таки пытается спастись Дейкин? В кого стрелял Уэбб, так бесстрашно встретивший смерть? Что погубило Бьернсена и отчего Лютер испустил дух, бормоча что-то несусветное?
Он прервал свои бесплодные размышления и отметил, что позади никакой погони нет. Потом, увидев над прозрачной крышей кабины какую-то тёмную тень, поднял глаза. Над ними, вращая винтами, завис полицейский вертолет. Всего ярд отделял его колеса от верха мчащегося гиромобиля.
Несколько секунд обе машины шли вровень. Воль начальственным жестом указал на полицейский знак на капоте, потом выразительно махнул в сторону бешено несущейся впереди машины.
Пилот показал, что все понял; вертолет взмыл вверх и прибавил скорость. Перевалив через высокие крыши, машина с ревом устремилась вперёд, отчаянно пытаясь срезать поворот воз-душки и перехватить Дейкина у развязки.
Даже не сбросив газ, Воль взял поворот на скорости сто двадцать. Шины жалобно взвизгнули, преодолевая боковое сопротивление. Грэхем тяжело навалился на дверцу, на него всем своим весом обрушился Воль. Центробежная сила не давала им пошевелиться, а гироскоп из последних сил пытался удержать машину в вертикальном положении. Все же шины не выдержали и гиромобиль выписал головокружительную двойную восьмерку. Он подпрыгнул, как краб, всего на волосок разминувшись с еле тащившейся развалюхой, прорвался между двумя гиромобилями, оторвал крыло у подпрыгивающего авто и врезался в ограждение.
Воль, как рыба, хватал воздух ртом, пытаясь вдохнуть. Он кивком указал на рампу, где воздушка нависала над другим шоссе, пересекаясь с ним под прямым углом.
— Боже правый! — выдохнул он. — Вы только взгляните!
С их точки казалось, что впереди, ярдах в четырехстах от них, вершина рампы врезается прямо в крошечные оконца дальних зданий. Машина Дейкина находилась как раз в центре возвышения, над ней беспомощно висел полицейский вертолет. Но мчащийся гиромобиль, миновав подъем, не скрылся из глаз, как можно было ожидать при обычных обстоятельствах. Казалось, он медленно парит в воздухе — между его колесами и вершиной рампы виднелся ряд оконных проемов. На какое-то томительное мгновение он застыл в таком подвешенном положении чуть пониже вертолета, как будто бросив вызов закону всемирного тяготения. Потом с такой же сверхъестественной медлительностью исчез из виду.
— Спятил! — выдохнул Грэхем, отирая испарину со лба. — Окончательно и бесповоротно!
Он до отказа опустил боковое стекло. Оба напряженно и тревожно прислушивались. Из-за рампы донесся пронзительный скрежет раздираемого металла. Мгновение тишины — потом приглушенный удар.
Не сказав ни слова, они выбрались из покореженного гиромобиля и помчались по шоссе, одолевая длинный пологий подъем. В ограждении зияла тридцатифуговая брешь. Вокруг скопилась дюжина машин, в основном современные гиромобили. Бледные водители, уцепившись за погнутые стойки, пытались разглядеть что-нибудь внизу, на дне пропасти.
Протиснувшись вперёд, Грэхем с Волем тоже перевесились через перила.
Там, далеко внизу, на противоположной стороне улицы, проходившей за нижним, поперечным шоссе, виднелась бесформенная груда металла — трагический финал погони. По фасаду здания, десятью этажами ниже того места, где они стояли, проходили глубокие борозды, оставленные рухнувшей машиной. Колея дороги, ведущей в мир иной…
Один из глазеющих водителей тараторил, не обращаясь ни к кому в отдельности:
— Кошмар, какой кошмар! Он, должно быть, рехнулся. Вылетел, как ядро из пушки, вдребезги разнес ограждение и врезался прямо вон в тот дом. Я слышал, как он туда впилился. — Он облизнул губы, — Что твой жук в консервной банке! Ну и загремел! Кошмар, да и только!
Говоривший выразил словами то, что ощущали все остальные. Грэхем чувствовал их волнение и страх. Их возбуждение, садистскую жажду впечатлений и эмоциональный подъем, сплачивающий толпу, которая, как всегда в подобных случаях, уже начала собираться внизу, на дне трехсотфутовой пропасти.
«А ведь массовая истерия — заразная штука, — думал Грэхем, ощущая, как она вздымается, словно незримый дымок какого-то дьявольского курения, — Так можно и поддаться. Обычно трезвый человек может в толпе ненароком опьянеть. Опьянеть от коллективных эмоций. Эмоции — невидимая отрава!»
Пока он стоял, как зачарованный, глядя вниз, его посетило иное чувство, прогнавшее эти мрачные раздумья, — страх, смешанный с ощущением вины Так, наверное, чувствовал бы себя чужестранец, лелеющий опасные, наказуемые воззрения, доведись ему оказаться в некой заморской стране, где за инакомыслие того и гляди вздернут на виселицу. Ощущение было столь сильным и острым, что ему пришлось основательно потрудиться, дабы обуздать свой ум. Оторвав взгляд от зрелища, открывавшегося с высоты, Грэхем толкнул Воля в бок, желая привлечь его внимание.
— Здесь больше делать нечего. Мы прошли за Дейкином до самого финиша — и вот результат! Нам пора…
Воль неохотно попятился от провала. Заметив, что потерпевший неудачу вертолет садится на воздушку, он устремился к нему.
— Воль, отдел по расследованию убийств, — кратко отрекомендовался он. — Свяжитесь с Центральным управлением. Пусть мою машину отбуксируют для ремонта. Ещё скажите им, что я скоро позвоню и передам рапорт.
Вернувшись к группе водителей, которые все ещё не разошлись, он опросил их и отыскал парня, направляющегося в сторону Уильям-стрит. У того была древняя четырехколесная таратайка, с адским грохотом едва выжимавшая пятьдесят миль. Воль снисходительно принял предложение подбросить их до места и, презрительно сморщив нос, полез в кабину.
— Одни идут в ногу со временем, другие забегают вперёд, а кое-кто безнадежно отстаёт. — Он брезгливо ковырнул потертую обивку сиденья, — Эта чертова колымага устарела ещё в те времена, когда Тутик строил свои пирамиды.
— Тутанхамон не строил пирамид, — возразил Грэхем.
— Ну, тогда брат Тутика. Или его дядюшка. Или субподрядчик — какая разница?
Водитель выжал сцепление, и автомобиль с ревом рванулся с места, так что голова у Воля дернулась. Он выругался и с обиженным видом проговорил, обращаясь к Грэхему:
— Ведь почему я повсюду таскаюсь за вами следом? Мне, как любому работяге, приходится делать все, что ни прикажут. Только я никак не пойму, что вы ищете и ищете ли что-нибудь вообще. Вашему ведомству стало известно что-то конкретное, не предназначенное для прессы?
— Нам известно не больше вашего. Все началось с того, что у меня возникли смутные подозрения, а мое начальство приняло их всерьез, — Грэхем задумчиво рассматривал выщербленное, пожелтевшее от времени ветровое стекло. — Я первый почуял неладное. И вот теперь за все заслуги мне придётся либо докапываться до истины, либо трубить отбой.
— Так, значит, это вам я должен отдать пальму первенства по части подозрений? — Воль подпрыгнул на сиденье и жалобно проговорил: — Кто бы видел: сыщик при исполнении — и на таком драндулете! Ну и дела! Все только и делают, что помирают, вот и мы трясемся на катафалке, — Он ещё раз подпрыгнул. — Судя по тому, как все складывается, быть мне обвалянным в перьях, и дело с концом! Но пока с головой у меня полный порядок, я остаюсь с вами.
— Спасибо. — Грэхем усмехнулся, разглядывая своего спутника. — Кстати, как тебя зовут?
— Арт.
— Спасибо, Арт! — повторил он.
Скрупулезный обыск квартиры Дейкина не принес никаких открытий: ни щемящей душу последней записки, ни спрятанных в тайнике заметок, — ничего такого, что могло бы показаться хоть сколько-нибудь необычным. Этот путь к решению головоломной загадки завел в тупик.
Воль обнаружил грубую модель верньера, собранную руками самого изобретателя, и теперь развлекался тем, что проецировал ее стандартный стереоскопический куб на маленький экран. Крутя микрометрический фокусировочный винт, регулирующий перспективу куба, он то сжимал геометрический каркас до того, что тот начинал казаться совсем плоским, то растягивал его так, что он напоминал нескончаемый туннель.
— Ловко! — приговаривал он.
Грэхем вышел из задней комнаты, держа в руке почти пустой пузырек с йодом.
— Я стал его искать опять же по наитию. Вот, стоял у него в аптечке вместе с целой кучей снадобий от всех мыслимых болезней. Лекарств там хватит на целый лазарет. Дейкин всегда был порядочным ипохондриком. — Он водрузил пузырек на стол и мрачно уставился на него, — Так что это ничего не значит. — Его недовольный взгляд прошелся по комнате. — Мы здесь только время теряем. Я хочу повидать доктора Фосетта из Государственной психиатрической клиники. Подвезешь?
— Сначала звякну. — Воспользовавшись аппаратом Дейкина, Воль переговорил с управлением, повесил трубку и сказал Грэхему: — Дейкина вскрывать не стали — там и вскрывать-то нечего. — Он убрал верньер на место, сунул пузырек в карман и открыл дверь. — Поехали! Стоит взглянуть на твою психушку. Как знать, может, когда-нибудь это будет наш дом, милый дом!
Над Гудзоном нависла тьма. Унылая луна хмуро взирала на мир сквозь рваные облака. Словно желая составить контраст мрачному пейзажу, вдали вспыхивали кроваво-красные буквы пятидесятифуговой неоновой рекламы, через равные промежутки времени повторяя одно и то же радушное приглашение: ЗА ПИВОМ ВСЕГДА СПЕШИТЕ СЮДА! Взглянув на рекламу, Воль, сам того не замечая, облизнул губы. Нетерпеливо прохаживаясь взад-вперёд, они ожидали гиромобиль, который Воль вызвал по телефону.
Наконец, сверкая огнями фар, с гулом подъехала машина. Воль подошел к ней и сказал одетому в полицейскую форму водителю:
— Я сам поведу. Мы едем в Олбани.
Усевшись в водительское кресло, он подождал, пока Грэхем устроится рядом, и резко тронул машину с места.
— Мы, конечно, спешим, но уж не настолько, — предупредил его Грэхем.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Видишь ли, я предпочел бы добраться до места в целости, а не по частям. В разобранном виде я плохо функционирую.
— Каждый, кому ты садишься на хвост, тоже начинает плохо функционировать. Слушай, а ты ненароком не прикупил акций местного кладбища? — На упитанной физиономии Воля появилась выразительная ухмылка. — Правда, есть в твоем обществе и кое-что утешительное.
— Например?
— Можно быть уверенным, что умрешь на боевом посту.
Грэхем усмехнулся, но ничего не ответил. Машина прибавила скорость. Минут через двадцать, когда они брали очередной поворот, ему пришлось ухватиться за поручень. И снова он промолчал. Они стремительно мчались на север и через несколько часов — неплохое время даже для Воля — прибыли в Олбани.
— Далековато я забрался от своих мест, — заметил Воль, когда они подруливали к цели путешествия. — Потому будем считать, что я здесь неофициально. Просто-напросто ты захватил с собой приятеля.
Новые корпуса Государственной психиатрической клиники, выдержанные в строгом ультрасовременном стиле, раскинулись на территории бывшего парка.
Доктор Фосетт явно занимал в здешней иерархии одну из верхних ступенек.
Казалось, этот невзрачный коротышка весь состоит из головы и кривоватых ножек. Его треугольное лицо, массивное в верхней части, книзу постепенно сужалось и заканчивалось тощей козлиной бородкой. Глаза за стеклами пенсне высокомерно щурились.
Он уселся за стол размером с футбольное поле, после чего стал казаться ещё меньше, и помахал копией записки Уэбба, которую передал ему Грэхем. Потом заговорил с безапелляционностью человека, каждое желание которого воспринимается как закон, каждое слово — как непререкаемая истина.
— Интереснейшее свидетельство душевного состояния моего друга Уэбба! Печально, очень печально. — Сняв с носа пенсне, он похлопывал им по бумагам, как бы акцентируя свои изречения. — Я подозревал, что он одержим навязчивыми идеями, но, должен вам признаться, даже я не понимал, до какой степени бедняга утратил равновесие.
— Что же вызвало ваши подозрения? — спросил Грэхем.
— Я страстный шахматист, и Уэбб — тоже. Наша дружба держалась исключительно на общем интересе к игре. В остальном у нас было мало общего. Уэбб — чистый физик, и его работа не имела ни малейшего отношения к психическим расстройствам. И вдруг он стал проявлять к этой области жгучий интерес. По его просьбе я разрешил ему посетить клинику и даже понаблюдать за некоторыми пациентами.
— Вот как! — Грэхем так и подался вперёд. — А он как-нибудь объяснил этот свой внезапный интерес?
— Нет, да я и не спрашивал, — сухо ответил доктор Фосетт. — Его занимали в первую очередь пациенты, страдающие навязчивыми галлюцинациями в сочетании с манией преследования. Особое внимание он уделял шизофреникам.
— Это кто такие? — с невинным видом поинтересовался Воль.
Доктор Фосетт поднял брови:
— Пациенты, страдающие шизофренией, кто же ещё?
— Что в лоб, что по лбу, — не сдавался Воль.
— Шизоидные эгоцентрики, — пояснил доктор Фосетт с выражением безграничного терпения на лице.
Воль обреченно махнул рукой.
— Придурок — он и есть придурок, как его ни обзови, — пробормотал он.
Фосетт пронзил его ледяным взглядом:
— А вы, как видно, склонны к категорическим суждениям.
— Я полицейский, — прищурясь, парировал Воль, — а потому всегда секу, когда мне зубы заговаривают.
— Шизофреники, — ответил Фосетт таким тоном, каким обычно разговаривают с детьми, — это люди, страдающие особым видом душевного расстройства, которое в прошлом веке было известно как дементия прекокс. У них происходит раздвоение личности, причём доминирующая часть живёт в фантастическом мире, который кажется им реальнее любой реальности. Для многих форм дементий характерны галлюцинации, которые могут варьироваться по интенсивности и детальности. Фантастический же мир шизофреника всегда одинаково ярок и неизменен. Если максимально упростить картину, то можно сказать: перед ним всегда один и тот же кошмар.
— Теперь ясно, — неуверенно промолвил Грэхем.
Фосетт с предельной осторожностью нацепил пенсне на нос и встал.
— Я покажу вам одного из наших пациентов — он весьма заинтересовал Уэбба.
Вслед за доктором они вышли из кабинета и, минуя бесконечные переходы, добрались до восточного крыла клиники. Здесь Фосетт приблизился к ряду дверей, ведущих в палаты, остановился у одной из них и жестом пригласил своих спутников подойти поближе.
Заглянув в маленькое зарешеченное оконце, они увидели перед собой совершенно голого мужчину. Он стоял у кровати, расставив тощие ноги и выпятив неестественно раздутый живот. Потухший взор страдальца был неотрывно, с какой-то дьявольской сосредоточенностью прикован к собственному брюху.
— Это часто бывает при шизофрении: пациент принимает определенную позу, порой непристойную, и может, не шелохнувшись, находиться в ней так долго, что нормальный человек ни за что не выдержал бы, — скороговоркой зашептал Фосетт. — Случаются такие периоды, когда больные превращаются в живые статуи, зачастую довольно отталкивающие. Вот этот — типичный позер. Его безумный мозг одержим мыслью, что в животе у него — живая собака. Вот он и ждёт, когда она пошевельнется.
— Боже правый! — вырвалось у Грэхема, явно пораженного увиденным.
— Уверяю вас, это вполне заурядная галлюцинация, — заметил Фосетт, являя собой образчик профессиональной невозмутимости. Он смотрел через решетку с видом натуралиста, разглядывающего пришпиленную на булавке бабочку. — Только иррациональная реакция Уэбба заставила меня обратить на этого пациента особое внимание.
— А как реагировал Уэбб? — Грэхем ещё раз заглянул в палату и сразу же поспешно отвел глаза. У него в мозгу мелькнула та же мысль, что и у Воля: «Я бы ни за какие блага туда не вошёл».
— Больной его просто заворожил. Он сказал мне: «Фосетт, бедолагу доконали невидимые студенты-медики. Это всего лишь изувеченные останки, которые супервивисекторы выбросили на свалку», — Фосетт погладил бородку. — Образно, но логики никакой, произнёс он со снисходительной усмешкой.
По телу Грэхема пробежала внезапная дрожь. Несмотря на железные нервы, он ощутил приступ дурноты. У Воля вид был тоже бледноватый. Оба они почувствовали одинаковое облегчение, когда Фосетт повёл их обратно, в свой кабинет.
— Я спросил Уэбба, что, черт побери, он имеет в виду, — все с той же безмятежностью продолжал доктор Фосетт, — но он только натянуто усмехнулся и процитировал изречение о том, что глупо быть мудрецом, когда неведение — благо. Через неделю он в страшном волнении позвонил мне и попросил дать сведения о статистике заболевания зобом среди слабоумных.
— У вас они есть?
— Есть, — Совсем исчезнув за своим огромным столом, Фосетт порылся в ящике и вынырнул с листом бумаги. — Вот, я приготовил специально для него. Поскольку Уэбб умер, информация несколько запоздала.
Он подвинул листок Грэхему.
— Но отсюда следует, что на две тысячи обитателей клиники не зарегистрировано ни одного случая зоба! — воскликнул Грэхем, пробежав глазами текст, — Из отчетов других клиник тоже видно, что таких случаев либо нет вообще, либо они крайне редки.
— Это ровным счетом ничего не значит и свидетельствует лишь о том, что слабоумные не особо подвержены болезни, которая вообще встречается редко. Вероятно, такие же данные мы получили бы и по двум тысячам водителей автобусов, торговцев краской или… полицейских.
— Как только подхвачу зоб, так сразу же вам сообщу, — мрачно пообещал Воль.
— А что вызывает зоб? — перебил его Грэхем.
— Недостаток йода, — с готовностью ответил Фосетт.
— Йода! — Грэхем и Воль обменялись многозначительными взглядами, и Грэхем спросил:
— А избыток йода как-нибудь связан со слабоумием?
Фосетт расхохотался так, что козлиная бородка затряслась.
— Будь так, среди моряков встречались бы сплошные идиоты — ведь они употребляют в пищу продукты, богатые йодом.
В мозгу у Грэхема молнией мелькнула ослепительная мысль. На лице Воля было написано, что до него тоже дошло. Весть от покойника, страдающего отсутствием логики: «Особенно восприимчивы моряки».
Восприимчивы — но к чему? К иллюзиям и основанным на иллюзиях моряцким поверьям? Ко всем этим морским змеям, русалкам, сиренам, «летучим голландцам» и прочей бледной, леденящей душу нечисти, колеблемой морской зыбью в лучах луны?
Необходимо более подробно разработать эту проблему и получить сравнительные данные по экипажам морских судов и сельским жителям.
С трудом сохраняя обычную невозмутимость, Грэхем взял со стола записи Уэбба.
— Благодарю, доктор. Вы нам очень помогли.
— Обращайтесь ко мне без всяких колебаний, если я хоть чем-нибудь смогу быть вам полезен, — сказал Фосетт. — И если вы в конце концов выясните причину странного состояния Уэбба, мне было бы интересно узнать подробности. — Последовал короткий смешок, скорее холодный, нежели примирительный. — Компетентный анализ каждой галлюцинации вносит ценный вклад в понимание общей картины.
Они сразу же отправились в обратный путь. Единственный раз за всю дорогу Воль нарушил напряженное молчание, сказав:
— Впору подумать, что среди ученых, которые слишком много шевелили мозгами, распространилась эпидемия временного помешательства.
Грэхем хмыкнул, но ничего не ответил.
— Гениальность вообще сродни безумию, — продолжал Воль, явно намереваясь развить свою теорию. — К тому же знание не может расти безгранично. Кое-кто из лучших умов неизбежно должен выйти из строя, пытаясь объять необъятное.
— Никто из ученых и не пытается объять необъятное. Ни один мозг не способен вместить такую уйму знаний. Вот почему каждый ученый, являясь специалистом в своей области науки, может быть сущим профаном в том, что выходит за пределы его научных интересов.
Настала очередь Воля хмыкнуть. Он целиком сосредоточился на дороге — что, правда, никак не сказалось на его манере брать повороты — и до самого дома, где жил Грэхем, не проронил ни слова. Там он высадил своего пассажира и, бросив: «До завтра, Билл», умчался прочь.
Утро было ясным, как символ нового дня, несущего новые открытия. Грэхем стоял перед зеркалом, деловито жужжа электробритвой, когда зазвонил телефон. На экране возникло лицо незнакомого юноши.
— Мистер Грэхем? — спросил он, разглядывая собеседника.
— Он самый.
— Я из Смитсоновского института, — сказал юноша, — Вчера, поздно вечером, мистер Гарриман хотел вам кое-что сообщить, но не застал дома.
— Я был в Олбани. Что он хотел мне сказать?
— Мистер Гарриман просил вам передать: он связался со всеми информационными агентствами и выяснил, что за последние пять недель они опубликовали сообщения о смерти восемнадцати ученых. Семь из них — иностранцы, одиннадцать — американцы. Это раз в шесть выше среднего уровня — ведь информационные агентства редко подводят итоги больше чем за месяц.
— Восемнадцать! — Грэхем так и впился взглядом в лицо собеседника, — А имена у вас есть?
— Есть, — Юноша стал диктовать.
Грэхем быстро записывал фамилии и страны, где проживали покойники.
— Что-нибудь ещё, сэр?
— Передайте, пожалуйста, мою благодарность мистеру Гарриману. Пусть он позвонит мне в офис, когда ему будет удобно.
— Хорошо, мистер Грэхем. — Юноша отключился, оставив Грэхема в глубокой задумчивости.
Восемнадцать!
На другом конце комнаты мелодично прозвенел гонг приемника теленовостей. Подойдя к нему, Грэхем снял крышку с экрана, который у его аппарата был настроен на прием новостей газеты «Нью-Йорк сан». Первый утренний выпуск «Сан» медленно поплыл по экрану. Грэхем машинально следил за заголовками, но мысли его витали где-то далеко. Однако вскоре его взгляд снова сосредоточился, к нему вернулась обычная собранность. На экране появились слова:
«СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРЫЖОК УЧЕНОГО
Вчера вечером профессор Сэмьюэл К. Дейкин, пятидесятидвухлетний физик, проживающий на Уильям-стрит, влетел на своем спортивном гиромобиле на рампу главной развязки со скоростью более ста миль в час и разбился насмерть».
Репортаж занимал две колонки и содержал фотографию места катастрофы, несколько упоминаний об «ушедшем от нас гении» и сообщение о том, что полиция выясняет причину трагедии. Заканчивался он словами: «Начиная со вчерашнего утра, это уже третий смертельный случай среди нью-йоркских ученых.
О кончине профессора Уолтера Мейо и доктора Уэбба мы подробно сообщали в нашем вчерашнем выпуске».
Грэхем извлек из ящика автоматического записывающего устройства фотокопию вечернего выпуска «Сан». Репортажи о случаях с Мейо и Уэббом были помещены рядом. Первый озаглавлен «МЕЙО ПАДАЕТ С МАРТИНА», второй — «ЕЩЕ ОДИН УЧЕНЫЙ МЕРТВ». Оба сообщения были весьма поверхностны и не содержали ничего нового, кроме того, что «полиция ведет расследование».
Как раз в этот момент появился Воль. Он ворвался в квартиру, как вихрь. Глаза его сверкали. От выпуска «Сан» он отмахнулся, отрывисто бросив:
— Уже видел.
— Что это ты сам не свой?
— Все мои подозрения. — Он сел, тяжело дыша. — Не только ты подвержен подозрениям. — Он перевёл дух, виновато улыбнулся, ещё раз вздохнул — Получены результаты вскрытия. Оба — и Мейо и Уэбб — накачаны зельем до бровей.
— Наркотики? — недоверчиво спросил Грэхем.
— Мескаль, — подтвердил Воль, — Особая, очень тщательно очищенная разновидность мескаля. В желудке обнаружены явные следы. — Он помолчал, стараясь отдышаться. — А в почках полно метиленовой синьки.
— Метиленовой синьки? — Грэхем тщетно напрягал ум, пытаясь извлечь из услышанного хоть какой-нибудь смысл.
— Ребята фазу же устроили проверку. И нашли мескаль, метиленовую синьку и йод во всех трех лабораториях — у Мейо, Уэбба и Дейкина. Мы с тобой и сами могли бы их там найти, кабы знали, что искать.
Грэхем утвердительно кивнул:
— Остается предположить, что вскрытие обнаружило бы аналогичный результат и у Дейкина.
— Я тоже так считаю, — согласился Воль, — Ещё ребята выяснили, что та дрянь, которую мы нашли у Мейо в печи его дистилляционной установки, — это индийская конопля. Одному Богу известно, где он ее откопал, только это факт. Похоже, он собирался поэкспериментировать и с другими наркотиками, кроме мескаля.
— Если и так, то исключительно в научных целях, — убежденно сказал Грэхем. — Мейо никогда не был наркоманом.
— Оно и видно, — сухо заметил Воль.
Грэхем подвинул к нему список, составленный Гарриманом:
— Ваг, взгляни. По данным Смитсоновского института, эти восемнадцать отдали концы за последние пять недель. По закону средних чисел получается, что из этих смертей естественны и неотвратимы три, ну от силы четыре. — Он присел на край стола, покачал ногой. — Из этого, в свою очередь, следует, что остальные — неестественны. И ещё это значит, что мы влезли во что-то куда более сложное, чем могло показаться с первого взгляда.
— Не только сложное, но и ненормальное, — заметил Воль, просматривая список. — Во всех делах, где замешаны наркотики, есть что-то ненормальное. А уж это — и вовсе идиотское, недаром оно со вчерашнего вечера засело у меня в башке. — Он скорчил гримасу. — Как вспомню того типа с собакой в брюхе, что мы видели в клинике…
— Давай забудем о нем хоть на время!
— Легко сказать!
— Сведения, которые у нас на сегодня есть, вызывают кое-какие вопросы, — задумчиво продолжал Грэхем, — Получив на них ответы, мы сможем хоть немного продвинуться вперёд. — Он ткнул указательным пальцем в список, который Воль держал в руках, — Так, мы не знаем, из чего исходили информационные агентства, когда вывели среднюю цифру «три». Брали они за основу последние двенадцать месяцев, или пять лет, или двадцать? Если это средняя величина за длительный период и смертность за последний месяц превышает ее в шесть раз, то какова тогда статистика подобных случаев за предыдущий месяц и за прошлый год? Иными словами, сколько всего смертей насчитывается с самого начала и с чего, собственно, все началось?
— Все началось с самого первого самоубийства, — заявил Воль. — Остальные — чистой воды имитация. — Он вернул список Грэхему. — Ты иногда заглядывай в полицейские сводки. Тогда увидишь, сколько раз уже бывало, что убийства и самоубийства распространяются как зараза. Порой одно-единственное, но зато эффектное, да ещё и как следует поданное прессой преступление вызывает целую волну подражаний.
— Я с самого начала говорил и сейчас продолжаю настаивать: это не самоубийства. Я действительно очень близко знал Мейо и Дейкина. И Уэбба тоже знал, хоть и понаслышке. Все они психологически были совершенно не склонны к саморазрушению, даже если их напичкать наркотиками.
— То-то и оно, — продолжал упорствовать Воль, — ведь ты знал их в нормальном состоянии и не представляешь, каковы они под марафетом. Стоит парню как следует набраться — и он уже совсем не тот, что был, а совершенно другой человек, который способен на что угодно — хоть палить в воздух, хоть с крыши сигануть.
— Вот что я тебе скажу, — Грэхем с озабоченным видом сложил листок и сунул его в карман, — всё-таки этот мескаль — сущая головоломка.
— Только не для меня. Поток наркотиков распространяется по личным рекомендациям. Наверняка кто-то из ученых, перетрудившись до полного умопомрачения, изобрёл новомодный стимулятор, который оказался коварнее, чем можно было предположить. Кое-кто из них тоже попробовал. Может быть, поначалу он действовал нормально, а потом стал накапливаться, как мышьяк. Так все и шло, пока они не стали сходить с винта, один за другим. И вот результат! — Воль широко развел руками.
— Хорошо бы все оказалось так просто, только что-то внутри мне подсказывает, что это не так.
— Что-то внутри! — фыркнул Воль, — Ещё одна собака!
Грэхем рассеянно просматривал заголовки утреннего выпуска «Сан», все ещё ползущие по экрану. Он уже открыл было рот, чтобы дать Волю достойный ответ, и тут же закрыл. Расплывающиеся перед глазами слова внезапно приобрели четкость. Он встал. Воль проследил его взгляд.
«КОНЧИНА ИЗВЕСТНОГО ЭКСПЕРТА
Стивен Рид, шестидесяти лет, проживающий в Фар-Рокауэй, устроил сегодня утром странный спектакль на Пятой авеню, после чего бросился под колеса грузовика. Смерть наступила мгновенно. Рид был одним из виднейших в мире специалистов в области хирургии глаза».
Грэхем выключил приемник, закрыл экран и взялся за шляпу.
— Девятнадцатый, — тихо произнёс он.
— Ну и чертовщина! — Воль встал и вслед за ним направился к двери.
Как и следовало ожидать, почти все очевидцы гибели Стивена Рида бесследно исчезли. Кто-то сразу же вызвал полицейского, тот позвонил в свой участок, а репортер, дежуривший там, передал новость в «Сан».
Понадобилось целых два часа, чтобы отыскать трех свидетелей.
Первым оказался толстяк с потной физиономией.
— Я шёл себе мимо и не особенно глазел по сторонам, — сказал он Грэхему. — У меня и так забот по горло, ясно? Туг этот тип заорал как резаный, исполнил что-то вроде танца и бросился наперерез транспорту.
— Ну а потом что?
— Я понял, чем это пахнет, и поскорее отвернулся.
Второй шла пышная блондинка. Она явно нервничала В руке она комкала крошечный платочек, который, отвечая, то и дело покусывала за уголок.
— До чего же он меня перепугал! Вел себя так, как будто охотился за привидением. Я ещё подумала, что он его видит воочию. Потом закричал, замахал руками и, как безумный, ринулся через дорогу.
— А вы не расслышали, что именно он закричал?
Она снова вцепилась зубами в платочек. В светло-голубых глазах мелькнул испуг.
— Он так меня расстроил, что я совершенно ничего не разобрала. Он что-то выкрикивал хрипло и громко, то весь голос. Что-то вроде: «Нет, нет, бога ради, нет!» — и ещё какой-то бессвязный бред.
— И вы не заметили ничего такого, что могло бы вызвать столь странное поведение?
— В том-то и дело, что нет! — Прикусив платочек, она повела глазами, словно силясь увидеть нечто незримое.
— Наверняка ещё до конца недели побежит за советом к какому-нибудь ясновидящему, — заметил Воль.
Третий свидетель, холеный мужчина с вкрадчивыми манерами и хорошо поставленным голосом, сообщил:
— Я заметил мистера Рида, когда он шёл мне навстречу. У него был совершенно необычный взгляд: глаза такие яркие и блестящие, как будто в них накапали белладонны.
— Что такое? — насторожился Воль.
— Накапали белладонны — мы в театре иногда так делаем.
— Понятно. — Воль успокоился.
— Он испуганно оглядывался по сторонам, посматривал то вверх, то вниз, как будто чего-то опасался. Я почувствовал: он что-то ищет, но совсем не хочет найти.
— Продолжайте, — подбодрил его Грэхем.
— Он приблизился ко мне, и вдруг лицо его побледнело. Казалось, его внезапно объял панический ужас. Он стал неловко отмахиваться, как будто старался отразить роковой удар, потом выкрикнул что-то нечленораздельное и бросился на проезжую часть. — Свидетель обреченно пожал плечами. — И тут его сбил двадцатитонный грузовик. Я ни минуты не сомневаюсь, что смерть наступила мгновенно.
— Вы не расслышали, что он кричал?
— Боюсь, что нет.
— И не заметили ничего, что могло бы его так перепугать?
— Нет, ничего, — уверенно ответил мужчина. — Этот случай так меня потряс, что я сразу же стал искать причину. Но так и не смог найти. Мне кажется, его убило что-то незримое — может быть, кровоизлияние в мозг.
— Мы вам очень обязаны.
Пока Воль набирал номер морга, Грэхем молча провожал взглядом уходящего свидетеля, предаваясь своим невеселым размышлениям. Что за тонкая, неуловимая стихия, скрытая в безднах человеческой психики, заставляет малайцев хвататься за нож и мчаться очертя голову, убивая кого попало без малейшего повода? Что за иная, но схожая стихия сумела внушить всей японской нации, что на ритуальное харакири надлежит взирать с отрешенным бесстрастием? Что побуждало индусов-фанатиков с радостью лишать себя жизни под грозной колесницей
Джаггернаута? А может быть, теперешняя вспышка смертей вызвана коварным нашествием какого-то нового вируса, который размножается и распространяется в наиболее цивилизованной среде, причём его роковым образом стимулируют йод, мескаль и метиленовая синька?
Он был вынужден прервать свои раздумья, поскольку Воль уже повесил трубку и смотрел на него с видом мученика, обреченного расплачиваться за прошлые прегрешения.
— Рида ещё не вскрывали, но уже ясно, что хотя бы по одному параметру он укладывается в общую схему. Он тоже разукрасил себя йодом.
— Левую руку?
— Нет, видно, он решил соригинальничать или ему просто так было удобнее. На этот раз левая нога — от бедра до колена.
— Тогда его можно внести в наш список, — сказал Грэхем. — Будем считать, что это ещё один случай, хотя пока и не до конца выясненный.
— Скорее всего, так оно и есть.
— Знаешь, Арт, к мескалю твоя теория о наркотиках ещё, может быть, и подходит. Но что ты скажешь об остальных веществах, которые применялись вместе с ним? Ведь и йод, и метиленовая синька — никакие не наркотики, в том смысле, который ты подразумеваешь. Они безвредны и привыкнуть к ним невозможно. С винта от них тоже никто не сходит.
— Как и от воды, с той разницей, что многие разбавляют водой виски.
— При чем тут это? — Грэхем нетерпеливо отмахнулся. — На мой взгляд, нам нужно сделать два логических шага. Первый — как следует прочесать квартиру Рида. И второй — проконсультироваться у специалиста, как могут действовать на организм мескаль, метиленовая синька и йод, если применять их так, как это делали потерпевшие.
— Берлога Рида за городом, — заметил Воль, — Схожу-ка я за машиной.
На холостяцкой вилле Стивена Рида хозяйство вела пожилая хлопотливая экономка. Ни в чем, кроме домашних дел, она не разбиралась. А когда ей сообщили печальную весть, она и вовсе не смогла сказать ничего вразумительного, даже если и знала.
После того как женщина удалилась к себе в комнату, они с привычной сноровкой обследовали кабинет Рида. Там была уйма разных бумаг, которые они стали просматривать с лихорадочной быстротой.
— Следующий кандидат на сердечный приступ — это мой шеф, — предрек Воль, сгребая очередную кучу писем.
— С чего бы это?
— Здесь должна разбираться местная полиция. Если бы он только увидел, как я с твоей легкой руки шурую в чужом округе, его бы точно удар хватил. Если хочешь знать, из-за тебя мне светит понижение в чине.
Грэхем насмешливо фыркнул, не прерывая поисков. Через некоторое время он обратился к Волю. В руке у него было письмо.
— Вот, послушай: «Дорогой Стив! Я был очень опечален, когда узнал, что Мейо дает тебе свои снадобья. Мне, конечно, известен твой интерес, и все же, честно говоря, эти забавы — пустая трата драгоценного времени. Советую выбросить все в мусорное ведро, а заодно и из головы. Я совершенно уверен, что так безопаснее», — Он оторвал взгляд от письма. — Здесь стоит адрес Уэбба. И подпись — «Ирвин».
— А дата?
— Двадцать второе мая.
— Совсем свежее.
— Вот и двойная связь, — заметил Грэхем, — Мейо — Уэбб — Рид. Передача шла от одного к другому, именно этого я и ожидал.
— Я тоже, — Воль перелистал страницы, бегло просматривая текст. — Личные рекомендации — как раз то, о чем я тебе говорил. Хотя дело выглядит так, как будто Уэбб почему-то старался отговорить Рида.
— Потому что такие забавы чреваты смертельным исходом. Уэбб ещё тогда это понял! Двадцать второго мая он знал, что его дни сочтены, так же точно, как я знаю, что стою здесь перед тобой собственной персоной. Он уже ничего не мог изменить, но пытался отвести Рида от края пропасти.
— Что за жуть ты несешь, — жалобно проговорил Воль, оторвавшись от бумаг. — Так ты скоро скажешь, что следующими жертвами окажемся мы с тобой.
— Я вовсе не уверен, что это так уж далеко от истины, тем более что мы понемногу выходим на след.
И снова холодная дрожь пробежала у него по спине. Он пошевелил лопатками, стараясь прогнать странное ощущение. Его охватило острое чувство психологического тупика: как будто мысли было позволено двигаться в любом направлении, кроме одного-единственного. Стоило ей податься в ту сторону — сразу же звучал сигнал тревоги и любопытствующий ум покорно отступал.
— Ни черта. Сплошные глазные яблоки и зрительные нервы, — проворчал Грэхем, засовывая на место пачку ничего не значащих писем. — Он с ними ложился и с ними вставал.
— У меня то же самое, — отозвался Воль. — А что такое конъюнктивит?
— Болезнь глаз.
— А я подумал, что это из области железнодорожной связи. — Добравшись до последнего письма, Воль положил их обратно в ящик. — Здесь у него нет ни лаборатории, ни хирургической клиники. Он оперировал в Госпитале глазных и ушных болезней, в Бруклине. Надо бы попытать счастья там, как ты считаешь?
— Сначала позвоню в офис, пора доложить результаты. — Воспользовавшись телефоном Рида, Грэхем долго беседовал с Сангстером. Закончив, он сказал Волю: — Требуют, чтобы мы летели туда быстрее звука. Нас ждут с самого утра. У Сангстера такой вид, будто он проглотил атомную бомбу.
— Нас? — с нажимом спросил Воль, подняв брови.
— Нас обоих, — подтвердил Грэхем. — Случилось что-то архиважное. — Потирая подбородок, он с нескрываемым разочарованием оглядел комнату, — Улов, как в пустыне! Хоть нас и поторапливают, все же заглянем-ка по пути в госпиталь. Это последний шанс узнать что-то про Рида.
— Тогда поехали.
В госпитале секретарша сдала их с рук на руки доктору Причарду, высокому, моложавому, подтянутому мужчине. Поздоровавшись, он снял белый халат и предложил им сесть.
— Полагаю, вы хотите задать мне вопросы о бедняге Риде?
— Вы уже знаете, что он умер? — в упор спросил его Грэхем.
Причард сдержанно кивнул:
— Нас известила полиция. Они позвонили вскоре после того, как это случилось.
— Покончил он с собой или нет — вопрос спорный, — сказал Грэхем. — Возможно, он намеренно бросился под машину, возможно, и нет. Сам я думаю, что нет. Тем не менее свидетели показывают, что вёл он себя отнюдь не нормально. Не могли бы вы объяснить, что с ним произошло?
— Я ничего не знаю.
— Может быть, в последнее время вы заметили у него какие-то странности?
— Пожалуй, нет. Я ведь был его ассистентом, а потому уверен: будь в его поведении что-то необычное, я бы наверняка заметил. — Доктор на секунду задумался. — До позавчерашнего дня он был как-то по-особому озабочен. Но для человека его склада и профессии в этом нет ничего из ряда вон выходящего.
— Почему до позавчерашнего дня?
— С тех пор я его не видел. Он взял краткий отпуск, чтобы закончить какую-то работу.
— А он не уточнил, какую именно?
— Нет, он никогда особо не распространялся о своих делах.
— Вы знали профессора Мейо или доктора Уэбба?
— Слышать — слышал, но знаком не был.
— Не упоминал ли Рид в разговоре с вами кого-нибудь из них? Может быть, он говорил о каких-нибудь общих интересах?
— Нет, — без колебаний ответил Причард.
Грэхем обреченно посмотрел на Воля: «И здесь тупик», потом снова обратился к Причарду:
— Насколько мне известно, Рид был выдающимся хирургом-офтальмологом. Могла ли его профессия обусловить повышенный интерес к наркотикам?
— Возможно — до какой-то степени.
— Нет ли у вас здесь специалиста по наркотикам?
Причард снова задумался.
— Пожалуй, лучше всех в них разбирается Дикон. Вам его позвать?
— Да, пожалуйста.
Причард позвонил:
— Пусть Дикон зайдет на минутку, если он свободен.
Вскоре появился Дикон. Вид у него был недовольный. На руках — резиновые перчатки, на седеющей голове — офтальмологическое зеркало с лампочкой.
— Какого черта вы в такое время… — начал он, но, заметив посторонних, осекся и буркнул: — Прошу прощения.
— Извините, доктор, что оторвали вас от работы, — миролюбию начал Грэхем. — Постараюсь вас не задержать, а потому буду краток. Не могли бы вы сказать, что случится с человеком, если он разукрасит себя йодом, а внутрь примет мескаль и метиленовую синьку?
— Угодит в психушку! — ни секунды не раздумывая, ответил Дикон.
Воль притворно ойкнул и уставился на свой живот.
— Что, буквально? — так и вскинулся Грэхем. — Это вызовет психическое расстройство?
— Да ничего подобного! Просто надо быть сущим идиотом, чтобы додуматься до такой бессмыслицы. Вот и все, что я хотел сказать.
— Я совсем не об этом, доктор. Меня интересует физический эффект, независимо от мотива.
— Ну хорошо. — Дикон заговорил уже более дружелюбно, — Не буду скрывать, у других специалистов вы могли бы получить более точный ответ, и все же я бы так сказал: от мескаля ваш человек воспарит до небес — если, конечно, примет приличную дозу, метиленовая синька очистит почки и обесцветит мочу. Что же до йода, он окажет бактерицидное воздействие и окрасит кожу. К тому же, являясь галогеном, он очень быстро распространится по всему организму.
— А вы не думаете, что все три препарата, если применить их вместе, могут подействовать как-то по-особому, причём куда сильнее? Скажем, один из них, как катализатор, вызовет реакцию другого?
— Тут вы меня поймали, — признался Дикон. — Многокомпонентные реакции все ещё являются темой научных исследований и надолго ею останутся.
Грэхем встал, поблагодарил обоих врачей, потом сказал Волю:
— Похоже, Рид вступил в эту смертельную игру совсем недавно. Он просто не успел ни предупредить, ни высказать ничего конкретного. То, что за всем этим скрывается, способно поражать тяжело и молниеносно.
— Движущийся объект поразить всегда тяжелее, — с мрачным юмором отозвался Воль. — Теперь к Сангстеру? — спросил он.
У Сангстера они застали высокого щеголевато одетого мужчину средних лет. В нем угадывался военный. Когда они вошли, Сангстер выразительно посмотрел на часы и представил им незнакомца: полковник Лимингтон, потом без обиняков объявил:
— Все расследование выходит из-под контроля нашего ведомства. — Перегнувшись через стол, он вручил Грэхему листок бумаги.
Грэхем начал читать: «Ваша просьба о срочном переводе в Разведывательную службу США удовлетворена, и вышеназванный перевод вступает в силу, начиная с сегодняшнего дня. Впредь вам надлежит выполнять поручения и приказы полковника Джона X. Лимингтона, в чье подчинение вы поступаете вплоть до получения дальнейших указаний».
Едва сдержав волнение при виде знакомой подписи, стоящей под документом, Грэхем вопросительно взглянул на Сангстера:
— Но ведь я ни о чем таком не просил, сэр.
— Если хотите, можете порвать, — ответил Сангстер.
— Послушайте меня, мистер Грэхем, — вступил в разговор полковник. — Дело вот в чем: нам бы хотелось, чтобы вы и дальше вели расследование, но имея большие возможности, нежели те, что доступны вам сейчас.
— Благодарю, — ответил Грэхем, все ещё не придя в себя от неожиданности.
— Один из наших людей в информационном агентстве сообщил нам о тех запросах, которые по вашей просьбе сделал Гарриман. Они привлекли наше внимание к фактам, которые в противном случае могли бы на какое-то время остаться вне поля зрения. — Он погладил аккуратно подстриженные усы. Все это время выражение его лица оставалось очень серьезным. — Из погибших ученых одиннадцать — американцы. Их значение для нашей страны просто неоценимо. Но какой бы тяжелой ни была утрата, она ничто по сравнению с угрозой дальнейших потерь. Правительство не может отнестись безразлично к целой серии внезапных и загадочных смертей.
— Понимаю.
— Значит, вы принимаете назначение? — в упор спросил Лимингтон.
— Да, разумеется! — Он ещё раз перечел письмо с чувством затаенной гордости, которому немало способствовала неприкрытая зависть Воля. Как же — теперь он один из членов самой испытанной и надежной когорты, созданной правительством, один из самых привилегированных и доверенных людей Дядюшки Сэма!
Получив от Лимингтона кольцо, он надел его на средний палец правой руки. Оно подошло, как будто было сделано по мерке. Грэхем знал: кольцо предназначали специально для него, ничуть не сомневаясь, что он примет предложение. И ещё он знал, что внутри, на сверхтвердом иридии выгравирована тончайшая надпись, слишком мелкая, чтобы ее можно было разглядеть невооруженным глазом, — данные, содержащие его имя, рост, вес, показатели Бертильона и формулу отпечатков пальцев вместе со служебным номером и точной, несмотря на миниатюрность, копией его личной подписи.
Теперь это скромное украшение станет его опознавательным знаком, единственным подтверждением его полномочий. Весть, которую оно несет, скрыта от всех, кроме тех, кто имеет возможность ее прочитать, и тем не менее оно открывает ему все двери в высших административных кругах.
Пока эти мысли проносились у него в голове, им снова овладело смутное предчувствие неотвратимой беды, ещё один сигнал тревоги — слабый, едва различимый и все же вселяющий глубокое беспокойство. Грэхем ещё раз взглянул на кольцо и подумал: «А ведь у него есть и другое, куда более печальное предназначение. Может статься, только по нему и сумеют опознать мой изувеченный труп, как уже опознавали многих других…»
Как там было у Уэбба? «Изувеченные останки, которые супервивисекгоры выбросили на свалку». Отогнав неприятные воспоминания, он сказал:
— Ещё один момент, полковник. Я бы хотел и дальше работать в паре с лейтенантом Волем. Он так же глубоко влез в это дело, как и я. Нам друг без друга не обойтись.
Стараясь не смотреть на Воля, который бросил на него благодарный взгляд, Грэхем выслушал ответ Лимингтона:
— Гм! Несколько неожиданный оборот, но, я думаю, мы это уладим. Почти не сомневаюсь, что начальника полицейского управления удастся уговорить, чтобы он на время откомандировал лейтенанта Воля к нам.
— Спасибо, сэр, — в один голос произнесли Грэхем и Воль.
Телефон Сангстера затрезвонил. Он взял трубку, послушал и передал ее Грэхему:
— Это Гарриман.
— Приветствую, Гарриман, — сказал Грэхем. — Да, я получил ваш список. Большое спасибо. — Он замолчал, выжидая, потому что на столе у Сангстера оглушительно зазвонил второй аппарат и Сангстер потянулся за трубкой. — Здесь страшный гвалт. Второй телефон трезвонит как одержимый. Что, что вы сказали? Он молча выслушал собеседника, потом ответил: — Извините, Гарриман. Пока не могу сказать ничего определенного. Да, шестикратное превышение среднего уровня нуждается в объяснении. Как раз это я и собираюсь выяснить, если, конечно, удастся.
Он сделал паузу, потому что Сангстер, положив на стол трубку второго аппарата, шепнул:
— Вас просит доктор Кертис!
— Послушайте, Гарриман, — торопливо заговорил Грэхем, — все погибшие — граждане разных стран. Отсюда вывод: удар не был нацелен на какое-то конкретное государство, если, конечно, неизвестный противник не настолько хитер и безжалостен, чтобы для отвода глаз убрать кого-то из своих. Сомнительный вариант.
— Да, здесь не больше политики, чем в какой-нибудь новомодной болезни.
— Вот именно! Какими бы разными эти ученые ни были, их объединяет одно: то, что прямо или косвенно привело их к гибели. Этот общий знаменатель я и хочу вывести. Соберите мне все подробности, которые вам удастся откопать, обо всех людях из вашего списка и о любых более ранних случаях, которые вы сочтете нужным в него внести. Звоните… — он вопросительно взглянул на Лимингтона, получил от него номер и закончил: — Полковнику Лимингтону, телефон Боро восемь-один-девять-шесть-три-восемь.
Грэхем отключился, взял трубку другого телефона и стал что-то быстро говорить. Остальные заметили, что за время разговора выражение его лица изменилось.
Закончив беседу, он сказал:
— Доктору Кертис позвонил по междугородной профессор Эдвард Бич. Он только что узнал из газет о смерти Уэбба и Мейо и выражал глубокое соболезнование. Но доктору Кертис показалось, что его как-то слишком интересовали подробности трагедии.
— Ну и что? — спросил Лимингтон.
— По словам доктора Кертис, Бич — старинный приятель Уэбба. Я его тоже знаю. Эго он изобрёл стереоскопическую камеру для ночных съемок. В полиции ее используют вместе с верньером Дейкина. Он работает в Силвер-Сити, штат Айдахо, на заводе, принадлежащем «Нэшнл кэмера компани». Бич относится как раз к тому разряду ученых, у которых может быть ценная информация о Мейо, Уэббе и Дейкине. — Грэхем сделал паузу, дабы то, что он собирался сообщить, прозвучало более веско, потом добавил: — Тем более что он настойчиво выспрашивал у доктора Кертис, не работали ли перед смертью Уэбб, Мейо или Дейкин над формулой Бьернсена.
— Бьернсена?! — воскликнул Сангстер.
— Улавливаете суть? — продолжал Грэхем. — Бич был связан с этими тремя точно так же, как они были связаны между собой, — перепиской, основанной на общих интересах. Он уже включился в эту смертельную цепь, но смерть его ещё не настигла! Он — грядущая жертва, которая ещё может многое сообщить. Я должен с ним увидеться и заставить его заговорить, пока он не стал трупом номер двадцать. — Грэхем взглянул на часы. — Если повезёт, успею поймать стратоплан на Бойсе, он вылетает в десять тридцать.
— Мне лететь с тобой или один управишься? — спросил Воль.
— Я полечу один. А ты, Арт, пока позвони в стратопорт Бэттери-Парк и закажи мне билет на десять тридцать.
— А чем мне заняться потом? — потянувшись к телефону, уточнил Воль. — Дай мне какое-нибудь задание — терпеть не могу бездельничать.
— Стоит лишний раз проверить данные, которые собирает Гарриман. Попробуй связаться с полицией тех городов, где жили умершие ученые, и попроси дать подробные, исчерпывающие сведения обо всех этих случаях. Пусть они самым тщательным образом проверят каждую деталь, какой бы мелкой и незначительной она ни казалась. Действуй хоть ласками, хоть сказками, хоть уговорами, только добейся от них разрешения на эксгумацию и вскрытое. — Он взглянул на Лимингтона, — У вас нет возражений, полковник?
— Предоставляю вам полную свободу действий, — одобрительно сказал Лимингтон. — Я всегда придерживаюсь мнения, что человек, который затеял дело, лучше всех доведет его до конца.
— Мы сейчас заняты судьбой двух десятков людей, которые затеяли нечто такое, что ни один из них так и не сумел довести до конца, — заметил Грэхем. — Это дело отличает одна поразительная особенность: приканчивать тех, кто его затеял, раньше, чем они успевают к чему-то прийти, — Он невесело усмехнулся. — Я тоже не бессмертен, однако постараюсь сделать все, что в моих силах.
Схватив шляпу, он устремился в Бэтгери-Парк, спеша к отлету стратоплана в 10.30, а заодно и к самой страшной катастрофе в истории Нового Света.
Скоростной стратоплан Нью-Йорк — Бойсе — Сиэтл вынырнул из верхних слоев атмосферы, прекратил подачу кислорода в гермосалон и, продырявив кудрявые облака, под громовые раскаты ракетных двигателей перешёл на горизонтальный полет.
Под носом лайнера промелькнула река Гус Крик и прилепившийся к ее берегам городок Окли. По левому борту, ближе к хвостовой части, засверкала северная оконечность Большого Соленого озера штата Юта. До него было полторы сотни миль — каких-нибудь десять минут лета.
Сигарета, которую Грэхем закурил над Окли, успела сгореть всего наполовину, когда стратоплан отвернул от долины реки Снейк и, заложив вираж, взял курс на Бойсе. При этом повороте по левому борту показался Силвер-Сити. В сухом, прозрачном воздухе он был отлично виден. Белые и кремовые здания золотились в лучах солнца. Резервуары завода «Нэшнл кэмера», насаженные на высоченные башни, по форме напоминающие катушки, отчетливо вырисовывались на фоне города.
Вдев ноги в специальные подставки, чтобы удержаться на месте при резком торможении, Грэхем сделал ещё пару затяжек и снова взглянул на панораму Силвер-Сити. На какое-то мгновение город как бы застыл, ясно и отчетливо выделяясь на горизонте. Но в следующий же миг исчез, заслоненный гигантским облаком вздымающегося пара.
Дрогнувшими пальцами смяв сигарету, Грэхем привстал на месте и, не веря своим глазам, впился в открывающееся с высоты зрелище. Чудовищно раздуваясь, облако продолжало расти с первобытной энергией надвигающегося смерча. Его вспученные гребни зловеще извивались, набирая высоту. Из них вылетали какие-то мелкие черные точки, на миг повисали в воздухе, потом снова исчезали в клубящемся хаосе.
— Боже правый! — выдохнул Грэхем и даже прищурился, не веря собственным глазам. Какими же должны быть эти непонятные точки, чтобы их можно было разглядеть с такого расстояния, — уж никак не меньше, чем с огромный дом! Время напряженно отсчитывало секунды. Грэхему казалось, что он сидит в первом ряду, наблюдая взрыв атомной бомбы небывалой мощности, а все остальные пассажиры, занимающие места у него за спиной, следят за показаниями сейсмографов, находясь где-то за тысячи миль от эпицентра.
Стратоплан стал заходить на посадку, и его хвост заслонил от Грэхема развертывающуюся внизу трагедию. Пилот, даже не подозревающий, что происходит нечто из ряда юн выходящее, уверенно перевёл корабль в пологую кривую; при этом маневре Силвер-Сити совсем скрылся из виду за отрогами Скалистых гор. Плавно приземлившись, огромная машина помчалась по бетонной полосе. Ее двигатели судорожно изрыгали пламя. Сделав заключительный разворот, стратоплан застыл рядом с увенчанным башней зданием. На фасаде белела большая надпись: «БОЙСЕ».
Грэхем выскочил первым. Он с такой скоростью скатился по только что подъехавшему трапу, что ошеломил весь персонал, следивший за высадкой. Спрыгнув на бетонное покрытие, он бросился было бегом, спеша обогнуть хвост корабля, да так и замер на месте.
В зоне прибытия стратопорта находилось не меньше сотни человек — персонала и встречающих, — но никто из них даже не подумал поспешить навстречу приземлившемуся кораблю. Все они застыли в разных позах, кто где стоял. Лица были обращены к югу, глаза прищурены в попытке разглядеть что-то вдали.
Там, на расстоянии шестидесяти миль, высоко над крутыми уступами Скалистых гор вздымалось облако. В отличие от других зловещих облаков форма его не была грибовидной. Темное и клубящееся, оно все ещё росло. Казалось, оно уже достигло преддверия небесных сфер и силилось прорваться в них, как гигантский газовый вырост, корнями ушедший глубоко в преисподнюю, — призрачное нагромождение крутящихся в бешеном вихре облаков, образующих чудовищный монолит людского горя и страданий.
А шум!.. Шум, который исходил от этого далекого фантома, даже ослабленный расстоянием, внушал непреодолимый ужас. Это был звук терзаемого, раздираемого воздуха, словно какой-то одержимый и ненасытный гигант бешено проносился над землей, злобно круша и корежа все, на что он мог наложить свои лапы, — разгулявшийся Титан!
Бледные, ничего не понимающие люди видели, как этот вздымающийся столб, словно сабля, вонзился в небесное лоно, и тут из бездны грянул зловещий гром и, как сатанинский хохот, раскатился, отдаваясь в адских глубинах. Внезапно облако распалось.
Его газообразная вершина продолжала парить в воздухе, а полутвёрдое основание рухнуло вниз. Оно исчезло из виду с той ужасающей внезапностью, с какой падает в люк повешенный. Чудовищного призрака не стало, но его спесиво раздутая душа, поднимаясь все выше, плыла на восток; адский грохот и приглушенные раскаты были слышны ещё несколько секунд, пока наконец не затихли вдали.
Загипнотизированные зрители медленно и неуверенно зашевелились, как будто просыпаясь. Пятеро служащих стратопорта механически двинулись по направлению к застывшему лайнеру, ещё не в силах стряхнуть с себя страшное видение. Пилот спортивной машины, стоявшей у края бетонной полосы, повернулся и зашагал к своему самолету. Грэхем догнал его:
— Скорее! Мне срочно нужно в Силвер-Сити — дело правительственной важности!
— Что? — Пилот озадаченно уставился на него.
— В Силвер-Сити, — настойчиво повторил Грэхем. Он схватил пилота за плечо и потряс, чтобы до того лучше дошло. — Как можно скорее доставьте меня в Силвер-Сити!
— С какой стати?
— Черт бы тебя побрал! — угрожающе прорычал Грэхем. — Ты ещё будешь качать права, в такое-то время! Выбирай: или ты берешь меня с собой, или твою машину конфискуют!
Властные интонации, прозвучавшие в его голосе, возымели действие. Пилот пришел в себя и поспешно сказал:
— Конечно, я вас возьму!
Он даже не спросил, кто Грэхем такой и зачем ему нужно в Силвер-Сити. Торопливо забравшись в кабину двухместного реактивного самолета, он подождал своего попутчика. Из хвостовых сопел вырвалось пламя, спортивная машина побежала по бетонной полосе, оторвалась от нее и под острым углом ушла в синеву.
Цель полета скрывалась за плотной завесой пыли, которая по мере их продвижения медленно, словно нехотя, оседала. Как раз в тот миг, когда самолет с ревом закружил над городом, налетевший порыв ветра разогнал пелену сухой взвеси, и перед глазами открылось то, что ещё недавно было Силвер-Сити.
Глянув вниз, пилот издал сдавленный возглас, заглушенный воем кормовых двигателей, и снова вцепился в рычаги управления, которые на секунду выскользнули у него из рук. Изрыгая языки пламени и пара из докрасна раскалённых дюз, машина с гулом сделала крутую «свечку». При этом с небольшой высоты Грэхем увидел такое, что внутри у него все болезненно сжалось.
Силвер-Сити исчез с лица земли. То место, где он совсем недавно стоял, выглядело теперь огромным шрамом на лице Айдахо, раной в пять миль шириной, усеянной руинами, по которой — кто ползком, кто падая, кто хромая — с трудом передвигались немногие оставшиеся в живых.
Ещё не оправившись от потрясения, пилот стал неуверенно заходить на посадку. Он выбрал ровную полоску песка на северном краю шрама и бросил машину вниз. Вот она коснулась колесами земли, подпрыгнула, снова коснулась земли, накренилась, ее правое крыло зарылось в песок. Машина описала полукруг, правое крыло оторвалось, и она завалилась на правый борт, нелепо задрав левое крыло к небу. И Грэхем, и пилот были невредимы. Они выбрались наружу и теперь стояли рядом, молча осматриваясь.
Всего час назад здесь был оживленный городок, чистенький и уютный, с населением тридцать пять тысяч душ. Теперь же это была равнина, словно вынырнувшая из глубин преисподней, — пустыня, изрыгая кратерами, однообразие которой нарушали только невысокие груды кирпича да сплетения искореженных балок. Бледные змейки дыма все ещё извивались, покачиваясь в такт отдаленным стонам. То здесь, то там рушились каменные глыбы, с грохотом отделяясь от своих соседей, да со звоном лопались стальные балки.
Но было ещё и кое-что другое, от чего хотелось отвести глаза, что хотелось навсегда изгладить из памяти, зафиксировавшей все с фотографической точностью. Яркие клочья мяса и кровавые сгустки с прилипшими лохмотьями ткани. Нечто бесформенное в изодранных джинсах. Обваренная голова, от которой ещё шёл пар. Рука, намертво приставшая к балке, — пальцы, вытянутые к чему-то навеки недоступному, подают Всевышнему тайный знак.
— Это пострашнее, чем извержение вулкана Кракатау, — сдавленным голосом проговорил Грэхем, — Страшнее даже, чем катастрофа в Мон-Пеле.
— Ну и взрыв! Ну и взрыв! — возбужденно жестикулируя, приговаривал пилот. — Не иначе как атомный. Вы знаете, чем это чревато?
— Ещё бы!
— Здесь каждый дюйм земли излучает смерть. И с каждой секундой доза, которую мы с вами получаем, все увеличивается.
— Да, не повезло. — Грэхем кивнул в сторону бесполезного теперь самолета. — Может, вам стоит как-то выбираться отсюда, а? — Он старался говорить как можно мягче. — Пока мы не знаем, есть ли здесь радиация. А к тому времени, когда это выяснится, будет слишком поздно.
Неподалеку из-за пирамиды искореженных балок с трудом выкарабкался человек. Он стал, хромая, обходить воронки, неуклюже одолевать страшные завалы и наконец, пошатываясь и припадая на одну ногу, подбежал к застывшей в ожидании паре.
Это был мужчина. Вокруг его ободранных ног болтались драные лохмотья. Когда он приблизился, стала видна маска из грязи и крови, покрывающая мертвенно-бледное лицо, на котором горели полубезумные глаза.
— Никого не осталось! — выкрикнул пришелец, махнув дрожащей рукой в ту сторону, откуда появился. — Никого, — Он издал странный смешок. — Никого, только я да ещё жалкая горстка угодных Всевышнему. — Скорчившись на земле, он поднял воспаленные глаза к небу и что-то забормотал так тихо, что разобрать было невозможно. Сквозь лохмотья, свисающие с левого бедра, сочилась кровь, — Слушайте! — вдруг воззвал он, приложив к уху дрожащую руку. — Гавриил затрубил в трубу, и даже пение птиц смолкло. — Он снова хихикнул. — Ни одной птицы. Все они попадали с неба замертво. Как дождь. — Покачиваясь взад и вперёд, он вновь забормотал что-то нечленораздельное.
Пилот сходил к самолету и вернулся с фляжкой. Взяв ее, мужчина стал глотать крепкое бренди, как воду. Он задыхался и снова пил. Опорожнив фляжку, он вернул ее владельцу и опять стал раскачиваться. Постепенно в глазах у него появился проблеск разума.
С усилием поднявшись на ноги, он, покачиваясь, посмотрел на собеседников и проговорил уже более нормальным тоном:
— У меня была жена и двое ребят. Отличная жена и ребятишки, дай бог каждому. И где они теперь? — Глаза его снова загорелись. Он переводил вопрошающий взгляд то на одного, то на другого, словно надеясь получить ответ, но ответа не было.
— Не надо отчаиваться, — попытался утешить его Грэхем, — Не надо, пока не узнаете наверняка.
— Расскажите, как все произошло, — попросил пилот.
— Я работал на Бора-авеню, закрепляя на трубе особый не-задуваемый колпак. И только я потянулся за куском проволоки, как все вокруг полетело в тартарары. Что-то сорвало меня с места, пронесло по воздуху и швырнуло наземь. А когда я поднялся, никакого Силвер-Сити и в помине не было, — Он закрыл глаза руками и постоял так некоторое время. — Ни улиц, ни зданий. Ни моего дома, ни жены, ни детишек. Только мертвые птицы падали с неба.
— А вы не догадываетесь, отчего все это случилось? — спросил Грэхем.
— Как же! — ядовито проговорил мужчина, — Это все штучки компании «Нэшнл кэмера»; вечно они лезли куда не следует. Только бы выгадать лишние десять центов, а потом — гори все ясным огнем! Пусть все, кто с ними заодно, будут прокляты — душой и телом, отныне и во веки веков!
— Вы хотите сказать, что взрыв произошел на территории их завода? — вставил Грэхем, прервав его тираду.
— Ну конечно! — В глазах говорящего вспыхнула ненависть. — Рвануло их резервуары. Там была целая батарея цилиндров; в них хранился миллион галлонов раствора нитрата серебра. Вот эти галлоны и взорвались разом — и отправили все прямехонько в преисподнюю. Кто им позволил хранить эту дрянь посреди города? По какому праву? И кто за все ответит? Да за такое повесить мало! Вздернуть бы их всех повыше, чем город взлетел! — Он яростно сплюнул, потёр распухшие губы. В чертах его лица таилась смерть. — Мирные дома, счастливые семьи — все стерто с лица земли, все…
— Но раствор нитрата серебра не должен так взрываться.
— Ах, не должен, господин хороший? — с нескрываемой издёвкой переспросил страдалец, — Тогда взгляните вокруг! — Он широко развел руками.
Его слушатели взглянули. Крыть было нечем.
На дороге, ведущей из Бойсе, показались первые машины — голова той нескончаемой колонны, которая растянулась на целую неделю. Над ними загудел самолет, ещё один и ещё. В полумиле приземлился автожир. Подлетали два вертолета «скорой помощи», готовясь последовать его примеру.
Тысячи пар ног уже пробирались по этому кладбищу Запада, позабыв на время о причинах катастрофы и бросив вызов ее последствиям. Тысячи пар рук осторожно разбирали завалы, откапывая изувеченных, но ещё живых. Спеша спасти еле теплящиеся жизни, люди не думали о взбесившихся атомах, сеющих невидимую смерть, о сильнейшей радиации, быть может, пронзающей их тела.
Со всех сторон спешили экипажи «скорой помощи» — на колесах и крыльях, специальные и приспособленные на скорую руку, они отбывали, чтобы вернуться ещё и ещё раз. Добровольцы с носилками протоптали широкую тропу, на месте которой была потом проложена улица Милосердия. На высоте нескольких сотен футов на спешно нанятых вертолетах кружили журналисты. Их телекамеры фиксировали творящийся внизу ужас. Трансляция агонии сопровождалась потоком высокопарных эпитетов, который не мог передать и десятой части той неприукрашенной правды, что глядела с экранов ста миллионов телевизоров.
Грэхем с пилотом вкалывали вместе с остальными, вкалывали ещё долго после того, как сгустились сумерки и ночь укрыла плотным саваном ещё не найденных мертвецов. Ущербная луна взошла на небосводе и свесила свои лучи к изуродованной земле. Ладонь, застывшая на железной балке, тянулась им навстречу.
Залатанный гиромобиль с молчаливым водителем за рулем доставил Грэхема обратно в Бойсе. Разыскав отель, он принял душ, побрился и позвонил полковнику Лимингтону.
— Весть о катастрофе потрясла весь мир, — сказал Лимингтон. — Президент уже получил выражения соболезнования от пятнадцати зарубежных правительств и бессчетного количества частных лиц.
— Мы делаем все необходимое, чтобы как можно скорее и точнее определить, что же это всё-таки было — повторение Хиросимы, Черного Тома или Техас-Сити[9], — продолжал он. — То есть что является причиной: военная акция, саботаж или несчастный случай.
— Нет, это не Хиросима, — заявил Грэхем, — то есть не атомный взрыв, во всяком случае в том смысле, в котором мы его понимаем. Это обычный, банальный взрыв, вызванный разрушением молекул, — только в гигантском масштабе!
— Откуда вы знаете?
— Со всех концов набежали дозиметристы со счетчиками Гейгера. Перед отъездом я порасспросил кое-кого из них. Они сказали, что радиация в норме, по крайней мере по их измерениям. Похоже, что район совершенно безопасен. Если что-то и дает излучение, то наши приборы не могут его зарегистрировать.
— Что ж, надеюсь, скоро все выяснится, — проворчал Лимингтон. Несколько секунд он молчал, потом добавил: — Случись вам наткнуться на что-то, пред полагающее существование некой связи между этим ужасным бедствием и тем расследованием, которое вы ведете, — немедленно бросайте все и связывайтесь со мной. В таком случае одному человеку с этим делом не управиться.
— Пока на такую связь ничто не указывает, — ответил Грэхем.
— Ничто — пока вы что-нибудь не копнете! — возразил Лимингтон. — В свете того, что уже произошло, у меня есть серьезные подозрения. Как вы и опасались, Бич стал в нашем списке двадцатым — если, конечно, не попал в число тех немногих, кому удалось спастись. Ему заткнули рот прежде, чем вы успели до него добраться, — точно также, как поступили со всеми остальными. Мне это не нравится.
— Может, вы и правы, сэр, только…
— Грэхем, я повторяю ещё более решительно: если вы наткнетесь на какую-то связь между этим фейерверком и делом, которое вы расследуете, сразу же прекращайте розыски и безотлагательно сообщите мне.
— Хорошо, сэр.
— Если связь подтвердится, мы призовем к решению загадки лучшие умы державы. — Голос полковника прервался, потом зазвучал снова. — А сами-то вы как расцениваете ситуацию?
Грэхем был в нерешительности. Он знал, что так же далек от истины, как и в самом начале, но не мог избавиться от странного, безотчетного чувства, которое преследовало его со времени гибели Мейо. Казалось бы, смешно придавать значение ощущениям, которые, несмотря на силу и неотвязность, продолжали оставаться смутными и неуловимыми. Не было ли это чувство сродни тем подозрениям, которые заставили его пуститься в погоню неизвестно за чем? Не связаны ли эти психические сигналы с его интуицией сыщика? Что это — ключ к разгадке или пустое суеверие? А может быть, просто нервы пошаливают?
Наконец, приняв решение, он заговорил неторопливо и осторожно:
— Шеф, у меня по-прежнему нет ни малейшей идеи, что за всем этим кроется, но мне кажется, что иногда говорить на эту тему опасно. — Тут ему пришла в голову мысль, и он добавил: — Похоже, что иногда опасно даже думать об этом.
— Что за чушь! — насмешливо воскликнул Лимингтон. — Настоящих телепатов не бывает, а гипноз сильно переоценивают. К тому же пока ещё никто не создал приборов, которые могли бы засечь чьи-то тайные мысли. Да и как, черт побери, можно вести расследование, не думая?
— В том-то все и дело, что никак, — сухо ответил Грэхем. — Поэтому мне и приходится рисковать.
— Вы что, серьезно?
— Более чем! Я полагаю, а вернее, чувствую, что временами эти вещи можно обмозговывать совершенно спокойно и с пользой для дела. Но я столь же определенно чувствую, что иногда наступают какие-то непонятные мгновения, когда задумываться о них значило бы самому подставить себя под удар. А почему я так чувствую — и сам не могу объяснить. Может, я просто сдурел, только чем глубже я в это дело влезаю, тем больше ценю свою дурость.
— Почему?
— Да потому что я пока ещё твёрдо держусь на ногах, а другие их давно уже протянули.
Грэхем повесил трубку. В глазах у него горел странный огонек. Почему-то он знал, что правильно оценивает грозящую ему опасность. Он должен пойти на риск, неимоверный риск, выступив против сил, совершенно неизвестных и поэтому особенно грозных. Неусыпная бдительность — вот нереальная цена свободы. И если ему, как и Уэббу, суждено пасть в тщетном усилии заплатить эту цену, что ж, так тому и быть!
Шеф полиции Корбетт наконец нашёл того, кого искал на верхнем этаже битком набитой Центральной больницы. По словам раненого получалось, что из трех тысяч уцелевших, извлеченных из-под развалин Силвер-Сити, он был единственным, кто работал на заводе «Нэшнл кэмера».
Пострадавший был забинтован с головы до пят, даже глаз не было видно. Свободным оставался только рот. В палате стоял сильный запах дубильной кислоты — немое свидетельство того, что несчастный получил обширные ожоги. Грэхем присел с одной стороны койки, Корбетт — с другой.
— Пять минут, не больше! — предупредила усталая сиделка. — Он очень слаб, но может продержаться, если дать ему шанс.
Приблизив губы к закрытому повязкой уху, Грэхем спросил:
— Что же всё-таки взорвалось?
— Резервуары, — послышался слабый шепот.
— Нитрат серебра? — Грэхем постарался, чтобы в вопросе прозвучало недоверие.
— Да.
— Как вы это объясните?
— Никак. — Он провел распухшим языком, бледным и пересохшим, по марлевой бахроме, окаймлявшей обожженные губы.
— Где вы работали? — тихо спросил Грэхем.
— В лаборатории.
— Занимались исследованиями?
— Да.
Грэхем со значением взглянул на Корбетта, который внимательно прислушивался к разговору, потом обратился к человеку на койке:
— Над чем вы работали, когда произошла катастрофа?
Ответа не последовало. Рот под бинтами плотно сжался, дыхание стало совсем неслышным. Встревоженный Корбетт вызвал сиделку.
Девушка примчалась и захлопотала над пациентом.
— С ним все в порядке. У вас ещё две минуты. — Она тут же убежала. От долгого дежурства лицо ее побледнело и осунулось.
Грэхем ещё раз задал вопрос — снова молчание. Нахмурившись, он дал Корбетту знак вступить в разговор.
— С вами говорит Корбетт, начальник полиции Бойсе, — сурово изрёк тот. — Человек, который вас допрашивает, — офицер Разведывательной службы Соединенных Штатов. При вчерашнем взрыве погибло больше тридцати тысяч человек, а те немногие, кто уцелел, находятся не в лучшем состоянии, чем вы. Необходимость выяснить причину трагедии гораздо важнее, чем ваша лояльность по отношению к работодателям. Советую не упрямиться.
Плотно сжатые губы не шевельнулись.
— Если вы не заговорите, у нас найдутся средства… — начал было Корбетт.
Дав ему знак замолчать, Грэхем снова приблизил губы к уху лежащего и тихо сказал:
— Доктор Бич разрешил вам сказать все, что вы знаете.
— Бич! — воскликнул несчастный — Почему же он велел мне ничего не рассказывать?
— Он сам вам велел? — ошеломленно спросил Грэхем. — Когда это случилось? Он что, заходил сюда?
— За час до вашего прихода, — тихо проговорил собеседник.
Грэхем с трудом сдержался, чтобы не крикнуть: «Так, значит, он жив!» — но вовремя взял себя в руки и доверительным тоном произнёс:
— Час — большой срок, многое могло произойти. Говорите без всяких опасений.
Запеленатая фигура на кровати слабо пошевелилась.
— Позавчера мы получили новую эмульсию, — неохотно признался он. — Мы работали над ней уже три месяца под руководством Бича. Вкалывали как проклятые, в три смены, день и ночь. На нас так жали, как будто каждая секунда обходилась кому-то в тысячи долларов. Бич не собирался отступать. Чтобы разработать такой состав, одному экспериментатору потребовалось бы лет десять, но нас было шестьдесят, и все ресурсы компании были к нашим услугам. Наконец в среду утром Уайман получил ее. Да, это было в среду утром, но мы не были уверены окончательно, что он получил именно то, что нужно, пока не испытали ее как раз перед самым взрывом.
— Что это была за эмульсия и как вы ее испытывали? — задал наводящий вопрос Грэхем.
— Фотографическая эмульсия, сохраняющая чувствительность далеко за пределами инфракрасного диапазона, гораздо дальше, чем любые имеющиеся в продаже плёнки, которые нам удалось раздобыть. Бич считает, что такая эмульсия должна регистрировать какие-то объекты вроде солнц, а зачем — не знаю. Никто из нас не знал.
Использовав состав Уаймана, мы провели обычную экспозицию и действительно получили негативы, на которых запечатлелись какие-то штуки, похожие на мелкие солнца.
— А дальше, дальше? — подгонял его Грэхем.
— Мы стали их с любопытством разглядывать и потом ещё долго обсуждали. Эти солнца представляли собой небольшие шарики невидимого излучения. Три или четыре из них парили над крышей экстрационного цеха номер четыре. Почему-то — я не могу объяснить, почему именно, — после того как мы их увидели, всеми овладело сильнейшее волнение, люди просто из себя выходили. В тот момент, когда мы узнали, что испытания дали положительный результат, Бич был дома, и Уайман ему позвонил. Как раз в середине их разговора — трах! — и все взлетело в воздух.
— А Бич определенно знал о существовании этих предметов ещё до того, как вам удалось их сфотографировать?
— А как же! Я не знаю, откуда он о них узнал, только он наверняка был в курсе.
— И он никогда не намекал вам на происхождение этих объектов?
— Нет. Только объяснил, как они должны выглядеть на негативе. И все. Он вообще о них особо не распространялся.
— Спасибо, — сказал Грэхем. — Я уверен, что вы нам здорово помогли.
Отодвинув стул, он медленно вышел из палаты. Корбетт в полном недоумении следовал за ним. Миновав изогнутую аллею, выходящую на главную дорогу, они остановились у гиромобиля, принадлежащего начальнику полиции.
Повинуясь какому-то еле уловимому импульсу, какому-то странному наитию, которого он не смог бы ни выразить словами, ни объяснить, Грэхем постарался выбросить из головы результаты только что закончившегося допроса и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Повелевать своим умом оказалось не так-то легко, и первые несколько минут, пока ему не удалось направить непокорные мысли по безобидному пути, он буквально взмок от напряжения. Грэхем извлек из памяти женский образ, и ум его с готовностью принялся любоваться волной черных кудрей, изгибом бедер, безмятежной улыбкой, которая временами освещала миловидное лицо в форме сердца, — ну конечно же, это была доктор Кертис! Как мужчина, он мог без всякого труда забывать о ее профессиональных качествах. И вообще, кто дал ей право напускать на себя ученый вид — с такой-то фигурой!
Он все ещё мысленно всматривался в ее спокойные, ясные глаза, когда Корбетт залез в кабину и недовольно проворчал:
— Жаль, парень не смог объяснить, что это ещё за чертовы солнца!
— Да, — не слушая его, согласился Грэхем и захлопнул за тучным полицейским дверцу. — Позвоню вам в управление сразу после обеда. — Он торопливо зашагал прочь, по-прежнему упорно сохраняя в воображении необычайно яркий образ девушки.
Опустив стекло, Корбетт крикнул ему вслед:
— Этими солнышками наверняка стоит как следует заняться! Ставлю жизнь на карту — что-то тут не чисто!
Не получив ответа, начальник полиции пронзил широкую спину Грэхема возмущенным взглядом и, поставив жизнь на карту, нажал толстым пальцем на кнопку стартера.
Гиромобиль взвизгнул, как голодная собака, рванул с места и набрал скорость. Все убыстряя ход, он с воем понесся по улице — только ставни на окнах домов захлопали от поднятого ветра. Пулей нырнув в узкую брешь между машинами, двигавшимися наперерез, гиромобиль влетел на перекресток, не обращая внимания на сигналы автоматических светофоров, так что перепуганные пешеходы бросились врассыпную. С той же бешеной скоростью он миновал следующий квартал, описав пологую дугу, проскочил ещё один перекресток и со всего маху врезался в бетонный торец углового дома. От удара машина сложилась в гармошку, а двухтонная панель раскололась. Раздавшийся грохот ещё долго отдавался эхом от стен окружающих зданий.
Этот звук настойчиво бился в барабанные перепонки Грэхема, который ещё не вышел из состояния самогипноза. Он из последних сил отчаянно старался удержать перед мысленным взором девичье лицо, чтобы отогнать, отразить, не допустить ужасную весть о том, что ещё одному пришлось так страшно поплатиться за проявленное к маленьким солнцам любопытство.
Вокруг места катастрофы уже толпились зеваки, защищенные собственным неведением, а Грэхем, который из-за возникших у него подозрений стал уязвим для неведомой опасности, упрямо шагал прочь и боролся с собой — боролся, силясь сосредоточиться на своем видении и полностью отключить все остальные мысли. Он все шёл и шёл, настойчиво стараясь замаскировать предательский ум, и постепенно одержал победу в этой упорной борьбе.
Тропинка, вся в пятнах лунного света, взбиралась все выше и выше, петляя и извиваясь, как испуганная змея.
Прошло лишь несколько часов с тех пор, как Корбетт разбился всмятку, а Грэхему казалось — целый год. Отогнав воспоминание, он нырнул в тень сотворенного самой природой обелиска, который высился рядом с дорогой. Унылая луна заливала тусклым светом мрачные скалы и молчаливые сосны, придавая гористому пейзажу бледный, призрачный вид.
Затаившись, путник лихорадочно обшарил взглядом густые тени, пятнавшие только что пройденный путь. Напрягая слух, силился он уловить среди шелеста листвы, скрипа ветвей, журчания невидимого ручья какие-нибудь посторонние звуки — звуки, которые могли бы принадлежать чему-то обычно неслышимому. Невольно, только для того, чтобы успокоить свою чрезмерную бдительность, он старался разглядеть незримое, услышать беззвучное, ожидая появления того, что при встрече никому не оставляло времени для раздумий.
Так он простоял целых пять минут. Нервы взвинчены, мышцы напряжены, тело и разум устремлены навстречу опасности, грозящей вырваться из мрака и безмолвия. Но ничего не случилось — вокруг все так же громоздились суровые скалы, тянувшие свои рваные вершины к таким же рваным облакам, да сосны, как часовые, несли свою вахту, охраняя ночной покой.
Грэхем уже который раз останавливался вот так, озирая пройденный путь, — и каждый раз тропа оказывалась пуста, ничто не внушало подозрений.
Таинственные преследователи, крадущиеся за ним по пятам в черноте ночи, были порождением его усталого ума. Он достаточно владел собой, чтобы понимать: все это — лишь плод разыгравшегося воображения, и все же не мог удержаться, снова и снова выбирал наблюдательный пункт и, напрягая усталые глаза, пытался отыскать подтверждение преследующих его кошмаров.
Он вглядывался в ночь, пока не убедился, что все спокойно, потом вышел из густой тени, отбрасываемой обелиском, и двинулся вверх по тропе. Проваливаясь в глубокие расщелины, натыкаясь на разбросанные тут и там валуны, еле видимые в обманчивом свете луны, он спешил все вперёд и вперёд.
Тропа, прихотливо извиваясь, шла вокруг горы и заканчивалась в маленькой долине, с трех сторон окруженной нависающими каменными утесами. Дом, стоящий в конце долины, казалось, припал к земле и затаился. Это была не какая-нибудь развалюха, а мощное сооружение из бетона и местного камня — мрачное, приземистое, зловещее в своем одиночестве.
У входа в долину стоял ветхий старинный указатель. На его выцветшей табличке были неуклюже выведены слова: «МИЛЛИГАНЗ СТРАЙК». Прищурившись, путник пристально всмотрелся в надпись, потом оглянулся на тропу. Ничего подозрительного.
Он стал крадучись пробираться через долину. Угольно-черные тени громоздящихся вокруг скал поглотили его собственную тень. Наконец он добрался до безмолвно застывшего дома и оглядел его холодные, бесстрастно поблескивающие окна. Ни в одном из них не мелькнул приветливый огонек, ни единого звука не доносилось из-за суровых стен. Все было тихо, только потревоженный камень с шумом скатился по тропе. Этот слабый отдаленный гул заставил его прижаться к стене и сунуть руку в карман. Целых пятнадцать минут он следил за освещенным луной входом в долину.
Успокоившись, Грэхем сильно постучал в бронированную дверь, потом подергал за ручку — заперто. Он ещё раз постучал, на этот раз булыжником. Никакого ответа. Повернувшись спиной к двери и вперив налитые кровью глаза в белеющий под луной указатель, он заколотил по броне подкованным башмаком, так что по всей долине прокатилось эхо.
Пока он яростно сражался с дверью, сердце его сжималось от ужаса. А вдруг другие уже проникли в дом до него, другие, которые не стучались и не открывали дверей, а просто вошли, коварно и бесшумно? Другие, стрелять в которых бесполезно, убежать от которых — невозможно.
Прогнав панику, он нанёс двери последний сокрушительный удар. Если через минуту никто не откроет, он возьмет здоровенный камень и разобьет железную решетку на окне. Он должен войти любой ценой, даже если придётся разнести весь дом. Прижав ухо к двери, он напряженно прислушался и уловил слабое гудение, которое переросло в низкий вой.
Вой прекратился; лицо сыщика прояснилось. Раздался металлический грохот, потом послышались медленные осторожные шаги. Лязгнула цепочка, заскрипели отодвигаемые засовы, щелкнул замок — и дверь приоткрылась на шесть дюймов.
— Ну кто там? — спросил из темноты низкий глуховатый голос.
Грэхем кратко представился и спросил:
— Профессор Бич?
Дверь распахнулась, и хозяин, неразличимый в царившем внутри мраке, отрывисто произнёс:
— Входите, Грэхем. Когда-то мы встречались. В этой кромешной тьме я вас не узнал.
Войдя, Грэхем услышал, как дверь захлопнулась, загремели запоры. Его взяли за руку и в полной темноте перевели через площадку. Прямо перед лицом раздался лязг и скрежет металла, и пол ушёл у него из-под ног. Надо же — лифт, в таком месте!
Мимо проплыл плафон, и кабина остановилась. В лучах света перед Грэхемом предстало лицо профессора. Он был все тот же: высокий, темноволосый, с тонкими чертами лица. Бремя прожитых лет мало сказалось на нем. Грэхем не видел его несколько лет, но не заметил никаких перемен. Нет, одна перемена всё-таки была, причём ошеломляющая — глаза!
Над тонким, горбатым, как у ястреба, носом пара холодных суровых глаз сверкала каким-то неземным светом. Было что-то подавляющее в их сверхъестественном блеске, что-то гипнотическое в остром, настороженном, проницательном взгляде.
— Почему наверху так темно? — поинтересовался Грэхем, все ещё не в силах оторваться от этих поразительных очей.
— Свет приманивает ночных тварей, — уклончиво ответил Бич. — Они могут причинить неудобство. — Он разглядывал гостя. — Кто вас надоумил искать меня здесь?
— Редактор газеты, издающейся в Бойсе, знает, что вы часто уединяетесь в этом доме. Он сказал, что утром пришлет репортера посмотреть, живы вы или нет. Вот я и решил его опередить.
Бич вздохнул.
— Так я и знал: после того, что случилось, сюда набежит целая свора ищеек. Ну да ладно!
Он провел Грэхема в небольшую комнату, всю заставленную книгами, и подвинул гостю стул. Осторожно закрыв дверь, сел напротив. Потом переплел длинные, тонкие пальцы и устремил на собеседника свой странный взгляд.
— Мне искренне жаль, что мы встречаемся при таких прискорбных обстоятельствах. Полагаю, ваш приход связан с катастрофой в Силвер-Сити?
— Да.
— Но Ведомство целевого финансирования здесь вроде бы ни при чем. Почему же вас это интересует? — Темные, тонко очерченные брови профессора вопросительно поднялись.
— Вы правы, — согласился Грэхем. Сняв с руки кольцо, он передал его Бичу. — Может быть, вы слышали о таких вещах, даже если вам не доводилось их видеть? На его внутреннюю поверхность нанесена микроскопическая надпись, подтверждающая, что я являюсь сотрудником Разведывательной службы США. Если хотите, можете посмотреть под микроскопом.
— А, разведка! — Нахмурив лоб, Бич задумчиво повертел в пальцах кольцо и отдал владельцу, даже не удосужившись разглядеть как следует. — Верю вам на слово. — Он нахмурился ещё сильнее. — Если вас интересует, почему взорвался нитрат серебра, то на этот вопрос я ответить не смогу. Мне ещё несколько недель придётся давать бесчисленные объяснения полицейским, заводским инспекторам, химикам-технологам, репортерам. И все они будут даром тратить время. Я совершенно не в силах объяснить причину аварии.
— Лжете! — без обиняков заявил Грэхем.
Покорно вздохнув, ученый поднялся и медленно направился к двери. Он отыскал палку с крючком на конце, зацепил ею большой экран, спрятанный в углублении потолка, и опустил его вниз. Удостоверившись, что экран полностью закрывает дверь, он вернулся на своё место.
— Почему вы считаете, что я лгу?
— Потому что вы, как никто другой, знаете, что раствор был непостижимым образом взорван тем таинственным феноменом, который вы пытались сфотографировать, — ответил Грэхем, чувствуя, как волосы у него на затылке зашевелились. — Потому что кому-то из вашей команды удалось наконец получить запретное изображение — и вот ответный ход: Силвер-Сити сметен с лица земли.
Горло у него судорожно сжалось. Грэхем отчетливо почувствовал, что этими словами подписал себе смертный приговор, и с удивлением отметил, что все ещё жив. Он взглянул на Бича, желая увидеть, какой эффект произвело на него это заявление, но ученый только крепче сжал скрещенные на груди руки да в его горящих глазах блеснула едва различимая искра.
— Ведь город пал жертвой того же явления или явлений, которые погубили невесть сколько лучших ученых мира, — наступал Грэхем, — как раз выяснение обстоятельств смерти некоторых из этих ученых — американских ученых — и привело меня к вам.
Он достал бумажник, извлек из него телеграмму и передал Бичу. Тот стал читать, бормоча себе под нос:
ПОЛИЦИЯ БОЙСЕ ДЛЯ ГРЭХЕМА: ЕДИНСТВЕННЫЙ ОБЩИЙ ЗНАМЕНАТЕЛЬ ТИРЕ ВСЕ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ БЬЕРНСЕНА ИЛИ ДРУЗЬЯМИ ЕГО ДРУЗЕЙ ТОЧКА ГАРРИМАН.
— Имеются в виду те, кто умер в прошлом месяце — Жестом обвинителя Грэхем наставил на профессора указательный палец, — Но ведь и вы были другом Бьернсена!
— Совершенно верно, — согласился Бич и стал задумчиво изучать собственные руки — Мы с Бьернсеном очень старые друзья. Таких, как я, осталось совсем немного. — Он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо собеседнику. — И ещё я должен признаться, что у меня действительно много таких сведений, которые я собираюсь хранить в строгой тайне. Ну и что вы собираетесь со мной делать?
Этот дерзкий вызов мог бы смутить кого-то менее настойчивого. Но сыщик так легко не сдавался. Уперев руки в колени и подавшись вперёд, он постарался изобразить на лице такое выражение, как будто ему известно гораздо больше, чем подозревает его оппонент, больше, чем он пока намерен открыть.
— Скажу вам откровенно, — начал он, — Ирвин Уэбб оставил тайное послание, которое нам удалось расшифровать. Оно содержало многое из того, что он обнаружил. Уэбб утверждал: эту картину необходимо показать миру — если такое зрелище не приведет к бойне.
— Бойня! — хрипло вырвалось у Бича, — Разве вам не достаточно того, что случилось с Силвер-Сити? Один человек видит картину, смотрит на нее, думает о ней — и в единое мгновение тридцать тысяч людей расплачиваются за это своими жизнями, а может быть, и душами. Вот и сейчас самый опасный для вас враг — ваши собственные мысли. Зная самую малость, думая о ней, размышляя, прокручивая ее в мозгу, вы сами подставляете себя под удар, обрекаете себя на гибель. Вас выдает непроизвольная деятельность вашего же ума. — Взгляд его скользнул к двери, — Если вдруг люминесцентный экран на двери засветится, ни я, ни весь цивилизованный мир уже не смогут спасти вас от немедленной смерти.
— Знаю, — невозмутимо ответил Грэхем. — Но риск, которому я подвергаюсь, ничем не больше вашего, к тому же он не сможет возрасти, если я узнаю то, что уже известно вам. От большего знания смерть не станет больше. — Стараясь не смотреть на экран, он сосредоточил все внимание на сверкающих глазах собеседника. Если экран засветится, он увидит его отсвет в глазах Бича. — Раз уж бойня все равно произошла, несмотря на то что истина не стала достоянием масс, навряд ли положение ухудшится, если истина выйдет наружу.
— Ваше предположение, — Бич саркастически усмехнулся, — построено на ошибочной предпосылке: плохое не может стать ещё хуже, — Он не сводил глаз с экрана. — Когда-то не было ничего хуже лука и стрел — пока не появился порох. Не стало ничего хуже его — пока не появились отравляющие газы. Потом бомбардировщики. Потом сверхзвуковые ракеты. Потом атомные бомбы. Сегодня — бактерии и вирусы-мутанты. Завтра — что-нибудь ещё. — Последовал отрывистый язвительный смешок. — Ценой слез и страданий мы начинаем понимать, что всегда есть простор для дальнейших усовершенствований.
— Охотно поспорю с вами, но только когда буду знать все факты, — парировал Грэхем.
— Поверить в эти факты невозможно!
— Но вы-то сами верите?
— Логичный вопрос, — с готовностью согласился Бич. — Только в моем случае о вере речи не идет. При чем здесь вера, если знание получено эмпирическим путем! Нет, Грэхем, я в них не верю — я их знаю! — Он задумчиво погладил подбородок.—
Для людей сведущих неопровержимые доказательства, которые удалось собрать, не оставляют места сомнениям.
— Так что же это за факты? — не отступал Грэхем, всеми силами стараясь заставить ученого заговорить. — Что развеяло по ветру Силвер-Сити? Что прервало эксперименты целой группы ученых, прикончив их таким образом, чтобы не вызвать никаких подозрений? Что только сегодня убило начальника полиции Корбетта?
— Корбетт? Так он тоже погиб?
Бич погрузился в длительное раздумье, устремив глаза через плечо собеседника на занавешенную дверь. В комнате повисла тишина — только настольные часы отсчитывали время, оставшееся до смерти. Один ум лихорадочно мыслил, другой с суровой неумолимостью ждал. Наконец Бич встал и выключил свет.
— Лучше наблюдать за экраном в темноте, — пояснил он. — Садитесь сюда, рядом со мной, и не сводите с него глаз. Если он засветится, начинайте думать о чем-то постороннем, или само небо не сможет вас спасти!
Придвинувшись поближе к ученому, Грэхем устремил взгляд во тьму. Он знал: наконец-то дело вот-вот сдвинется с мертвой точки, и его безжалостно терзали угрызения совести.
«Ты обязан выполнить приказ! — не умолкал в нем внутренний голос. — Твой долг — связаться с Лимингтоном, как тебе было велено! Если Бичу придет конец, а вместе с ним — и тебе, то мир ничего не узнает, кроме того, что ты потерпел неудачу, как и все остальные, причём только потому, что не захотел выполнить свой долг!»
— Грэхем, — произнёс из темноты хрипловатый голос Бича, положив конец покаянным мыслям разведчика, — мир получил научное открытие такой же величины и важности и такой же далеко идущей перспективы, как изобретение телескопа и микроскопа.
— Что же это?
— Способ расширения видимой части спектра далеко за пределы инфракрасного диапазона.
— Вот оно что!
— Его обнаружил Бьернсен, — продолжал Бич. — Как уже случалось со многими другими великими открытиями, он натолкнулся на него случайно, занимаясь чем-то совсем другим.
Но сумел понять значение своей находки и получить практические результаты. Как и телескоп, и микроскоп, она раскрыла перед ним новый, доселе неведомый мир, о котором никто даже не подозревал.
— Новый ракурс, позволяющий увидеть то, что незримо присутствовало и раньше? — подсказал Грэхем.
— Вот именно! Когда Галилей, сам себе не веря, глядел в телескоп, он обнаружил то, что испокон веков было перед глазами несведущих миллионов, то новое, революционное, что перевернуло официально принятую и широко известную геоцентрическую систему.
— Замечательное открытие, — согласился Грэхем.
— Микроскоп дает гораздо лучшую аналогию — ведь он позволил увидеть факт, который с Сотворения мира маячил у всех под носом и о котором тем не менее никто не подозревал. Факт, что мы всю свою жизнь соседствуем с бесчисленным множеством живых организмов, скрытых от нас за пределами нашего зрения, скрытых в бесконечно малом. Вы только подумайте, — настаивал Бич, голос его звучал все громче, — юркие живые твари, кишащие вокруг нас — над головой, под ногами, в нас самих. Они борются, размножаются и погибают в нашей же собственной кровеносной системе, и при этом никто о них знать не знал, даже не догадывался, пока микроскоп не прибавил остроты нашему слабому зрению.
— Да, это тоже великое открытие, — подтвердил Грэхем. Несмотря на заинтересованность, нервы его все ещё были на взводе: он так и подскочил, когда собеседник случайно коснулся его рукой в темноте.
— Все это веками ускользало от нас — одно, скрываясь в непостижимо большом, второе — в невероятно малом. Точно так же ускользало и другое — затаившись в абсолютно бесцветном. — Глуховатый голос Бича дрожал от волнения, — Шкала электромагнитных колебаний занимает более шестидесяти октав, из которых человеческий глаз способен увидеть всего одну. Вот за этим зловещим барьером, создаваемым нашим же слабым, ограниченным, беспомощным зрением, и скрываются жестокие, всемогущие господа, правящие каждым из нас с колыбели и до могилы, невидимо и безжалостно паразитирующие на нас, — истинные хозяева Земли!
— Кто же они, черт возьми? Перестаньте ходить вокруг да около, говорите же, бога ради! — На лбу у Грэхема выступила холодная испарина, глаза были прикованы к сигнальному экрану. Он с облегчением отметил, что пока ни единый проблеск света не прорезал окружающую тьму.
— Перед глазами, наделенными новой зрительной способностью, они предстают в виде парящих сфер, сияющих бледно-голубым светом, — сообщил Бич. — За их сходство с шарами живого света Бьернсен прозвал их витонами. Они не только живые, но ещё и мыслящие! Они — властители Земли, а мы — лишь скот на их лугах. Они — жестокие и безжалостные повелители невидимого мира, а мы — их мычащие, потеющие, полоумные рабы, до того тупые, что только теперь прознали про свои оковы.
— А вы можете их видеть?
— Могу! Но порой готов молить Всевышнего, чтобы мне никогда не доводилось их увидеть! — В тесной комнате отчетливо слышалось дыхание ученого. — Все те, кто повторил последний эксперимент Бьернсена, обрели способность проникать за этот зрительный барьер. Увидевшие витонов уже не могли жить спокойно, начинали постоянно думать о них — и входили под сень смерти. На определенном расстоянии витоны умеют читать человеческие мысли с такой же легкостью, с какой мы читаем открытую книгу. Вполне понятно, что они немедленно пресекают распространение информации, которая может в конце концов привести к тому, что мы бросим вызов их многовековому господству. Они так же хладнокровно отстаивают свою власть, как мы отстаиваем свою — над животным миром, а именно — уничтожая противников. Вот и тот, кто последовал примеру Бьернсена и не сумел скрыть полученное знание в тайниках ума или невольно обнаружил его во сне, когда мозг был беззащитен, уже никогда не сможет ничего сказать. — Помолчав, он добавил: — Не исключено, что нас ждёт та же участь. — Снова повисло молчание, отмеряемое равномерным тиканьем часов. — И вам, Грэхем, предстоит та же пытка, ибо знание несет в себе проклятие. Тренированный ум может постараться спастись, постоянно — ежеминутно, ежесекундно — контролируя свои мысли в часы бодрствования. Но кто из нас способен контролировать свои сновидения? Да, самая смертельная опасность — это сны. Не ложись в постель — она может взорваться!
— Я подозревал нечто подобное.
— Неужели? — Бич был явно удивлен.
— С самого начала расследования бывали странные, необъяснимые мгновения, когда я ощущал: просто необходимо начать думать о чем-то другом. Я не раз повиновался этому абсурдному, но властному импульсу — занять мысли чем-то посторонним, чувствуя, веря, почти зная, что так безопаснее.
— Только это вас и спасло, — подтвердил Бич. — Иначе вас бы давно прикончили.
— Неужели я владею своими мыслями лучше, чем такие гораздо более талантливые люди, как Бьернсен, Лютер, Мейо, Уэбб?
— Дело не в этом. Просто вам было легче. Ведь то, что вам приходилось контролировать, не выходило за рамки смутных подозрений. В отличие от других вам ещё не доводилось подавлять в себе мысли, содержащие ужасную истину во всей ее полноте. Настоящая проверка только начинается — посмотрим, насколько вас хватит теперь! — зловеще добавил он.
— И все же спасибо Всевышнему за эти подозрения, — пробормотал Грэхем.
— Похоже, что вас посещают вовсе не подозрения, — сказал Бич. — Если эти ощущения, несмотря на всю свою смутность и неопределенность, все же были достаточно сильны, чтобы в противовес инстинкту рассудка заставить вас повиноваться, то у вас, скорее всего, необычайно развито экстрасенсорное восприятие.
— Никогда не задумывался ни о чем подобном, — признался Грэхем. — Просто времени не хватало, чтобы копаться в себе.
— Такая способность встречается не особенно часто, и тем не менее она далеко не уникальна.
Встав со стула, Бич включил свет и выдвинул ящик большого каталожного шкафа. Порывшись в ворохе газетных вырезок, заполняющих ящик, он извлек одну из подборок и стал ее просматривать.
— Здесь собраны сведения о подобных случаях за сто пятьдесят лет. Вот Мишель Лефевр из Сент-Эйва — это во Франции, неподалеку от Ванна. — ее не раз исследовали французские ученые. Они установили, что ее экстрасенсорное восприятие составляло шестьдесят процентов от нормального зрения. Хуан Эгерола из Севильи — семьдесят пять процентов. Вилли Осипенко из Познани — девяносто процентов. — Он извлек из пачки очередную вырезку. — А вот самый смак! Взято из английской газеты «Тит битс» от девятнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Илга Кирпс, латышская пастушка из-под Риги, молоденькая девушка с интеллектом не выше среднего и в то же время научный феномен. Комиссия из ведущих европейских ученых подвергла ее самой тщательной проверке, в результате чего было установлено, что она, несомненно, обладает настолько развитым экстрасенсорным восприятием, что оно по силе своей превосходит обычное зрение.
— Посильнее, чем у меня, — заметил Грэхем.
Профессор сложил вырезки в ящик, потушил свет и вернулся на своё место.
— Сила бывает разной. Илга Кирпс — витонский гибрид. Экстрасенсорное восприятие — чисто витонское качество.
— ЧТО?! — Грэхем весь напрягся, пальцы его вцепились в ручки кресла.
— Это витонское качество, — невозмутимо повторил Бич. — Илга Кирпс — весьма удачный результат эксперимента, поставленного витонами. Ваш случай менее показателен, возможно потому, что операция была проведена внутриутробно.
— Внутриутробно? Господи, уж не думаете ли вы?..
— Я давно вышел из того возраста, когда говорят не то, что думают, — заверил его Бич. — И когда я говорю «внутриутробно», то имею в виду именно это. Я хочу сказать, что, не будь этих проклятых светил, мы сегодня не знали бы многочисленных осложнений, связанных с родами. Когда они бывают неудачными, дело вовсе не в несчастном случае, как обычно полагают! Грэхем, теперь я допускаю возможность явления, которое отвергал всю свою жизнь, считая его чистой воды абсурдом, — возможность непорочного зачатия. Я допускаю, что могли быть случаи, когда беспомощные, ни о чем не подозревающие жертвы подвергались искусственному оплодотворению. Витоны постоянно вмешиваются в нашу жизнь, ставя на нас, своих космических подопытных животных, тончайшие хирургические эксперименты!
— Но зачем, зачем?
— Чтобы выяснить, возможно ли привить человеку витон-ские качества. — Помолчав мгновение, Бич сухо добавил: — Зачем люди учат тюленей жонглировать мячами, попугаев — ругаться, обезьян — курить папиросы и ездить на велосипеде? Зачем они пытаются вывести говорящих собак и заставляют слонов выполнять дурацкие фокусы?
— Улавливаю параллель, — мрачно согласился Грэхем.
— У меня здесь ещё тысячи вырезок, где говорится о людях, наделенных нечеловеческими способностями, страдающих от неестественных или сверхъестественных дефектов, рождающих жутких уродов, которых сразу же умерщвляли или прятали подальше от посторонних глаз. И о многих других, ставших жертвами непонятных экспериментов или необычной судьбы. Помните случай с Дэниелом Данглассом Хоумом,[10] который на глазах у изумленной публики вылетел, как птица, из окна первого этажа? Эго подлинный случай, когда человек обладал способностью левитации, а ведь именно так передвигаются витоны! Вам нужно прочитать книгу «Триумф чародея», там как раз говорится о Хоуме. Он обладал и другими таинственными силами. Только он вовсе не был чародеем. Он был витоночеловеком!
— Силы небесные!
— Ещё был Каспар Хаузер,[11] человек из ниоткуда, — как ни в чем не бывало продолжал Бич. — Ничто не появляется из вакуума, так что Хаузер, как и все остальные, тоже где-то родился. Скорее всего, в лаборатории витонов. Быть может, такая же таинственная участь постигла и Бенджамена Бэгхерста, чрезвычайного посла Великобритании в Вене. Двадцать пятого ноября тысяча восемьсот девятого года он скрылся за парой лошадей — и бесследно исчез.
— Я не совсем улавливаю связь, — возразил Грэхем, — Какого черта эти супертвари заставляют людей исчезать?
Даже сквозь темноту он уловил холодную, безжалостную усмешку Бича.
— А почему студенты-медики заставляют исчезать бездомных кошек? Из каких ничего не ведающих болот исчезают лягушки, которых потом препарируют? Кто тащит из морга труп бродяги, так что кишки волочатся по мостовой?
— Брр! — Грэхем поежился от омерзения.
— Исчезновение — самое обычное дело. Что, например, случилось с экипажем «Марии Селесты»? Или с экипажем «Розали»? Не были ли они подходящими лягушками, которых вытащили из ближнего болота? Что случилось с «Уаратой»?[12] Не был ли человек, который в последний момент передумал плыть на «Уарате», наделен экстрасенсорным восприятием, или же он получил подсознательное предупреждение, поскольку оказался неподходящей лягушкой? Что делает одного человека подходящим, а другого — нет? Неужели первый живёт под бременем постоянной опасности, а второй может всю жизнь наслаждаться покоем? Неужели в каждом из нас есть нечто особое, неуловимое, что означает: я обречен на смерть, а вы останетесь невредимы?
— Это покажет только время.
— Время! — презрительно фыркнул Бич. — Может быть, уже миллион лет мы таскаем на своем горбу дьявола и только сейчас наконец начинаем прозревать. Хомо сапиенс — человек, несущий бремя беды! — Он что-то пробормотал про себя, потом продолжил: — Только сегодня утром я изучал один случай, разгадать который не могут вот уже десять лет. Подробности опубликованы в лондонской «Ивнинг стандарт» за шестнадцатое мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года и несколькими днями позже в британской «Дейли телеграф». Судно Англо-Австралийской линии водоизмещением пять тысяч четыреста шестьдесят шесть тонн исчезло в единый миг. Современный, надежный корабль, спокойное море. И вдруг — ни корабля, ни экипажа из тридцати восьми человек. Они испарились посреди Атлантики, в пятидесяти милях от других судов, незадолго до этого отправив радиограмму, подтверждавшую, что все у них в полном порядке. Спрашивается, куда они все подевались? И где большинство из тех тысяч, которых годами ищет Бюро розыска пропавших без вести?
— Кому вы говорите! — Грэхем безуспешно пытался разглядеть в темноте спасительный экран. Он где-то там, на своем посту, охраняет их, как безмолвный часовой, но он способен лишь подать молниеносный сигнал о вторжении противника. А уж обороняться им придётся самим.
— Ответ мне не известен, — признался Бич. — Да и никому не известен. Единственное, что можно сказать: их захватили силы, о которых мы только начинаем понемногу узнавать, силы неведомые, но ни в коем случае не сверхъестественные. А зачем их взяли — можно разве что догадываться. Они исчезли, как исчезали многие с незапамятных времен и как будут исчезать впредь. Вернулись единицы: что с ними сделали — так никто и не уразумел. Это те, кого потом распяли, сожгли на костре, расстреляли серебряными пулями и закопали, присыпав чесноком, или же упрятали в психушку.
— Может быть, — скептически заметил Грэхем, — Все может быть.
— Всего месяц назад стратоплан Нью-Йорк — Рио скрылся за облаками над Порт-оф-Спейн, что на острове Тринидад, и пропал. Только что его видели тысячи глаз, секунда — и никакого следа. С тех пор о нем никто не слышал. Девять месяцев назад точно так же исчез новый лайнер Москва — Владивосток. О нем тоже никаких сведений. Длинная череда похожих случаев тянется с самого зарождения аэронавтики.
— Припоминаю некоторые из них.
— А что случилось с Амелией Эрхарт и Фредом Нунаном, с лейтенантом Оскаром Омдалом, с Брайсом Голдсборо и миссис Ф. У. Грейсон, с капитаном Теренсом Талли и лейтенантом Джеймсом Медкафом, с Нунгессером и Коли?[13] Возможно, кто-то из них потерпел крушение, но остальные-то нет, нимало в этом не сомневаюсь. Их похитили, как уже давно похищают людей: поодиночке, группами, целыми партиями.
— Нужно предупредить мир, — торжественно произнёс Грэхем. — Открыть людям глаза.
— Вы полагаете, кому-то удастся предупредить, открыть миру глаза и остаться в живых? — язвительно осведомился Бич. — Сколько таких потенциальных открывателей уже сомкнуло уста и легло в могилу? И сколько ещё тысяч витоны столь же успешно сумеют утихомирить навеки? Сказать — значит подумать, подумать — значит выдать себя, а выдать себя — значит погибнуть. Даже здесь, в этом уединенном убежище, какой-нибудь бродячий невидимка может нас обнаружить, подслушать и заставить поплатиться за то, что мы слишком много знаем. Вот цена неумения скрывать своё знание. Витоны безжалостны, абсолютно беспощадны, об этом свидетельствует тот страшный факт, что они взорвали к черту весь Силвер-Сити, как только узнали, что нам удалось их сфотографировать.
— И все равно мир нужно предупредить, — упрямо твердил Грэхем. — Может быть, неведение и есть благо, зато знание — оружие. Человечество должно узнать своих угнетателей, чтобы сбросить их иго!
— Прекрасно сказано, — насмешливо отозвался профессор. — Я восхищен вашей силой духа, только дух — это ещё не все. Вы слишком мало знаете, чтобы понять: то, что вы предлагаете, невыполнимо.
— Для этого я к вам и пришел, — парировал Грэхем. — Узнать больше! Если я уйду отсюда, не получив всей информации, то в моей неосведомленности будете виноваты только вы. Откройте мне все, что вам известно, — о большем я просить не могу.
— И что потом?
— Всю ответственность и весь риск я беру на себя. Что ещё я могу сделать?
Мрак и тишина. Двое застыли, глядя на экран: один — сгорая от нервного нетерпения, другой — погрузившись в невеселые раздумья. Только противоречивые мысли стремительно метались в тишине, отмеряемой неторопливым тиканьем часов. Как будто судьба всего мира дрожала на весах одного-единственного человеческого разума.
— Пошли, — внезапно произнёс Бич. Включив свет, он открыл дверь рядом с по-прежнему безразличным экраном и зажег лампы в небольшой, но хорошо оборудованной лаборатории, где в полном порядке выстроились всевозможные приборы.
Потушив свет в комнате, из которой они только что вышли, Бич закрыл ведущую в нее дверь и показал Грэхему звонок, укрепленный на стене лаборатории:
— Если экран в соседней комнате засветится, сработает фоточувствительный элемент и звонок зазвонит. Если это случится, сразу же взбаламутьте как следует свои мысли — или приготовьтесь к худшему.
— Понял.
— Садитесь сюда, — велел Бич. Он протер пальцы эфиром и взял пузырек. — Реакция Бьернсена — синергическая. Вы знаете, что это значит?
— Она дает чисто ассоциативный эффект.
— Верно! Вы объяснили это по-своему, но весьма удачно. Это реакция, которая вызывается совместным действием препаратов, ни один из которых, взятый в отдельности, не смог бы ее вызвать. Можете себе представить, что это значит — проверить взаимодействие нескольких составляющих во всевозможных комбинациях: нужно провести астрономическое количество экспериментов! Синергетикой будут заниматься ещё много лет. И на эффект Бьернсена могли не натолкнуться ещё лет пятьдесят. Если бы у него самого не хватило ума распознать проблеск удачи, мы бы все… — Он замолчал и, наклонив пузырек над мензуркой, стал тщательно отсчитывать капли.
— Что вы делаете? — спросил наблюдавший за ним Грэхем.
— Собираюсь обработать вас по формуле Бьернсена. На несколько минут вы потеряете зрение, но не пугайтесь: просто ваши палочки и колбочки должны перестроиться. А пока зрение будет изменяться, я подробно расскажу вам все, что мне удалось узнать.
— Полученный эффект будет постоянным или временным?
— Он кажется постоянным, но я не стал бы утверждать категорически. Просто никто не прожил достаточно долго, чтобы удостовериться, насколько он продолжителен.
Поставив пузырек, он подошел к Грэхему, держа в одной руке стаканчик, в другой клочок ваты.
— Что ж, начнем, — сказал он. — А теперь слушайте внимательно, что я вам скажу, — кто знает, может быть, повторить это уже больше не придётся!
Сам того не ведая, он оказался пророком…
По диску заходящей луны проносились бледные клочья облаков. Густая, почти осязаемая тьма окутывала долину. Ночной мрак надежно укрывал дом, угрюмо затаившийся в ее глубине, и неясную тень, которая выскользнула из бронированной двери и метнулась под полог шумящих сосен.
У обшарпанного указателя, залитого лунным светом, тень на мгновение превратилась в силуэт мужчины, потом растворилась, слившись с темными деревьями. По тропе прокатился камешек, где-то хрустнула ветка — и снова вокруг только шелест неугомонной листвы да стон ветвей, колеблемых ночным ветром.
У конца тропы рябина укрыла своими ветвями узкий, стремительный, отливающий металлом корпус. Что-то тёмное, мелькнув у ствола рябины, слилось с машиной. Тихо щелкнул хорошо смазанный замок, раздался тихий, но мощный гул. Тревожно вскрикнула ночная птица, и металлический цилиндр, выскочив из глубокой тени, рванулся по дороге, держа курс на перевал.
Ещё светало, когда тот же самый цилиндр уже стоял у стратопорта Бойсе. На одном краю небосклона мигали на фоне постепенно светлеющей мглы бледные звёзды, другой розовел от лучей занимающегося дня. Утренняя дымка полупрозрачной пеленой висела над отрогами Скалистых гор.
Зевнув, Грэхем сказал лейтенанту полиции Келлерхеру:
— Бич и я отправляемся в разное время и следуем разными маршрутами. Для этого есть особые причины. Абсолютно необходимо, чтобы один из нас добрался до Вашингтона. Вы лично отвечаете за то, чтобы через час Бича встретили и в целости и сохранности доставили на борт «Олимпийца».
— Не волнуйтесь, все будет в полном порядке, — заверил его Келлерхер.
— Хорошо, поручаю это вам. — Грэхем ещё раз широко зевнул и, не обращая внимания на завороженный взгляд лейтенанта, прикованный к его глазам, забрался на заднее сиденье скоростного армейского реактивного самолета, готового умчать его на восток.
Пригнувшись над рычагами управления, пилот запустил двигатель. Языки пламени и длинные струи пара вырвались из сопел и отразились в зеркальной поверхности крыльев. С пронзительным ревом машина рванулась в рассветное небо и, протянув за собой быстро тающий перистый шлейф, понеслась над горами, тревожа их покой эхом громовых раскатов.
Набрав высоту над зубчатыми вершинами Скалистых гор, пилот выровнял машину. Грэхем, судорожно зевая, смотрел в иллюминатор. Глаза его, несмотря на усталость, сохраняли все тот же неизменный блеск.
Мерно подрагивая, двигатели развивали скорость, на полмили опережающую скорость звука. Постепенно Грэхем уронил подбородок на грудь, веки его отяжелели и, потрепетав, закрылись. Убаюканный монотонной вибрацией двигателей и покачиванием самолета, он начал похрапывать.
Разбудил его удар колес о землю и стремительный бег по посадочной полосе. Вот и Вашингтон! Легонько толкнув пассажира в бок, пилот усмехнулся и кивнул на часы. Они показали отличное время.
Когда Грэхем вышел, к машине торопливо приблизились четверо. Двоих он узнал: полковник Лимингтон и лейтенант Воль С ними было двое незнакомцев — высокие, плотные мужчины с властными манерами.
— Получил вашу телеграмму, Грэхем, — сообщил Лимингтон. Его проницательные глаза так и горели от нетерпения. Он достал из кармана бланк и прочитал вслух: — «Дело проясняется, от его исхода зависит судьба человечества. Необходимо доложить президенту. Встречайте армейским самолетом, прибытие два сорок», — Он взъерошил усы. — Я так понимаю, что ваша информация чревата страшными последствиями?
— Именно так! — Устремив в небо холодные, сверкающие глаза, Грэхем, казалось, выискивал там что-то незримое, — Придется принять строжайшие предосторожности, иначе мне конец, а вы так ничего и не узнаете. Необходимо подыскать какое-нибудь хорошо защищенное подземное убежище, вроде подвально-
го этажа правительственного здания. Ещё там должен быть магнитофон, чтобы записать все, что я расскажу. Мало ли, а вдруг, несмотря на все предосторожности и везение, мой рассказ прервут.
— Прервут? — Нахмурившись, Лимингтон с недоумением воззрился на него.
— Вот именно, прервут! Как прервали уже многих — в разное время в разных местах и без всякого предупреждения. А поскольку мне теперь известно очень многое, меня могут заткнуть быстрее, чем кого бы то ни было. Хотелось бы найти место понадежнее и к тому же понезаметнее.
— Что ж, полагаю, это можно устроить, — согласился Лимингтон.
Не обращая внимания на любопытство, с которым слушали его слова остальные, Грэхем продолжал:
— Ещё я хочу, чтобы вы поручили кому-нибудь встретить доктора Бича в Питсбурге — он прилетает вечером на «Олимпийце». Доставьте его сюда, и он подтвердит мои слова или доскажет за меня.
— Доскажет за вас?
— Да, если я не успею.
— Что за странные вещи вы говорите, Грэхем! — воскликнул Лимингтон, подходя к ожидающему гиромобилю.
— Не более странные, чем человеческая смерть. — Грэхем влез в машину, остальные последовали за ним. — Ещё немного, и вы все услышите в простом и доступном изложении. И тогда, быть может, пожалеете, что вообще узнали эту историю.
Он рассказал все — аудитории из тридцати человек. Слушатели расположились рядами на жестких неудобных стульях в помещении, заглубленном на тридцать футов ниже уровня земли. Единственную дверь закрывал люминесцентный экран, срочно доставленный из правительственной лаборатории. Его сверхчувствительная поверхность, пока остававшаяся тусклой и безжизненной, готова была засветиться, давая сигнал о появлении невидимых и незваных гостей. Вверху каменной преградой, заслоняющей конспираторов от всевидящих небес, высилась тяжеловесная громада здания Министерства обороны.
Аудитория была смешанная. В ней преобладали настороженное ожидание, внимание и легкое недоверие. Там был полковник Лимингтон, с ним Воль и двое правительственных чиновников, встречавших Грэхема в стратопорте. Слева от них беспокойно ерзали на своих местах сенаторы Кармоди и Дин, доверенные лица президента страны. Широкоплечий флегматик, сидящий справа, — Уиллетс С. Кейтли, глава Разведывательной службы США, рядом с ним — его личный секретарь.
За ними — ученые, правительственные служащие, консультанты-психологи, всего две дюжины человек. Вот проницательное лицо, увенчанное белой гривой, — профессор Юргенс, ведущий в мире специалист по массовой психологии, или, как предпочитают говорить его друзья, «реакции толпы». Смуглый мужчина с тонкими чертами, выглядывающий из-за плеча Юргенса, — Кеннеди Вейтч, ведущий специалист по физике излучения. Шестеро слева от него — представители тысячи ученых, уже давно работающих над созданием волновой бомбы, преемницы атомной. Остальные — столь же компетентные специалисты, каждый в своей области, одни неизвестные, другие снискавшие мировую славу.
Внимание собравшихся было приковано к Грэхему, чьи горящие глаза, хрипловатый голос и выразительные жесты доносили до их восприимчивых умов ужасную правду. Установленный в углу магнитофон с механической точностью фиксировал сведения, ставшие теперь общим достоянием.
— Господа, — начал Грэхем, — не так давно шведский ученый Педер Бьернсен вёл поиски в неисследованной области науки; месяцев шесть назад его работа была успешно завершена: при этом обнаружилось, что границы человеческого зрения можно расширить. Этот блестящий результат ему удалось осуществить благодаря применению йода, метиленовой синьки и мескаля. И хотя до сих пор не вполне ясно, как именно данные компоненты реагируют друг с другом, сомневаться в их эффективности не приходится. Человек, прошедший обработку по способу Бьернсена, способен воспринимать гораздо более широкий диапазон электромагнитных частот, нежели тот, что доступен обычному зрению.
— Насколько более широкий? — раздался недоверчивый вопрос.
— Расширение происходит только в одном направлении, — ответил Грэхем, — в сторону инфракрасного диапазона. Если верить Бьернсену, граница проходит в пределах ультракоротких радиоволн.
— Неужели тепловидение? — раздался голос с места.
— Вот именно, тепловидение и даже сверх того, — подтвердил Грэхем.
Повысив голос, чтобы перекрыть возникший ропот изумления, он решительно продолжал:
— Каким именно образом достигается подобный эффект — предстоит поломать головы вам, ученым. Но во всем этом есть ещё один поразительный факт, буквально вытащенный на свет Божий благодаря открытию Бьернсена, факт, который не может оставить равнодушным ни меня лично, ни нашу страну, ни весь мир. — Он сделал паузу, потом заявил прямо, без обиняков: — Господа, наша Земля принадлежит другим, более высокоразвитым существам!
Как ни удивительно, не последовало ни гневного протеста, ни скептических смешков, ни даже гула изумления. Что-то удержало собравшихся: некое общее чувство открывшейся истины или, быть может, ощущение полной искренности говорящего. Так они и сидели, как статуи, застыв на своих местах, устремив на Грэхема потрясенные, завороженные, тревожные взгляды. На лицах было написано, что новость превзошла их самые фантастические ожидания.
— Уверяю вас, все, что я сказал, — реальность, не вызывающая ни малейших сомнений, — заявил Грэхем. — Я сам видел этих тварей. Видел, как эти бледные и в то же время странно светящиеся голубые шары проплывали по небу. Два из них стремительно и бесшумно пронеслись надо мной, когда я крался по безлюдной тропе из лаборатории Бича, затерянной в горах между Бойсе и Силвер-Сити. Один покачивался в воздухе над стратопортом Бойсе незадолго до отлета лайнера, который доставил меня сюда. Когда я прибыл в Вашингтон, то застал здесь целые дюжины их собратьев. Вот и сейчас над городом парят десятки; возможно, некоторые крутятся над зданием. Они предпочитают людские сборища. Весь ужас в том, что они скапливаются там, где нас много.
— Кто же они? — спросил сенатор Кармоди. Его пухлое лицо раскраснелось.
— Никто не знает. Они не дают времени, чтобы их как следует изучить. Сам Бьернсен полагал, что они вторглись на Землю из других миров, причём сравнительно недавно, однако он понимал, что это чистой воды догадка, поскольку данных для подтверждения гипотезы у него не было. Покойный профессор Мейо тоже склонялся к мысли, что это организмы внеземного происхождения, но считал, что они захватили и поработили нашу планету много тысяч лет назад. Доктор Бич, напротив, думает, что они коренные обитатели Земли, так же как микробы. Бич говорит, что покойный Ганс Лютер пошёл дальше других и, основываясь на наших физических несовершенствах, предположил, что они и есть истинные земляне, в то время как мы являемся потомками животных, которых они вывезли из других миров на своих космических кораблях-скотовозах.
— Скот… скот… скот! — пронеслось по залу. Собравшиеся выговаривали это слово так, как будто оно было бранным.
— Что ещё известно об этих существах? — спросил кто-то.
— Боюсь, что очень немногое. Они ничуть не похожи на людей и, с человеческой точки зрения, настолько чужды нам, что не ясно, каким образом мы сможем найти что-то общее, что позволило бы достичь хоть какого-нибудь взаимопонимания. Они выглядят как светящиеся шары около трех футов в диаметре. Их живая, сияющая поверхность окрашена в голубой цвет, но лишена каких бы то ни было внешних признаков. Их нельзя снять на обычную инфракрасную плёнку, но Бич изобрёл новую эмульсию, с помощью которой их можно регистрировать. Радиолокаторы их не обнаруживают, очевидно по той причине, что они поглощают радиоимпульсы, вместо того чтобы их отражать. Бич утверждает, что они любят роиться поблизости от антенн радиолокаторов, как ребятишки в жару вокруг фонтана. Он считает, что именно они натолкнули нас на изобретение локатора, чтобы тем самым ценою нашего пота доставить им ещё одно непонятное удовольствие.
На лицах слушателей отразилось смешанное выражение изумления и страха. Грэхем продолжал:
— Установлено, что взамен зрения эти зловещие шары применяют экстрасенсорное восприятие, достигшее у них поразительного развития. Вот почему они всегда могли следить за нами, оставаясь для нас неуловимыми: ведь это шестое чувство независимо от электромагнитных колебаний. Кроме того, органы речи и слуха им заменяет телепатическая связь, а может быть, она лишь оборотная сторона того же экстрасенсорного восприятия. В любом случае они могут читать и понимать человеческие мысли, но только на близком расстоянии. Бич назвал их вито-нами, поскольку, судя по всему, они бесплотны и являются сгустками энергии. Они принадлежат не к животному, не к минеральному, не к растительному миру, а к миру энергии.
— Ерунда! — взорвался один из ученых, обретя наконец какую-то опору в своей области науки. — Энергия не может сохранять такую компактную и уравновешенную форму!
— А как же шаровые молнии?
— Шаровые молнии? — Вопрос застал критика врасплох. Он неуверенно огляделся и пошёл на попятный. — Должен признаться, вы меня поймали. Этому феномену наука пока не дала удовлетворительного объяснения.
— И все же наука не отрицает, что молнии представляют собой компактную, временно уравновешенную форму энергии, которую невозможно воспроизвести в лабораторных условиях, — произнёс Грэхем серьезно. — Может быть, это умирающие витоны. Не исключено, что эти существа смертны, как и мы с вами, каков бы ни был срок их жизни. А умирая, они рассеивают свою энергию на таких частотах, что внезапно становятся видимыми. — Вынув бумажник, он извлек несколько газетных вырезок. — «Уорлд телеграм», семнадцатое апреля: сообщение о шаровой молнии, которая влетела в дом через открытое окно и, взорвавшись, подпалила ковёр. В тот же день ещё одна молния, подпрыгивая, прокатилась по улице ярдов двести и исчезла, оставив после себя волну раскаленного воздуха. «Чикаго дейли ньюс», двадцать второе апреля: сообщение о шаровой молнии, которая медленно проплыла над лугом, проникла в дом, попыталась подняться по каминной трубе, а потом взорвалась, разрушив камин.
Спрятав вырезки, он усталым жестом пригладил волосы.
— Я позаимствовал эти вырезки у Бича. У него их целая коллекция за последние сто пятьдесят лет. Около двух тысяч статей, посвященных шаровым молниям и другим подобным феноменам. Когда их просматриваешь, зная то, что наконец стало известно, все выглядит совершенно иначе. Они перестают быть коллекцией устаревших сведений и становятся уникальной подборкой неоспоримых, исключительно важных фактов, которые заставляют нас удивляться, почему мы никогда не подозревали того, что открылось нам теперь. Ведь устрашающая картина все время была перед глазами, только нам не удавалось как следует сфокусировать изображение.
— Почему вы считаете, что эти существа, эти витоны — наши господа? — в первый раз подал голос Кейтли.
— Бьернсен установил это, наблюдая за ними, и все его последователи неизбежно приходили к такому же выводу. Мыслящая корова тоже могла бы довольно быстро уловить, чьему господству она обязана тем, что ее сородичи попадают на бойню. Витоны ведут себя так, как будто они — хозяева Земли, но ведь так оно и есть! Они и есть наши хозяева — ваши, мои, президента, любого короля, любого преступника, рождающегося на нашей планете.
— Черта с два! — выкрикнул кто-то из заднего ряда.
Никто не обернулся. Кармоди недовольно нахмурился, остальные не спускали глаз с Грэхема.
— Нам известно мало, — продолжал Грэхем, — но и это малое стоит многого. Бич убедился, что витоны не только состоят из энергии, но ещё и зависят от энергии, питаются энергией — нашей с вами энергией! Мы для них — производители энергии, которых им любезно предоставила природа для удовлетворения аппетитов. Потому они нас и разводят, то есть побуждают к размножению. Они пасут нас, загоняют в хлев, доят, а сами жиреют на токах, идущих от наших эмоций, точно так же, как мы жиреем на соках, выделяемых коровами, которым даем корм, содержащий стимуляторы лактации. Покажите мне очень эмоционального человека, чья жизнь была бы долгой и здоровой, — и вот вам витонская корова-рекордистка, обладательница первого приза!
— Вот дьяволы! — раздался чей-то возглас.
— Если вы, господа, поразмыслите над этим как следует, — продолжал Грэхем, — то поймете весь ужас создавшегося положения. Давно известно, что выделяющаяся в процессе мышления нервная энергия, как и реакция желез на эмоциональное возбуждение, имеет электрическую или квазиэлектрическую природу. Именно этими продуктами и питаются наши призрачные владыки. Они могут в любое время увеличить урожай, сея ревность, соперничество, злобу и таким образом раздувая эмоции, — и вовсю пользуются этим. Христиане против мусульман, черные против белых, коммунисты против католиков — все они льют воду на витонскую мельницу, все, сами того не сознавая, набивают чужое брюхо. Витоны выращивают свой урожай так же, как мы выращиваем свой. Мы пашем, сеем и жнем — и они пашут, сеют и жнут. Мы — живая почва, взрыхленная обстоятельствами, которые навязывают нам витоны, засеянная противоречивыми мыслями, удобренная грязными слухами, ложью и умышленным извращением фактов, политая завистью и подозрительностью, дающая тучные всходы эмоциональной энергии, которые витоны потом пожинают серпами беда. Каждый раз, когда кто-то из нас призывает к войне, витоны приглашают друг друга на банкет!
Мужчина, сидевший рядом с Вейтчем, поднялся и сказал:
— Может быть, вы знаете, чем мы занимаемся. Мы уже давно пытаемся расщепить атом. Пытаемся найти способ достичь полного рассеяния субатомных частиц в первоначальную энергию. Пытаемся создать волновую бомбу. И если нам повезёт, это будет ещё та штучка! Даже одна небольшая бомбочка разнесет мир на куски, — Он облизнул губы и огляделся по сторонам. — Что же, по-вашему, нас витоны вдохновляют?
— Вы ещё не получили вашу бомбу?
— Нет ещё.
— Вот вам и ответ, — сухо сказал Грэхем. — Может быть, вы ее вообще никогда не получите. А если получите, возможно, никогда ею не воспользуетесь. Ну а если вы ее создадите и взорвете…
Раздался громкий стук в дверь. Несколько человек вздрогнули от неожиданности. Вошёл военный, что-то шепнул Кейтли и сразу вышел. Кейтли встал, лицо его побледнело. Он взглянул на Грэхема, потом обвёл глазами собравшихся и заговорил медленно и серьезно:
— Господа, мне очень жаль, но только что стало известно: в двадцати милях к западу от Питсбурга потерпел крушение «Олимпиец». — Голос его сорвался. Было видно, как он взволнован, — Много пострадавших, один человек погиб. И эта единственная жертва — профессор Бич!
Он сел. Вокруг поднялся встревоженный гул. Целую минуту в зале не утихало волнение. Слушатели переглядывались, испуганно посматривали то на экран, то на лихорадочно горящие глаза Грэхема.
— Ещё один из посвященных ушёл навсегда, — с горечью сказал Грэхем, — Сотый или тысячный — кто знает! — Он выразительно развел руками. — Мы нуждаемся в еде, но не бродим наугад в поисках дикого картофеля. Мы его выращиваем, улучшаем, исходя из того, каким, по-нашему разумению, должен быть картофель. Вот и клубни наших эмоций, видно, недостаточно крупны, чтобы насытить властелинов Земли. Их нужно растить, удобрять, культивировать по правилам тех, кто тайком возделывает наше поле. Вот почему мы, люди, которые в остальном достаточно разумны и даже настолько изобретательны, что порою сами поражаемся силе своего ума, не способны управлять миром так, чтобы это делало честь нашему интеллекту! — выкрикнул он, потрясая перед ошеломленными слушателями увесистым кулаком. — Вот почему сегодня мы, которые могли бы создать невиданные в истории человечества шедевры, живем в окружении жалких памятников нашей собственной страсти к разрушению и не способны построить мир, обеспечить покой, безопасность. Вот почему мы достигли успехов в естественных науках, во всех порождающих эмоциональный отклик искусствах, во всевозможных возбуждающих затеях, но только не в социологии, которая с самого начала была в загоне.
Широким жестом он развернул воображаемый лист бумаги и сказал:
— Если бы я показал вам микрофотоснимок лезвия обыкновенной пилы, ее зубцы и впадины дали бы график, прекрасно воспроизводящий волны эмоций, которые с дьявольской регулярностью сотрясают наш мир. Эмоции — посев! Истерия — плод! Слухи о войне, подготовка к войне, войны, которые то и дело вспыхивают, — кровавые и жестокие, религиозные бдения, религиозные волнения, финансовые кризисы, рабочие стачки, расовые беспорядки, идеологические демонстрации, лицемерная пропаганда, убийства, избиения, так называемые стихийные бедствия, а иначе — массовые истребления тем или иным вызывающим эмоциональный подъем способом, революции и снова войны.
Все так же громко и решительно он продолжал свою речь:
— Подавляющее большинство обычных людей всех рас и вероисповеданий больше всего на свете инстинктивно жаждет мира и покоя — и все же наш мир, населенный в основном трезвыми, разумными людьми, не может утолить эту жажду. Нам не позволяют ее утолить! Для тех, кто на шкале земной жизни занимает верхнюю отметку, мир, истинный мир — голодное время. Им нужно любой ценой получить урожай эмоций, нервной энергии: чем больше, тем лучше, и по всей Земле!
— Какой ужас! — вырвалось у Кармоди.
— Когда вы видите, что мир терзают подозрения, раздирают противоречия, изнуряет бремя военных приготовлений, будьте уверены: приближается время жатвы — чужой жатвы. Эта жатва не для вас и не для нас, ибо мы всего лишь жалкие недоумки, чей удел — быть отогнанными от кормушки. Урожай не про нас!
Он весь подался вперёд — подбородок агрессивно выпячен, горящие глаза устремлены на слушателей.
— Господа, я пришел дать вам формулу Бьернсена, чтобы каждый мог проверить ее на себе. Возможно, кое-кто из вас думает, что я просто-напросто нагоняю на вас страх. Боже, как бы я хотел, чтобы все это оказалось заблуждением! Скоро и вы захотите того же. — Он усмехнулся, но усмешка получилась жесткой и совсем не веселой. — Я прошу, нет, требую, чтобы мир узнал всю правду, пока ещё не поздно. Никогда человечеству не изведать покоя, никогда не построить рай на земле, пока его общую душу гнетет это страшное бремя, пока его общий разум растлевается с самого своего рождения. Наверняка наше оружие — правда, иначе эти твари никогда не пошли бы на такие крайние меры, стараясь, чтобы она не вышла наружу. Они боятся правды, значит, мир должен эту правду узнать. Необходимо открыть миру глаза!
Он сел и закрыл лицо руками. Оставались ещё кое-какие факты, которые он не мог им сообщить. Да и не хотел. Ещё до утра некоторые из них обретут способность проверить истинность его утверждений. Они взглянут в грозные небеса — и кто-то из них погибнет. Они умрут, крича от страшной правды, проникшей в их умы, от ужаса, стиснувшего их бешено колотящиеся сердца. Напрасно будут они пытаться отбиться или убежать от невидимого врага. Все равно им суждено умереть, лепеча бесполезные слова протеста.
Грэхем смутно слышал, как полковник Лимингтон обратился к аудитории, призывая ученых расходиться по одному, соблюдая бдительность и осторожность. Каждый должен был взять у него копию драгоценной формулы, чтобы как можно скорее проверить ее на себе и сразу же сообщить ему о полученных результатах. И, что самое главное, им предстояло, держась порознь, все время контролировать свои мысли, чтобы в случае неудачи каждого из них обнаружили как одиночку, а не как члена группы. Лимингтон тоже понимал угрожавшую всем опасность. И старался хотя бы уменьшить риск.
Один за другим правительственные эксперты покидали помещение. Каждый получал от Лимингтона листок бумаги. Все посматривали на неподвижно застывшего Грэхема, но никто с ним не заговаривал. Лица ученых отражали невеселые раздумья, уже пустившие ростки в их умах.
Когда последний из них ушёл, Лимингтон сказал:
— Грэхем, мы приготовили для вас место, где вы сможете поспать; оно ещё ниже под землей. Придется о вас заботиться как следует, пока факты не получат подтверждения: ведь смерть Бича означает, что вы теперь — единственный, кто получил информацию из первых рук.
— Сомневаюсь.
— Что? — От удивления у Лимингтона даже челюсть отвисла.
— Я так не думаю, — устало пояснил Грэхем. — Одному небу известно, сколько ученых получили сведения об открытии Бьернсена по личным каналам. Некоторые наверняка отмахнулись от него как от заведомой ереси — во всяком случае, им так показалось. Никто из них не потрудился проверить полученные сведения, это упущение и спасло им жизнь. Но могли быть и другие, которые повторили опыт Бьернсена и пришли к тому же результату. Им повезло больше: их до сих пор не обнаружили. Эти перепуганные, загнанные люди, доведенные собственным знанием до полубезумного состояния, боятся выставить себя на посмешище, или ускорить собственную гибель, или даже вызвать страшную бойню, если начнут выкрикивать правду направо и налево. Они где-то скрываются, затаившись в безвестности, молча шныряя вокруг, как помойные крысы. Вам придётся здорово попотеть, чтобы их выловить.
— Вы считаете, что широкое распространение сведений может привести к беде?
— К беде — это ещё мягко сказано, — заявил Грэхем. — В словаре просто нет такого слова, которым можно назвать то, что произойдёт. Новость сможет распространиться только в том случае, если витонам, несмотря на их отчаянное противодействие, не удастся этому помешать. Если они сочтут необходимым, то без малейших сожалений сотрут с лица Земли половину человечества, чтобы сохранить другую половину в блаженном неведении.
— Если сумеют, — уточнил Лимингтон.
— Они уже развязали две мировые войны и последние двадцать лет постоянно подогревают наши эмоции по поводу неотвратимости третьей, самой разрушительной. — Грэхем потёр руки и ощутил сочащуюся из пор влагу. — То, что было для них доступно раньше, доступно и сейчас.
— Вы что же, хотите сказать, что они всемогущи, а значит, бороться с ними бесполезно?
— Нет и ещё раз нет! Но недооценивать противника тоже нельзя. Мы уже слишком много раз делали подобную ошибку! — Лимингтон поморщился, но возражать не стал. — Об их численности и мощи можно пока только догадываться. Очень скоро они начнут рыскать вокруг, стараться выследить зачинщиков мятежа и расправиться с ними — быстро, умело, раз и навсегда. Если они обнаружат меня и уничтожат, вам придётся искать кого-то из выживших ученых. Бьернсен уведомил своих друзей, и никто не знает, как далеко растеклись сведения по чисто личным каналам. Дейкин, к примеру, получил их от Уэбба, а тот через Бича от самого Бьернсена. К Риду они попали другим путем — от Мейо и опять же от Бьернсена. Дейкин и Рид получили новость из третьих, четвертых, а может быть, и десятых рук, и все равно она их угробила. Не исключено, что есть другие, которые, скорее по чистой случайности, нежели по какой-то иной причине, умудрились выжить.
— Остается надеяться на это, — хмуро заметил Лимингтон.
— Как только новость выйдет наружу, те, которым она известна, окажутся в безопасности: исчезнет повод с нами разделаться. — В его голосе прозвучала надежда человека, мечтающего избавиться от невыносимого бремени.
— Если результаты, полученные учеными, подтвердят ваше заявление, — вмешался сенатор Кармоди, — тогда я лично позабочусь о том, чтобы президента срочно информировали. Вы можете рассчитывать на полную поддержку правительства.
— Благодарю вас, — сказал Грэхем и, поднявшись, вышел вместе с Волем и Лимингтоном.
Они проводили его в отведенное ему временное пристанище, которое находилось под тем же зданием Министерства обороны, но на много уровней ниже.
— Послушай, Билл, — обратился к нему Воль, — ведь я получил из Европы уйму сообщений, только не успел тебе рассказать. Результаты вскрытия Шеридана, Бьернсена и Лютера оказались точь-в-точь такими же, как и у Мейо с Уэббом.
— Все сходится, — заметил полковник Лимингтон, прямо-таки с отеческой гордостью похлопав Грэхема по плечу, — Людям будет нелегко поверить в историю, которую вы раскрыли, но я полагаюсь на вас целиком и полностью.
Они ушли, чтобы Грэхем смог наконец поспать, хотя он знал, что ничего из этого не выйдет. Разве можно уснуть, когда человечество стоит на пороге кризиса? На его глазах погиб Мейо. Он видел, как Дейкин пытался убежать от судьбы, удар которой был стремителен, точен и неумолим. Он предчувствовал, какой конец ожидает Корбетта, и слышал отзвук катастрофы, в которой тот погиб. Сегодня — Бич! А завтра?
Холодным промозглым утром страшная новость оглушительно взорвалась над ошеломленной планетой, взорвалась так внезапно, что у всех просто дух захватило, и так неистово, что это превзошло самые худшие опасения. Весь мир буквально взвыл от ужаса.
Было три часа утра 9 июня 2015 года. Редко упоминаемый, но в высшей степени эффективный Отдел пропаганды Соединенных Штатов трудился не покладая рук. Его огромные помещения, занимавшие два этажа здания Министерства внутренних дел, были темны и безлюдны. Тем временем в дюжине комнат, укрытых в просторном подземном помещении, находящемся в двух милях от главного здания, кипела работа. Там собрался весь штат отдела, усиленный восемью десятками добровольных помощников.
Этажом выше, покоясь на мощных железобетонных перекрытиях, застыли старинные тяжеловесные типографские прессы. Чистые, смазанные, блестящие, они много лет простояли, ожидая того момента, когда неожиданный выход из строя всей национальной системы телеинформации снова призовет их к действию. Над ними на высоту в тысячу футов возносилась стройная громада — резиденция полуофициальной «Вашингтон пост».
В руки четырехсот взмыленных людей, уже давно сбросивших свои пиджаки, стекались новости со всего земного шара. Телевидение, радио, кабельная сеть, стратопочта, даже полевая связь вооруженных сил — все было отдано в их распоряжение.
Но выше, на уровне земли, эта бешеная деятельность никак себя не обнаруживала. Здание «Пост» было явно безлюдно, в бесконечных рядах его неосвещенных окон дробилась тысячью отражений бледная луна. По тротуару одиноко брел патрульный полицейский; он шагал, устремив взгляд на освещенный циферблат уличных часов и ничего не подозревая о лихорадочной работе, кипевшей у него под ногами. Все его мысли были сосредоточены на чашке кофе, ждавшей его в конце обхода. Кошка молнией перебежала ему дорогу и шмыгнула в тень.
А тем временем там, глубоко внизу, под нависшими бетонными громадами, вдали от миллионов ничего не подозревающих, мирно спящих горожан, четыреста человек фанатично трудились, готовя ужасную новость на грядущее утро. Телеграфные ключи и скоростные печатающие аппараты отбивали то краткие быстрые сообщения, то более длинные и зловещие. Бешено грохотали телетайпы, выдавая горы информации. Надрывались телефоны, выплевывая чьи-то металлические голоса. Мощный многоканальный коротковолновый передатчик посылал через высотную антенну тревожные импульсы по всему миру.
Стекающиеся отовсюду новости анализировались, сравнивались, классифицировались. Бликер завершил опыт. Сообщает, что видит два шара, парящие над Делавер-авеню. О’кей, передайте Бликеру, чтобы он забыл о них — если сумеет! Звонит
Уильямс. Говорит, что провел опыт и теперь видит светящиеся шары. Поблагодарите Уильямса, и пусть он как можно скорее куда-нибудь скроется! На проводе Тодлертон. Опыт дал положительные результаты. Он наблюдает вереницу голубых шаров, на большой высоте пересекающих Потомак. Пусть спустится в укрытие и вздремнет.
— Это вы, Толлертон? Спасибо за информацию. Извините, но нам не разрешено говорить, насколько результаты других опытов совпали с вашими. Почему? Ну конечно, ради вашей же безопасности. А теперь выкиньте все из головы и ступайте баиньки!
Вокруг царил шумный, но методичный шурум-бурум: каждый звонок пробивался сквозь встречные вызовы, каждый далекий абонент стремился опередить остальных. Вот мужчина отчаянно вцепился в трубку, уже раз в двадцатый пытаясь связаться со станцией ВРТС в Колорадо. Отчаявшись, он сделал запрос в полицейское управление Денвера. В другом углу радист терпеливо и монотонно повторял в микрофон:
— Вызываю авианосец «Аризона». Вызываю авианосец «Аризона».
Ровно в четыре часа посреди этой суматохи появились двое; они вышли из туннеля, по которому вот уже десять лет вывозили на поверхность тысячи ещё влажных газет, чтобы срочно доставить их на железнодорожную станцию.
Войдя, первый почтительно придержал дверь, пропуская вперёд своего спутника, высокого плотного мужчину со стальной шевелюрой и светло-серыми глазами, спокойно и непреклонно глядевшими с жестковатого лица.
Он остановился и оценивающим взглядом окинул помещение.
— Господа, перед вами президент! — сказал его провожатый.
Наступила тишина. Все встали, вглядываясь в хорошо знакомые черты. Глава государства знаком призвал их продолжать работу и вместе с сопровождающими проследовал в отдельную кабину. Там он надел очки, взял в руки несколько машинописных листков и придвинулся к микрофону.
Вспыхнула сигнальная лампочка. Президент заговорил. Голос его звучал спокойно и уверенно, в интонациях ощущалась убедительная сила. Тонкая аппаратура, скрытая в другом подземелье, на расстоянии двух кварталов, улавливала его голос и воспроизводила в двух тысячах копий.
После его отъезда аппаратура, работавшая на полную мощность, выдала две тысячи катушек магнитной плёнки. Их быстро собрали, упаковали в герметические контейнеры и увезли.
Стратоплан Нью-Йорк — Сан-Франциско, вылетевший в пять часов, унес на борту две дюжины копий речи президента, спрятанных среди груза. Три из них он успел оставить в пунктах посадки, после чего пилот потерял власть над своими мыслями и стратоплан исчез навсегда.
Специальный рейс 4.30 на Лондон получил десяток копий, благополучно перенес их через Атлантику и доставил в пункт назначения. Пилоту и его помощнику сказали, что в запечатанных контейнерах находятся микрофильмы. Они и считали, что там микрофильмы; поэтому те, кого их мысли могли бы заинтересовать, невольно обманулись, поверив в истинность сказанного.
До наступления критического часа по назначению попали примерно три четверти копий. Из оставшейся четверти несколько задержались в пути по естественным и непредвиденным причинам, остальные же явились первыми потерями в новой беспощадной войне. Конечно, президент и сам мог бы без труда произнести эту речь по всем программам сразу. Но речь его также без труда могла быть прервана на первой фразе затаившейся в микрофоне смертью. Теперь же целых полторы тысячи президентов ждали с речью наготове у полутора тысяч микрофонов, разбросанных по всему земному шару: одни в американских посольствах и консульствах в Европе, Азии и Южной Америке, другие — на дальних островах затерянных в Тихом океане, некоторые — на боевых кораблях, вдали от людей и витонов. Десять расположились в безлюдных просторах Арктики, где о витонах напоминали только безопасные вспышки в небесах.
В семь утра в восточных штатах, в полдень в Великобритании и в своё время — в каждой точке планеты новость выплеснулась на первые страницы газет, вспыхнула на теле- и стереоэкранах, загремела из громкоговорителей и радиоприемников, зазвучала с крыш домов.
Стон недоверия и ужаса вырвался у человечества. Он становился все громче по мере того, как росла вера в реальность происходящего, и наконец перешёл в истерический вопль.
В голосе человечества звучало постигшее его потрясение, которое каждая раса выражала в соответствии со своим эмоциональным складом, каждая нация — со своими убеждениями, каждый человек — со своим темпераментом. В Нью-Йорке обезумевшая толпа до отказа забила Таймс-сквер. Люди толкались, орали, потрясали кулаками в хмурые небеса, распалившись, как загнанные в угол крысы. В Центральном парке более благопристойная толпа молилась, распевала гимны, взывала к Иисусу, оглашая воздух то протестами, то рыданиями.
В это же утро лондонская Пикадилли обагрилась кровью сорока самоубийц. На Трафальгарской площади негде было яблоку упасть. Даже знаменитые каменные львы скрылись под наплывом обезумевших толп. Кто-то требовал августейшего присутствия Георга Восьмого, кто-то отдавал приказы самому Всемогущему. И вот когда львы, казалось, от страха припали к земле ещё ниже, чем перепуганное человечество, когда побледневшие, покрытые испариной лица были устремлены на ораторов, вещавших, что смерть есть расплата за содеянные грехи, колонна Нельсона переломилась у основания, накренилась, на какое-то мгновение, показавшееся вечностью, застыла, как бы опираясь на другую колонну, образованную людскими воплями, потом рухнула, придавив триста человек. Фонтан эмоций взмыл до небес — утоляющих жажду эмоций!
В то утро мусульмане переходили в христианство, а христиане ударялись в пьянство. Народ метался между церковью и публичным домом, частенько заканчивая психушкой. Грешники спешили омыться святой водой, а праведники — забыться, погрязнув в пороке. Каждый сходил с ума по-своему. Каждый был витонской коровой с набухшим выменем, получившей нужную подкормку.
И все же новость вышла наружу, несмотря на все попытки помешать этому, несмотря на все созданные препятствия. Не все газеты откликнулись на распоряжение правительства отдать первые страницы президентскому воззванию. Многие, решив отстоять независимость прессы или, вернее, тупое упрямство своих владельцев, внесли изменения в предоставленные им копии — добавили юмора или нагнали страха, каждая по своему вкусу, — сохранив таким образом освященную веками свободу допускать
грубые искажения, именуемые свободой печати. Несколько газет наотрез отказались печатать столь очевидную галиматью. Некоторые упомянули новость в редакционных статьях, охарактеризовав ее как явный предвыборный фокус, на который они и не подумают клюнуть. Другие же честно старались сделать все возможное, но это им не удалось.
«Нью-Йорк тайме» вышла с опозданием, известив читателей, что ее утренний выпуск не увидел свет в связи с «внезапными потерями в штате». В то утро в редакции умерло десять сотрудников.
«Канзас-Сити стар» вышла вовремя, громогласно требуя ответа на вопрос: что за очередную утку, рассчитанную на выкачивание денег, состряпали в Вашингтоне на этот раз? Ее штат не пострадал.
В Эльмире редактор местной «Газетт» сидел за своим столом. Он был мёртв. Окоченевшие пальцы все ещё сжимали полученную по телетайпу из Вашингтона копию президентской речи. Помощник редактора, попытавшийся взять листок, упал замертво у ног своего шефа. Третий распростерся у дверей — репортер, погибший от безрассудного намерения исполнить долг, за который отдали свои жизни его товарищи.
Радиостанция ВТТЦ взлетела в воздух в тот самый миг, когда ее микрофоны включились и диктор уже открыл рот, чтобы прочитать новости, за которыми должна была последовать речь президента.
В конце недели подвели итог: семнадцать радиостанций в Соединенных Штатах и шестьдесят четыре по всей планете были загадочным образом выведены из строя некими сверхъестественными силами, причём как раз в нужное время, чтобы не допустить трансляции нежелательных для противника новостей. Тяжелые потери понесла и пресса. В критический момент редакционные здания рушились от каких-то неведомых взрывов или же самые информированные члены редакций гибли один за другим.
И все же мир узнал. Он получил ту весть, которую так тщательно готовили. Даже невидимки не вездесущи.
Новость вышла наружу, и несколько избранных почувствовали себя в безопасности. Зато всех остальных охватил ужас.
Билл Грэхем вместе с лейтенантом Волем сидели у профессора Юргенса на Линкольн-паркуэй и просматривали вечерние выпуски всех газет, которые удалось раздобыть.
— Реакция в точности такая, как и следовало ожидать, — заметил Юргенс. — Сплошная мешанина. Вот, взгляните!
Он развернул «Бостон транскрипт». В газете не было никаких упоминаний о невидимых силах, зато три колонки занимала передовая статья, содержавшая яростные нападки на правительство.
«Нас не интересует, правда или ложь — мрачная сенсация, обнародованная нынче утром, — вещал ведущий обозреватель «Транскрипт». — Зато нас интересует, кто за ней стоит. Тот факт, что правительство взяло на себя полномочия, которые избиратели ему никогда не давали, и практически узурпировало первые страницы всех газет страны, мы рассматриваем как первый шаг к диктатуре. Мы наблюдаем тенденцию к методам, которых наша свободная демократическая страна не потерпит никогда, ни на единый миг, и которые столкнутся с нашим непреклонным протестом, пока мы ещё сохраняем свободу голоса».
— Возникает вопрос, чьи взгляды выражает газета, — озабоченно сказал Грэхем. — Можно предположить, что автор писал ее абсолютно честно и с наилучшими намерениями. Вот только неизвестно, действительно ли он так считает, или эти мысли коварно внушены ему извне, но он воспринимает их как свои собственные и верит, что так оно и есть.
— Да, такая опасность существует, — согласился Юргенс.
— По нашим данным, витоны способны склонять общественное мнение в любую сторону, незаметно внушая мысли, которые наилучшим образом служат их целям. Поэтому разобраться, какие взгляды возникли и развились сами по себе, а какие навязаны извне, практически невозможно.
— В этом вся трудность, — подтвердил профессор. — Витоны имеют колоссальное преимущество: ведь они держат человечество в своих руках, разделяя его, несмотря на все наши попытки к объединению. Теперь каждый раз, когда какой-нибудь интриган начнет мутить воду, мы должны задать себе жизненно важный вопрос: кто за этим стоит? — Он нацелил длинный тонкий палец на статью, о которой шла речь. — Вот вам первый психологический удар, нанесенный врагом, первый выпад против замышляемого единства — ловко посеянное подозрение, что где-то якобы таится угроза диктатуры. Добрый старый прием: облить противника грязью. И каждый раз на удочку попадаются миллионы. И всегда будут попадаться — ведь люди скорее поверят выдумке, чем убедятся в правде.
— Да уж… — Грэхем мрачно уставился в газету.
Воль задумчиво наблюдал за ним.
— «Кливленд плейн дилер» придерживается другого мнения, — заметил Юргенс.
Он поднял газету и показал двухдюймовую шапку:
— Вот отличный пример того, как журналисты подают читателям факты. Этот парень возомнил себя сатириком. Он делает тонкие намеки на некую пирушку, состоявшуюся в Вашингтоне пару недель назад, и предлагает для витонов своё название: «вампиры Грэхема». Что касается вас, он полагает, что вы чем-то торгуете, скорее всего очками от солнца.
— Скотина! — возмущённо бросил Грэхем. Уловив смешок Воля, он одарил приятеля таким взглядом, что тот быстренько примолк.
— Да вы не расстраивайтесь, — продолжал Юргенс. — Если бы вам довелось заниматься массовой психологией столько лет, сколько мне, вы давно перестали бы удивляться. — Он похлопал рукой по газете, — Этого следовало ожидать. Журналисты считают, что правда существует только для того, чтобы ее насиловать. А факты они уважают только тогда, когда это им выгодно. В остальных случаях гораздо умнее пичкать читателей всяким вздором. Это поднимает журналиста в собственных глазах и дает ему ощущение превосходства над нами, дураками.
— Увидь они все воочию, превосходства бы у них сильно поубавилось.
— Да нет, навряд ли. — Юргенс на мгновение задумался, потом сказал: — Не хотелось бы впадать в мелодраму, но, будьте добры, скажите, нет ли сейчас поблизости витонов?
— Ни одного, — успокоил его Грэхем, бросив в окно взгляд широко раскрытых сверкающих глаз, — Несколько парят вдали, над крышами домов, ещё два висят высоко в воздухе над дорогой, а здесь их нет.
— Ну и слава богу, — Лицо ученого прояснилось. Он провел пятерней по длинным седым волосам и едва заметно улыбнулся, увидев, что Воль тоже вздохнул с облегчением. — Меня интересует, что нам делать дальше. Теперь мир узнал самое худшее — и что же он намерен предпринять, да и что он сможет предпринять?
— Мир должен не только узнать самое худшее, но и осознать его как суровую и непреложную истину, — убежденно проговорил Грэхем, — Правительство включило в свой стратегический план практически все крупные химические компании. Первый шаг — выбросить на рынок массу дешевых препаратов, входящих в формулу Бьернсена, чтобы весь народ смог сам увидеть витонов.
— Ну и что это нам дает?
— Это дает большой шаг к неизбежному обнародованию всех фактов. Нужно, чтобы в грядущей схватке мы могли опереться на единодушное общественное мнение. Я не имею в виду только нашу страну. Оно должно быть единодушным во всемирном масштабе. Всем нашим вечно грызущимся группировкам — политическим, религиозным и всяким прочим — придётся прекратить раздоры перед лицом нависшей опасности и, объединившись, помочь нам в борьбе, чтобы раз и навсегда покончить с врагом.
— Наверное, вы правы, — неуверенно заметил Юргенс, — вот только…
Но Грэхем продолжал:
— Ещё необходимо собрать как можно больше информации о витонах. Ведь то, что мы знаем о них сегодня, — сущая малость. Нам нужно гораздо больше сведений, а их могут предоставить только тысячи, может быть, даже миллионы наблюдателей. Мы должны как можно скорее уравновесить колоссальное преимущество, которое имеют витоны, уже много веков назад постигшие человеческую природу, и также досконально выведать о них все возможное. Познай своего врага! Бесполезно готовить заговоры и сопротивляться, пока мы не знаем точно, кто нам противостоит.
— Вполне разумно, — согласился Юргенс. — Я не вижу для человечества никакого выхода, пока оно не сбросит это бремя. Только сознаете ли вы, что такое сопротивление?
— Что же это по-вашему? — поинтересовался Грэхем.
— Гражданская война! — Психолог даже взмахнул рукой, стремясь подчеркнуть серьезность своего заявления. — Чтобы получить шанс нанести витонам хотя бы один удар, вам придётся сначала завоевать и подчинить полмира. Человечество разделится на две враждующие половины — уж об этом они позаботятся. И ту половину, которая окажется под витонским влиянием, другой половине придётся одолеть, возможно даже истребить, и не просто до последнего воина, но даже до последней женщины, до последнего ребёнка!
— Неужели все они дадут себя провести? — вставил Воль.
— До тех пор пока люди думают железами, желудками, бумажниками — всем, кроме мозгов, провести их — проще простого, — зло бросил Юргенс. — Они попадаются на каждый ловкий, настойчивый, возбуждающий пропагандистский трюк и всякий раз оказываются в дураках. Возьмите хотя бы японцев. В конце позапрошлого века мы называли их цивилизованным, поэтичным народом и продавали им лом черных металлов и станки. Через десяток лет мы звали их грязным желтобрюхим сбродом. В тысяча девятьсот восьмидесятом мы снова обожали их, лобызали и называли единственными демократами во всей Азии. А к концу века они опять превратились в исчадий ада. Такая же история с русскими: их поносили, расхваливали, опять поносили, снова расхваливали — и все в зависимости от того, к чему призывали народ: поносить или расхваливать. Любой ловкий обманщик может взбудоражить массы и убедить их любить одних и ненавидеть других, смотря что его в данный момент устраивает. И если заурядный мошенник способен разделять и властвовать, что же тогда говорить о витонах! — Он повернулся к Грэхему. — Помяните мои слова, молодой человек: первым и самым труднопреодолимым препятствием станут миллионы истеричных дуралеев, наших же собратьев.
— Боюсь, что вы правы, — неохотно признал Грэхем.
Юргенс действительно оказался прав, ещё как прав. Через семь дней формула Бьернсена поступила на рынок, причём в огромных количествах. А на восьмой день рано утром последовал первый удар. Он грянул с такой разрушительной силой, что человечество было парализовано, как при психической атаке.
На лазурное небо, обрызганное розоватым светом утреннего солнца, невесть откуда низверглись две тысячи огненных струй. Спускаясь все ниже, они бледнели, расплывались и наконец превратились в мощные выхлопы незнакомых желтых стратопланов.
Внизу лежал Сиэтл. Его широкие улицы были ещё совсем малолюдны. Из печных труб поднимались редкие кудрявые дымки. Множество изумленных глаз устремились в небо, множество спящих заворочались в своих постелях, когда воздушная армада с ревом пронеслась над Паджет-саунд и обрушилась на город. Стремительный бросок — и рев перешёл в пронзительный вой. Желтая свора промчалась над самыми крышами домов. На нижних поверхностях обрубленных крыльев уже можно было разглядеть эмблемы в виде пламенеющих солнц. От стройных, удлиненных корпусов стали парами отделяться какие-то черные зловещие предметы. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, они беззвучно падали вниз. И сразу же дома превратились в бешено крутящиеся вихри пламени, дыма, обломков дерева и кирпича.
Шесть ужасных минут Сиэтл содрогался от серии мощных взрывов. Потом две тысячи желтых смертей, как адские призраки, взмыли в извергнувшую их стратосферу.
Четыре часа спустя, когда улицы Сиэтла ещё сверкали от осколков битого стекла, а уцелевшие жители ещё стонали среди развалин, атака повторилась. На этот раз пострадал Ванкувер. Пике, шестиминутный ад — и снова ввысь. Медленно, словно неохотно, густеющие струи реактивных выхлопов растворялись в верхних слоях атмосферы. А внизу лежали изрытые улицы, обращенные в руины деловые кварталы, разрушенные жилые дома, вокруг которых бродили враз постаревшие мужчины, рыдающие женщины, плачущие дети; многие были ранены. То здесь, то там слышался неумолчный крик, будто чья-то навеки проклятая душа претерпевала все муки ада. То здесь, то там звучал короткий отклик, приносивший покой и облегчение тем, кто в них так нуждался. Маленькая свинцовая пилюля служила долгожданным лекарством для смертельно искалеченных.
Вечером того же дня, во время сходной и столь же эффективной атаки на Сан-Франциско, правительство Соединенных Штатов официально опознало агрессоров. Для опознания могло бы вполне хватить эмблем на их машинах, но весть, которую они несли, была слишком невероятна, чтобы поверить. К тому же власти ещё не забыли те дни, когда считалось выгодным наносить удар под флагом любой страны, кроме своей собственной.
И все же догадка оказалась верной. Имя врага — Азиатское Сообщество, с которым у Соединенных Штатов были, казалось бы, самые что ни на есть дружеские отношения.
Отчаянная радиограмма с Филиппин подтвердила истину. Манила капитулировала. Боевые корабли Сообщества, его самолеты и сухопутные войска наводнили весь архипелаг. Филиппинская армия больше не существовала, а Тихоокеанский флот Соединенных Штатов, который проводил маневры в тех краях, подвергся нападению, как только поспешил на помощь союзникам.
Америка схватилась за оружие, а ее лидеры собрались на совещание, чтобы обсудить новую, так внезапно вставшую перед ними проблему. Богатые прожигатели жизни пытались увильнуть от призыва. Сектанты, исповедующие конец света, удалились в горы и там ожидали пришествия архангела Гавриила, который одарит их всех нимбами. Остальные, широкие массы, готовящиеся принести себя в жертву, боязливо перешептывались, задавая друг другу вопросы:
— Почему они не используют атомные бомбы? Потому что их нет, или они просто опасаются, что у нас их больше?
Но дело было даже не в атомных бомбах. Вне всяких сомнений, жестокое, ничем не мотивированное нападение было спровоцировано витонами. Как же им удалось так распалить и науськать Азиатское Сообщество, обычно пребывающее в полудремотном состоянии?
Ответ на этот вопрос дал пилот-фанатик, сбитый во время безумного одиночного налета на Денвер.
— Пришло время, когда наш народ должен получить своё законное наследство, — заявил он — На нашей стороне невидимые силы. Они помогают нам, направляя к божественно предопределенному уделу. Настал Судный день, и кротким предстоит унаследовать землю. Разве наши святые, узрев эти маленькие солнца, не распознали в них духов наших славных предков? — вопрошал он с уверенностью человека, не сомневающегося в ответе, —
Разве солнце — не наш древний символ? Разве мы не дети солнца, которым после смерти суждено самим превратиться в маленькие солнца? Что есть смерть, как не обычный переход из царства бренной плоти в небесное царство сияющего духа, где нас вместе с нашими досточтимыми отцами и благородными отцами наших отцов ждёт великая слава? Путь Азии отмечен свыше, — с безумным видом выкрикивал фанатик, — путь, что благоухает райскими цветами прошлого и порос недостойными плевелами настоящего! Убейте же меня, убейте, чтобы я смог по праву занять своё место в ряду предков, ибо только они одни могут благословить мое нечистое тело!
Вот такой мистический вздор нес пилот-азиат. Весь его континент воспламенился этой бредовой мечтой, коварно взращенной и тонко привитой умам людей невидимыми силами, завладевшими Землей задолго до правления династии Мин, силами, которые досконально изучили людей-коров и знали, когда и где дергать их набухшее вымя. Столь блестящая идея — выдать себя за духа предков — делала честь дьявольской изобретательности витонов.
Пока Западное полушарие срочно мобилизовывало все силы, преодолевая постоянные и необъяснимые препятствия, а Восточное развертывало священную войну, лучшие умы Запада неистово бились над тем, как бы опровергнуть безумную идею, навязанную азиатскому миру, и донести до него ужасную истину.
Но тщетно! Разве не западные ученые впервые обнаружили маленькие солнца? Как же они могут теперь оспаривать их существование? Так вперёд, к победе!
Охваченные духовной горячкой орды азиатов кипели и бурлили, выйдя из своего обычного миролюбивого состояния. Глаза сверкали, но не мудростью, а неведением, души следовали «божественному промыслу». Лос-Анджелес был опален низвергшимся с небес огненным вихрем. Первый же вражеский пилот-одиночка, добравшийся до Чикаго, взорвал небоскреб, перемолов тысячу тел со сталью и бетоном, пока робот-перехватчик успел сбить его на лету.
До 20 августа ни одна из сторон так и не прибегла ни к атомным бомбам, ни к отравляющим газам, ни к биологическому оружию. Каждая опасалась возмездия, и это было самой эффективной защитой. Война, хоть и кровавая, пока оставалась «странной войной».
Тем не менее азиатские войска целиком захватили Калифорнию и южную половину Орегона. Первого сентября воздушные и подводные суда сократили рейды через Тихий океан, чтобы уменьшить все растущие потери. Довольствуясь укреплением и обороной огромного плацдарма, завоеванного на американском континенте, Азиатское Сообщество развернуло наступление в противоположном направлении.
Его победоносные войска хлынули на восток. В них влились обезумевшие армии Вьетнама, Малайзии, Сиама. Двухсоттонные танки на широченных гусеницах с грохотом карабкались на горные перевалы, а когда застревали, толпы народа толкали их вперёд. Механические кроты прогрызали широкие просеки в непроходимых джунглях, бульдозеры собирали отходы и сгребали в кучи, а огнеметы — сжигали. Небо так и кишело стратопланами. Азиаты побеждали числом. В их распоряжении было надежное оружие, доступное каждому, — собственная плодовитость.
Чудовищное скопление людей и машин наводнило Индию. Ее население, испокон веков исповедавшее мистицизм и к тому же воодушевленное витонами, встретило завоевателей с распростертыми объятиями. Сразу триста миллионов индусов записались в добровольцы. Они влились в восточную армаду, и с ними уже четверть человечества стала послушно исполнять волю Властелинов Земли.
Но не все упали на колени и склонили головы. Витоны с дьявольской хитростью умножили урожай эмоций, вдохновив на сопротивление мусульман Пакистана. Восемьдесят миллионов стеной встали на защиту Персии и преградили путь захватчикам. Весь остальной мусульманский мир был готов выступить в поддержку. Люди бешено сражались и гибли во имя Аллаха, и Аллах бесстрастно способствовал насыщению витонов.
Короткая передышка, вызванная перемещением театра боевых действий, позволила Америке перевести духи оправиться от первого потрясения. Пресса, поначалу занятая исключительно освещением всех подробностей конфликта, теперь сочла уместным уделить некоторое внимание и другим темам, в частности экспериментам Бьернсена, а также старым и новым сведениям о деятельности витонов.
Вдохновившись коллекцией вырезок, собранной Бичем, некоторые газеты провели ревизию своих собственных архивов в надежде обнаружить сходные случаи, которые когда-то остались незамеченными. Началась повальная охота за давно забытыми фактами. Одни вели ее, желая найти подтверждение собственным излюбленным теориям, другие преследовали более серьезные цели — получить ценные сведения о витонах.
«Геральд трибьюн» высказала мнение, что не все люди одинаково воспринимают один и тот же диапазон электромагнитных частот, и объявила, что некоторые наделены более широким зрительным восприятием. «Такие особо зоркие индивиды, — утверждала «Геральд трибьюн», — уже давно и не раз улавливали смутные образы витонов, только не могли их опознать». Несомненно, именно эти мимолетные впечатления породили разнообразные легенды о привидениях, духах, джиннах и прочие «предрассудки». Из этой теории напрашивался вывод, что все спириты — слаженная команда витонских марионеток, но «Геральд трибьюн» на этот раз решила не щадить религиозных чувств.
Только год назад эта же «Геральд трибьюн» сообщала о странно окрашенных огоньках, плывших по небу над Бостоном, штат Массачусетс. Насколько удалось проследить, сообщения о похожих огнях поступали в разное время, причём удивительно часто. Все репортажи отличало одно: научный мир, всегда кичившийся своей любознательностью, не проявил к ним ни малейшего интереса. Все специалисты отмахнулись от этих огней как от непонятных явлений, начисто лишенных смысла и не заслуживающих дальнейшего исследования.
Вот примеры. Февраль 1938 года — разноцветные огни замечены над Дугласом, остров Мэн. Ноябрь 1937-го — падение огромного светящегося шара напугало жителей Донагхади, в Ирландии. В это же время по воздуху проплывали другие светящиеся шары, поменьше. Май 1937-го — трагическая гибель немецкого трансатлантического дирижабля «Гинденбург», которую приписали «огням святого Эльма». Ученые навесили на этот загадочный случай этикетку — и снова погрузились в дремоту. Июль 1937-го — Чэгэм, штат Массачусетс: радиостанция морской корпорации сообщила о радиограмме с британского грузового корабля «Тотжимо», переданной американским судном «Скэнмейл». В ней говорилось о загадочных цветных огоньках, замеченных в пятистах милях от Кейп-Рейс, Ньюфаундленд.
«Нью-Йорк тайме», 8 января 1937 года: ученые, устав считать ворон, вывели новую теорию, объясняющую голубые огни и «сходные электрические явления», которые часто наблюдались близ Хартума в Судане и Кано в Нигерии.
«Рейнолдс ньюс», Британия, 29 мая 1938 года: девять человек пострадали от какого-то загадочного объекта, упавшего с неба. Один из пострадавших, некий м-р Дж. Херн, описывал его как «огненный шар».
«Дейли телеграф», 8 февраля 1938 года: сообщение о сверкающих шарах, замеченных многими читателями во время потрясающего северного сияния, которое в Англии вообще большая редкость.
«Уэстерн мейл», Уэльс, май 1933-го над озером Бала в Среднем Уэльсе наблюдались фосфоресцирующие шары.
«Лос-Анджелес игзэминер», 7 сентября 1935 года: нечто, напоминающее «пеструю вспышку молний», средь бела дня упало с неба в Сентервилле, штат Мэриленд, сбросило мужчину со стула и подожгло стол.
«Ливерпульское эхо», Британия, 14 июля 1938 года: нечто, по описанию свидетелей, похожее на большой голубой шар, проникло в шахту номер три рудника Болд Коллиери, Сент-Хеленс, Ланкашир, воспламенило скопившиеся в ней рудничные газы и вызвало «таинственный взрыв». Семнадцатого января 1942 года в Северной Ирландии голубые огни, не замеченные радарами, вызвали вой сирен противовоздушной обороны. В небо поднялись самолеты-перехватчики, но ни одна бомба не была сброшена и ни один самолет не был сбит. В газеты эта новость не попала и была расценена как очередная вылазка немцев. Четырьмя месяцами раньше берлинская артиллерия дала залп по «навигационным огням», хотя никаких самолетов над городом не было.
В «Сидней геральд» и «Мельбурн лидер» было напечатано множество пространных сообщений о сияющих шарах, или шаровых молниях, которые по непонятным причинам наводнили Австралию в 1905 году, особенно в феврале и ноябре. Испуганные антиподы кинулись совещаться. Воины-ветераны заседали на высшем уровне. Один из странных феноменов, зарегистрированный обсерваторией Аделаиды, летел так медленно, что его наблюдали целых четыре минуты, пока он не исчез. Бюллетень Французского астрономического общества, октябрь 1905 года: в Италии, в провинции Калабрия, замечены странные светящиеся объекты. Как сообщила «Иль попало а’Италия», такие же объекты отмечались в той же местности в сентябре 1937 года.
Кто-то отыскал старое издание «Путешествия на «Вакханке»», в котором король Георг Пятый, тогда ещё юный принц, описывал странную вереницу парящих огней, напоминающих «корабль-призрак, весь залитый светом». Его видели двенадцать членов экипажа «Вакханки» в четыре часа утра 11 июня 1881 года.
«Дейли экспресс», Британия, 15 февраля 1923 года: сверкающие огни были замечены в Йоркшире, Англия. «Литерари дайджест», 17 ноября 1925 года: похожие огни замечены в Северной Каролине. «Филд», 11 января 1908 года: светящиеся объекты в Норфолке, Англия. «Дагбладет», 17 января 1936 года: целые сотни блуждающих огоньков в Южной Дании.
Ученые рьяно занимались поисками луковой гнили на высоте двадцати тысяч футов, но блуждающие огоньки так никого и не заинтересовали. И это не их вина: как и все прочие — святые и грешники, — они делали то, к чему их побуждали витоны. «Питерборо эдвертайзер», Британия, 27 марта 1909 года: таинственные огни в небе над Питерборо. Через несколько дней «Дейли мейл» подтвердила это сообщение и дала несколько других репортажей из дальних краев. Должно быть, в марте 1909 года в Питерборо произошел какой-то всплеск эмоций, но ни одна из газет не опубликовала никаких сведений, наводящих на мысль о взаимосвязи между деятельностью людей и витонов.
«Дейли мейл», Британия, 24 декабря 1912 года напечатала статью графа Эрна, в которой описывались сверкающие огни, появлявшиеся на протяжении «семи или восьми лет» в окрестностях Jlox-Эрн в Ирландии. Объект, вызвавший вой сирен в Белфасте в 1942 году, прилетел со стороны Jlox-Эрн. «Берлинер тагеблатг», 21 марта 1880 года: целая стая парящих огней замечена в Каттенау, в Германии. В XIX веке сообщения о светящихся шарах поступали из десятков мест, расположенных в разных точках земного шара: из Французского Сенегала, с болот Флориды, из Каролины, Малайзии, Австралии, Италии и Англии.
«Геральд трибьюн» превзошла всех, издав любовно подготовленный специальный выпуск, содержащий двадцать тысяч ссылок на летающие огни и светящиеся шары, почерпнутых из четырехсот номеров «Даут». Сверх того она дала копию каракулей Уэбба, сфотографированных в параллельных лучах света, сопроводив их мнением редакции: дескать, ученый перед смертью работал в правильном направлении.
Теперь, в свете последних событий, кто бы рискнул утверждать, сколько шизофреников больны по-настоящему, сколько стали жертвами витонского вмешательства и сколько — обычные люди, случайно наделенные необычным зрением?
«Все ли люди, обладающие сверхзрением, так просты, как мы полагали? — перефразируя Уэбба, вопрошала «Геральд трибьюн», — или же они способны воспринимать частоты, недоступные большинству из нас?»
Далее следовали выдержки из статей, раскопанных в старых изданиях. Происшествие с козой, которая гонялась по полю невесть за чем, а потом упала замертво… Происшествие со стадом коров, которое внезапно обезумело от страха и стало бегать вокруг пастбища, услужливо вознося рвущиеся наружу эмоции в небеса. Случай массовой истерии на индюшачьей ферме, где за десять минут спятило одиннадцать тысяч индюков, обеспечив таким образом закуской невидимых странников. Сорок пять сообщений о собаках, которые жалобно выли, поджимали хвосты и уползали на брюхе — неизвестно отчего! Случаи эпидемии бешенства у собак и скота, «слишком многочисленные, чтобы их перечислять». И все они, по утверждению «Геральд трибьюн», доказывают, что глаза у животных устроены по-другому, чем у большинства людей, не считая горстки избранных.
Публика проглотила все эти сообщения, изумилась, ужаснулась и стала днем и ночью трястись от страха. Толпы бледных, перепуганных людей штурмовали аптеки, сметая запасы медикаментов, входящих в формулу Бьернсена, как только они поступали в продажу. Тысячи, миллионы прошли обработку согласно инструкции, начали видеть мир во всей его дьявольской реальности и отбросили последние остатки сомнений.
В английском городе Престоне никто не видел ничего из ряда вон выходящего, пока не оказалось, что местный химический завод противорадиационных препаратов заменил метиленовую синьку толуидиновой. В Югославии некий профессор Зингерсон из Белградского университета послушно обработал себя йодом, метиленовой синькой и мескалем, близоруко взглянул на небо — и не увидел ничего такого, чего не видел раньше, начиная с рождения. Так он и заявил в едкой, саркастической статье, опубликованной итальянской газетой «Доменика дель Корьере». Два дня спустя один американский ученый, путешествующий по свету, убедил газету напечатать его письмо, где советовал добрейшему профессору либо снять очки со свинцовыми стеклами, либо заменить их на линзы из флюорита. Никаких возражений от рассеянного югослава не поступило.
Тем временем на западе Америки устрашающего вида танки совершали пробные броски и беспорядочные рейды через линию огня, сталкивались и превращали друг друга в груды металла. Скоростные стратопланы, вертолеты-корректировщики, изящные истребители и управляемые бомбы утюжили небо над Калифорнией, Орегоном и важными стратегическими пунктами на востоке. До сих пор ни одна из сторон не воспользовалась атомным оружием, опасаясь запустить процесс, остановить который человечество уже не сможет. В основе своей эта война развивалась по принципу предыдущих, столь же или менее кровавых войн: несмотря на более современные методы, несмотря на использование автоматики и роботов, несмотря на развитие вооруженного конфликта, до так называемой кнопочной войны исход дела решали рядовые солдаты, простые пехотинцы.
У азиатов их было вдесятеро больше, и они продолжали множиться, опережая потери.
Пространство сжалось ещё больше, когда через месяц военных действий в бой вступили сверхзвуковые ракеты. Они сновали взад и вперёд над Скалистыми горами, за пределами зрения и далеко за звуковым барьером, чаще всего не попадая в назначенную цель и все же время от времени нанося жестокие удары по густонаселенным районам. Десятимильный промах при дальности полета в тысячу миль или даже две или три тысячи — не такой уж плохой результат. На всем пространстве от Лхасы до Бермуд любой город мог того и гляди с грохотом взлететь в воздух.
Небеса сверкали и пламенели, с чудовищным бесстрастием изрыгая смерть, а люди всех рас и вероисповеданий доживали последние минуты и часы. Защитой им были лишь надежда да неведение: никто не знал, что готовит следующий миг. Земля и небо вступили в сговор, породив ад. Народ принимал свою участь с животным фатализмом, свойственным простому люду, хотя глаза видели больше, чем когда бы то ни было, а разум постоянно сознавал угрозу, более неотвратимую, более ужасную, чем любое порождение рода человеческого.
Больница «Самаритэн» одиноко возвышалась среди развалин. Нью-Йорк жестоко пострадал от азиатского нашествия. Пусковые установки противника продолжали со всех сторон обрушивать на город ракеты дальнего действия. Однако по счастливой случайности больница осталась невредима.
Грэхем остановил свой помятый гиромобиль в трехстах ярдах от главного входа, вылез и оглядел горы обломков, загромоздившие всю улицу.
— Витоны! — предупредил его Воль, который тоже выбрался из машины и стоял, тревожно оглядывая хмурое небо.
Грэхем молча кивнул: он также приметил скопление призрачных шаров, зависших над истерзанным городом. Земля то и дело содрогалась. Казалось, затаившийся в глубине великан тужился под своим земляным покрывалом, изрыгал фонтан камней и кирпича, потом оглушительно ревел от боли. Дюжины шаров, застывших в ожидании, ныряли вниз, стремясь поскорее заглотить его отрыжку. Их пища, сваренная на адском огне, была хорошо приправлена. Витоны пировали, пожирая страдания агонизирующего человечества.
То, что подавляющее большинство людей получило способность видеть врага, совершенно не тревожило голубых вурдалаков. Знал человек о существовании витонов или нет, все равно он не мог противиться алчному призраку, и тот набрасывался на него, запуская в трепещущее тело вибрирующие жгуты энергии, через которые жадно отсасывал нервные токи.
Многие сходили с ума, когда какой-нибудь рыщущий в поисках пищи шар внезапно решал их подоить. Многие сами устремлялись навстречу смерти-избавительнице, при первом же удобном случае кончая жизнь самоубийством. Остальные, все ещё отчаянно цепляясь за остатки разума, крадучись бродили по улицам, жались в тени домов, постоянно боясь ощутить на спине холодок — предвестник приближения жадных щупалец. Дни, когда человек считал себя подобием Божьим, канули в вечность. Теперь каждый был коровой.
Эта странная знобкая дрожь, быстро пробегающая от копчика к затылку, была одним из самых характерных человеческих ощущений задолго до того, как мир узнал о витонах, настолько характерным, что, когда человек вздрагивал, как от озноба, ему зачастую говорили в шутку: «Видать, кто-то ходит по твоей могиле!»
С омерзением, застывшим на нервном худощавом лице, Грэхем торопливо взбирался на груду битого камня и стекла. Ноги скользили и срывались, вниз сыпались комья земли, ботинки припорошило белой пылью. Он все лез и лез. Ноздри его раздувались — в них заползал едкий, неистребимый запах разлагающейся человеческой плоти, перемолотой с мусором. Вот он взобрался на самый верх, огляделся и скачками понесся по склону вниз. Вздымая облако пыли, Воль поспешил за ним.
Они быстро пересекли изрытый воронками тротуар и вошли в пролом, зияющий на месте ворот. Едва успев свернуть на усыпанную гравием дорогу, ведущую к подъезду больницы, Грэхем услышат приглушенный возглас, вырвавшийся у его спутника:
— Силы небесные! Билл, две твари гонятся за нами!
Стремительно обернувшись, Грэхем увидел два зловеще сверкающих голубых шара, пикирующих прямо на них. Их разделяло ярдов триста, но витоны неумолимо приближались, ускоряя полет. Их безмолвная атака внушала ужас.
Воль промчался мимо, сдавленно бросив: «Скорее, Билл!» Ноги его мелькали с прямо-таки нечеловеческой скоростью.
Грэхем бросился за ним, ощущая, как сердце бешено колотится о ребра.
Если один из преследователей настигнет кого-то из них и прочитает мысли своей жертвы, он сразу же распознает лидера сопротивления. Единственное, что спасало их до сих пор, — неумение витонов различать людей. Ведь даже от ковбоев огромного ранчо Кинг-Клебер трудно ожидать, чтобы они знали и различали каждое животное в отдельности. Только поэтому им пока и удавалось ускользать от дьявольских пастухов. Но именно пока…
Грэхем мчался как угорелый, отлично сознавая, что убегать бесполезно, что здесь, в больнице, нет никакой надежды на спасение, никакой защиты, никакого прибежища от превосходящего во всех отношениях противника, — и все же ноги сами несли его вперёд. Воль опережал его на корпус: стремительно нагоняющие преследователи отставали всего на двенадцать ярдов. Сохраняя ту же дистанцию, они влетели в парадную дверь, почти не заметив ее, и с топотом пронеслись через вестибюль. Вспугнутая сиделка, вытаращив глаза, уставилась на них, потом прикрыла ладонью рот и вскрикнула.
Совершенно беззвучно, с леденящей душу неотвратимостью, шары миновали девушку, нырнули за угол и устремились по коридору, куда только что свернули их жертвы.
Краем глаза Грэхем уловил приближающиеся огни и отчаянно ринулся в следующий проход. Расстояние сократилось до семи ярдов и быстро убывало. Он увернулся от практиканта в белом халате, перепрыгнул через длинную, низкую каталку на толстых шинах, которая выезжала из ближайшей палаты, распугав этим бешеным кульбитом стайку медсестер.
Блестящий паркет сослужил друзьям предательскую услугу. Форменные ботинки Воля поехали по гладкому полу, он поскользнулся на бегу, тщетно попытался удержаться на ногах и рухнул с грохотом, от которого содрогнулись стены. Не успев затормозить, Грэхем налетел на него, покатился по скользкой поверхности и врезался в дверь. Дверь заскрипела, застонала и распахнулась настежь.
Грэхем резко обернулся, ожидая встречи с неизбежным. Плечи свело от напряжения. Вдруг его сверкающие глаза раскрылись от изумления. Наклонившись, он помог Волю встать и указал на противоположный конец коридора.
— Черт! — выдохнул он. — Вот черт!
— Что такое?
— Они завернули за угол и остановились как вкопанные. Мгновение повисели там, слегка потемнели и рванули обратно, будто за ними погнался сам дьявол.
— Ну и повезло же нам, — отдуваясь, проговорил Воль.
— Но почему же они дали деру? — недоумевал Грэхем. — Никогда не слышал, чтобы витоны, начав преследование, отступали от задуманного и упускали жертву. Что же произошло?
— Меня можешь не спрашивать. — Даже не стараясь скрыть облегчение, Воль энергично стряхивал пыль. — Может быть, мы пришлись им не по вкусу. Вот они и решили, что стоит отыскать закуску получше. Откуда мне знать — я ведь не кладезь премудрости.
— Они часто отступают в спешке, — произнёс у них за спиной ровный спокойный голос. — Такое случалось уже не раз.
Повернувшись на каблуках, Грэхем увидел ее у двери, в которую только что врезался. Свет, лившийся из комнаты, золотым сиянием обрамлял ее темные кудри. Безмятежные глаза были устремлены прямо на него.
— А вот и наша хирургическая красотка, — с напускной веселостью обратился он к Волю.
— Что да — то да! — ответил тот, оценивающе оглядев девушку с ног до головы.
Девушка вспыхнула и взялась за ручку двери, как будто собираясь ее закрыть.
— Когда вам вздумается нанести официальный визит, мистер Грэхем, потрудитесь появляться пристойно, а не вламываться, как тонна кирпичей, — Она бросила на него ледяной взгляд. — Помните: здесь больница, а не джунгли.
— Едва ли в джунглях валяются тонны кирпичей, — парировал он. — Нет-нет, пожалуйста, не закрывайте дверь. Нам тоже сюда.
Грэхем вошёл, Воль — за ним. Оба старались не замечать веявшего от нее холода. Они уселись за ее стол; Воль обратил внимание на стоящую фотографию.
— «Гармонии от папы», — прочитал он. — Гармония? Интересное имя. Ваш папа — музыкант?
Доктор Кертис слегка оттаяла. Подвинув к себе стул, она улыбнулась и сказала:
— Да нет. Наверное, просто имя понравилось.
— Вот и мне тоже нравится, — заявил Грэхем, исподтишка наблюдая за девушкой. — Надеюсь, оно нас вполне устроит.
— Нас? — Ее тонкие брови слегка приподнялись.
— Да, — дерзко ответил он, — В один прекрасный день.
Температура в комнате сразу упала градусов на пять. Она спрятала обтянутые шелковыми чулками ноги под стул, подальше от его жадных взглядов. Вдруг здание содрогнулось, с небес донесся отдаленный гул. Все трое сразу посерьезнели.
Подождав, пока гул замер вдали, Грэхем заговорил:
— Послушайте, Гармония… — Он прервался и спросил: — Ведь вы не станете возражать, если я буду называть вас Гармонией? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Вы что-то сказали насчет того, что витоны часто пускаются наутек.
— История очень загадочная, — подтвердила доктор Кертис. — Я не знаю, как это объяснить, да у меня и времени не было разбираться. Могу сказать только одно: сразу же после того, как персонал больницы получил способность видеть витонов, мы обнаружили, что они часто наведываются сюда, притом в больших количествах. Пробираются в палаты и паразитируют на пациентах, страдающих от сильных болей. От них мы, конечно, это тщательно скрываем.
— Понимаю.
— Персонал они почему-то не трогают. — Она вопросительно посмотрела на гостей. — Вот только почему — не знаю.
— Да потому, что для них малоэмоциональные люди — все равно что бесполезные сорняки, — сказал Грэхем, — особенно там, где полно вкусных, зрелых, сочных плодов. Ваши палаты — настоящие фруктовые сады!
На ее гладком овальном личике мелькнуло отвращение, вызванное столь грубым сравнением.
— Иногда мы замечаем, что все шары, находящиеся в здании, начинают поспешно удирать и потом какое-то время не появляются, — продолжала она. — Так бывает по три-четыре раза на дню. Сейчас был как раз такой случай.
— Вполне вероятно, что он спас нам жизнь.
— Возможно, — согласилась она с подчеркнутым безразличием, которое, однако, никого не обмануло.
— Скажите, доктор… то есть… Гармония, — он грозно глянул на Воля, расплывшегося в ухмылке, — а не совпадало ли каждое их бегство с чем-нибудь особым в больничном распорядке? Может быть, пациентам давали какие-то лекарства, или включалась рентгеновская аппаратура, или открывали бутылки с какими-то химикатами?
Она ненадолго задумалась, казалось, забыв о пристальном взгляде собеседника. Потом встала, порылась в картотеке, позвонила по телефону, переговорила с кем-то, находящимся в другой части здания. Когда она закончила разговор, на лице ее появилось довольное выражение.
— Очень глупо с моей стороны, но, должна признаться, сама я до этого не додумалась.
— Так что же это? — нетерпеливо спросил Грэхем.
— Аппарат УВЧ-терапии.
— Вот эго да! — Он хлопнул себя по колену и наградил заинтригованного Воля торжествующим взглядом. — Установка для прогреваний! Она что, не заэкранирована?
— Нам так и не удалось заэкранировать ее как следует. Хотя мы пытались, потому что она создает на экранах местных телевизоров помехи в виде сетки. Но аппарат такой мощный, что его излучение проникает повсюду. Все наши усилия пошли прахом, и, как я понимаю, недовольным пришлось заэкранировать свои приемники.
— А какая у него длина волн? — допытывался Грэхем.
— Один и двадцать пять сотых метра.
— Эврика! — Он вскочил на ноги, готовый ринуться в бой. — Наконец-то у нас есть оружие!
— О каком оружии ты говоришь? — Воль не очень-то разделял его восторг.
— Витонам это не по вкусу. Ведь мы сами видели, да? Одному небу известно, как эти волны влияют на их органы чувств. Может быть, они ощущают их как невыносимый жар или то, что у витонов соответствует омерзительному запаху. Как бы то ни было, можно с удовлетворением отметить, что они предпочитают убраться подобру-поздорову. А все, что рождает у них желание поскорее смыться, само собой, становится оружием.
— Как знать, может, ты попал в точку, — изрёк Воль.
— Но если это оружие или хотя бы потенциальное оружие, почему же витоны его не уничтожили? — скептически заметила доктор Кертис. — Ведь они без малейших колебаний уничтожают все, что сочтут нужным. Почему же тогда они не тронули то, что угрожает их жизни, — если, конечно, оно и вправду угрожает?
— Чтобы привлечь внимание отчаявшегося человечества к кабинетам физиотерапии, нельзя придумать ничего лучшего, чем начать их крушить.
— Теперь понятно. — В ее больших темных глазах читалось раздумье. — Их хитрость просто невероятна. Они все время опережают нас на несколько ходов.
— Опережали, — поправил ее Грэхем. — Зачем жить прошлым, когда есть будущее? — Он снял телефонную трубку. — Необходимо срочно сообщить об этом Лимингтону. Может быть, наша новость — настоящая бомба. Может быть, она именно то, на что я так надеюсь, и спаси нас Бог, если я ошибаюсь! К тому же его технарям, возможно, удастся соорудить такой аппарат для защиты участников сегодняшней встречи.
На маленьком экране появилось усталое, измученное лицо Лимингтона. Выслушав торопливый отчёт Грэхема, он несколько приободрился. Переговорив, Грэхем обратился к доктору Кертис:
— Сегодня в девять часов вечера в подвальном этаже здания Национальной страховой компании на Уолтер-стрит состоится научное совещание. Я хотел бы вас пригласить.
— Буду готова к половине девятого, — пообещала она.
Профессор Чедвик уже дошел до середины своей речи, когда
Билл Грэхем, Гармония Кертис и Арт Воль тихонько прошли по центральному проходу и сели на свои места. Подвал был набит битком, все сидели молча, внимательно слушая.
Полковник Лимингтон, сидевший в первом ряду с краю, обернулся и, желая привлечь внимание Грэхема, указал пальцем на большой шкаф, застывший, как часовой, у единственной двери. Грэхем понимающе кивнул.
Держа в одной руке свернутую в трубку газету, а другой делая энергичные жесты, профессор Чедвик говорил:
— Вот уже пару месяцев как «Геральд трибьюн» раскапывает многочисленные факты и все ещё не дошла даже до середины.
Материалов такая масса, что остается только дивиться, насколько открыто витоны делали своё дело в полнейшей уверенности, что люди ничего не подозревают. Должно быть, мы казались им абсолютно безмозглыми.
— Так оно и есть, — раздался насмешливый голос из задних рядов.
Чедвик не стал спорить и продолжал:
— Их метод таков: они «объясняют» собственные ошибки, упущения, промахи и недосмотры, внушая нам суеверные мысли в качестве их «оправдания», и подкрепляют эти мысли, творя по мере необходимости так называемые чудеса, а также устраивая полтергейсты и спиритические феномены, когда мы сами на них напрашиваемся. Все это делает честь сатанинской изобретательности коварных тварей, которых мы называем витонами. А в качестве средоточия своих психических уловок, призванных вконец нас заморочить, они выбрали исповедальни и спиритические сеансы. И священник, и медиум стали их союзниками в дьявольском стремлении не допустить прозрения слепых толп. — Он насмешливо взмахнул рукой — Ну а особо зоркие всегда могли заглотить их наживку: явления Пресвятой Богородицы и других святых, грешников или теней почивших. Вперёд, ребята, спешите видеть!
Кто-то невесело рассмеялся, и этот холодный, безжалостный смешок резанул по нервам слушателей.
— Ну а если говорить серьезно, сведения, собранные «Геральд трибьюн», есть не что иное, как свидетельство человеческого легковерия, свидетельство того, как множество людей может смотреть в лицо фактам — и отрицать их! Свидетельство того, как люди могут видеть рыбу и называть ее мясом или птицей, в зависимости от установок их косных пастырей, таких же близоруких, как они сами. Или из жалкого страха потерять невидимое место в призрачных небесных чертогах, или из наивной веры, что боженька может не выдать им крылья, посмей они заикнуться, будто картина мира, которая, по его авторитетному утверждению, ниспослана прямиком из рая, на самом деле восходит прямехонько из ада. — Он замолчал, потом тихо, но достаточно слышно добавил: — Не зря ведь говорят, что дьявол — извечный лжец!
— Согласен, — зычным голосом произнёс Лимингтон, нимало не заботясь о том, что выступление ученого могло лично задеть кое-кого из собравшихся.
— Я и сам обнаружил массу убедительных фактов, — продолжал Чедвик, — К примеру, в начале тысяча девятьсот тридцать восьмого года существа, которых мы теперь знаем как витонов, частенько наведывались в район реки Фрэйзер в Британской Колумбии. Время от времени сообщения о них попадали в газеты. Заметка в «Бритиш юнайтед пресс» от двадцать первого июля тысяча девятьсот тридцать восьмого года утверждает, что опустошительные лесные пожары, бушевавшие тогда на Тихоокеанском побережье Северной Америки, были вызваны некими объектами, которые описывают как «сухие молнии» и называют доселе неведомым феноменом.
В тысяча девятьсот тридцать пятом году в индийском Мадрасе объявилась эзотерическая секта поклонников летающих шаров. Члены секты, по всей вероятности, могли видеть объекты своего поклонения, совершенно незримые для неверующих. Попытки сфотографировать эти предметы неизменно заканчивались неудачей, хотя и я, и вы знаете, что получилось бы на снимках, имей фотографы эмульсию Бича.
«Лос-Анджелес игзэминер» за середину июня тысяча девятьсот тридцать восьмого года сообщает о случае, аналогичном тому, который произошел с покойным профессором Мейо. В статье, озаглавленной «Смертельный прыжок выдающегося астронома», рассказывается, что доктор Уильям Уолес Кэмбел, почетный профессор Калифорнийского университета, погиб, выбросившись с четвертого этажа из окна своей квартиры. Его сын объяснил поступок отца боязнью слепоты. Лично я полагаю, что его страх мог быть связан с тревогой по поводу зрения, но совсем не в том смысле, в каком ее поняли окружающие.
Не обращая внимания на одобрительный гул аудитории, профессор Чедвик продолжал:
— Хотите — верьте, хотите — нет, но у одного человека экстрасенсорное восприятие, или «широкозоркость», была настолько развита, что он сумел написать превосходную картину, изображающую стаю витонов, парящих над зловещего вид а местностью. Как будто почувствовав их хищный нрав, он включил в пейзаж ястреба. Картина называется «Долина сновидений»; она была впервые выставлена в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, а сейчас находится в Англии, в Галерее Тейт. Ее автор, Пол Нэш, несколько лет спустя внезапно умер.
Глядя на Грэхема, профессор сказал:
— Все доказательства, которые нам удалось собрать, несомненно свидетельствуют о том, что витоны есть существа, состоящие из первичной энергии, сохраняющей состояние, одновременно компактное и уравновешенное. Это не твердое тело, не жидкость и не газ. Не животное, не растение и не минерал. Они представляют собой иную, неведомую ранее форму бытия, сходную с шаровыми молниями и другими подобными феноменами. Только они — не материя в общепринятом смысле слова, они — нечто иное, неизвестное нам, но отнюдь не сверхъестественное. Возможно, это какой-то смешанный волновой комплекс, который сегодня невозможно исследовать никакой доступной нам аппаратурой. Мы уже знаем: они настолько необычны, что все наши попытки подвергнуть их спектроскопическим исследованиям оказались тщетными. Мне кажется, что единственное возможное оружие, которое мы можем против них обратить, — это нечто способное оказать влияние на их собственное состояние, то есть какая-то форма энергии, например излучение, имеющее гетеродинный эффект, нечто такое, что сможет нарушить природные вибрации витонов. Открытие, которое не далее как сегодня сделал мистер Грэхем из Разведывательной службы, полностью подтверждает данную теорию. — Подняв руку, он поманил Грэхема и, заканчивая своё выступление, сказал: — А теперь я попрошу мистера Грэхема поделиться с вами той ценной информацией, которую он получил. Уверен, что он и впредь сможет нам помогать, внося полезные предложения.
Громким, уверенным голосом Грэхем пересказал им случай, произошедший с ним несколько часов назад.
— Совершенно необходимо, — сказал он, — немедленно начать интенсивную работу по исследованию ультракоротких волн, излучая их через радиомаяки, и определить, какие именно частоты — если таковые имеются — губительны для витонов. На мой взгляд, желательно оборудовать подходящую лабораторию в каком-нибудь отдаленном, безлюдном месте, в стороне от боевых действий, поскольку витоны, по нашим наблюдениям, скапливаются там, где особенно многолюдно, и очень редко посещают ненаселённые районы.
— Прекрасная идея! — Лимингтон встал и с высоты своего роста оглядел сидящую аудиторию. — Установлено, что численность витонов составляет от одной двадцатой до одной тридцатой населения Земли. Можно с уверенностью сказать, что большинство из них слоняется вокруг плодотворных источников человеческой и животной энергии. Лаборатория, спрятанная в пустыне, где урожай эмоций скуден, может годами не привлекать их внимания, а следовательно, избежать нападения.
Собравшиеся ответили громким гулом одобрения. Впервые с начала ускоренного Бьернсеном кризиса появилось ощущение: человечество на верном пути, оно сможет раз и навсегда сбросить многовековое иго. И тут же, как бы напоминая о том, что оптимизму должна сопутствовать осторожность, земля содрогнулась, снаружи донесся приглушенный грохот, за которым последовал запоздалый вой с небес, объяснивший его причину.
Лимингтон уже подыскал подходящее место для устройства того, что со временем должно было стать первым оплотом сопротивления. Не обращая внимания на шум, шеф секретной службы по-отечески улыбнулся своему протеже, который все ещё стоял на возвышении. Он уже знал, что его план пройдет и Грэхем сыграет в нем роль, которая как нельзя лучше укрепит репутацию его ведомства. От своих парней Лимингтон неизменно требовал одного: отдавать избранной цели душу и тело — не больше и не меньше. И всегда получал то, что требовал.
— Бесполезно биться с азиатами, не пытаясь одновременно сокрушить их коварных повелителей. Уничтожить витонов — значит устранить источник заблуждения наших врагов и вернуть им рассудок. Ведь эти азиаты — такие же люди, как и мы с вами. Избавьте их от бредовых мечтаний, и ярость их сразу утихнет. Давайте же нанесем удар, дав миру единственный ключ, который мы держим в руках.
— Почему бы не собрать всех ученых и не засадить их за работу? — раздался голос из зала.
— Будьте уверены, мы это сделаем, но, как мы уже убедились на своем горьком опыте, тысяча рассредоточенных экспериментов куда безопаснее, чем один, проводимый тысячей участников.
Пусть же весь западный мир возьмется за дело — тогда никто, будь он видимый или невидимый, не сможет помешать нашей окончательной победе!
Собравшиеся одобрительно зашумели. Грэхем рассеянно смотрел на шкаф, стоявший на страже у единственной двери. Воспоминание о Биче отозвалось в памяти тупой болью. А ведь были и другие, столь же трагические воспоминания: профессор Мейо, как тряпичная кукла застывший на мостовой, безрассудный бросок Дейкина навстречу ужасной гибели, дьявольски сосредоточенный взгляд страдальца с воображаемой собакой в животе, убийственный грохот, с которым Корбетт врезался в стену, черный стяг из взбесившихся атомов, развевающийся над Силвер-Сити.
Но не стоит портить людям настроение в редкие минуты энтузиазма. Все равно исследование ультракоротких волн может продвигаться лишь в двух направлениях — верном и неверном, это ясно как божий день. Неверное значило бы вечное рабство, в то время как первые же проблески верных результатов могут повлечь за собой безжалостное истребление каждого экспериментатора, который окажется близок к успеху.
Перспектива сулила гибель, гибель каждого талантливого ученого, находящегося на переднем краю призрачной битвы. Грэхем не мог найти в себе силы высказать эту страшную истину. Аудитория затихла, и он сошел с возвышения. Тишина была нарушена привычным напоминанием о затаившейся поблизости смерти.
Пол подскочил на шесть дюймов и медленно опустился. Обитатели подземелья застыли в напряженных позах. Сквозь толстые стены до них донесся неистовый грохот рушащейся кладки. С неба грянул злобный рев, как будто сам Творец ликовал, глядя, как корчатся в смертных муках его собственные детища. После краткого затишья раздался более приглушенный грохот. По улицам неслась боевая техника в поисках новых просторов, чтобы и дальше сеять разруху, кровь и страдания.
Сангстер был озабочен и не старался это скрыть. Он сидел за своим столом в офисе Ведомства целевого финансирования, находившемся в здании Манхэттенского банка, и, глядя на Грэхема, Воля и Лимингтона, говорил, не обращаясь ни к кому из них в отдельности:
— Вот уже целых двенадцать дней, как международное радиовещание предоставило свои каналы всем, кому угодно — от радиолюбителей до производителей радиоаппаратуры, — раздраженно заявил он. — Ну и что же, кто-нибудь помешал этой всеобщей перекличке? Никто! Да если бы исследование коротких волн представляло для витонов угрозу, они бы все вверх дном перевернули, чтобы его сорвать. Они бы вычислили всех специалистов-радиотехников и взялись за них. Ни одного уже давно не осталось бы в живых. Но витоны не проявили никакого внимания. Так что мы с равным успехом могли бы надеяться уничтожить их при помощи какого-нибудь волшебного слова. Напрашивается вывод, что мы на ложном пути. А вдруг они шарахались от установок физиотерапии просто для того, чтобы направить нас по ложному следу? Вдруг они теперь исподтишка посмеиваются над нами? Не нравится мне это, совсем не нравится.
— А вдруг они хотят, чтобы мы именно так и думали? — спокойно спросил Грэхем.
— Да? — У Сангстера так внезапно отвалилась челюсть, что остальные невольно усмехнулись.
— Ваша точка зрения доказывает: равнодушие витонов на то и рассчитано, чтобы нас обескуражить. — Подойдя к окну, Грэхем бросил взгляд на развалины Нью-Йорка. — Заметьте, я говорю «рассчитано». Их кажущаяся беспечность вызывает у меня подозрение. Проклятые твари разбираются в человеческой психологии куда лучше, чем когда-нибудь научатся специалисты вроде Юргенса.
— Ну ладно, ладно! — Сангстер потёр лоб, схватил со стола какие-то бумаги и извлек из них одну. — Вот сообщение радиокорпорации «Электра». Ее специалисты могли бы с таким же успехом гонять ворон. Они говорят, что короткие волны, похоже, воняют. Пролетающие шары облучали на всех частотах, которые может выдать их установка, а те только уворачивались, как будто почуяв неприятный запах. Боб Треливен, их главный док, почти уверен, что эти чертовы твари действительно ощущают некоторые частоты как некий эквивалент запахов, — Жестом обвинителя он ткнул в бумагу пальцем. — Ну и куда нас это приводит?
— Приносит пользу даже тот, кто только думает и ждёт, — с философской миной процитировал Грэхем.
— Прекрасно. Будем ждать, — Так и не успокоившись, Сангстер откинулся на спинку стула, водрузил ноги на стол и изобразил на лице бесконечное терпение. — Я безоглядно верю тебе, Билл, но на все эти исследования вылетают денежки моего ведомства. Мне было бы гораздо легче, знай я всё-таки, чего мы ждем.
— Мы ждем, когда какой-нибудь экспериментатор изжарит хоть одного витона. — Худощавое лицо Грэхема омрачилось. — Чертовски не хотелось бы об этом говорить, но все же сдается мне, что мы ждем первого из следующей серии трупов.
— Вот это меня и пугает, — вступил в разговор Лимингтон, — Проклятые шары имеют обыкновение выведывать чужие мысли. Когда-нибудь, Билл, они заглянут и в ваши. И поймут, что вы — главный козырь. А когда мы вас разыщем, вы уже будете мертвее мёртвого.
— Всем нам приходится рисковать, — сказал Грэхем. — Я один раз уже здорово рискнул — когда решил появиться на свет! — Он снова посмотрел в окно. — Взгляните-ка!
Собеседники подошли к нему и выглянули наружу. У подножия Либерти-билдинг клубилось густое серое облако. В тот же миг раздался оглушительный грохот, потрясший всю округу. За ним последовал душераздирающий вой с небес, который благодаря допплеровскому эффекту по мере снижения становился все громче.
Четыре секунды спустя, когда облако сгустилось ещё больше, высоченная громада Либерти-билдинг, вся в щербинах от снарядов, с выбитыми стеклами, начала медленно, неохотно крениться и оседать, как поверженный мамонт. Вот она достигла критического угла наклона и на миг замерла, как будто бросая вызов закону всемирного тяготения. Всем своим чудовищным весом гигантское здание нависло над соседними кварталами, угрожая сровнять их с землей.
И вдруг словно невидимая рука протянулась с небес, нанеся окончательный, роковой удар. Колосс ускорил падение. Его устремленный ввысь объем, когда-то такой красивый, раскололся в трех местах. Из трещин, как гнилые зубы, торчали стальные балки. Грохот падения грянул, как гром из бездны первозданного хаоса. Земля заходила ходуном, как от подземного взрыва. Над развалинами стало медленно вздыматься огромное клубящееся облако известковой пыли.
И сразу же с высоты низвергся целый рой алчных голубых светил. Дрожа от нетерпения, они спешили со всех сторон на свежее пиршество человеческого горя.
Ещё одна вереница шаров призрачной стаей сопровождала летящую над Гудзоном крылатую ракету, образовав за ней целый шлейф крупных голубых бусин. Ракета неумолимо приближалась к Джерси-Сити. Скоро она с визгом ринется вниз, навстречу ей рванется ещё более пронзительный визг женщин… ну а витоны безмолвно, как стервятники, начнут своё пиршество.
— Всего одна ракета! — выдохнул Лимингтон, не отрывая глаз от развалин Либерти-билдинг, скрытых завесой дыма, — Я уж было подумал, что они решились на атомную атаку. Черт, какой же мощной должна быть эта ракета!
— Ещё одно витонское достижение, — горько бросил Грэхем, — Ещё одно техническое усовершенствование, которое они подарили своим азиатским прихвостням.
На столе у Сангстера внезапно затрезвонил телефон, резанув по их и без того напряженным нервам. Сангстер снял трубку и нажал на кнопку усилителя.
— Сангстер, — резким металлическим голосом загремела трубка, — со мной только что связался по радио Падилья из Буэнос-Айреса. У него что-то получилось! Он сказал… он сказал… Сангстер… А-а-а!
Заметив внезапную бледность Сангстера и его остановившийся взгляд, Грэхем метнулся к нему и взглянул на подергивающееся изображение. Он едва успел заметить лицо, которое тут же исчезло с маленького экрана. Изображение было нечетким, его застилала какая-то мутная светящаяся дымка. Но до того как оно пропало совсем, Грэхем безошибочно узнал на лице звонившего выражение неописуемого ужаса.
— Боб Треливен! — прошептал Сангстер. — Это был Боб… — Он стоял как громом пораженный. — Они до него добрались, я сам видел!
Не теряя времени, Грэхем набрал номер и дал указание телефонистке. Приплясывая от нетерпения, он ждал, пока она пыталась восстановить связь. Но дозвониться ему так и не удалось ни по этой линии, ни по какой-нибудь другой.
— Соедините меня со службой дальней связи. Скорее, дело правительственной важности! — Он повернулся к белому как мел Сангстеру. — Где находится «Электра»?
— В Бриджпорте, штат Коннектикут.
— Служба дальней связи? — Грэхем говорил, почти прижав губы к микрофону. — Только что Буэнос-Айрес вызывал Бриджпорт, штат Коннектикут, скорее всего, связь шла через Барранкилью. Выясните, откуда звонили, и соедините меня. — Не выпуская из рук трубки, он подозвал Воля: — Арт, возьми второй аппарат и позвони в бриджпортское полицейское управление. Пусть они сообщат нам все, что удастся выяснить. Потом иди готовь машину. Я тебя догоню.
— Есть! — Воль с готовностью схватил второй аппарат, быстро переговорил с полицией и вышел.
Наконец Грэхема соединили. Он слушал далекого собеседника, и на скулах у него ходили желваки. Закончив разговор, он сделал ещё один короткий звонок, с мрачным разочарованным видом отодвинул аппарат и обратился к остальным:
— Падилья мёртв, как египетская мумия. Оператор на трансляционной станции в Барранкилье тоже мёртв. Наверное, он слышал разговор и узнал нечто такое, что ему знать не следовало. Это стоило ему жизни. Пришло время, когда мне нужно бы находиться в четырех местах сразу. — Он потёр подбородок. — Миллион против одного, что Треливен тоже мёртв.
— Вот вам и трупы, — без малейших эмоций заметил Лимингтон.
Но его слова запоздали. Грэхем уже выскочил за дверь и мчался по коридору к лифтам. В его быстрых движениях сквозило что-то хищное. Кроме обычного блеска в его зорких глазах появился новый жесткий огонек. Палочки и колбочки в его зрачках прошли нечто большее, чем обычную спектроскопическую перестройку, — теперь они излучали ненависть.
В недрах здания раздался вздох. Пневматический диск с сумасшедшей скоростью опустил Грэхема на уровень земли, где его ожидал гиромобиль. Он выскочил из лифта, ноздри его раздувались, как у волка, что почуял след и начал смертельную погоню.
В небольшой, но отлично оборудованной лаборатории радиокорпорации «Электра» царила стерильная чистота, все стояло на своих местах, ничто не нарушало безупречного порядка, за исключением мёртвого тела, застывшего на полу под раскачивающейся телефонной трубкой.
Толстяк-полицейский сказал:
— Вот так он и лежал, когда мы пришли. Мы только сделали стереоскопические снимки трупа, больше ничего.
Билл Грэхем кивнул сержанту, наклонился над телом и перевернул. Его не отпугнуло выражение ужаса, которое жестокая сверкающая смерть запечатлела на лице жертвы. Он сноровисто обыскал покойного, выложил содержимое его карманов на стоящий радом стол и изучил с кропотливым вниманием.
— Бесполезно! — недовольно произнёс он, закончив осмотр— Ничего путного отсюда не выжмешь. — Он перевёл взгляд на маленького франтоватого человечка, беспокойно переминающегося за спиной сержанта — Так, значит, вы были ассистентом Треливена? Что вы можете мне сказать?
— Бобу позвонил Падилья, — пробормотал коротышка. Его взгляд испуганно перебегал с Грэхема на лежащий на полу труп. Ухоженные пальцы нервно теребили аккуратно подстриженные усики.
— Это нам известно. Кто такой Падилья?
— Ценный деловой партнер и личный друг Боба. — Человечек застегнул пиджак, снова расстегнул, потом опять занялся усами. Казалось, у него слишком много рук и он не знает, куда их деть. — Падилья — владелец патента на термостатический усилитель. Это самоохлаждающаяся радиолампа, которую мы производим по его лицензии.
— Продолжайте, — ободряюще сказал Грэхем.
— После этого звонка Боб очень разволновался. Сказал, что необходимо распространить новость, чтобы ее не смогли замолчать. Что это за новость, он не сказал, но, очевидно, считал ее сенсационной.
— А дальше?
— Он пошёл прямо в лабораторию, чтобы кому-то позвонить. Через пять минут в здание ворвалась целая шайка светящихся шаров. Они уже несколько дней околачивались поблизости, похоже, следили за нами. Все бросились наутек, кроме трех сотрудников с верхнего этажа.
— А они почему не убежали?
— Ещё не прошли обработку, поэтому ничего не увидели и не поняли, что произошло.
— Ясно.
— Когда шары убрались, мы вернулись на свои места и нашли Боба радом с телефоном — мёртвого, — Он снова нервно потеребил усы и перевёл взгляд с Грэхема на труп.
— Вот вы сказали, что витоны целыми днями околачивались вокруг, — вступил в разговор Воль. — Они за это время нападали на кого-нибудь из сотрудников, чтобы выкачать их мысли?
— Даже на четверых. — Человечек ещё больше разволновался. — За последние несколько дней они атаковали четверых. Мы все пришли в ужас. Ведь никто не знал, кого они изберут следующей жертвой. Днем мы не могли нормально работать, а по ночам нас мучила бессонница. — Он бросил на Воля страдальческий взгляд. — Последний случай был вчера днем. После их нападения человек сошел с ума. Они бросили его за воротами, превратив в бессвязно лепечущего идиота.
— Когда мы приехали, их поблизости не было, — заметил Воль.
— Возможно, они удовлетворены: ведь благодаря нанесенному контрудару завод перестал представлять для них источник потенциальной опасности, во всяком случае на ближайшее время. — Грэхем не смог удержаться от улыбки — уж очень контрастировала пугливость маленького человечка со слоновьей невозмутимостью сержанта. — Они ещё вернутся!
Он отпустил свидетеля и остальных сотрудников радиозавода, ожидавших своей очереди. Вместе с Волем они обыскали лабораторию, стремясь обнаружить хоть какую-нибудь записку, блокнот, любой с виду никчемный клочок бумаги, который мог бы дать ключ к разгадке, как это бывало с предыдущими жертвами.
Все усилия оказались напрасными. В их распоряжении был один-единственный факт: Боб Треливен мёртв, решительно и бесповоротно.
— Что за черт! — в отчаянии простонал Воль, — Никакой зацепки. Ну ни единой, крошечной, паршивой зацепки! Нам везет как утопленникам.
— Где же твоё воображение? — поддел его Грэхем.
— Ты хочешь сказать, что обнаружил какую-то улику? — Вытаращив глаза, он в искреннем изумлении обвёл взглядом лабораторию, пытаясь найти то, что упустил.
— Да нет, — Билл Грэхем взялся за шляпу. — В этом безумном деле никто не доживает до того, чтобы предоставить нам какую-нибудь ценную улику. Поэтому остается только состряпать улики самим. Пошли, пора возвращаться.
Когда они проносились через Стэмфорд, Воль оторвал задумчивый взгляд от дороги, посмотрел на своего спутника и спросил:
— Ну ладно, ладно, это что, семейная тайна или как?
— Есть несколько задумок. Во-первых, у нас мало данных о Падилье. Нужно раскопать побольше, кое-что может нам пригодиться. Ещё: получается, что Треливен провел у телефона пять минут, пока его не вывели из игры. С Сангстером он успел поговорить от силы полминуты, и это был его последний звонок в нашем грешном мире. Значит, если ему не потребовалось четыре с половиной минуты, чтобы дозвониться до Сангстера, — а это маловероятно, — можно предположить, что сперва он позвонил кому-то другому. Вот мы и выясним, звонил ли он кому-нибудь, а если звонил, то кому.
— Ты просто гений, а я ещё тупее, чем кажется! — воскликнул Воль.
Грэхем смущенно усмехнулся и продолжал:
— И наконец, есть неустановленное количество любительских радиостанций, работающих между Буэнос-Айресом, Барранкильей и Бриджпортом. Пара-другая из них могла, рыская в эфире, поймать коммерческий канал. Если кто-то прослушивал эфир и поймал разговор Падильи с Треливеном, он нужен нам так же позарез, как и витонам. Мы должны срочно найти этого парня, пока ещё не поздно!
— Надежда вечно бьется в человеческой груди, — продекламировал Воль. Взгляд его случайно упал на зеркало заднего обзора, и он застыл, как загипнотизированный, — Но только не в моей! — сдавленно закончил он.
Повернувшись на сиденье, Грэхем выглянул в заднее окно машины.
— Витоны — гонятся за нами!
Его зоркий взгляд скользнул вперёд, пробежал по сторонам, с фотографической точностью фиксируя местность.
— Гони!
Нащупав пальцем кнопку экстренной подачи энергии, он быстро вдавил ее. Воль тем временем до отказа выжал акселератор. Включился аварийный запас дополнительных батарей, и под натужный вой динамо гиромобиль рванулся вперёд.
— Бесполезно! Считай, что мы попались! — хрипло выдохнул Воль и бросил машину в крутой вираж. Их трижды заносило, но он каждый раз выравнивал ее. Дорога широкой лентой неслась под бешено крутящиеся колеса. — Нам не удрать, будь у нас скорость даже вдвое больше.
— Впереди мост! — предупреждающе крикнул Грэхем. Удивляясь собственному спокойствию, он пригнулся, глядя на стремительно приближающийся мост. — Сворачиваем на берег и ныряем в реку. Это единственный шанс.
— Дерьмо, а не шанс, — буркнул Воль.
Грэхем, не отвечая, снова оглянулся и увидел горящих зловещим огнем преследователей на расстоянии двухсот ярдов. Они быстро приближались. Их было десять; вытянувшись цепочкой, они без видимых усилий неслись по воздуху с той безудержной стремительностью, которая отличала полет витонов.
Приближаясь, перед ними вырастал мост. Призрачная свора отыграла пятьдесят ярдов. Грэхем напряженно старался следить за происходящим и впереди и сзади. Он понимал: они на волосок от гибели. Каждая доля секунды могла решить, получат они единственный шанс из миллиона или вовсе ни одного.
— Делай, как я сказал! — скомандовал он, стараясь перекричать рев мотора. — Когда окажемся в воде, выбирайся и плыви по течению, пока хватит дыхания. На поверхность показывайся только для того, чтобы сделать короткий вдох. Сиди в воде, пока они не уберутся, даже если придётся мокнуть целую неделю. Уж лучше это, чем… — Он не докончил фразу.
— Но ведь… — Воль пытался что-то возразить. На его лице застыло напряжение — машина уже влетела на мост.
— Ну же! — рявкнул Грэхем.
Не дожидаясь, когда Воль наконец решится, он железной хваткой вцепился в рулевое колесо и резко повернул его. От такого грубого насилия гироскоп протестующе взвизгнул, и машина во весь опор понеслась по берегу. Она взлетела на гребень, едва не врезавшись в бетонную арку моста, и по эффектной параболе взвилась в воздух. Как чудовищный двадцатифутовый снаряд, гиромобиль вошёл в воду. Удар был таким сильным, что фонтаны брызг взлетели высоко над дорогой, засияв, как маленькая радуга.
Машина быстро погружалась посреди поднимающегося навстречу облака пузырьков. Скоро на потревоженной поверхности воды осталась только тонкая радужная плёнка, над которой разочарованно толклась десятка озадаченных шаров.
«Слава богу, что я додумался открыть дверцу за миг до падения, — подумал Грэхем. — Иначе давление воды задержало бы нас на несколько драгоценных секунд». Извиваясь всем своим сильным, мускулистым телом, он оттолкнулся ногами и выбрался из кабины как раз в тот миг, когда машина, накренившись, опустилась на дно реки.
Быстрыми мощными гребками он устремился вниз по течению со всей скоростью, на которую был способен. Грудь разрывалась, глаза искали просвета в жидкой мгле. Он знал: Воль тоже выбрался, потому что почувствовал толчок, когда лейтенант покидал машину. Но разглядеть Воля ему не удалось — слишком мутной была вода.
Изо рта у Грэхема вырывались пузыри, воздух в легких был на исходе. Он попытался грести быстрее, но почувствовал, как сердце выскакивает из груди, а глаза — из орбит. Сильным волнообразным движением он послал тело вверх. Подняв лицо над водой, сделал выдох и глубоко вдохнул свежий воздух. Потом снова нырнул и быстро поплыл дальше.
Четыре раза со стремительностью форели, заглатывающей летящую муху, он выскакивал на поверхность, набирал полные легкие воздуха и опять уходил в глубину.
Наконец Грэхем выплыл на отмель, ботинки царапнули каменистое дно. Он осторожно поднял голову над водой.
Десятка сверкающих шаров взлетала над берегом, скрытым дугой моста. Притаившись, Грэхем бдительно следил за их подъемом. Он сопровождал их взглядом, пока они не превратились в десять сверкающих точек, крошечных, как булавочные головки, висящие под пологом облаков. Когда голубые призраки изменили направление полета и быстро двинулись на восток, Грэхем выбрался на берег. Вода лилась с него ручьями.
Перед ним спокойно и бесшумно бежала река. Одинокий наблюдатель вглядывался в ее гладкую поверхность с недоумением, которое быстро переросло в открытое беспокойство. Он ринулся вверх по течению; с одежды текло. Он спешил поскорее увидеть, что же там, за мостом, и боялся этого.
Когда он подбежал поближе, через бетонную арку стала видна фигура лежащего Воля. Грэхем рванулся под арку; в ботинках противно хлюпала вода. Перед ним на берегу застыло безжизненное тело лейтенанта.
Торопливо отбросив со лба мокрые волосы, Грэхем нагнулся над Валем и схватил его за холодные, обмякшие ноги. Потом выпрямился; от тяжести мышцы его напряглись до отказа.
Рывком приподняв тело за ноги, он посмотрел вниз, на его мотающуюся голову. Из разинутого рта Воля на башмаки Грэхема хлынула вода. Грэхем стал встряхивать тело, наблюдая за результатом. Когда вода перестала вытекать, он положил Воля на спину, сам сел верхом, положил сильные ладони на неподвижную грудь лейтенанта и стал ритмично надавливать на ребра.
Он все ещё трудился над ним, устало, но не сдаваясь, когда тело внезапно дернулось. Из глотки вырвался булькающий звук. Ещё через полчаса Грэхем сидел на заднем сиденье гиромобиля, который ему удалось остановить, и поддерживал ослабшего товарища.
— Билл, у меня башка просто раскалывается, — пожаловался Воль. Он закашлялся, вздохнул и уронил голову на плечо Грэхема. — Что-то меня долбануло в самом начале, наверное дверца. Она открывалась по течению, ну меня и стукнуло. Я тонул, выплывал, снова тонул. Словом, нахлебался воды вволю. — В легких у него тихонько булькало. — Ощущение — как у грудного младенца, решившего поплавать.
— Все пройдет, — успокоил его Грэхем.
— Я уж решил, что мне совсем каюк. Так себе и сказал. Конец не из приятных — валяться на дне вместе со всяким хламом.
Болтаться туда-сюда, туда-сюда среди тины да пузырей, и так до скончания веков, — Воль подался вперёд, с него капала вода. Грэхем снова потянул его назад, — Я рвался на поверхность, как одержимый… В легких — одна вода. Выскочил наверх… тут чертов витон меня и сцапал.
— Что? — вскрикнул Грэхем.
— Меня схватил витон, — тупо повторил Воль. — Я почувствовал… как его мерзкие щупальца закопошились у меня в мозгу… вынюхивая, выпытывая. — Он хрипло закашлял. — Больше ничего не помню.
— Похоже, что это они вытащили тебя на берег, — взволнованно проговорил Грэхем, — Если они прочитали твои мысли, им теперь известны наши следующие шаги.
— Копошились… у меня в мозгу, — пробубнил Воль. Глаза его закрылись, из груди вырывались судорожные всхлипы.
— Почему же они не убили Воля, как других? — покусывая губы, спросил Лимингтон.
— Не знаю. Может быть, решили, что он не знает ничего такого, что представляло бы для них реальную опасность. — Билл Грэхем выдержал пристальный взгляд шефа. — Я ведь тоже ничего такого не знаю, так что не надо думать, что каждый раз, выходя на улицу, я рискую погибнуть, а вам придётся отвечать.
— Вы меня не обманете, — усмехнулся Лимингтон. — Просто удивительно, как долго вам везет.
Пропустив его слова мимо ушей, Грэхем сказал:
— Арт на несколько дней вышел из строя. — Он тихо вздохнул. — Вам удалось получить какие-нибудь новости о Падилье?
— Мы старались. — Полковник недовольно хмыкнул. — Но наш человек, который этим занимался, не смог ни до чего докопаться. У тамошнего начальства и так дел по горло, им сейчас не до него.
— Что, очередной приступ «завтра-завтра, не сегодня»?
— Да нет, дело не в этом. Вскоре после того, как мы отправили запрос, азиаты устроили налет на Буэнос-Айрес. Город сильно пострадал.
— Проклятье! — выругался Грэхем, кусая губы от досады. — Одной зацепкой меньше.
— У нас ещё остаются любительские радиостанции, которые нужно проверить, — с кислым видом напомнил Лимингтон. — Мы уже взялись за дело. Эти чертовы радиолюбители обожают засесть где-нибудь на горной вершине или в непроходимых джунглях. Вечно выберут самые паршивые места.
— Разве нельзя вызвать их по радио?
— Почему же, можно — с таким же успехом я могу звать жену, которая куда-то ушла. Они выходят на прием, когда им заблагорассудится. — Открыв ящик стола, он извлек листок бумаги и протянул его Грэхему. — Вот, поступило как раз перед вашим приходом. Может, это что-то значит, а может, и нет. Вам это что-нибудь говорит?
— Сообщение «Юнайтед пресс», — прочитал Грэхем, быстро пробегая глазами текст. — «Профессор Ферпос Мак-Эндрю, ученый-атомщик, пользующийся международной известностью, загадочно исчез сегодня утром из своего дома в Керкинтиллохе, Шотландия». — Он бросил быстрый взгляд на бесстрастно застывшего Лимингтона и возобновил чтение: — «Исчез в неизвестном направлении во время завтрака, который так и остался недоеденным, даже кофе не успел остыть. Миссис Марта Лесли, его пожилая экономка, считает, что профессора похитили витоны».
— Ну как? — спросил Лимингтон.
— Не убит, а похищен! Вот что странно! — Сыщик нахмурился, обдумывая новость, — Скорее всего, он не слишком-то много знал, иначе умер бы за завтраком, а не исчез. Но зачем его похищать, если он никому не угрожал?
— Это и поставило меня в тупик! — Единственный раз в своей жизни, полностью подчиненной дисциплине, Лимингтон позволил себе дать волю чувствам. Он стукнул кулаком по столу и громко сказал: — С самого начала этого идиотского дела мы постоянно путаемся в клубке нитей, каждая из которых приводит либо к мертвецу, либо к человеку, который уже превратился в нелюдь. Всякий раз, когда мы устремляемся в погоню, нас уже поджидает свежий труп. Всякий раз, протягивая руку, мы ловим пустоту. Теперь они начали убирать улики. Даже трупа не осталось! — Он щелкнул пальцами. — Взял и исчез! Чем же все это кончится? И когда этот конец наступит? Если наступит вообще, разумеется?
— Конец наступит, когда последний витон исчезнет с лица Земли или когда погибнет последний человек, — Грэхем помахал сообщением «Юнайтед пресс» и переменил тему, — Должно быть, у этого Мак-Эндрю ум, типичный для современного талантливого ученого мирового масштаба.
— Ну и что?
— На этот раз они не ограничатся исследованием его ума, как они делали раньше. Они разберут весь его интеллект по винтику и выяснят, как там все крутится. Я не вижу, зачем ещё им могло понадобиться его похищать, вместо того чтобы убить, как обычно. Сдается мне, что витоны чем-то обеспокоены, может быть, даже напуганы, вот они и взяли его в качестве подходящего объекта для своей суперхирургии. — Яркий блеск в его глазах поразил собеседника. — Они решили получить средние данные, чтобы оценить вероятность. Их уверенность пошатнулась, они хотят выяснить, что их ожидает. Взвесив силу интеллекта Мак-Эндрю, они вычислят, насколько велика вероятность того, что нам удастся обнаружить истину, которой они так боятся.
— А потом? — шепотом спросил Лимингтон.
— Мы подозреваем, что Падилья что-то нашёл — в результате целенаправленного поиска, а может быть, и случайно. Но нужно допустить и другую возможность: он попал пальцем в небо, и убрали его только для того, чтобы сбить нас с толку, направить по ложному следу — в Южную Америку. — Грэхем встал, возвышаясь над столом шефа. — И если я не ошибаюсь, это похищение означает две вещи, — сказал он, сопровождая свои слова энергичными жестами.
— Какие же?
— Первое: что существует смертельное для витонов оружие, которое только и ждёт, чтобы мы его нашли, если, конечно, у нас хватит на это силенок. Витоны уязвимы! — Он помолчал, потом закончил, тщательно взвешивая каждое слово: — И второе: если они, покопавшись в мозгу Мак-Эндрю, придут к выводу, что у нас хватит разума такое оружие найти и изготовить, то сделают все, чтобы этого не допустить, причём молниеносно. И тут начнётся кромешный ад!
— Можно подумать, что он ещё не начался! — заметил Лимингтон, сделав широкий жест рукой. — Вы что, можете вообразить что-нибудь более отчаянное, чем та ситуация, в которой мы находимся сейчас?
— Уж лучше известное зло, чем неизвестное, — парировал Грэхем. — Сейчас мы хотя бы знаем, что происходит. А кто знает, что они затевают?
— Если они изобретут ещё какие-нибудь козни, Бог свидетель, нам придет конец!
Грэхем промолчал. Он весь ушёл в тревожные раздумья. Один человек, ныне покойный, приписал ему экстрасенсорное восприятие. Возможно, дело в нем, а может быть, это было предчувствие, но только он знал, что надвигается новый ад, притом куда более страшный.
Стояла тьма, такая глубокая и зловещая, которая мыслима только в городе, когда-то сиявшем мириадами огней. Кроме мимолетных отблесков гиромобилей, которые, приглушив свет фар, светлячками пролетали по выщербленным каньонам нью-йоркских улиц, ничто не оживляло густого, давящего, непроглядного мрака.
Кое-где мерцали зеленоватым светом ограждения из деревянных столбиков, покрытых светящейся краской, предупреждая водителей об огромных воронках, оставленных взорвавшимися ракетами. Кисловатый запах войны был силен как никогда — запах вздыбленной земли и разрушенных коммуникаций, битого кирпича и перемолотой плоти.
В верхней части города, на Шестой улице, Грэхем увидел маленький красный огонек, раскачивающийся из стороны в сторону, и притормозил. Машина замедлила бег и остановилась; он вышел.
— В чем дело?
Из угольной тьмы выступил молодой офицер.
— Извините, мистер, нужна ваша машина. — Он молча подождал, пока Грэхем предъявит удостоверение, потом сказал: — Ничего не могу поделать, мистер Грэхем, мне приказано реквизировать все машины, следующие мимо.
— Что ж, не буду спорить. — Грэхем вынул из гиромобиля теплое пальто и закутался в него. — Придется пройтись пешком.
— Мне искренне жаль, — проговорил офицер. — В западном районе случилось что-то серьезное, нужны все машины, которые удастся достать. — Он обернулся к двум солдатам в грязно-зеленой форме, еле видным в темноте: — Отгоните машину на станцию. — Когда они отъехали, он нажал на кнопку красного фонарика и подал сигнал очередному проезжающему гиромобилю.
Быстрым шагом Грэхем шёл по дороге. Его окружали покосившиеся стены, кое-где укрепленные деревянными подпорками. На другой стороне улицы в мрачном унынии высились страшные развалины некогда оживленных деловых кварталов.
На площади, замыкавшей улицу, обосновалась батарея противовоздушной обороны. Грэхем молча прошёл мимо. От безмолвных фигур в железных касках, облепивших длинные, задранные к небу стволы, веяло настороженностью. Они были обречены выполнять свой бесполезный долг. Все их пушки, хитроумные взрыватели ближнего действия, ещё более хитроумные приборы управления огнем не могли тягаться с ракетами, намного опережающими скорость звука. Максимум, на что они могли надеяться, — это случайная управляемая бомба или безумный азиат-камикадзе, решившийся на почетное самоубийство. Других вариантов не было.
За площадью, на полуразрушенной крыше, шатко угнездился пост подслушивания вместе с радиолокатором. Квадратные раструбы поста были бесцельно устремлены на запад, полусферическая антенна радара с деловым видом, но без особой пользы вращалась вокруг своей оси. Даже не видя, Грэхем знал: где-то между постом на крыше и пушками застыли у приборов управления огнем ещё более напряженные, безмолвные фигуры, ожидающие нечеловеческого воя, который возвестит о приближении какого-нибудь объекта, летящего достаточно медленно для того, чтобы его обнаружить, а при удаче и сбить.
На какой-то миг над скалами вспыхнуло яркое розовое зарево, вслед за ним прокатился грохот взрыва. Вверх по Гудзону пошла мощная приливная волна. Ещё мгновение, и следующая вспышка возникла выше по реке, близ Хэверстроу. Потом все смолкло.
Но только не на улице. Из глубины, прямо из-под ног, доносились странные неумолкающие звуки, как будто кто-то глодал землю мощными челюстями. На протяжении мили одинокого пешехода неотступно сопровождало это подземное «хрум-хрум-хрум».
Там, глубоко внизу, ниже всех подземных этажей города, гигантские бериллиевые челюсти вгрызались в породу, прокладывая артерии нового, более безопасного города, недоступного для бомб и ракет.
«Когда все это кончится, — подумалось Грэхему, — бывшая подземка превратится в наземную железную дорогу».
Повернув налево, он увидел в окружающем мраке более плотное тёмное пятно. Неясный силуэт находился на другой стороне улицы и торопливо приближался, громко позвякивая металлическими подковками.
Они почти поравнялись и должны были вот-вот разминуться, когда из набухшего темного облака, незаметного в кромешной тьме, вылетел шар холодного голубого света. От его внезапной яростной атаки спасения не было. Почуяв близкую гибель, смутно различимый во мраке человек завертелся волчком и издал леденящий душу вопль.
Грэхем отступил туда, где тень была поглубже, его зоркий взгляд отметил поразительную быстроту нападения. Шар заплясал вокруг своей жертвы, озарив ее тусклым, мертвенным светом. Было видно, как тонкие, сверкающие нити щупальцев вонзились в тело несчастного. Витон выпустил пару колец, которые призрачным ореолом рассеялись в воздухе. Ещё миг — и светящаяся тварь взмыла ввысь, унося с собой обмякшее тело.
Ещё одного человека тем же манером схватили на пустыре, ярдов через двести дальше по дороге. Проходя мимо остова многоквартирного дома, Грэхем видел, как охотник и его добыча пересекли открытый участок. Гротескно удлиненная тень пешехода, высвеченная бледным сиянием шара, стремительно неслась впереди. Бег жертвы был столь неистов, как будто она спасалась от порождения ада. Человек несся огромными неуклюжими скачками, из сдавленного ужасом горла вырывались невнятные обрывки слов.
Переливающаяся голубая бестия нависла над жертвой, образовав вокруг ее головы дьявольский нимб. Потом раздулась, поглотив беглеца вместе с последним отчаянным воплем. Перед тем как подняться в небо с добычей, витон выпустил два светящихся кольца.
Третьего и четвертого схватили на Дрекслер-авеню. Они успели заметить пикирующие голубые молнии. Один бросился бежать. Второй упал на колени, скрючился в жутком поклоне и закрыл голову руками. Бегущий что-то хрипло выкрикивал. Живот у него трясся, по ногам текло, вопли звучали, как стенания обреченной на заклание жертвы. Коленопреклоненный оставался в той же позе, как будто молился своему идолу. Но идол, как и все боги, не внял молитвам. Обоих схватили одновременно. Оба разом вскрикнули, разом вознеслись в небеса — и еретик, и истово верующий, и грешник, и праведник. Витоны никому не оказывали предпочтения, никого не миловали. Они сеяли гибель так же неумолимо, как торговцы смертоносным бактериологическим оружием.
Лоб Грэхема покрывала обильная испарина. Он крадучись проскользнул по дорожке к дверям больницы «Самаритэн». Перед встречей с Гармонией он отер со лба пот и решил ничего не рассказывать о трагических событиях, свидетелем которых он оказался.
Она, как всегда, выглядела сдержанной и спокойной. Во взгляде глубоких темных глаз ему почудилась какая-то убаюкивающая безмятежность. Однако они видели его насквозь.
— Что случилось? — спросила девушка.
— Случилось? С чего вы взяли?
— Вид у вас взволнованный. К тому же вы только что вытерли лоб.
Вытащив носовой платок, Грэхем ещё раз отер испарину и спросил:
— Откуда вы узнали?
— Он у вас ещё влажный. — В глазах ее мелькнула тревога. — Витоны снова гнались за вами?
— На сей раз не за мной.
— За кем же?
— Это что, допрос? — осведомился он.
— В кои-то веки вы вышли из себя! — сказала она, защищаясь.
— Я всегда выхожу из себя, когда разговариваю с вами. — Он на время выбросил из головы гнетущие мысли и одарил ее призывным взглядом. — Я приду в норму, когда немножко привыкну к вам, когда мы будем видеться чаще.
— В каком смысле?
— Вы прекрасно понимаете в каком.
— Уверяю вас, что не имею ни малейшего понятия, на что вы намекаете, — холодно произнесла она.
— На свидание, — подсказал он.
— На свидание! — Она воздела глаза к потолку. — Подумать только, он явился назначать свидание! И это при том, что творится вокруг. — Она села за свой стол и взялась за ручку, — Вы, должно быть, совсем рехнулись, мистер Грэхем. День добрый, и всего хорошего.
— Сейчас не день, а ночь, — напомнил он и, притворно вздохнув, добавил: — Ночь, так и созданная для любви.
Доктор Кертис громко фыркнула и углубилась в свои бумаги.
— Ладно, — сдался он, — вижу, мне опять дали отставку. За последние дни я к этому уже привык. Давайте поговорим на другую тему. Что вы узнали?
Она отложила ручку.
— Я ждала, пока вы придете в себя. Ведь я уже несколько часов хочу вас видеть.
— Ей-богу? — Он радостно вскочил с места.
— Не обольщайтесь. — Она жестом велела ему сесть. — Все очень серьезно.
— Господи, а со мной-то разве все не серьезно? — изрёк он в пространство.
— Ко мне на чай заходил профессор Фармилоу.
— Что же вы такого в нем нашли, чего недостает мне?
— Умение себя вести, — отрезала она.
Он поморщился, но промолчал.
— Кстати, очень милый старик. Вы его знаете?
— Так, немного, а теперь и вовсе знать не желаю. — Он изобразил на лице ревность и презрение. — Тихий вечерок с седеньким козликом? Кажется, он чем-то занимается у Фордэма — тропическими бабочками или ещё какой-то ерундой.
— Между прочим, он мой крестный отец. — Она произнесла эти слова с таким выражением, как будто они объясняли все. — Он физик…
— Билл, — подсказал он.
Она не обратила внимания.
— Думаю, что он…
— Билл, — не сдавался он.
— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо отмахнулась она. — Билл, если для вас это так важно. — Девушка старалась сохранить непроницаемое выражение, но Грэхем уловил на ее лице тень улыбки и получил немалое удовольствие. — Мне кажется, Билл, он что-то задумал. Я боюсь за него. Ведь едва человек успеет что-то задумать, как сразу гибнет.
— Вовсе не обязательно. Просто мы не знаем, сколько людей, месяцами вынашивающих какие-то идеи, до сих пор живы-здоровы. А потом, я пока ещё тоже жив.
— Вы живы, потому что одержимы одной-единственной идеей, — ядовито заметила она, проворно убирая ноги под стол.
— Как вы можете говорить такое? — Он изобразил негодование.
— Боже правый, дадите вы мне наконец рассказать то, ради чего я вас так ждала?
— О’кей, — Он насмешливо улыбнулся. — Так почему вы считаете, что старик Фармилоу носится с какой-то идеей?
— Мы говорили о витонах. Я попросила его объяснить, почему так трудно найти против них оружие.
— Ну а он что?
— Он сказал, что мы ещё не научились так же уверенно обращаться с силами, как с веществами, что мы сделали большой шаг, обнаружив витонов, но этого ещё не достаточно, чтобы с ними покончить, — Говоря, девушка не спускала с Грэхема своих прекрасных глаз, следя за его реакцией. — Он сказал, что мы можем бомбардировать витонов всевозможными энергетическими пучками, но, если ничего так и не случится, мы не сумеем выяснить почему. Мы даже не можем поймать витона, чтобы узнать, отражает он энергию или же поглощает, а потом снова излучает. Мы не можем его изловить и разобраться, как он устроен.
— Мы знаем, что некоторые виды энергии они действительно поглощают. — вставил Грэхем. — Они поглощают нервные токи, жадно пьют их, как лошади, стосковавшиеся по воде. Ещё они поглощают импульсы — радары этих тварей не улавливают. Что же касается загадки их строения, тут старик Фармилоу прав.
Мы об этом понятия не имеем и даже не знаем, с какой стороны подступиться. Вот в чем вся загвоздка.
— Профессор Фармилоу сказал: лично он считает, что шары обладают каким-то электродинамическим полем и умеют его произвольно изменять, обволакивая себя разными видами энергии и поглощая только те, которые нужны им для питания. — Она передернулась от отвращения, — Вроде тех нервных токов, о которых вы сказали.
— И никакой аппарат, имеющийся в нашем распоряжении, не может их воспроизвести, — пожаловался Грэхем. — А то мы бы пичкали их, пока они не лопнут!
На лице девушки снова мелькнула улыбка.
— Я сказала профессору: «Вот бы взять волшебную ложку и взбить их, чтобы получился голубой пудинг!» — Ее тонкие пальцы сомкнулись вокруг воображаемой ложки, которой она энергично покрутила в воздухе. — Странно, но моя шутка почему-то привлекла его внимание. Он стал мне подражать, все вертел и вертел пальцем, как будто играл в какую-то новую игру. Ведь я просто дурачилась — но зачем было ему дурачиться вместе со мной? Он знает об энергии куда больше, чем я могу себе представить.
— Да, непонятно. А вы не думаете, что он просто впал в детство?
— Нет и ещё раз нет!
— Тогда сдаюсь. — Грэхем поднял руки.
— Он даже не намекнул, что у него на уме, — продолжала она, — но вид у него был какой-то ошеломленный, и он вскоре откланялся. Когда профессор так же задумчиво направился к выходу, он сказал, что постарается достать мне такую ложку. Я уверена: он что-то задумал. Это были не просто пустые слова, он действительно что-то задумал! — Ее плавно изогнутые брови вопросительно приподнялись, — Только вот что?
— Чушь собачья, — решил Грэхем. И тоже поболтал в воздухе невидимой ложкой, — Такая же чушь, как и все в этом безумном деле. Должно быть, профессор Фармилоу свихнулся от слишком большой учености. Он отправился домой изобретать проволочную мутовку для сбивания яиц и кончит свои дни, забавляясь с ней в клинике Фосетта. Там, у Фосетта, таких, как он, не одна дюжина.
— Если бы вы знали профессора также хорошо, как я, вы бы воздержались от подобных замечаний, — резко ответила она. — Уж он-то никогда не теряет головы. Я бы на вашем месте сходила к нему. Может быть, у него есть для вас что-то стоящее. — Она подалась вперёд. — Или вы, как всегда, прибудете слишком поздно?
— Ну ладно, ладно, — поморщился Грэхем, — Лежачего не бьют. Я прямо сейчас отправляюсь к нему.
— Вот и молодец, — похвалила девушка. Она смотрела, как он встает и берется за шляпу, и выражение ее глаз менялось. — Может быть, пока вы ещё не ушли, вы всё-таки расскажете мне, что вас тревожит?
— Тревожит? — Он медленно обернулся. — Вот смехота! Ха-ха-ха! Нет, вы только вообразите: меня — тревожит!
— Не пытайтесь меня провести. Вся эта болтовня о свиданиях меня нисколько не обманула. Вы только вошли, а я сразу увидела: вас что-то беспокоит. У вас был такой вид, как будто вы готовы кого-то убить. — Она сжала руки. — Что случилось, Билл? Что-то новое, ещё страшнее?
— Проклятье! — Он на миг задумался, потом сдался. — Думаю, что вам тоже можно сказать. Все равно рано или поздно вы узнаете.
— О чем?
— Похоже, что они перестали убивать. Теперь они хватают людей живьем и утаскивают бог весть куда. — Он повертел в руках шляпу. — Неизвестно, почему они их хватают и зачем. Можно только догадываться, а догадки невеселые…
Девушка побледнела.
— Вот вам и последний вариант старой как мир шутки, — зло добавил Грэхем, — о судьбе, которая ещё похуже смерти! — Он надел шляпу. — Так что, ради бога, берегите себя и старайтесь держаться от них подальше. Ну а от свиданий не отказывайтесь, даже если вздумаете взлететь на небо, договорились?
— Я не назначала никаких свиданий.
— Пока. Но когда-нибудь назначите. Когда кончится вся эта заваруха, вам не удастся так легко от меня отделаться. — Он ухмыльнулся. — Тогда времени у меня будет вагон, и я целиком посвящу его вам!
Он закрыл дверь, унося в памяти тень ее улыбки. Выскальзывая из ворот на окутанную мраком дорогу, стелющуюся под угольно-черным небом, он знал, что она все ещё улыбается, припоминая его последние слова. Но долго думать о ее улыбке ему не удалось.
Вдали, из затаившихся в черноте облаков, посыпались сверкающие голубые капли — дождь из поднебесного ада. Чуть позже дьявольские шары стали роем подниматься ввысь. Грэхем был слишком далеко, чтобы видеть детали, но чувствовалось, что захватчики поднимаются не налегке.
Перед его мысленным взором предстали безжизненные человеческие тела, повисшие в объятиях омерзительных тварей, вздымающих свои жертвы в небеса. А под ними, на земле, десять тысяч пушек нацелены в нависшее небо, тысяча чутких раструбов застыла в ожидании нашествия другого врага — врага, который, по крайней мере, сотворен из плоти и крови.
«Как должны воспринимать эти повальные похищения те, кто ещё не прошёл обработку по формуле Бьернсена? — подумалось ему, — Наверняка столь устрашающее проявление высших сил только подтверждает старые как мир, пугающие суеверия. Такое случалось и раньше. Взять историю или старинные предания — там люди только и делают, что внезапно сходят с ума, летают по воздуху и возносятся в таинственную синеву бездонного неба».
Тут его мысли переключились на старика-ученого, который поспешил домой, захваченный странной идеей. «Ставлю доллар против цента, Билл Грэхем, — сказал он себе, — что Фармилоу свихнулся, смотался либо скончался».
Усмехнувшись своей мрачной шутке, он свернул на Дрекслер-авеню и стал осторожно пробираться по обочине, стараясь держаться в самой глубокой тени. Его резиновые подошвы бесшумно ступали по земле, блестящие серые, как агаты, глаза бдительно всматривались в ночное небо, стараясь не пропустить возможную засаду. А глубоко внизу, прямо под его осторожно крадущимися ногами, зубья из бериллиевой стали все так же неотступно глодали подземную руду и невидимые валуны.
Сомнений не оставалось — профессор Фармилоу был мёртв. Грэхем понял это, как только открыл дверь. Он быстро пересек погруженную во мрак комнату и, осветив фонариком окна, убедился, что светонепроницаемые шторы не пропускают ни единого лучика. Удовлетворенный осмотром, он нащупал на стене выключатель и зажег лампу под потолком.
Двухсотваттный поток света устремился вниз, на неподвижное тело ученого, заиграл насмешливыми бликами на его седой голове, обрамленной безжизненно застывшими на столе руками. Фармилоу сидел на стуле и как будто спал, уронив усталую голову на руки. Но это был не тот сон, который прерывается с рассветом, а совсем другой — не знающий ни сновидений, ни пробуждения.
Грэхем осторожно приподнял ссутуленные плечи, просунул руку за ворот рубашки и приложил ладонь к холодной груди профессора. Он заглянул в доброе старческое лицо и не заметил на нем того выражения ужаса, которое обычно искажало лица других жертв.
Да, Фармилоу был стар, очень стар. Может быть, он умер своей смертью. Может быть, в часах его жизни кончился отпущенный им завод, и витоны не имеют к трагедии никакого отношения. На первый взгляд, они действительно ни при чем: лицо такое мирное, к тому же профессор умер, а не был похищен. И что самое паршивое, если вскрытие покажет, что смерть наступила в результате сердечного приступа, то это не будет значить ровным счетом ничего.
Жадно подрагивающие щупальца способны высасывать квазиэлектрические нервные токи с такой силой и быстротой, что могут парализовать сердечные мышцы. Люди — а особенно старые — часто умирают от такой напасти, никак не связанной со сверхъестественным вмешательством. Так что же всё-таки случилось с Фармилоу — вышел ли его жизненный срок, или же он умер потому, что его мудрый старый ум взлелеял какую-то мысль, способную перерасти в угрозу?
Печально глядя на мертвое тело, Грэхем ругал себя последними словами. ««Или вы, как всегда, прибудете слишком поздно?» На этот раз она прямо как в воду глядела! Я просто Джонни-опоздайка, и так каждый раз! Почему, черт бы меня побрал, я не бросился к старику сразу, как только она мне все рассказала? — Он сокрушенно потёр лоб, — Иногда мне кажется, что я так никогда и не научусь поторапливаться. — Он оглядел комнату. — Что ж, олух, берись за дело!»
С лихорадочной быстротой он обыскал помещение. Это была не лаборатория, а скорее кабинет и одновременно библиотека. Без особого трепета он перевернул все вверх дном, твёрдо решив найти что-нибудь стоящее. И ничего не нашёл — ни единой вещи, от которой можно было бы протянуть какую-то ниточку. Масса книг, документов и бумаг, казалось, содержала также мало смысла, как речь политического деятеля. На худощавом лице Грэхема появилась печать безнадежности; наконец он прекратил поиски и собрался уходить.
От возни, которую он поднял, тело ученого потеряло равновесие и постепенно сползло вперёд, руки раскинулись на блестящей поверхности стола. Взяв холодный труп под мышки, Грэхем поднял скорбную ношу и перенес на диван. Что-то упало на пол и покатилось с металлическим позвякиванием. Уложив профессора, Грэхем прикрыл ему лицо, сложил на груди старческие руки с набухшими венами. Потом отыскал упавший предмет.
Это был автоматический карандаш — он заметил его блестящий серебристый колпачок около ножки стола. Грэхем поднял карандаш. Очевидно, он выпал из окоченевших пальцев Фармилоу или скатился с его колен.
Находка снова настроила Грэхема на боевой лад. Он вспомнил последние каракули других умерших — и карандаш стал казаться ему весьма многообещающим подарком судьбы. Ведь Фармилоу вполне могли выбросить из этой жизни в следующую — если это возможно — как раз в тот миг, когда его мозг уже сформулировал мысль, которую рука готовилась записать. Это было совсем не в характере витонов — дать жертве передышку. Они убивают без всякого предупреждения или колебания.
И тут он с изумлением взглянул на ситуацию под новым углом: витоны не умеют читать. Как столь очевидная мысль не пришла ему в голову раньше? Ведь у витонов нет органов зрения, их заменяет экстрасенсорное восприятие. Это значит, что они выносят смертный приговор тому, кто вынашивает опасные замыслы или собирается их записать непонятным для них образом. Может быть, напечатанные или написанные на бумаге знаки ничего не говорят вражеским органам чувств: они разбираются в мыслях, но не в почерке или машинописи. Они владыки неуловимого, но не конкретного и вещественного.
Следовательно, если Фармилоу воспользовался карандашом, его записка, скорее всего, сохранилась, не была уничтожена, точно так же, как не были уничтожены другие послания. Грэхем ещё раз перерыл ящики стола в поисках памятных книжек, записок, любых торопливых каракулей, которые могли бы сообщить посвященному что-то важное. Внимательно осмотрев все, что было на столе, и убедившись в девственной чистоте блокнота и промокашки, он напоследок пролистал от корки до корки два научных трактата.
Никакого результата. Оставалась только газета «Сан». Последний вечерний выпуск лежал сложенным посередине стола, как будто Фармилоу собирался его просмотреть, но потом внезапно потерял всякий интерес к тому, что творится в мире. Устремив зоркий взгляд на страницу газеты, разведчик глубоко вздохнул: карандашная пометка!
Жирное, наспех нарисованное кольцо, небрежный кружок — такой можно изобразить в минуту безумия или на пороге смерти.
«Если они до него добрались, — размышлял Грэхем, — то он, очевидно, сделал это уже после того, как его схватили. Ведь смерть не наступает одновременно с остановкой сердца, мозг продолжает работать ещё несколько секунд. Однажды я видел парня, который пробежал шагов десять, пока не понял, что уже мёртв».
Облизнув пересохшие губы, он попытался расшифровать послание с того света. Кое-как нацарапанное кольцо отражало последнее усилие Фармилоу — упрямое стремление угасающего разума оставить хоть какой-то ключ, пусть грубый, неясный, несовершенный. По-своему трогательный жест: посмертный вклад профессора в копилку ума и сообразительности человеческого рода. Только уж больно странным он оказался, трудно себе представить что-нибудь более странное: в кружке красовалось изображение медведя!
Рисунок помещался в колонке объявлений. Зверь стоял вертикально на фоне айсберга, правая передняя лапа призывно вытянута, на морде — мерзкое выражение самодовольного торгаша. Он рекламировал огромный нарядный грузовик-рефрижератор, ниже были начертаны хвастливые слова: «Рекомендую лучший в мире рефрижератор — вы найдете меня на его дверце!»
— Рекламный писака не страдает недостатком скромности, — проворчал Грэхем и снова бросил сокрушенный взгляд на рисунок. — Надо поспать, — решил он. — Если я хоть немного не сосну, мне прямая дорога в психушку!
Аккуратно вырвав объявление, он сложил его и спрятал в бумажник. Потом выключил свет и удалился.
По дороге домой он нашёл в метро телефонную будку и позвонил в полицейское управление. Грэхем сообщил о Фармилоу и, перемежая слова зевками, дал краткие инструкции. Потом набрал номер Боро 8-19638, не получил ответа и сонно удивился, что офис Разведывательного управления не откликается. Он слишком устал, чтобы ломать себе голову, ощущать подозрения или тревогу. Не отвечают — ну и черт с ними!
Добравшись до дому, он рухнул в постель и блаженно сомкнул воспаленные от усталости веки. А на расстоянии мили застыли во тьме обезлюдевшие зенитная батарея, прибор управления огнем, радар службы оповещения, подслушивающая установка — их команды были насильственно удалены со своих постов. Ничего не ведая об этом, Грэхем беспокойно вертелся в постели, одолеваемый фантастическими сновидениями. Он видел брошенный офис, окруженный морем живой светящейся голубизны, через которое пробирался гигантский медведь.
Тревога, которую он должен был ощутить прошлой ночью, с избытком дала о себе знать утром. Он попытался дозвониться до офиса Разведывательного управления — ответа по-прежнему не было. На этот раз он среагировал мгновенно. «Тут что-то не так, — предупредил отдохнувший, снова бдительный ум, — будь начеку!»
Подходя к зданию, он заранее был начеку. Все выглядело вполне невинно. Вокруг царило нарочитое спокойствие, свойственное только что поставленной мышеловке. Ближайшие витоны болтались далеко на востоке; свисая из-под пышных облаков, они, казалось, созерцали собственные пупки.
С четверть часа Грэхем слонялся вокруг, попеременно поглядывая то на зловещее здание, то на грозное небо. У него не оставалось другой возможности выяснить, что же случилось с телефоном Лимингтона, кроме как пойти и посмотреть самому. Он решительно вошёл в здание и направился клифтам. И сразу же из ниши по соседству с лифтами, где обычно находился лифтер, выступил мужчина и шагнул ему навстречу.
У незнакомца были черные глаза и ещё более черные волосы, облепившие белое как мел лицо. Костюм, ботинки, шляпа — все на нем было черное. Просто крик похоронной моды.
Плавной тигриной поступью скользя по паркету, он прохрипел:
— Явился! — и выстрелил прямо в Грэхема.
Будь разведчик чуть более самоуверен или чуть менее бдителен, ему снесло бы полчерепа. Упав ничком, он почувствовал, как осколки пули злобно прожужжали над самой его головой. Оказавшись на полу, он бешено рванулся прямо под ноги противнику. Он надеялся сбить незнакомца, пока тот не выстрелил снова, но знал, что не успеет.
Мышцы спины судорожно сжались, ожидая пулевых осколков. Резко и оглушительно прогремел выстрел. За ним последовала нервная реакция — рот открылся, чтобы испустить крик, но звук замер в горле. Грэхем изумленно осознал, что не ранен, и в тот же миг услышал слабый клекот и глухой стук.
В поле его зрения, ограниченном уровнем пола, возникло заляпанное кровью лицо. Огонек безумия так и остался в глазах даже после того, как их блеск угас. С проворством акробата Грэхем вскочил на ноги и тупо уставился на поверженного врага.
И тут его внимание привлек тихий стон. Перескочив через труп мужчины в черном, он рванулся к лестнице, вьющейся вокруг шахты пневматического лифта, и склонился над телом, неловко замершим у ее подножия.
Не выпуская из рук ещё не остывшего пистолета, человек слабо пошевелился; при этом спереди, на пиджаке, открылись четыре сочащихся кровью отверстия. С трудом приподняв руку, он показал Грэхему гладкое кольцо.
— Не горюй, приятель. — Он говорил с трудом, изо рта вырывалось булькающее дыхание. — Мне конец. Никуда не денешься. — Ноги его судорожно дернулись. Умирающий выпустил пистолет, и он со стуком упал на пол. — И всё-таки я достал эту свинью… и тебя выручил…
Держа в руке кольцо, Грэхем переводил взгляд с разведчика, лежащего у его ног, на траурную фигуру убийцы. За стенами, грозно рыча, снова разверзся ад; здание содрогнулось, посыпалась штукатурка, но Грэхем не обращал внимания на эти звуки. Что делал смертельно раненный оперативник у самого входа в Разведывательное управление? Почему в офисе ни вчера вечером, ни сегодня утром никто не отвечает на звонки?
— Оставь меня, все равно мне конец! — Умирающий слабо попытался оттолкнуть руки Грэхема, который расстегивал его окровавленный пиджак. — Загляни наверх — и скорее назад! Он захлебывался кровавой пеной. — В городе… полно придурков! Они открыли психушки, и все дурики… бродят на свободе! Торопись, дружище!
— Проклятье! — Грэхем выпрямился, убедившись, что лежащий у его ног разведчик отошел в мир иной.
Взяв оброненный им пистолет, он рванулся к ближайшему лифту. Снаружи все ещё валились обломки, но Грэхем не слышал шума. Что ожидает его наверху?
«Загляни наверх — и скорее назад!»
Сжимая в руке пистолет с сегментными пулями, устремив взгляд сверкающих глаз к вершине лифтовой шахты, он приплясывал от нетерпения, пока пневматический диск, казалось, нестерпимо медленно воспарял вверх.
Едва он заглянул в нью-йоркскую штаб-квартиру Лимингтона, как его внутренности свела страшная дурнота. Там была форменная бойня. Он быстро пересчитал трупы — семь! Трое лежали у окна. На холодных лицах застыла неизгладимая печать постигшей их дьявольской участи. Бесполезное оружие так и осталось в кобурах. Им даже не дали шанса пустить его в ход.
Ещё четверо валялись кто где. Эти успели достать оружие и воспользоваться им. Одним из четверки был полковник Лимингтон. Его изрешеченный пулями труп сохранил достоинство даже в смерти.
«Тройку у окна прикончили витоны, — решил Грэхем. Отогнав охвативший его поначалу ужас, он заставил себя как можно спокойнее взвесить ситуацию, — Остальные перестреляли друг друга».
Мгновенно забыв о совете скорее возвращаться назад, он подошел поближе к столу шефа, чтобы как следует рассмотреть позы трупов и их расположение. Восстановить ход событий не представляло труда. Очевидно, пара у дверей — они появились последними — открыла огонь по Лимингтону и его напарнику, но оказалась не слишком расторопной. Лимингтон с помощником сделали ответные выстрелы одновременно с вошедшими. И вот естественный результат: современные сегментные пули обладают явно большей убойной силой по сравнению со старыми, цельными.
Но вот в чем загвоздка: все трупы принадлежали бывшим сотрудникам Разведывательного управления! Все ещё сжимая в руке пистолет, Грэхем обошел комнату, пытаясь найти разгадку. Лоб его избороздили глубокие морщины.
«Похоже, витоны сначала прикончили тех троих у окна, а Лимингтона с напарником оставили невредимыми или, во всяком случае, живыми. — Он нахмурился ещё сильнее. — Двоих они оставили в живых. Но почему, черт возьми? Здесь что-то ужасно странное! — Осматривая трупы, он присел на край стола. — Потом пришли ещё трое — может быть, их вызвал Лимингтон. Они поднялись в офис и, должно быть, почуяв неладное, прямо с порога начали пальбу. Все пятеро получили по пуле. Четверо вырубились сразу и на веки вечные. Пятый выполз в коридор и спустился вниз, — Он взвесил на руке пистолет, — Вот только совершенно непонятно, почему началась пальба?»
Сжав зубы, он снял с пальцев убитых гладкие кольца с иридиевым покрытием и опустил их в карман. Что бы ни случилось, все эти люди были его коллегами-разведчиками, доверенными сотрудниками самой доверенной службы Дядюшки Сэма.
В углу негромко прозвенел звонок. Подойдя к приемнику теленовостей, он открыл его и увидел на экране первый выпуск «Таймс». Демонстрация трудящихся требует немедленно открыть арсеналы ядерного оружия. Ситуация в Европе резко обострилась. Тридцать вражеских стратопланов сбиты над Южным Канзасом во время самого жестокого воздушного боя за всю историю войны. Прицельным залпом с расстояния четыре тысячи миль взорван военный склад азиатов; разрушения на площади сто квадратных миль. «Дело за бактериологическим оружием», — заявил Корнок. Конгресс запретил культ обожествления витонов.
Газетная страница уползла с экрана, уступив место городским новостям. Грэхем прочитал их, и лицо его озарилось пониманием. Людьми овладевает безумие! По всему Нью-Йорку и в большинстве крупных западных городов людей похищают, уносят в небеса, потом возвращают на землю, но при этом их душевное состояние резко изменяется.
Заоблачная суперхирургия! Он крепче сжал пистолет. Сквозь туман, окружающий резню в офисе, стали проглядывать контуры ужасной истины. Да, удар прямо-таки мастерский! Он должен обеспечить решающую победу и одновременно произвести ещё больше эмоционального меда силами ничего не ведающих новобранцев, мобилизованных прямо из рядов антивитонской коалиции!
Что говорил тот бедняга внизу? «В городе полно придурков!» Вот в чем дело! Трое у окна погибли, оказав сопротивление, или их просто прикончили как материал, непригодный для целей суперхирургии. Лимингтона с напарником схватили, прооперировали и вернули. Но вернулись они уже рабами своих грозных противников. Офис превратился в западню, коварно подстроенную для того, чтобы заманивать в нее разведчиков — основной стержень сопротивления — по одному, парами или целыми группами.
Но трое последних, которые пришли все вместе, каким-то образом почуяли опасность. С неколебимой преданностью долгу, столь характерной для их братии, они пристрелили Лимингтона вместе с напарником. Без всяких колебаний эти трое прикончили собственного шефа, предав его быстрой кровавой казни, ибо молниеносно поняли: это уже не шеф, а умственно исковерканное оружие врага.
Штаб-квартира оказалась западней, а может быть, она и сейчас — западня! Эта мысль пронзила мозг Грэхема и заставила его метнуться к окну. Выглянув наружу, он увидел, что редкие облака уплыли, обнаружив ясное голубое небо, залитое ярким светом утреннего солнца.
В этой лазурной чаше могут роиться сотни, тысячи витонов иди и стягиваются все ближе, другие охраняют западню, готовясь нанести удар. Даже гениальная формула Бьернсена не может помочь человеку разглядеть сияние витонов на фоне обычной сияющей голубизны. Оба одинаково сверкают под лучами раннего солнца, становясь совершенно неразличимыми.
Сознание того, что его тревожный взгляд сопровождают столь же тревожные мысли, а психические вибрации могут привлечь ждущих у западни охотников, заставило Грэхема без лишних промедлений броситься к двери. Лучше убраться, пока не поздно! Он вскочил в лифт и ринулся вниз.
У входной двери маячили двое. Он разглядел их через прозрачные стенки шахты, когда диск, подскочив, как мячик, остановился на уровне земли.
Не выходя из шахты, он быстро прикинул: «Будь эти типы в норме, они проявили бы любопытство, обнаружив два трупа, лежащие у них на виду. Но они не проявили никакого интереса — значит, они не в норме. Значит, это витонские придурки!»
Диск ещё не кончил подпрыгивать, а Грэхем уже послал лифт вниз, и высокая атлетическая фигура разведчика скрылась из глаз поджидающей его парочки. Они остолбенели от изумления, потом бросились к шахте. Оба были вооружены.
Диск остановился пятью уровнями ниже. Грэхем вышел из вертикальной трубы и пересек подземное помещение, где невидимые компрессоры как раз закончили выдох. Нырнул под главную лестницу и услышал наверху топот ног. Сжав в руке пистолет, он промчался по длинным пустым коридорам и добрался до выхода, находившегося в дальнем конце здания. Выбрался через стальной люк и с наслаждением вдохнул свежий воздух — приятное разнообразие после подвального, пахнущего гнилью и крысами. Обладателям колец было известно шесть таких выходов, о которых обычные люди не знали и даже не подозревали.
Дежурный сержант в полицейском участке подтолкнул к нему телефонный аппарат по гладкой поверхности стола, откусил полсосиски и, жуя, произнёс:
— Эго что, приятель! Часиков в шесть прикончили комиссара полиции Льютуэйта. Его шлепнул собственный телохранитель, — Он откусил ещё кусок. — До чего дошло — боссов убивают их же телохранители!
— Что-что? — переспросил Грэхем. Он сердито крутил телефонный диск. — Похоже, они к тому же вырубили городскую телефонную сеть.
— И так всю ночь, — бубнил сержант сквозь свою жвачку. Наконец он проглотил, выпучил глаза, вернул на место своё адамово яблоко. — Дюжины, целые сотни! Уж мы их и лупили, и стреляли почем зря, и сжигали — а они все прут и прут! Некоторые из придурков — наши же парни, даже в форме. — Он воздел руку, демонстрируя несокрушимую полицейскую отвагу. — Скажем, Хэгерти докладывает о прибытии — так я настороже: а вдруг он уже не Хэгерти! Ведь никогда не знаешь, кто следующий спятит, пока не дойдет до дела!
— Да, сейчас нельзя доверять даже собственной матери.
Вдруг связь наладилась.
— Привет, Хетти! — крикнул Грэхем и криво усмехнулся, услышав ответное «Привет». — Мне Сангстера, срочно, — потребовал он.
Послышался низкий глуховатый голос Сангстера. Грэхем глубоко вздохнул, припоминая события получасовой давности, потом стал торопливо рассказывать о том, что произошло в офисе Разведывательного управления.
— Никак не могу дозвониться до Вашингтона, — пожаловался он под конец. — Говорят, все линии вышли из строя и трансляционные станции тоже не в порядке. Так что я пока докладываю вам, поскольку никого другого поблизости нет.
— Ужасные новости, Грэхем, — мрачно сказал Сангстер. — Откуда вы звоните?
— Почем я знаю, черт побери?
— Но ведь вы наверняка знаете, где сейчас находитесь. — От удивления у Сангстера даже голос сорвался.
— Возможно. Зато вы не знаете и знать не будете.
— Вы что же, хотите сказать, что отказываетесь мне сообщить? Подозреваете — меня? Полагаете, что я тоже один из этих выродков?
Он помолчал. Грэхем старался уловить выражение его лица на маленьком видеоэкране телефона, но аппарат плохо работал, изображение то и дело пропадало, сменяясь беспорядочным мельканием светлых и темных пятен.
— Наверное, мне не следует вас винить, — продолжал Сангстер. — Одни из предателей ведут себя как безмозглые бандиты, зато другие проявляют необычайную хитрость.
— Мне от вас нужно только одно — если это, конечно, в ваших силах, — передать то, что я сообщил, в Вашингтон, — сказал
Грэхем, — У меня слишком много хлопот, чтобы самому искать связь. Придется вам мне помочь.
— Постараюсь, — обещал Сангстер. — Что-нибудь ещё?
— Да. Я бы хотел получить имена и адреса всех сотрудников разведки, находящихся в городе или в окрестностях. Не могли же все они угодить в западню. Некоторые из них порой неделями не выходят на связь. Наверняка кто-то ещё бродит на свободе. Сведения, которые мне нужны, здесь знал только Лимингтон, но в Вашингтоне они тоже известны.
— Посмотрю, что тут можно сделать. — Сангстер помолчал, потом снова заговорил, немного громче: — Наше ведомство получило ответы на пару вопросов, которые недавно поставил Лимингтон.
— Что-нибудь новое? — встрепенулся Грэхем.
— Из Британии сообщают: осмотр лаборатории и записей Мак-Эндрюса показывает, что он вёл интересные исследования в области изменения скорости частиц при тепловом воздействии. Видимо, он пытался решить загадку субатомной связующей силы. До своего исчезновения он не сумел добиться успеха, и англичане поставили на этом крест.
— Все проще простого! — заявил Грэхем. — Его распотрошили, а останки выбросили. Теперь он в какой-нибудь небесной помойке — бедный подопытный кролик!
— Я и сам не лишен воображения, поэтому не стоит так нагнетать, — укоризненно сказал Сангстер. — Зачем вы портите мне настроение — вовсе не обязательно смаковать эти ужасы.
— Прошу прощения!
— Мы обнаружили, что ни один из радиолюбителей не перехватил разговор Падильи, — продолжал Сангстер. — Так что сведения, которые он сообщил Треливену, навеки останутся тайной. Из биографии Падильи не следует ничего, кроме того, что он проводил эксперименты в области радиотехники, снискавшие ему финансовый успех. Он сколотил приличную сумму на упрощенной частотной модуляции. Но погубило его что-то другое, а что — неизвестно. Никаких записей он не оставил.
— От этой зацепки я отказался уже пару дней назад.
— Вы так говорите, как будто нашли другую, причём лучшую. — В голосе Сангстера сквозил явный интерес. — Я угадал?
— Я эти зацепки нахожу почти каждое утро, — мрачно изрёк Грэхем, — а к вечеру они рассыпаются в прах. Просто я — сыщик-недотепа и с самого начала наломал дров! — Он поджал губы и вздохнул, — А что поделывают правительственные эксперты?
— Насколько мне известно, ничего. Две группы сидят в глуши, в тех местах, которые выбрал Лимингтон. Они уже убедились, что сама эта глухомань, которая должна служить защитой, стала помехой. Они что-то изобретают, разрабатывают, создают, а потом оказывается, что поблизости нет витонов, на которых можно было бы все испытать.
— Дьявол, это я не учел, — признался Грэхем.
— Вы тут ни при чем. Никто из нас об этом не подумал. — Сангстер помрачнел. — Если перевести лаборатории в людные места, витоны их быстро уничтожат. Вот в чем загвоздка, — Сангстер нетерпеливо щелкнул пальцами.
— Наверное, вы правы, сэр, — согласился Грэхем. — Я снова свяжусь с вами, как только у меня будет что-нибудь стоящее.
— Куда вы теперь? — последовал внезапный вопрос.
— Я туговат на ухо, — сообщил Грэхем, — Вот забавно — совсем ничего не слышу!
— Ну ладно, ладно, — Грэхем ощутил в тоне собеседника разочарование, — Вам лучше знать. Будьте осторожны!
Послышался громкий щелчок — Сангстер повесил трубку.
— Если есть сомнения, — туманно заметил дежурный сержант, — всегда подумай: кто на этом наживается.
— Ну и кто же наживается теперь? — осведомился Грэхем.
— Похоронных дел мастера! — Поймав улыбку собеседника, сержант нахмурился. — Не так, что ли?
Надпись на бронзовой табличке гласила: «Американская корпорация по производству холодильников». Грэхему пришлось минут пять уламывать несговорчивого секретаря, пока тот наконец согласился допустить его к дубовой двери, на которой золотыми буквами сияло имя директора.
На двери значилось: «Турлоу»; обладатель сей фамилии напоминал живую мумию. Похоже, что этот Турлоу весь высох, ведя постоянную погоню за прибылью.
— Ничем не смогу вам помочь, — заявил Турлоу после того, как Грэхем объяснил цель своего прихода. Голос его шелестел, как древний папирус. — Мы не смогли бы предоставить фургон-рефрижератор Даже занзибарскому султану, предложи он нам за него столько драгоценностей, сколько весит машина. С начала войны наш завод выполняет только правительственные заказы, за это время мы не продали ни единого холодильника.
— Это ничего не значит, — возразил Грэхем, не вдаваясь в дискуссию. — Рефрижератор нужен для университета, там его разберут по винтику. Дайте мне список ваших местных клиентов.
— Вот уж дудки! — Костлявой рукой Турлоу потёр желтоватую плешь, — Когда-нибудь ситуация изменится. Придет и мой час. Каким же идиотом я буду выглядеть, если список моих клиентов попадет к конкурентам!
— Вы что же — хотите меня оскорбить? — угрожающе начал Грэхем.
— Да никого я не оскорбляю, — махнул рукой Турлоу, — Откуда мне знать, тот ли вы, за кого себя выдаете? Это ваше колечко для меня ровным счетом ничего не значит. А что там написано, без микроскопа все равно не прочитать. Почему ваше начальство не снабдило вас микроскопом? — Он разразился похоронным хихиканьем: — Хе-хе-хе!
Едва сдерживаясь, Грэхем спросил:
— Ну а если я принесу вам письменное подтверждение, тогда вы дадите мне список?
— Если то, что вы принесете, меня удовлетворит, — Турлоу перестал хихикать и хитро прищурился, — то дам. Только пусть оно будет убедительным. Ни одному ловкому конкуренту не удается выманить у меня список только потому, что торговля сейчас дышит на ладан.
— Да вы не бойтесь. — Грэхем встал. — Все будет написано черным по белому, иначе полиция притянет меня в суд, — Задержавшись у двери, он задал ещё один вопрос: — Вы давно изображаете медведя на торговой марке?
— С самого начала. Больше тридцати лет. — Турлоу просиял от гордости. — Для клиентов стоящий медведь ассоциируется с продукцией, которая не знает себе равных, с продукцией, которая — хоть это только мои слова — везде ценится, как…
— Спасибо, — перебил его Грэхем, не дав закончить хвастливую тираду, и вышел.
Упрямец, с которым он сражался при входе, проводил его до дверей и спросил:
— Ну как, согласился?
— Нет.
— Я так и знал.
— Почему?
Секретарь слегка смутился.
— Не следовало бы вам говорить, но, если честно, у Турлоу зимой снега не выпросишь.
Внимательно взглянув на собеседника, Грэхем хлопнул его по плечу.
— Вам-то чего беспокоиться? Время работает на вас. Как только он сыграет в ящик, вы тут же сядете на его место.
— Если хоть один из нас до этого доживет, — мрачно изрёк секретарь.
— А вот это — уже моя забота, — сказал Грэхем. — Привет!
В угловой аптеке оказалась телефонная будка. Перед тем как в нее войти и повернуться спиной к залу, Грэхем сначала бдительно ощупал взглядом четверых покупателей и троих продавцов.
Он подозревал всех. Предупреждающий голос в мозгу нашептывал: его разыскивают с беспощадной решимостью, неуловимый враг наконец сообразил, что источник сопротивления кроется не столько в кругу ученых, сколько в маленькой группе королей сыска, где он — козырной король.
Витоны компенсировали своё неумение различать людей, которые все для них на одно лицо, как овцы в стаде. Они насильно завербовали других людей и заставили их выбирать из стада особо упрямых особей. Теперь витонам помогают орды прооперированных пособников, своеобразная пятая колонна — безмозглая, беспомощная, безнадежная, но от этого не менее грозная.
Раньше Грэхем был в безопасности, если не считать какого-нибудь бродячего витона, который время от времени докучал ему, читая мысли.
Теперь же ему угрожали витонские наёмники — его собственные собратья. Этот новый метод — натравить брата на брата — таил смертельную угрозу.
Набирая номер, он возблагодарил Бога за то, что в ослепленном мозгу Воля не возник ни его портрет, ни изображение его квартиры. Угасающий, сумбурно мечущийся рассудок лейтенанта беспомощно выдал сведения о штаб-квартире разведки, и тогда алчные хищники презрительно бросили его на берегу, спеша устроить кровавую резню.
У Грэхема никогда не повернется язык сказать крепышу-по-лицейскому, что он, и только он, навел врага на Лимингтона и остальных.
— Это Грэхем, — сказал он, услышав щелчок снимаемой трубки.
— Послушайте, Грэхем, — донесся из трубки взволнованный голос Сангстера, — сразу же после вашего недавнего звонка я связался с Вашингтоном. Нас соединили через любительские радиопередатчики. Похоже, радиолюбители — последняя надежная система связи, которая у нас осталась. Вас срочно требуют в Вашингтон. Так что поторапливайтесь.
— А зачем, сэр, — вы не в курсе?
— Нет. Я только знаю, что вам надлежит безотлагательно явиться к Кейтли. В Бэтгери-Парк вас ожидает захваченный стратоплан азиатов.
— Что за странная мысль — воспользоваться азиатской машиной! Наши истребители не дадут нам пролететь и пяти минут!
— Боюсь, Грэхем, что вы неверно оцениваете истинное положение вещей. Все наши истребители прикованы к земле, исключение делается для случайных, причём очень рискованных вылетов. Угрожай им только азиаты, они бы уже давно очистили от них небо. Но ведь есть ещё витоны, а это большая разница. Когда витон может в любой момент наброситься на пилота и вынудить его посадить самолет на вражеской территории, то мы просто не можем себе позволить терять людей и машины. В небе хозяйничают азиаты. И это может решить исход войны. Так что летите на азиатском трофее, так будет спокойнее.
— Я мигом обернусь. — Наблюдая через плексигласовую панель кабины за торговым залом, он приблизил губы к микрофону и торопливо продолжал: — Я звоню, чтобы попросить вас достать мне список местных клиентов Холодильной корпорации. Возможно, вам придётся схлестнуться со сморщенным болваном по имени Турлоу. Чем круче вы с ним обойдетесь, тем лучше. Ему давно пора прижать хвост. Ещё я попросил бы вас связаться с Гарриманом из Смитсоновского института. Пусть он обратится к кому-нибудь из уцелевших астрономов и выяснит, не смогут ли они найти хоть какую-то связь между витонами и Большой Медведицей.
— Большой Медведицей? — изумленно переспросил Сангстер.
— Да, есть тут у нас один медведь, который должен что-то означать. Одному Богу известно, что он значит, но мне позарез нужно это выяснить. Нюхом чую, что это безумно важно.
— Медведь — важно? А вас не устроит какой-нибудь другой зверь? Обязательно нужен медведь?
— Только косолапый и никто другой, — подтвердил Грэхем. — Я почти уверен, что астрономический подход — совсем не то, что надо, но нельзя упустить даже самый слабый шанс.
— Фургоны-рефрижераторы, сморщенные болваны, звёзды, а в придачу ещё и медведь! — пробормотал Сангстер. — Господи Иисусе! — Он помолчал немного, потом простонал: — Сдается мне, что они уже и до вас добрались, но я, так и быть, выполню вашу просьбу. — Он ещё раз сказал: — Господи! — и повесил трубку.
Перелет до Вашингтона был быстрым и спокойным, но военный пилот вздохнул с облегчением, когда машина наконец коснулась колесами бетонной полосы.
Он выбрался из кабины и сказал Грэхему:
— Приятно всё-таки приземлиться там, где собирался, а не там, куда тебя посадит какой-то голубой шарик.
Грэхем кивнул ему и сел в поджидавший гиромобиль, который сразу же стремительно сорвался с места. Десять минут спустя он яростно проклинал бюрократический обычай — сэкономить две минуты, чтобы потом потерять десять. Он беспокойно расхаживал взад-вперёд по приемной. Глядя, как здесь, в Вашингтоне, людей заставляют умирать от безделья, можно подумать, что никакой войны и в помине нет.
Вот, к примеру, эта парочка ученых мужей. Одному небу известно, кого они туг дожидаются. Они уже были в приемной, когда он появился, и вели себя так, как будто надеялись просидеть здесь до скончания веков.
Грэхем раздраженно оглядел их с ног до головы. Болтуны! Все болтают и болтают, можно подумать, повсеместная разруха и гибель миллионов людей — сущие пустяки по сравнению с другими, куда более важными проблемами.
Они схватились по поводу формулы Бьернсена. Коротышка утверждал, что изменение зрения вызвано молекулами метиленовой синьки, которых йод, галоген, действующий как агент-носитель, переносит в зрительный пигмент.
Толстяк придерживался другого мнения. Главную роль играет йод. А метиленовая синька — лишь катализатор, вызывающий фиксацию очистителя, который без него легко разлагается. Он соглашался, что мескаль служит только для стимуляции зрительных нервов, настраивая их на новое зрение, но истинная причина — безусловно йод. Взгляните, например, на Уэббовых шизофреников. С йодом у них все в порядке, а вот метиленовой синьки — нет. Они — мутанты, обладающие естественной фиксацией, не требующей никакого катализатора.
Блаженно игнорируя другие, куда более неотложные проблемы, коротышка снова заладил своё, рискуя довести Грэхема до белого каления. Сыщик как раз задавал себе вопрос, какая, собственно, разница, как действует формула Бьернсена, если она и так действует, когда услышал, что его вызывают.
В кабинете, куда его проводили, сидели трое. Он узнал их всех: Толлертон, местный эксперт, Уиллетс С. Кейтли, глава Разведывательного управления, и, наконец, сероглазый мужчина с решительным подбородком, присутствие которого его сразу насторожило, — сам президент!
— Мистер Грэхем, — президент приступил прямо к делу, — сегодня утром прибыл курьер из Европы. Это пятый из тех, кого они к нам отправили в течение сорока восьми часов. Четверо его предшественников погибли в пути. Он принес дурные вести.
— Слушаю, сэр, — почтительно произнёс Грэхем.
— На Лувэн в Бельгии упала ракета. Она несла ядерную боеголовку. Европа ответила десятью. Азиаты выпустили ещё двенадцать. Сегодня утром первая ядерная ракета в Западном полушарии попала на территорию нашей страны. Новость, конечно, не стали распространять, но нам придётся нанести мощный ответный удар. Короче говоря, то, чего мы так боялись, свершилось — началась атомная война, — Заложив руки за спину, президент мерил шагами ковёр. — Несмотря ни на что, дух нации по-прежнему силен. Народ нам доверяет. Он верит, что победа в конце концов будет за нами.
— Я тоже в этом уверен, сэр, — сказал Грэхем.
— Хотел бы и я быть также уверен! — Президент остановился и пристально посмотрел на него, — Сложившаяся ситуация — не просто война, в привычном смысле этого слова. Будь это обыкновенная война, мы бы ее непременно выиграли. Перед нами нечто иное — самоубийство человечества как вида! Человек, который бросается в реку, не выигрывает ничего, кроме вечного покоя. Ни одна сторона не может выиграть такую битву — разве что витоны. Человечество в целом обречено на поражение. Мы как нация тоже обречены на поражение, ибо мы — часть человечества. Наиболее трезвые головы с обеих сторон поняли это с самого начала, вот почему ядерное оружие придерживали до последней возможности. И вот теперь — Господи, спаси нас — ядерный меч занесен. И ни одна сторона не рискнёт первой вложить его в ножны.
— Понимаю, сэр.
— Будь это все, и то было бы скверно, — продолжал президент, — только это далеко не все. — Он повернулся к карте и указал на жирную черную линию, которую прерывала стрелка, пронзившая большую часть Небраски. — Население ни о чем не подозревает. Здесь показана территория, подвергшаяся вооруженному вторжению врага за последние два дня. Неизвестно, сможем ли мы сдержать наступление азиатов.
— Да, сэр. — Грэхем без всякого выражения смотрел на карту.
— Мы не можем идти на новые жертвы. Мы не можем одолеть более сильный натиск. — Президент подошел ближе, его суровый взгляд был устремлен прямо на Грэхема. — Курьер сообщил, что положение дел в Европе уже достигло критической точки: они смогут продержаться не дольше чем до понедельника, до шести часов вечера. В оставшееся время судьба человечества зависит от нас. Потом Европа падет или будет уничтожена. Итак, в шесть часов и ни минутой позже.
— Понятно, сэр. — Разведчик заметил, что Толлертон так и сверлит его взглядом. Кейтли тоже пристально наблюдал за ним.
— Честно говоря, это значит, что ни для кого из нас не остается выхода, разве что нанести сокрушительный удар по главной причине трагедии — по самим витонам. Либо победа, либо те из нас, кто уцелеет, перейдут на положение домашнего скота. Для того чтобы найти путь к спасению, у нас остается восемьдесят часов. — Президент был серьезен, чрезвычайно серьезен. — Мистер Грэхем, я не жду, что вы найдете для нас этот путь. Я ни от кого не жду чудес. Но, зная ваш послужной список, зная, что вы с самого начала лично участвовали во всех событиях, я решил сам сообщить вам обо всем и заверить: любое внесенное вами предложение будет немедленно поддержано всеми доступными нам средствами, любые полномочия, которые вам потребуются, будут предоставлены по первому слову.
— Президент считает, — вступил в разговор Кейтли, — что если один человек может чего-то добиться, то этот человек — вы. Вы стояли у самых истоков, прошли через все стадии, и вы — самый подходящий человек, чтобы довести дело до конца — если, конечно, конец предвидится.
— Где вы прячете экспертов? — в упор спросил Грэхем.
— Одна группа из двадцати человек — во Флориде, а другая, из двадцати восьми, — в дебрях Пуэрто-Рико, — ответил Кейтли.
— Отдайте их мне! — В глазах Грэхема уже горел боевой огонек, — Верните их и отдайте мне.
— Вы их получите, — пообещал президент. — Что-нибудь ещё, мистер Грэхем?
— Мне нужны абсолютные полномочия, дающие право реквизировать любые лаборатории, заводы и линии связи, которые могут понадобиться. Дальше: моим заказам на материалы должна даваться зеленая улица.
— Решено, — Президент не колебался ни секунды.
— Ещё одна просьба, — обратился он к Кейтли и пояснил: — Мне нужен Воль. Его обязанность будет заключаться в наблюдении за мной. Он наблюдает за мной, а я — за ним. Если один из нас превратится в орудие витонов, другой немедленно уберет его.
— Это тоже решено, — Кейтли передал Грэхему листок бумаги, — Сангстер сказал, что вам нужны адреса нью-йоркских коллег — оперативников. В списке их десять: шесть живут в городе, четверо — в окрестностях. Двое из городских уже давно не дают о себе знать, так что судьба их неизвестна.
— Попытаюсь выяснить. — Грэхем спрятал листок в карман.
— Помните: у нас осталось восемьдесят часов, — сказал президент, — Восемьдесят часов, а потом — свобода для живых или рабство для уцелевших. — Он отеческим жестом коснулся плеча Грэхема. — Максимально используйте все средства, которые мы вам предоставим, и да поможет вам Бог!
— Восемьдесят часов! — бормотал Грэхем, спеша на стратоплан, который должен был доставить его обратно в Нью-Йорк.
По обе стороны гор, разделяющих Новый Свет, сражались стомиллионные армии. Каждый час, каждую минуту тысячи людей гибли, тысячи становились калеками. А над их головами парили сверкающие шары, с наслаждением поглощая шампанское человеческой агонии.
Сатанинский банкет близился к концу. Вот-вот внесут последнее блюдо — атомный десерт в критической массе, поданный обагренными кровью руками. И тогда, насытившись людскими страданиями, обжоры смогут передохнуть в ожидании следующих пиршеств, привычных, старых как мир попоек, сопровождающих у людей времена свадеб и похорон. Итак — восемьдесят часов!
Грэхем с такой скоростью влетел в свою нью-йоркскую квартиру, что, только оказавшись на середине комнаты, увидел дремлющего в кресле человека. Лампа под потолком не горела, но вся комната была наполнена сиянием, шедшим от электрического радиатора. Обладателям нового зрения уже давно стала привычной способность видеть при тепловом излучении так же ясно, как при дневном свете.
— Это ты, Арт! — радостно воскликнул Грэхем. — А я уж хотел позвонить в Стэмфорд, попросить, чтобы тебя поскорее вытурили. Ты мне нужен позарез.
— Я сам себя вытурил, — лаконично ответил Воль. — У меня эта больница — уже вот где! К тому же одна дежурная сестра — тощая и приставучая — не давала мне прохода. Звала меня Вол-ли-Полли и куда-то уволокла мои брюки. Брр! — Он передернулся при одном воспоминании о ней. — Когда я потребовал свою одежду, они стали мяться, как будто загнали ее старьевщику. Ну я и рванул прямо так.
— Что — нагишом?
— Скажешь тоже! — Воль был явно шокирован. Он пнул узелок, лежавший на полу. — Вот в этом. Волна преступности достигла апогея — даже полицейские таскают больничные одеяла. — Он поднялся и, разведя руки в стороны, стал медленно поворачиваться, подражая манекенщицам. — Как тебе костюмчик?
— Ба, да это же мой!
— Точно. Я обнаружил его у тебя в шкафу. Слегка висит под мышками и обтягивает задницу, но в целом сойдет.
— Ну и фигура же у тебя! Сверху мало, снизу много, — заметил Грэхем. Тут его улыбка погасла и он посерьёзнел. — Послушай, Арт, — сказал он, усаживая приятеля обратно в кресло, — время дорого. Я только что из Вашингтона. То, что я там услышал, придало мне такое ускорение — только успевай поворачиваться. Дело куда хуже, чем я предполагал, — Грэхем кратко пересказал события, произошедшие с тех пор, как он оставил Воля в Стэмфордской больнице. — Я попросил Кейтли — так что вот, получай. — Он вручил другу гладкое, покрытое иридием кольцо. — Нравится тебе это или нет, только ты уволен из полиции и принят в разведку. Теперь ты мой напарник.
— Значит, так тому и быть. — Несмотря на показную браваду, Воль не сумел скрыть свою радость, — И как это, черт возьми, начальство умудряется всегда угадать размер кольца?
— Забудь о размере — у нас есть загадки поважнее! — Он дал Волю объявление, которое вырвал из газеты «Сан», найденной у Фармилоу. — Нужно срочно разворачивать действия. Времени у нас до понедельника. К шести вечера будет ясно: победа или похороны. Мы можем лечь костьми, но до этого рокового срока выход должен быть найден. — Он показал на газетную вырезку: — Вот, Фармилоу нацарапал перед смертью. Это наш единственный ключ.
— А ты уверен, что это ключ?
— Черта с два! Разве можно в этой переменчивой жизни быть хоть в чем-то уверенным? Но я нюхом чую, что он должен навести нас на что-то важное, из-за чего Фармилоу и погиб!
Воль долго и пристально рассматривал медведя, с глупым видом позирующего на фоне айсберга, потом спросил:
— Вы уже разобрали рефрижератор на части?
— Сангстер засунул его в университет, там его распатронили до последнего винтика, гаечки, пружинки. Осталось разве что слизать эмаль с обшивки.
— И что — никаких результатов?
— Ни малейших. Холод может убивать витонов, замедляя их колебания, только как мы собираемся это осуществить? Ведь лучей чистого холода не бывает, и нет никакой надежды их изобрести — с теоретической точки зрения это чистый абсурд. — Грэхем озабоченно посмотрел на часы. — Тебе эта загогулина ничего не говорит?
— Брр! — поежившись, ответил Воль.
— Не валяй дурака, Арт! Сейчас не время для шуточек.
— Я все время мерзну, — извиняющимся тоном произнёс Воль. Он мрачно уставился на хвастливую рекламу, — Не нравится мне самодовольная ухмылка этой зверюги. Знает, что мы увязли, — и хоть бы хны! — Он вернул вырезку Грэхему. — Она говорит мне только то, что я знал уже давно: у тебя удивительная способность откапывать самые заковыристые зацепки!
— Зачем ты мне об этом напоминаешь? — раздраженно буркнул Грэхем. — Медведь! — Он злобно ткнул пальцем в вырезку, — Ведь есть же в нем что-то такое, что должно быть ключом. Или даже отмычкой к нашей загадке. Может, в нем наше спасение, если бы только мы сумели правильно взглянуть на дело. А ведь всего-то — здоровый, корыстный, самодовольный, а возможно, и блохастый медведь!
— Вот именно, — подхватил Воль, за неимением лучшей идеи, — неуклюжий, кривобокий, вонючий медведь! Паршивый полярный мишка!
— Если бы я только догнал тогда Фармилоу или встретил его по пути… — Грэхем замолчал, не закончив фразы. Вид у него был совершенно огорошенный. Осипшим от изумления голосом он произнёс: — Слушай, а ведь ты назвал его полярным медведем!
— Ну да! А что, разве я ослеп — и это жираф?
— Полярный медведь! — взревел Грэхем с такой неожиданной силой, что Воль подскочил в кресле, — Поляризация! Вот оно — поляризация! — Он энергично завертел пальцем в воздухе, — Круговая или эллиптическая поляризация. Дьявол, где же были мои глаза раньше? Ведь это видно даже младенцу. Какой беспросветный тупица!
— Что-что? — разинув рот, вымолвил Воль.
— Поляризация! Миллион долларов против плюшки! — возопил Грэхем. Лицо его побагровело от возбуждения. Правда, обычному взгляду оно показалось бы просто красным. Схватив две шляпы, он нахлобучил одну из них на голову ошеломленному Волю, так что она залихватски сползла на одно ухо. — Пошли! Нужно спешить со всех ног! Мы должны оповестить мир, пока ещё не слишком поздно! Вперёд!
Друзья выскочили из двери, даже не позаботившись закрыть ее за собой. С топотом мчась по улице, они не забывали бдительно следить за небом. Голубые точки поблескивали в вышине, но ниже не спускались.
— Сюда! — выдохнул Грэхем.
Он нырнул в бетонную горловину, уходящую вниз, к новому подземному городу. Сверхскоростные эскалаторы доставили их на первый уровень. Там они сели в лифт и спустились на четыреста футов.
Тяжело дыша, друзья соскочили с пневматических дисков и оказались на перекрестке шести недавно проложенных туннелей. Из двух свежих нор ещё доносился приглушенный грохот и резкий грызущий скрежет механических мамонтов, упорно гложущих грунт.
В этом подземном царстве, возникшем всего несколько недель назад, уже появились пожарные гидранты, телефонные будки, телеэкраны и даже маленький табачный киоск. Вокруг сновали инженеры, мастера, геодезисты, рабочие, навьюченные инструментами, материалами, переносными лампами. Время от времени из одного туннеля в другой проскакивала тяжело нагруженная электрическая вагойетка. Рабочие устанавливали на шахтах лифтов и выходных отверстиях кондиционеров зловещие датчики радиоактивных газов.
— Витоны сюда редко пробираются, — заметил Грэхем. — Можно звонить без особых опасений. Ты, Арт, залезай в соседнюю будку и звони во все научные институты, базы, всем ученым, чьи телефоны найдешь в справочнике. Скажи им, что загадка, возможно, заключается в одном из видов поляризации, скорее всего эллиптической. Не вступай с ними ни в какие дискуссии. Просто скажи, чтобы сообщили об этом всем, кому сочтут нужным, и сразу вешай трубку.
— Ладно, — Воль вошёл в будку.
— Ты меня долго ждал?
— Минут пятнадцать. — Взяв справочник, Воль открыл его на первой странице. — Я как раз закончил одеваться, когда ты влетел, будто за тобой черти гнались.
Заняв соседнюю будку, Грэхем набрал номер. Видеоэкран, как всегда, барахлил, но он узнал голос на другом конце провода.
— Гарриман, попробуйте поляризацию, — торопливо сказал он. — Возможно, эллиптическую. Если хотите остаться в живых, распространите новость как можно скорее. — Он повесил трубку, не дав Гарриману сказать ни слова.
Грэхем сделал ещё семь звонков, так же лаконично повторив распоряжение. Потом позвонил в Стэмфордскую больницу и выяснил, когда ушёл Воль. Услышав ответ, он облегченно вздохнул. Бывшего полицейского не смогли бы изловить и обработать — не хватило бы времени.
Не то чтобы он всерьез подозревал, что приятель — агент витонов: ведь Воль с готовностью согласился передать как раз ту информацию, которую враг отчаянно стремился скрыть. Но он не мог выбросить из головы зловещие слова Сангстера о том, что «другие проявляют необычайную хитрость». К тому же его донимало неотвязное, иногда пугающее чувство, что на него ведется большая охота. Он ощущал: враг о нем знает и старается выловить.
Поежившись, он снова набрал номер, торопливо отбарабанил свою новость и услышал в ответ:
— Ваш дружок Воль как раз звонит нам по параллельной линии, у него те же сведения…
— Какая разница — главное, что вы узнали, — перебил Грэхем, — Передайте скорее всем, кому сможете.
Через час он вышел из своей будки и открыл дверь в будку Воля.
— Кончай, Арт. Думаю, информация разошлась уже так далеко, что ее не остановишь.
— Я дошел до буквы «П», — вздохнул Воль, — Следующий — какой-то тип по фамилии Пенни. — Последовал ещё более глубокий вздох сожаления. — Я как раз собирался его спросить, как у него с деньжатами.
— Брось ты свои шуточки, — На лице Грэхема появилось озабоченное выражение: он заметил огромные часы, висящие над телефонными будками, — Время летит стрелой. А мне ещё нужно встретиться с…
Его слова прервал отдаленный грохот. Земля содрогнулась и забилась в частых мучительных конвульсиях. В подземелье ворвался мощный поток теплого пахучего воздуха. Что-то валилось вниз по прозрачным лифтовым шахтам и с треском падало на дно. С потолка летела мелкая пыль. Где-то вдали слышались крики.
Шум все усиливался, приближался. Из туннелей повалили вопящие люди. Мгновение — и шумная жестикулирующая толпа плотно забила подземный перекресток. А гигантский барабанщик все сотрясал поверхность земли, так что вниз струились потоки пыли. Вдруг грохот прекратился. Толпа, чертыхаясь, толклась на месте.
Кто-то пробился через толчею, вошёл в телефонную будку и через минуту вышел. Ему удалось перекричать всю ораву и мощью своей глотки заставить слушать себя. Его зычный голос отражался от стен, унылыми завываниями отдавался в туннелях.
— Выход завален! Но телефонный кабель цел — с поверхности сообщают, что десять тысяч тонн грунта забили шахту. Это дело рук придурков! — Толпа заворчала, над ней взметнулись сжатые кулаки. Люди, озираясь, уже искали веревку и парочку жертв. — Спокойно, ребята! — гаркнул оратор. — Полиция не подкачала. Их пристрелили, не дали уйти. — Властным взглядом он обвёл невеселые лица. — Возвращайтесь в четвертую шахту — там перемычка самая тонкая.
Переговариваясь между собой, хмурые работяги побрели в туннель. Не успел последний из них исчезнуть под мрачными сводами, как далёкие удары и грохот возобновились с удвоенной энергией. Зубья из бериллиевой стали снова вонзились в грунт.
Поймав оратора, собиравшегося последовать за остальными, Грэхем представился и спросил:
— Сколько потребуется времени?
— Быстрее всего пробиться через четвертый туннель, — ответил собеседник, — Между нами и теми, кто спешит нам навстречу, футов девяносто твердой породы. Думаю, мы соединимся часа через три.
— Три часа, — простонал Грэхем, снова бросив взгляд на циферблат.
Десять часов из драгоценных восьмидесяти уже пролетели, не дав никакого результата, кроме многообещающей догадки, которую нужно проверить экспериментально. Ещё три уйдут на ожидание — ожидание избавления из подземной западни, где по крайней мере безопаснее, чем на таящей погибель поверхности. И снова удар витонов был хорошо рассчитан… или черт снова сыграл на руку своим собратьям!
Они получили слабое утешение, узнав, что шахта выходит на Западную Четырнадцатую улицу, поскольку Грэхем назначил встречу с правительственными экспертами в подземной части Мартин-билдинг.
Шестьдесят четыре человека нетерпеливо ожидали его в глубоком убежище как раз под тем местом, где изувеченный труп профессора Мейо положил начало всей цепи ужасных событий. «Знаменательно, — подумалось Грэхему, — что последнее собрание, призванное решить судьбу человечества, отмечено знаком недавней трагедии».
— Вам уже подкинули идею насчет поляризации? — спросил он. Собравшиеся закивали. Один из них встал, намереваясь высказать свои соображения, но Грэхем знаком попросил его сесть, — Пока никаких дискуссий, господа!
Испытующе оглядев каждого в отдельности, он продолжал:
— Несмотря на подавляющее превосходство противника, нам уже дважды удалось его провести. Один раз, когда мы впервые разнесли по всему миру весть о существовании врага, а второй — с догадкой Фармилоу о поляризации. Мы дважды обошли витонов, несмотря на их безграничные возможности. И оба раза мы выиграли благодаря тому, что воспользовались главной слабостью врага — тем, что витоны не могут поспеть везде сразу. Сейчас мы собираемся снова использовать ту же самую тактику.
— Как? — спросил кто-то.
— Все подробности вам знать ни к чему. А вдруг среди вас есть люди, которым доверять нельзя?
Его жесткое худощавое лицо было по-прежнему сурово, он ещё раз внимательно обвёл глазами собравшихся. Слушатели беспокойно заерзали, искоса подозрительно поглядывая на соседей. На всех лицах была написана мысль: кого же из людей можно считать человеком, если ни одному нельзя верить, как брату? Грэхем тем временем продолжал:
— Вас разделят на восемь групп по восемь человек в каждой. Всех отправят в разные места, так что ни одна команда не будет знать о местонахождении семи остальных. Ведь тот, кто не знает, не выдаст!
Народ снова заерзал, в головах зашевелились новые подозрения. Воль, стоящий рядом с Грэхемом, ухмыльнулся. Ситуация его забавляла. Ведь если в эту компанию известных умников затесалась дюжина невольных пособников витонов, немногочисленных, но чрезвычайно ловких шпионов в стане людей, то неизвестно, кто они, и нет никакого способа их опознать. Вполне возможно, что каждый из собравшихся сидит между двух ужасных оборотней.
— Я отбираю группу из восьми человек, инструктирую их отдельно и отправляю в путь, после чего перехожу к следующей команде, — объявил Грэхем.
Он вызвал Кеннеди Вейтча, ведущего специалиста по физике излучения.
— Мистер Вейтч, вы будете руководить первой группой. Прошу выбрать семерых помощников.
После того как Вейтч отобрал себе сотрудников, Грэхем провел группу в соседнюю комнату и торопливо сказал:
— Вы отправляетесь на завод Акме, в Филадельфию. Прибыв на место, вы должны будете не просто проводить эксперименты, направленные на уничтожение нескольких витонов. Ведь в этом случае — даже если результат окажется успешным — вас тут же прикончат другие шары, обретающиеся поблизости, а нам останется только гадать, почему, черт возьми, вы погибли. Нам уже надоело ломать голову над тем, почему гибнут люди!
— Не вижу способа предотвратить немедленную расправу, — заметил Вейтч. Несмотря на бледность, вид у него был боевой.
— Пока такого способа нет. — Грэхем говорил напрямик, не боясь показаться жестоким. — И вас, и ваших людей запросто могут прикончить, но мы должны точно знать, что вы делали как раз перед тем, как вас прикончили!
Вейтч судорожно вздохнул. Сотрудники испуганно сгрудились вокруг него, охваченные тем странным молчанием, которое нисходит на людей в роковые минуты.
— По всей лаборатории будут установлены микрофоны, подключенные к городской телефонной сети. Кроме того, вас присоединят к полицейской телетайпной системе и дадут своего оператора. Армейские связисты выделят двоих парней с переносными рациями. Ещё у вас будут камеры с высокой разрешающей способностью, связанные с нашими телеприемниками. В соседних зданиях засядут наблюдатели и будут неотрывно следить за вашей лабораторией.
— Понятно, — медленно и неуверенно проговорил Вейтч.
— Перед тем как предпринять любой шаг, каждый из вас обязан дать его подробное описание по всем доступным каналам — через микрофоны, по телетайпу, по радио. Потом перед камерой выполните задуманное. Наблюдатели проследят за результатом. Если с вами что-то случится, мы будем точно знать почему.
Вейтч ничего не сказал, и Грэхем продолжал дальше:
— Если вам удастся прихлопнуть хотя бы одного витона, множество людей, раскиданных по большой территории, будет иметь полные и точные сведения обо всех технических подробностях вашего успеха. Нам будет известно, какое оборудование потребуется, чтобы нанести повторный удар, и мы произведем его в таких количествах, что ничто — будь то на небе, на земле или в преисподней — не сможет нас остановить. — Он обвёл ученых пристальным взглядом. — А теперь — в путь, и желаю удачи!
Потом обернулся к Волю:
— Скажи Лори, чтобы подобрал себе семерку, и приведи их сюда.
— Что-то мне не понравился коротышка, тот, что выглядывал из-за плеча Вейтча, — заметил Воль, задержавшись в дверях, — Был у него в глазах какой-то бандитский бзик.
— Это ещё что такое?
— Настороженный, звериный взгляд. Разве ты не заметил? Пойди загляни в полицейскую картотеку — найдешь не одну дюжину с таким бзиком. Обычно это убийцы-психопаты или наркоманы. — Воль выжидающе взглянул на приятеля. — Он встречается не у всех, но все же у большинства. Зависит от психического состояния в момент съемки.
— Да, — задумчиво согласился Грэхем, — Теперь припоминаю. Встречал в описаниях некоторых гангстеров прошлых времен: Диллинджера, Нельсона, братьев Бэрроу, Луи Лепа и других. Кто знает, не были ли они жалкими орудиями невидимых выпивох, живыми взбивалками для коктейля, которыми пользовались, чтобы попышнее взбить пену эмоций, когда вокруг бывало маловато новобрачных.
— Вот черт! — воскликнул Воль. — Ты что же, считаешь, что каждая свадьба становится для кого-то фонтаном шампанского?
— Да нет, конечно же, не каждая. Но некоторые — несомненно!
— Иметь мозги вроде твоих — все равно что гореть в аду. И как ты только не повесишься?
— Все мы горим в аду, и тебе прекрасно известно, сколько людей сломалось, обнаружив это. — Он нетерпеливо махнул рукой, — Вейтч ещё не ушёл. Пойди догони его, Арт, и растолкуй, что к чему, — Он направился к двери. — Я сам позову Лори.
Лицо его все ещё сохраняло серьезное, озабоченное выражение, когда он отобрал следующую группу экспертов и проводил их в комнату.
Лаборатория Фарадеевской электротехнической компании по праву считалась самой крупной на всем американском континенте. Судя по ее размерам, можно было предположить, что в ней строят воздушные суда, а не разрабатывают новейшие кинескопы, трубки и стереоэкраны.
Один конец огромного, похожего на ангар цеха занимала батарея гигантских дизель-генераторов. Рядом высились мощные трансформаторы. Главный щит управления вполне мог бы послужить распределительной станцией для большого города.
Вдоль одной из стен выстроились в ряд высокие сложные трубки всех мыслимых типов — одни наполовину законченные, другие готовые, но ещё не прошедшие испытаний. К противоположной стене были прислонены причудливые сооружения из стержней, брусьев и кольцевых обмоток — экспериментальные образцы ультракоротковолновых антенн.
В цехе не было сборочных линий — здесь находилась площадка для творческих забав самых смелых изобретателей компании. На столах размерами с комнату громоздились в беспорядке целые горы камер, фоточувствительных элементов, наполовину собранных стереоэкранов, радиодеталей, спутанных мотков проволоки и схематических диаграмм, испещренных закорючками.
Компания могла не скупясь вложить миллион долларов в самые фантастические проекты. А кто сумел уже после начала войны продвинуть на рынок роскошный шестицветный стереоскопический телевизор? Компания Фарадея!
Задумчиво окинув взглядом груду деталей, отданную в распоряжение его маленькой команды, Дункан Лори сказал Грэхему:
— Плоскую поляризацию тоже не следует сбрасывать со счета. Нужно попробовать и ее, на тот случай, если Фармилоу слегка ошибся.
— Это уже учли, — заверил его Грэхем. — Мы стремимся не упустить ни единого шанса, каким бы маловероятным он ни казался. Одну из групп мы отправили на запад, чтобы они проверили сообщение, будто витоны уворачиваются от радуг, как люди, переправляющиеся через речные пороги.
— Ну и ну! — воскликнул Лори.
— Вся работа должным образом согласована. Ваша задача — сосредоточить все усилия на гиперболической поляризации.
— О’кей, — Лори задумчиво потеребил мочку уха, — Похоже, что витоны отражают волны в диапазоне от трех миллионов ангстремов до четырех-пяти. Чертовски трудно подвергнуть их спектроскопическому анализу: никак не удается держать на прицеле так долго, чтобы получить какой-то результат. Очевидно одно — они состоят из энергии в компактной и уравновешенной форме и вдобавок лишены инерции.
— А рыбы тоже лишены инерции? — поинтересовался Грэхем.
— Рыбы? — Лори был в полном недоумении.
Грэхем указал на залитый солнцем небосвод.
— Пора нам забыть все привычные догмы и взглянуть на вещи под новым углом. Там, наверху, — воздушный океан, который витоны ощущают, быть может, гораздо острее нас. Он полон голубых сверкающих рыб, плавающих в своей естественной среде обитания, плавающих благодаря неким движителям, которых мы, существа, обреченные ползать по дну, лишены.
— Но ведь энергия…
— Обычный свет — тоже разновидность энергии, обладающая весом, — продолжал Грэхем. Произнося эти слова, он слышал стрекот полицейского телетайпа. — Я полагаю, что витоны, которые состоят из первичных сил — волн или чего-то подобного, — обладают какой-то субстанцией, хотя и не являются материей в привычном понимании этого слова. Перед нами четвертое, доселе неизвестное состояние материи — некая сила. Они обладают весом, пусть ничтожным с нашей точки зрения. Они обладают инерцией и вынуждены прикладывать энергию, чтобы ее преодолеть. Вот почему они сосут нас, как леденцы, — ведь им нужно обновлять свои клетки, — Он улыбнулся Лори. — Только имейте в виду, что это мое личное мнение.
— Возможно, вы правы, — признал Лори, бросив на небосвод взгляд, в котором читалось отвращение.
— Сведения, которые мы собрали с тех пор, как обнаружили отпугивающий эффект кабинетов коротковолновой терапии, показывают, что витоны чувствительны к диапазону радиоволн в пределах от двух сантиметров до полутора метров. Они не гибнут. Только удирают, как ужаленные.
— Предполагаю, что эти импульсы замедляют вращение их поверхностных электронов, — заметил Лори. — Но внутрь не проникают.
— То-то и оно! А мы должны добиться, чтобы они проникали, причём не когда-нибудь после дождичка в четверг, а всего через несколько часов! Ведь мы уже рубанули их так, что щепки полетели нам прямо в глаза. Если повезёт, то, взяв на вооружение поляризацию, мы вгрыземся в их ненасытную утробу. Или победа — или уже можно учиться мычать: ведь в случае неудачи мы снова станем тем, чем были всегда — жалким стадом коров! — Он в упор взглянул на Лори. — У вас пятьдесят часов. Начинайте с двух сантиметров — и вперёд!
— Будет сделано! — выпалил Лори.
Он отдал своим помощникам отрывистые распоряжения, и маленькая группка, которая в этом огромном помещении выглядела ещё меньше, лихорадочно взялась за дело.
Как только Лори формулировал очередной шаг, оператор телетайпа немедленно отстукивал сообщение. При этом бесшумные и в то же время сверхчувствительные микрофоны улавливали его голос и разносили на разные расстояния в дюжине направлений. Телекамеры, установленные на стальных фермах, поддерживающих крышу, снимали происходящее сверху.
Грэхем вместе с Волем поспешили к выходу, но выйти не успели: начался кошмар, который камеры бесстрастно записали и передали, и он молнией ворвался на экраны далеких телеприемников.
Свет погас везде одновременно; из электрощита посыпался дождь раскалённых, пахнущих медью искр. И сразу же в отверстии бункера, зиявшем на северной стене цеха, засветился отблеск хищной голубизны. По стенам заметались голубые блики — их отбрасывал приближающийся витон, отражаясь в полированном металле нагроможденных повсюду приборов. Наконец призрак вплыл в помещение и соскользнул вниз.
Прямо на его пути застыло искаженное страхом человеческое лицо, пятнистое от неверного освещения — ну не лицо, а котлета, ждущая, чтобы ее съели! С губ срывалось истерическое кудахтанье, перешедшее в тяжелый лошадиный вздох.
Ноги жертвы беспомощно волочились по полу вслед за сверкающим дьяволом, задевали за ножки столов. Пылающий шар подпрыгивал то вверх, то вниз, таща за собой обмякшее тело. Потом сделал несколько сильных рывков, как будто выдаивая из тугого вымени энергетическое молоко. С ближнего стола упало стекло; по полу запрыгали осколки, повторяя зловещие движения подскакивающего шара.
Раздался треск выстрелов; из дальнего угла лаборатории вырвались вспышки пламени. На сверкающей поверхности пришельца появились багровые блики. Огонь продолжался, сопровождаясь резким оглушительным грохотом крупнокалиберного оружия.
Витон бросил свою ношу, и она упала, как мешок тряпья. Сделав молниеносный выпад, шар хищно рванулся в угол, прямо навстречу выстрелам. Испуганный голос выкрикнул ругательство, поперхнулся и умолк. Алчно подрагивая, витон заплясал у стены.
Его исчезновение было столь стремительно, что свидетели не успели опомниться. Рывок к бункеру, голубое свечение в его открытом люке — и гость уже в небесах. Ни дать ни взять гуляка, спешащий домой с пирушки.
В темноте, которую едва рассеивал скудный свет, пробивающийся через люк бункера, слышался топот ног, громкие жалобные крики. Невидимая рука поспешно захлопнула люк, отчего темнота стала совсем непроглядной. Грэхем распахнул дверь, впуская в помещение дневной свет.
В дальнем углу кто-то, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, возился при свете фонарика с электрощитом и предохранителями.
Внезапно лампы под потолком вспыхнули. Лори бегом бросился по центральному проходу и опустился на колени рядом с человеком, который лежал на полу, беспорядочно шевеля руками и вращая глазами.
Заметив подошедшего Грэхема, Лори поднял белое как мел лицо и впился глазами в сыщика.
— Спятил, — холодным будничным тоном констатировал Грэхем. Лежащий что-то залопотал, схватил Лори за руку, стал скулить и гримасничать. — Но он не успел ничего выдать. Рехнулся, как только витон его схватил.
— Боже, какой ужас! — простонал Лори.
— Нужно его убрать. — Грэхем обвёл взглядом негустое кольцо перепуганных зрителей. Один из них все ещё сжимал в руках распятие. — За работу, друзья. Не позволяйте врагу выбить вас из колеи.
Медленно приходя в себя, они разбрелись по цеху. Грэхем перешёл к западной стене, где Воль склонился над неподвижным телом.
— Мертвее не бывает, — бесстрастно объявил он.
Нагнувшись, Грэхем вынул из руки оператора телетайпа большой полицейский револьвер. Положив его на стол, он отыскал зеркальце и направил луч света в застывшие глаза. Возможно, это была всего лишь игра воображения, но ему показалось, что он увидел, как нечто неуловимое, зовущееся жизнью, постепенно покидает устремленные в никуда глаза.
Осмотрев труп, он выпрямился и сказал:
— Никаких следов. Видимо, остановка сердца.
Снаружи донесся приближающийся вой сирены и зловеще оборвался прямо перед открытой дверью. Вошли четверо полицейских, с ними мужчина в штатском. Они вынесли труп оператора, потом вернулись за обезумевшим ученым. Когда несчастного уводили, он беззвучно шлепал губами.
Трое офицеров сели в машину и уехали. Четвертый занял место у телетайпа. Человек в штатском подошел к Лори.
— Я — Фергюсон, меня прислали на замену.
Лори стоял с ошеломленным видом, взгляд его блуждал по лицам коллег. Он нервно теребил мочку уха, а на лице застыл невысказанный вопрос.
— Все продумано, — объяснил Грэхем, широким жестом обведя камеры и микрофоны. — Вам возместили потери. Так что не теряйте времени, продолжайте работу — ведь нам предстоит опередить саму смерть!
Он стремительно вышел и сел в машину. Воль занял место за рулем.
— Где-то сейчас мой скакун? — сказал Грэхем. — Наверняка ржавеет где-нибудь на западе.
— Скорее всего. — Воль вырулил на середину шоссе. — Нам куда?
— В Йонкерс. Там подземная лаборатория, ее возглавляет Стив Кёниг, — Заметив любопытный взгляд Воля, он добавил: — Здесь поблизости работают всего две группы. А где другая, я не открою даже тебе.
— На тот случай, если меня сцапают и начнут выкачивать сведения? — Воль воздел глаза к небу и скорчил рожу. — Ну а что мы будем делать, если жертвой окажешься ты? Сложим ручки и умрем?
— Ничего, как-нибудь выстоим. Никто и не думает, что я неуязвим. Кроме тех шестидесяти четырех парней, которых я отобрал, есть много других групп. Я с ними никак не связан и не знаю, где они. Там, в Вашингтоне, для них выбрали надежные места. Потом, никто в стране не ведает, где прячутся европейские и южноамериканские эксперты, а им, в свою очередь, ничего не известно о наших.
— Да, это как раз тот редкий случай, когда неведение — благо, — заключил Воль.
— Ещё бы! — задумчиво подтвердил Грэхем. — Все устроено так, что и я, и все остальные находятся в одинаковом положении: кто не знает, тот не выдаст.
Под мощный рокот динамо гиромобиль круто взял вправо, огибая здоровенную воронку в центре дороги. Наверху в покосившейся воздушке зиял разрыв в четверть мили, огромная дыра, из зазубренных краев которой торчали обломки искореженных, проржавевших балок.
— Ну и рвануло! — Воль выжал из машины максимальную скорость, покрыл две мили за минуту с небольшим, потом притормозил у перекрестка и повернул налево.
В этот миг небо засверкало ослепительным блеском, бросив на землю необычно резкие, четко очерченные тени. Мгновение — и странное явление пропало. Воль остановил машину и замер в ожидании. Несколько секунд спустя земля содрогнулась. Полуразрушенный остов ближнего дома с жутким грохотом рухнул на дорогу, сплошь засыпав ее обломками. Парившие в небе витоны вереницей потянулись к западу.
— Атомный взрыв! — определил Грэхем, — Всего в нескольких милях отсюда. Наверное, ракета.
— Стартуй мы на полчаса раньше… — Воль не закончил фразу.
— Этого не случилось — ну и слава богу! Ехать дальше нет смысла. Поворачивай, Арт! Попробую заскочить в Бэттери.
Они неслись через центр, подальше от сеющего смерть чудовищного гриба. Пулей миновали Манхэттенский банк.
— Совсем недавно работал в здешней конторе, а кажется, прошли годы, — заметил Грэхем. Вдруг он замолчал, потом резко бросил: — Остановись на углу, Арт!
Гиромобиль подрулил к тротуару и замер. Грэхем скорчился на сиденье, не сводя глаз с зеркала заднего обзора. Открыл дверь и выскользнул наружу.
— Что такое? Разве гриб отсюда виден? — Не выпуская из рук рулевого колеса, Воль вопросительно глядел на приятеля.
— Двадцать четвертый этаж. Да, именно двадцать четвертый. — Глаза у Грэхема так и сверкали. — Когда мы проезжали, я краем глаза заметил, как что-то блестящее, голубое вылетело из открытого окна как раз на том уровне. Шесть средних окон на двадцать четвертом этаже принадлежат сангстеровской лавочке.
— Ну и что?
— А то, что я совершенно уверен: это был витон! — На лице сыщика промелькнула ярость. — Подожди меня, Арт. Я хочу позвонить.
Не дожидаясь ответа, он зашел в ближайшее здание и там, на первом этаже, в покинутом полуразрушенном кабинете, обнаружил телефон, являвший собой странный контраст с окружением: экран уцелел и прекрасно работал. Едва Грэхем набрал номер, как на экране расцвело девичье личико.
— Привет, Хетти! — как обычно сказал он.
— Привет! — Она улыбнулась, но как-то неестественно.
— Мистер Сангстер у себя?
— Нет. Его весь день не было. Но я рассчитываю, что он вернется не позже половины шестого, — Ее голос звучал странно — тускло и безжизненно, улыбка же становилась все настойчивее и призывнее. — А может, мистер Грэхем, вы зайдете и дождетесь его здесь?
— Очень жаль, но не могу. Я…
— Вы у нас так давно не были, — не отступала она. — Мы здесь — как на острове: вокруг сплошные развалины, в здании почти никого не осталось. Мне так страшно и тоскливо! Зашли бы поболтать со мной, пока шеф не вернется!
— Я очень занят, Хетти. — Ее умоляющий голосок не оставил его равнодушным, но он по-прежнему неотрывно вглядывался в экран, примечая каждое подрагивание губ, каждое трепетание век.
— Откуда вы звоните? — Снова этот тусклый, безжизненный механический голос!
Грэхем ощутил нарастающую ярость, ладони вспотели. Уклонившись от ответа, он медленно произнёс:
— Я заскочу, Хетти. Жди меня около пяти.
— Вот здорово! — Она улыбнулась ещё шире, но в глазах не было и следа веселья. — Только смотрите не передумайте, я буду ждать.
— Можешь на меня положиться.
Повесив трубку, Грэхем долго смотрел на экран, где таяли ее знакомые черты. В нем клокотало бешенство. Пальцы сжимались, будто он готовился кого-то придушить. Грязно выругавшись, он поспешил к ожидавшему гиромобилю.
— Они захватили Хетти, — сказал он Волю. — Она разговаривала и вела себя как заводная кукла. Там западня.
— Как тогда, в штаб-квартире, — заметил Воль. Сжав зубы, он забарабанил пальцами по рулевому колесу, не спуская глаз с неба.
— Ставлю десять против одного, что дома у меня — тоже ловушка, причём и Хетти, и Сангстер это прекрасно знают. — В голосе прорывалась бушующая в нем ярость. Кулаки сжались, — С каждой минутой витоны подбираются все ближе и ближе. Мне это осточертело, Арт! Надоело быть загнанной дичью! Уж лучше первому нанести удар — и покончить с ними раз и навсегда!
— Дану? — осведомился Воль. Подперев голову рукой, он уставился на Грэхема, как на какое-нибудь чудо природы. — Так просто — раз, два и готово? Стаскиваем витона с неба и делаем из него отбивную! — Потом выпрямился и заорал: — Не болтай вздор, как последний кретин!
— Какая муха тебя укусила?
— Никакая, — Воль показал приятелю своё кольцо с иридиевым покрытием, — И тебя никто не укусит, если я буду рядом.
— Я и не допущу, чтобы меня кусали. Именно поэтому я собираюсь нанести неожиданный удар.
— Это каким же образом?
— Все будет зависеть от обстоятельств, — Забравшись в машину, Грэхем сел и задумался, не сводя усталых глаз с прозрачной крыши машины, на случай, если какой-нибудь одинокий витон появится в зоне телепатического приема. — Если ловушку расставили витоны, тогда я действительно зря петушусь: в таком случае я бессилен.
— Ага! — произнёс Воль, адресуя свою реплику ветровому стеклу. — Он всё-таки допускает такую возможность!
Грэхем сердито фыркнул, наградил Воля красноречивым взглядом, потом закончил мысль:
— Если же — что вполне вероятно — они оставили грязную работу кучке придурков, тогда я вполне справлюсь. Войду, надаю им как следует и заберу Хетти. Надеюсь, ты не против?
Воль задумался.
— Что ж, если там одни придурки, дело могло бы выгореть. Пожалуй, ты сумеешь справиться, хотя риск все равно велик. Только у меня есть одно возражение.
— Какое же?
— Что ты все время «якаешь»? Все я да я! Да кто ты, собственно говоря, такой? — Он снова поиграл кольцом, — Мы войдем туда и заберем Хетти!
— Я и не собирался соваться туда один или даже вдвоем с тобой. Что я — рехнулся? — Грэхем бросил последний взгляд на здание Манхэттенского банка. — Я нашёл коллегу-оперативника, когда вернулся из Вашингтона, и поручил ему разыскать ещё девятерых, которые должны работать где-то поблизости. Если ему удастся их обнаружить, они будут ждать меня на Центральном вокзале. Мы встретимся с ними и подумаем вместе, как справиться с этой западней. Если повезёт, можно схватить наживку и уйти от расплаты, — Он откинулся на сиденье. — Пришпорь-ка, Арт! У нас осталось меньше часа.
Грэхем оглядел всех восьмерых: жесткие, уверенные, решительные лица. Он знал, что ещё двое никогда не будут найдены. Ему говорили, что их должно быть десять. Каждый из этих молодых рослых парней тоже знал об этом. И каждый понимал: скоро их может стать ещё меньше. Но по ним этого не скажешь. Ведь они из разведки, а там учат восполнять потери, работая за двоих, а то и больше.
— Каждый знает свою задачу? — спросил он. Все кивнули. Он вытянул палец вверх, напоминая о людях, затаившихся двадцатью этажами выше, которые через улицу и разрушенный квартал ведут наблюдение за офисом Сангстера. — Ребята говорят, что в офисе витонов нет, значит, придётся иметь дело только с придурками. Итак, я войду, а уж вы, друзья, должны мне помочь выйти…
Они снова кивнули. Никто из них не понимал, какой смысл Грэхему рисковать своей жизнью, но им было вполне достаточно, что он принял такое решение. Каждый был готов сыграть свою роль.
— Ну все, ребята, — я пошёл!
— Я с тобой! — объявил Воль и сделал шаг вперёд.
— Ради бога, Арт, не суйся ты туда! Ведь мы понятия не имеем, какая реакция у витонских прихвостней. Хетти — моя подружка, но тебя-то она знать не знает! Если ты заявишься вместе со мной, вся работа может пойти насмарку.
— Вот дьявол! — буркнул Воль.
Улыбнувшись раздосадованному приятелю, Грэхем торопливо вышел, под взглядами наблюдателей, вооруженных биноклями, пересек улицу и вошёл в здание Манхэттенского банка. По его пыльному, неприбранному вестибюлю слонялись пятеро мужчин. Не обращая на них никакого внимания, он смело подошел к пневматическим лифтам и поднялся на двадцать четвертый этаж.
Здесь посторонней публики не было видно, но, распахнув двери в офис Ведомства целевого финансирования, Грэхем ощутил, что находится под прицелом безумных, каких-то неживых глаз.
Небрежно бросив: «Салют, Хетти!» — он закрыл за собой дверь. От его зоркого взгляда не укрылось, что дверь в личное святилище Сангстера закрыта, равно как и дверцы большого шкафа, стоящего у стены. Самого Сангстера не было видно. Может быть, говоря о нем, девушка не солгала.
С улицы донесся сорванный, надтреснутый бой часов — им тоже порядком досталось в ходе военных действий. Часы пробили двадцать раз, хотя было ровно пять.
Усевшись на край стола, Грэхем беззаботно покачивал ногой.
— Понимаешь, Хетти, я был страшно, просто чертовски занят, иначе обязательно заглянул бы поболтать с тобой. Но теперь, я надеюсь, дело близится к концу.
— К какому? — Она не добавила привычное «Билл».
— Мы вот-вот наконец получим оружие против витонов.
— Коротковолновое? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
Волосы у него зашевелились: в ее когда-то таких живых зрачках таилась пустота, ужасающая, бездушная пустота. Девушку больше не занимали лёгкий флирт, женское кокетство или темы бесед, которые они вели раньше. Теперь у нее были совсем другие, зловещие интересы: оружие против витонов, короткие волны, а сам Грэхем интересовал ее только как соратник хозяина, которого нужно заманить в ловушку.
— Точно! — Он завороженно всматривался в ее кукольное личико. Страшно подумать, что это уже не та жизнерадостная девушка, которую он когда-то знал, что за этими знакомыми чертами скрывается робот в человеческом обличье. — Мы ведем поиски в сантиметровом диапазоне, поделив его между десятками групп экспериментаторов. Не может быть, чтобы такая армия не докопалась до истины.
— Это бодрит, — проговорила она голосом, начисто лишенным эмоций. Ее сложенные на коленях бледные руки в голубых прожилках беспокойно сжимались и разжимались, скрытые краем стола. — А вы знаете, где эти группы и чем занимается каждая?
Услышав этот по-детски прямой вопрос, Грэхем ощутил прилив торжества. Все шло так, как он и предполагал: жалкий изувеченный рассудок послушно следовал по единственной колее, механически выдерживая то направление, которое ему задали. Хитро задумано — да только не умно. Даже дебил разгадал бы, что стоит за ее вопросом.
На нее возложили двойную задачу: во-первых, заманить его в ловушку; во-вторых, выпытать важные сведения, перед тем как подать сигнал к уничтожению. Очевидно, чудовищная операция, которой подвергли ее сопротивляющийся ум, не наделила девушку телепатией — если, конечно, витоны были способны наделять ею своих жертв. Во всяком случае, она совершенно не улавливала его проницательных мыслей.
Стараясь скрыть нетерпение, он сказал:
— Знаешь, Хетти, хоть этих экспериментальных групп целая уйма, я знаю, где они скрываются, все до единой. — Это была наглая, неприкрытая ложь, и он произнёс ее без малейшего зазрения совести, хвастливым, уверенным тоном. — Ты только назови длину волны — я тут же скажу, кто над ней работает и где.
И робот невольно выдал своих хозяев. Несчастный изуродованный ум девушки умел реагировать с прямотой автомата и не был способен на хитрость.
— Пять десятых сантиметра, — произнесла она, выговорив эти слова так, как будто они были выбиты на ее измученном мозгу. Руки ее скользнули вперёд, нырнули под стол. Она готовилась передать информацию и принести его в жертву.
— Вот я и узнал все, что хотел! — прорычал Грэхем.
Девушка ещё не успела пошевелиться, а он уже вскочил на ноги и обогнул стол.
Протянув руки, чтобы схватить Хетти, он увидел, как дверь в кабинет Сангстера распахнулась и на пороге появилась угрожающая фигура. Выхватив пистолет, Грэхем бросился на пол. Маньяк помедлил, кое-как прицелился; в небольшом помещении оглушительно прогремел выстрел.
Над Грэхемом что-то пролетело. Дверь шкафа распахнулась настежь. На время забыв о первом стрелке, Грэхем выпалил в открытый шкаф, увидел, как от стенок отлетели щепки, и понял: все четыре части пули попали в цель.
Послышался вопль, из шкафа вывалился согнувшийся пополам человек. Роняя кровавую пену, он согнулся ещё ниже, потом упал навзничь, застыв окровавленным барьером на пути своего безумного спутника.
Воспользовавшись затишьем, Хетти выдвинула ящик стола и что-то выхватила из него. Перегнувшись через стол, она направила на Грэхема маленький старомодный револьвер. Пустые, лишенные выражения глаза сверлили цель, костяшки пальцев побелели. Вдруг стол под ней вздыбился — это Грэхем отчаянным броском отшвырнул его от себя. Хетти упала на стул, ствол пистолета задрался, и выстрел пришелся в потолок.
В коридоре послышался топот; вдали, у лифтов, кто-то сыпал проклятиями. Грэхем приподнялся и выстрелил одновременно с первым нападавшим. Его левая рука непроизвольно подскочила и запылала, будто от ожога. Зато противник рухнул как подкошенный.
Дверь за ним распахнулась, и в комнату ворвались двое вооруженных оперативников. Из конца коридора доносилась громкая револьверная пальба. Вот пуля ударила во что-то металлическое и, резко взвизгнув, отскочила. Ещё две вонзились в деревянный наличник двери, третья мягко вошла в тело. Один из офицеров, тот, что пониже, закашлялся, сплюнул, снова закашлялся, ослабев, прислонился к стене, съехал по ней вниз. Он замер, сидя на полу, — пистолет вывалился из пальцев, голова упала на грудь.
— Их здесь тьма! — крикнул второй оперативник. — Здание так и кишит придурками!
Выглянув из-за двери, он быстро послал две пули налево, вдоль по коридору. Справа в том же направлении обрушился град выстрелов, и через несколько секунд затишья в комнату проскользнули ещё четверо офицеров.
— Скорее! — подгонял их Грэхем. — Я хочу вызволить девушку.
Он повернулся, собираясь схватить Хетти и унести, но увидел в окне далекое голубое сияние. Витоны! Штук двадцать сверкающих шаров, вытянувшись цепью, как нитка огромных бус, стремительно приближались, целясь прямо в окно комнаты. Пастухи спешили на выручку своим псам!
По коридору снова загрохотали шага. Грэхем метнулся к двери, его товарищи открыли стрельбу. Сидящий на полу офицер стал слепо шарить в поисках пистолета и вдруг завалился на бок: глаза его закрылись, изо рта вытекла струйка крови.
Снаружи донесся шум ударов, стоны, бешеные вопли. Мгновение — и в комнату хлынула толпа витонских прихвостней. Они наступали, вытаращив глаза и нисколько не заботясь о собственной безопасности, с безрассудством спятивших автоматов. Это были роботы, созданные для того, чтобы убивать — как угодно, любой ценой.
На Грэхема надвигалось бесцветное лицо — мерзкие глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Перекошенный рот пузырился слюной. Он со всей силы заехал в гнусную физиономию, и она исчезла из виду, будто ее обладатель рванул прямиком в космос. На его месте тут же появился другой придурок, но Г рэхем уложил его одним ударом.
Кто-то поднял безумца с подергивающимся лицом и швырнул на середину комнаты. Поверженный идиот, по-змеиному извиваясь на полу, ухватил Грэхема за левую ногу. Отбиваясь правой, тот превратил его нос в земляничный пудинг. Рядом с его ухом оглушительно прогремел пистолет коллеги-оперативника, в ноздри ударил резкий запах пороха.
Бешеная схватка вынесла Грэхема из сотрясаемой грохотом комнаты в коридор, потом ещё дальше, к лифтам. На его плечо обрушился сокрушительный удар, казалось, со всех сторон к нему тянется тысяча хищных рук.
Он видел, как Шиэн, один из офицеров, вбил дуло пистолета прямо в чей-то слюнявый рот и нажал на спуск. Во все стороны брызнули ошметки черепа и мозга; жертва с наполовину снесенной головой рухнула под ноги сражающимся. Где-то позади, а может, впереди или в каком-нибудь другом направлении — он не мог разобрать — одинокий голос выкрикивал что-то о витонах. Грэхем врезался в толпу придурков, сражаясь ещё одержимее, чем они. И тут его сознание погрузилось в бушующее адское пламя, в котором он тонул, тонул, тонул, пока все звуки извне не замерли окончательно.
Ослабив на голове повязку, Грэхем взглянул на видневшуюся вдали громаду Манхэттенского банка и повернулся к спутникам.
— Как нам удалось выбраться из этого ада? Что там случилось?
— Мы с напарником расправились с пятеркой, болтавшейся в вестибюле, — ответил Воль, потирая ушибленное колено, и поморщился от боли, — Потом услышали кавардак, который начался наверху, когда шестеро наших поспешили тебе на выручку, — по лифтовой шахте доносился грохот. Вскоре двое выскочили оттуда, как черти из пекла, и приволокли тебя на себе. Ты совсем вырубился, и видок у тебя был, прямо скажем, бледный! — Он снова погладил колено и тихонько выругался. — Твои носильщики сказали, что ускользнули прямо из-под носа у витонов.
— А где Хетти?
— Она там, — Воль протянул ему полевой бинокль. — Отправилась следом за Мейо.
— Что, выбросилась из окна? — Увидев утвердительный кивок Воля, Грэхем погрузился в раздумье.
Так, значит, ее несчастный, исковерканный ум обременяла тройная задача. Выполнив свой долг, она должна была покончить с собой.
Он печально взглянул на кучку тряпья, застывшую на тротуаре. Скоро ее подберут и устроят подобающие проводы. А пока им повезло: они успели смыться быстро и как раз вовремя; теперь их снова невозможно отличить в миллионной толпе усталых, прячущихся по углам ньюйоркцев.
Только по чистой случайности или с помощью какого-нибудь витонского прихвостня их удастся опознать — с таким же успехом можно искать пчелу в густом рое. Хорошее сравнение — восстание пчёл. Та же неприметность защитила бы от хозяина-человека нескольких сметливых насекомых, вздумай они изобрести способ заменить муравьиную кислоту смертоносным ядом паука-каракурта. Если бы дошло до этого, от меда таких пчелок хозяину не поздоровилось бы.
— Такты говоришь, что меня вынесли двое? Только двое? — Его вопросительный взгляд упал на четверку офицеров, стоящих поодаль; двое из них неловко переминались с ноги на ногу. — А где ещё четверо — убиты?
— Двое остались там. — Один из беспокойной пары махнул рукой в сторону Манхэттенского банка. — Бэтхерст и Крэйг задержались.
— Почему?
— Большинство придурков разбежались, были ранены или убиты, но им на смену пришли витоны. Они как раз появились наверху, когда мы внизу пытались вас вынести. Вот Бэтхерст с Крэйгом и вернулись, ну и… — Он замолчал.
— Они пошли в ловушку, зная, что из нее нет выхода? — подсказал Грэхем.
Собеседник молча кивнул.
Итак, двое остались, чтобы отвлечь по-прежнему непобедимого и к тому же разгоряченного схваткой врага, остались, чтобы беспомощно метаться и кричать и с криком умереть — или тоже превратиться в придурков. Они устремились наверх, зная, что спасения нет, но зная ещё и то, что к тому времени, когда их схватят и высосут их непокорный разум, остальные затеряются в людской толпе и будут в безопасности.
Ради них эти двое пожертвовали жизнью. Грэхем молчал: сейчас любые слова прозвучали бы фальшиво; он знал, что никто не ждёт и не требует от него никаких слов. Оперативники просто исполнили свой долг — так, как они его ощущали, в соответствии с традицией Разведывательной службы — вот и все.
Погладив пульсирующую левую руку, он приподнял тонкую повязку. Пустяковая царапина.
— Пусть это послужит тебе уроком, — сказал Воль, — не лезь туда, куда даже ангелы побоялись бы ступить. Что ты получил — сплошное несчастье!
— Надеюсь, что получил пропуск в рай, — отрезал Грэхем и, не обращая внимания на озадаченный вид приятеля, повернулся к четвёрке оперативников, — Вы двое, — сказал он, обращаясь к одной паре, — поспешите в Йонкерс. Прямо туда вам не попасть — по пути сильная радиация. Скорее всего, придётся добираться кружным путем. Но попасть туда вы должны любой ценой.
— Будьте спокойны, мы не подведем, — заверил его один из двоих.
— Вот и отлично. Передайте Стиву Кёнигу, чтобы он срочно занялся волной ноль целых пять десятых сантиметра — это горячая новость. Вам лучше разделиться и, если получится, выбрать разные пути: тогда шансы на успех возрастут вдвое. Запомните: пять десятых сантиметра. Это все, что нужно знать Кёнигу. — Он обратился ко второй паре: — Компания Маркони расположила свой завод в подземном городе близ Куинса. Они там химичат на свой страх и риск, не ожидая указаний из Вашингтона, но моя информация может им пригодиться. Так что скорее в путь и скажите Дикону: у нас есть все основания считать, что длина волны пять десятых сантиметра — как раз то, что надо.
— Будет сделано, мистер Грэхем, — ответил один из них.
Под конец он сказал всей четверке:
— Ещё передайте: если кто-нибудь из них добьется успеха, пусть не зевают, если не хотят остаться не удел. Первая же установка, которую они соберут, должна быть направлена на защиту их лаборатории и станций, снабжающих их энергией. Только тогда — и никак не раньше! — они могут выполнять правительственный заказ. Скажите, чтобы не поддавались никаким начальственным паникерам, пока не обеспечат защиту своих установок и электростанций. Ясно?
— Так точно, мистер Грэхем.
Быстро и осторожно они вышли.
На лице у Грэхема застыла решимость.
— Если нам удастся получить эффективное оружие, нельзя допустить, чтобы его уничтожили на корню, — сказал он Волю.
— Вполне логично, — согласился тот, вскидывая на приятеля вопросительный взгляд, — Ты никак что-то придумал, Билл?
— Да, я узнал у Хетти одну конкретную деталь, на поиск которой был запрограммирован ее разум. Не сомневаюсь, что витоны собирались вырвать у нее эти сведения, как только она их получит, и немедленно принять соответствующие меры. — Он достал из кармана изодранного пиджака пустую фляжку, хмуро повертел в руках и отбросил. — Хетти должна была по возможности выяснить местоположение любой группы, экспериментирующей с волной пять десятых сантиметра или около того. Если бы ей удалось это узнать, их бы немедленно разгромили. А заодно, возможно, разгромили бы и другие группы — только для того, чтобы нас запутать. У нас не осталось бы никакого ключа к нужной длине волны, а они накрыли бы ту, которая для них опасна.
— Вот дьявол! — В голосе Воля прозвучал восторг, смешанный с изумлением, — За этим ты туда и сунулся? Чтобы сами витоны открыли тебе свой секрет!
— Они и открыли, — коротко ответил Грэхем, — Устами своего пособника. Очень любезно с их стороны, чтоб им ни дна ни покрышки! — Он взглянул на часы. — Теперь отсчет пойдет с этих секунд. Ещё несколько часов — и мы должны получить долгожданный ответ. Поляризация — порядочная канитель: ведь мы имеем дело не с обычным светом, а с короткими волнами.
— Ничего, — успокоил его Воль. — Пока ты прекрасно справляешься.
— Я? Ты хочешь сказать: мы!
— Я хочу сказать: именно ты, — настаивал Воль. — Ты прекрасно справляешься. Все будет в порядке. Не зря говорят: у каждой тучки — серебряная изнанка.
— Поскорее бы увидеть это серебро, иначе будет слишком… — Он замолчал, потёр саднящую руку и взглянул на друга, — Мне припомнилось что-то о фотонах, которые, отражаясь от полированного серебра, изменяют траекторию с двойной восьмерки на чистую спираль.
— Ну и что из этого? Я, например, тоже покручиваю по спирали кружку, когда в нее налито пиво.
— Серебро — это мысль! — продолжал Грэхем, не обращая внимания на шутку приятеля. — Главная проблема — добиться преломления, а не отражения, и серебро тут — как раз то, что надо. Есть хороший шанс, что такая короткая волна может пойти по спирали, если удастся отразить луч от серебряной пластины, и особенно если использовать электромагнитный ускоритель Бергстрома, чтобы придать серебру необходимую твердость и прочность, тем самым исключив поглощение.
— Ну ты даешь! — Воль смущенно улыбнулся. — Наверняка получится так, как ты сказал. Я вижу все так ясно, что смог бы представить и через месяц в тюремной камере, да ещё с заткнутыми ушами!
— Один счастливый шанс из тысячи! — бормотал Грэхем. — Стоит попробовать, если Лори не изобрёл ничего лучшего, — Кончив нянчиться со своей раной, он внезапно оживился: — Шевелись, Арт, — мы возвращаемся к Лори.
Сотня квалифицированных рабочих трудилась в поте лица в огромном цехе Фарадеевской компании. Их откомандировали местные радиотехнические и приборостроительные заводы. Каждый рабочий настолько хорошо знал своё дело, что Лори со своей немногочисленной командой мог без помех сосредоточиться на особой задаче, стоящей перед ними.
В результате многочасовой безостановочной работы на свет появился сложный, но компактный аппарат, который, сверкая металлом и стеклом, стоял посреди захламленного помещения. В центре агрегата поблескивали длинные узкие трубки; из ажурных конструкций, установленных на поворотном круге, выдавались цилиндрические экраны, ниже виднелась дюжина колес. С сиденья оператора, смонтированного перед небольшой панелью управления, можно было с помощью электрического привода перемещать и поворачивать всю установку на манер подъемного крана; ток к ней подавался по кабелям, которые выходили из конечных разъемов и змеились по полу к генераторам.
Вот один из рабочих, склонившись над идеально гладким пералуминовым диском, покрывает его тонким слоем серебра. Электрическая дуга разбрызгивает дождь мельчайших капель. Другой, рядом с ним, наносит на диск плёнку гранулированного серебра, подавая его в пламя экзоацетиленовой горелки, которая напыляет серебряное покрытие на раскаленную поверхность. Любой метод годится — был бы человек, способный выполнять работу с ювелирной точностью.
Ещё один рабочий доводит уже напыленный диск на реквизированном где-то полировальном круге, то и дело проверяя результат микрометром. Позади него один из помощников Лори заканчивает сборку полусферической решетчатой антенны. Двое ученых суетятся вокруг громоздкой цилиндрической трубы; один прилаживает к ее верху рамочные прицелы, передний и задний, другой выполняет тончайшую регулировку сложного ускорителя.
Оставалось всего два часа!
Вошёл Грэхем, в руках у него была старомодная печатная газета. Поставив ногу на поворотный стол агрегата, он стал просматривать первую страницу. Айова на пороге битвы за Омаху. Бронетанковые войска азиатов вошли в Люксембург. Мадрид уничтожен ядерным взрывом. Скандинавия — наш последний оплот. Новые ядерные ракеты обрушились на Британию. Мрак, сплошной мрак. Когда к нему подошел Лори, он как раз переходил к боковой колонке. Падение Франции неизбежно. Грэхем сунул газету в карман.
— Дурные новости? — спросил Лори.
— Хуже некуда. Но есть ещё кое-что. Вот, получили из Филадельфии по любительской связи. Сегодня утром почти готовый аппарат Вейтча взорвался ко всем чертям.
— Неужели? — Лори нахмурился, так что кустистые брови сошлись к переносице. — Значит, он был на верном пути. А если он был на верном пути, выходит, что мы избрали неверный.
— Вовсе не обязательно. В команде у Вейтча был придурок. Мы его предупреждали, и он сказал, что постарается запутать парня. Избавляться от него Вейтчу не хотелось: ведь тогда пришлось бы его кем-то заменить. Уж лучше известное зло, чем неизвестное.
— Так это сделал придурок?
— Да, и сам погиб при взрыве. Так сказать, совершил почетное харакири. Есть двое раненых, — Грэхем задумался. — Я бы сам позвонил Вейтчу, да все их каналы связи работают только на передачу. Он должен был намного опередить всех: ведь к ним из Флориды перебросили тонны оборудования, оставалось его только перемонтировать.
— Вот оно что. А ещё новости есть?
— Только одна: Сангстер нашелся. Я уже беспокоился о нем. Его обнаружили в подземной больнице. Он оказался на Уильям-стрит, когда рухнул большой кусок воздушки. Бедняге уже лучше.
Расставшись с Лори, Билл Грэхем вышел на открытую площадку перед цехом. Здесь, в центре расчищенного пространства, поблескивало кольцо гигантских медных проводов, которые оставалось присоединить к батарее конденсаторов, образующих сложную систему заземления передающей установки.
Строй голубых точек, казавшихся издали совсем крошечными, держал курс на запад где-то над Лонг-Айлендом. При одном взгляде на них глаза у Грэхема разгорелись. «Отличная цель, — подумал он, как всегда забывая, что сам представляет собой ещё лучшую цель. — Так и напрашивается сравнение с армией трудолюбивых пчеловодов, спешащих обыскать тысячи ульев, населенных десятками миллионов пчёл. Можно поспеть туда и сюда, и в десятки других мест, да только везде разом не поспеешь. Вот где их слабое место!»
Он снова посмотрел на медные провода заземления. Сможет ли даже такая мощная система принять на себя чудовищный удар мстительного врага? Он не был уверен. Будь она и в десять раз больше, ей не удалось бы сдержать адскую ярость, которая обрушилась на Силвер-Сити.
Позади площадки, предназначенной для передатчика, виднелась огромная яма. Ее стены, покрытые шестидюймовым слоем быстросохнущего бетона, уходили вглубь. В центре торчал гладкий шест.
Передатчиком должен был управлять один человек. В случае успеха он попытается уйти от неминуемой гибели, которую повлечет за собой этот успех, соскользнув по шесту в шахту, в ее спасительную черную глубину. Конечно, убежище примитивное, но в данных обстоятельствах ничего лучшего не придумаешь.
Грэхем вернулся в цех и спросил у Лори:
— Сколько осталось?
— Пятнадцать минут. — Лори вытер потный нахмуренный лоб. — Ещё пятнадцать минут, и мы готовы. Если выиграем, тут же приступаем к сборке ещё десяти передатчиков. — Он махнул рукой в сторону суетящихся рабочих, — И если нас не прикончат, мы их слепим за какую-нибудь пару часов.
— Ничего подобного! — властно отрезал Грэхем тоном, не допускающим никаких возражений, — Вы сию же минуту перебросите заготовки в безопасное место. Ведь если витоны озвереют, все здесь взлетит в воздух, так что на случай заварушки стоит отправить ваши железки подальше от греха. — Он взял микрофон и стал торопливо отдавать распоряжения.
Через три минуты у входа развернулась колонна грузовиков. Каждый забирал свой груз и с грохотом отъезжал. Притихшие, задумчивые рабочие тоже уехали, оставив совершенно пустое помещение, посреди которого, поблескивая, застыл излучатель поляризованных волн. Четверка экспериментаторов торопливо заканчивала последние приготовления.
Облокотившись на поворотный круг, Грэхем наблюдал за ними с каким-то отстраненным спокойствием, удивлявшим его самого: ведь время решающего испытания стремительно приближалось И вот после многодневной изматывающей нервы гонки он вдруг обрел бесстрастие каменного Будды — так ощущает себя человек, который после тягостного ожидания в приемной наконец оказался в зубоврачебном кресле. Взгляд его задержался на одном из четверых ученых, тщедушном коротышке с венчиком волос вокруг блестящей лысины.
Как только он закончил работу, Грэхем намеренно резко произнёс:
— Мне не ясно, кого вы пытаетесь обмануть, присоединяя подающий провод к выключателю ускорителя.
Услышав его ядовитый тон, окружающие вздрогнули. Человечек, к которому он обратился, повернулся к Грэхему морщинистое обезьянье личико, бессмысленно тараща бледно-голубые глаза. Выронив конец провода, он незаметно полез в карман, как будто собираясь достать кусачки.
Грэхем уложил его на месте; мощный выстрел в упор отбросил коротышку назад. Пока Лори с товарищами, побледнев, не сводили с него глаз, Арт Воль как ни в чем не бывало шагнул вперёд, порылся в карманах трупа и извлек маленький яйцевидный предмет.
— Вот дьявол — бомба! Ведь эта штуковина могла запросто разнести нас на куски!
— Ладно, проехали. Забери ее, Арт, и брось в пруд там, за цехом, — Грэхем обратился к Лори: — Отключите ток, Дункан, и проверьте всю цепь. Просмотрите, все ли в порядке. Если да, пора выкатывать установку — нужно ведь ещё присоединить ее к проводам заземления.
Через минуту Лори объявил:
— Все готово! Лучше работать она не будет, даже если у нас ничего не выйдет.
— Порядок!
Поляризатор выкатили, подключили к системе заземления. Лори с тремя спутниками ушёл, остался только Воль.
Грэхем забрался наверх и занял место за пультом. Все было под рукой — подача тока, ускоритель, рычаги управления подъемником и поворотным кругом. Над головой тяжело нависло хмурое небо. Высоко на юге клубился дым ракетного залпа. Оставалось отделаться от Воля.
— Беги, Арт! — приказал он. — Витоны приближаются. — Он показал на стаю шаров, подлетающую с северо-востока. — Мне некогда сидеть и спорить. Догоняй Дункана и его ребят. Даю тебе полминуты, чтобы исчезнуть.
— Но ведь… — попытался возразить Воль.
— Сказано, убирайся! — свирепо рявкнул Грэхем.
Он смотрел, как Воль с несчастным видом трусит прочь, выжидая, пока тот скроется за углом цеха. Прямо перед Грэхемом, подобно дулу гигантской пушки, вздымалась цилиндрическая труба. От приближающихся шаров его отделяла всего миля.
Давая приятелю время уйти на безопасное расстояние, он зорким взглядом обшаривал небо. «Мы так никогда и не узнаем, откуда взялись витоны, — размышлял он. — Их происхождение останется для нас такой же загадкой, как и возникновение пневмококков, пуделей да и всех прочих творений природы». И все же он склонялся к выводу, что именно витоны — коренные обитатели планеты, и предчувствовал, что их вот-вот навсегда сметут с лица Земли — не одна враждующая группировка землян, так другая.
Подошел решающий час, судьбоносный миг настал. Грэхем развернул гигантскую трубу, нацеливая ее на подлетающие шары. Труба легко двигалась на шарнирах, а сама установка плавно вращалась на своем поворотном круге. Слушая, как в цехе ровно гудят генераторы, он подумал, что всего девяносто минут отделяют Европу от гибели. Нажал на выключатель и подал в установку ток.
Прошло несколько секунд — трубки нагрелись. Где-то наверху, на высоте десяти-двенадцати этажей, застыли на своих постах наблюдатели, бинокли подрагивали у них в руках.
И вот направленный поляризованный луч с длиной волны полсантиметра брызнул в отверстие трубы и вырвался из жерла излучателя. Ось его закрученных импульсов шла параллельно прицелу, наведенному на свору витонов.
Такая частота выходила за пределы даже зрительного диапазона, открытого Бьернсеном, и луч был невидим. Зато был виден результат его действия, да ещё какой! Вожак стаи налетчиков, состоящей из десяти шаров, застыл в воздухе, как будто наткнулся на невидимую преграду. Цвет его сгустился, превратившись из ярко-голубого в темно-фиолетовый, потом почти мгновенно сменился ослепительно сверкающим оранжевым — и вдруг шар лопнул! Исчез так неожиданно и бесследно, что армия затаившихся наблюдателей долго не могла прийти в себя.
Оставшаяся девятка нерешительно замялась; ещё один остановился, прошёл все фазы исчезновения — от голубой до оранжевой, — и тут вся свора бросилась наутек. С быстротой молнии шары взвились вверх и скрылись за облаками.
Кто-то заревел, как раненый слон, увидев, что Грэхем поднял трубу и сразил третьего витона на лету. Кто-то отпустил дурацкую шутку, мол, срезать их в полете — куда увлекательнее.
Краем глаза Грэхем заметил, как где-то в районе Бродвея взвился гигантский столб белесого желтоватого пламени. Послышался гул, потом налетела ударная волна, едва не сбросившая его с сиденья. Он крепко стиснул зубы. Странный звук затих. И тут Грэхем осознал, что это он орал как оглашенный.
Какое-то шестое чувство — может быть, экстрасенсорное восприятие — заставило его развернуть установку. Метнувшись за кожух ускорителя, он прицелился в вереницу шаров, атакующих с юга. И снова заорал, увидев, как вожак наливается фиолетовым. Остальные витоны затормозили так резко, что он подумал: уж нет ли у них ног, и, тщетно пытаясь остановиться, продолжали по инерции скользить вперёд. Слишком велика была скорость. Они врезались в подбитого собрата как раз в то мгновение, когда он вспыхнул слепящим оранжевым огнем.
— Вот вам — за Мейо! — взревел Грэхем, подпрыгивая на сиденье. — А вот — за Уэбба! Теперь — за Бича, слизняки вонючие, чертовы паразиты! А теперь — за Фармилоу! А вы, сволочи поганые, получите за Бьернсена!
Исчерпав запас ругательств, он следил за результатом воздушного боя. Какой-то захватывающий миг бешено крутящийся в застывших небесах клубок энергии продолжал сохранять чудовищно разбухшую шаровидную форму. Потом с оглушительным треском взорвался.
Грэхему показалось, что у него лопнули барабанные перепонки. Порыв ветра чуть не сбросил его с шаткого насеста. Весь аппарат так и застонал, пытаясь вывернуться из креплений. В вышине заметались обезумевшие волны; жесткое излучение обрушилось на Грэхема, как тропическое солнце, так что ему пришлось закрыть глаза, чтобы уберечь роговицу.
Но он не мог, да и не хотел, усидеть на месте. Вот и конец погони, пришел его звездный час, едва ли такое выдастся ещё раз. Но прежде всего настал час возмездия. Он гикнул, как завидевший врага индеец, проворно крутанул трубу на девяносто градусов и прошил двух сверкающих налетчиков, пикирующих на него с высоты.
Теперь ясно, как они подорвали резервуары в Силвер-Сити. Целая дюжина витонов, а может, две или даже полсотни совершили самоубийство: врезались в хранилища, сталкиваясь при ударе. При столкновении их природное равновесие нарушилось, и они все вместе превратились в чудовищный детонатор. Их род владел древним секретом, который лишь недавно стал известен их рабам-людям: секретом бурного распада в случае, когда сгусток энергии — радиоактивной или витонской — превысит критическую массу.
Резервуары с нитратом серебра приняли на себя самый яростный удар за всю историю человечества, удар такой сокрушительной силы, что по сравнению с ним даже атомная бомба казалась детской игрушкой. А огромный черный перст, указующий направление, в котором вознеслись души обитателей Силвер-Сити, был не чем иным, как столбом обезумевших атомов, устремившихся ввысь в поисках новых связей.
Снова повернув излучатель, он обрушил адскую кару на подлетающую шестерку и с удовлетворением увидел, как витоны выплеснули свою энергию в видимые частоты и отправились к праотцам. Они могут сколько угодно плевать на лучи, падающие на них по сложной траектории Лиссажу, — ведь природа сделала их неуязвимыми к солнечному излучению. Его они запросто переносят. Может быть, даже с удовольствием. Зато лучи, направленные по гиперболе, вонзаются им прямо в потроха!
На севере, у самого горизонта, собиралось огромное полчище витонов. Грэхем попытался достать их лучом, но, убедившись, что все его усилия безрезультатны, сделал вывод: они вне радиуса действия установки. На востоке снова загрохотали рукотворные вулканы. В воздухе стоял запах озона, жженой резины и мокрого цемента. Вокруг слышались выкрики, но из-за расстояния он не мог разобрать слов.
Он думал о воздушных силах Америки, прикованных к земле, — десять тысяч стремительных боевых машин не осмеливаются взлететь, пока существуют витоны, угрожающие подчинить себе мозг пилота и натравить брата на брата. Скоро все кончится, теперь уже совсем скоро. Небо запестреет крылатыми воителями, а внизу народ будет повторять сладчайшее для любой войны слово: «Наши!»
Пока Грэхем приканчивал только беспечных, ленивых или неосторожных, но теперь враг осознал грозящую ему опасность Теперь он готовит массовую атаку, штурм, призванный раз и навсегда продемонстрировать всю мощь, на которую способны витоны, сплотившиеся воедино. Они бросят на него роты, батальоны, бригады — в таком количестве, что ему не отбиться.
Хотят стереть его с лица Земли, которую считают своей вотчиной, а вместе с ним — и поляризатор. Да, конец близок, но к нему вёл длинный путь.
Оглядывая небо, он увидел эскадрон азиатских стратопланов, удаляющихся на восток в полной уверенности, что за ними сам Всевышний. Позади и ниже вспыхивали разрывы, сыпались искры. «Интересно, видели ли пилоты-фанатики, какая судьба постигла кое-кого из так называемых духов их предков?» — подумал Грэхем и пришел к выводу, что нет.
А ведь новость должна бы уже облететь весь мир, во всяком случае Новый Свет. И до Европы подробности, наверное, уже дошли. Теперь, зная, что победу решает только время, а не сомнения, Европа должна выстоять. Может быть, какая-нибудь из других групп тоже добилась успеха. Хотя какая разница — триумф Фарадеевской компании стал триумфом всего человечества.
Он прервал размышления, увидев, что далекая армада взмыла ввысь. Ее окружало гигантское фантастическое зарево, и было трудно поверить, что для обычного зрения, не прошедшего обработку, витоны совершенно невидимы. Надвигалось несметное полчище голубых светил, сверкающей стеной заслонившее весь северный небосклон, — наводящее несказанный ужас небесное воинство, родом не из рая и долго отвергаемое адом. Витоны приближались так стремительно, что глаз отказывался верить.
Грэхем ещё только готовился принять бой, а небольшой участок голубизны в центре вражеского строя вдруг налился фиолетовым, перешёл в оранжевый и начисто пропал. На какой-то миг он пришел в замешательство, потом вспомнил — Йонкерс!
— Старина Стив! — взревел он. — Всё-таки добился своего. Задай-ка им жару, Стив!
Увеличив мощность, он прошил стремительно наступающую орду. Голубизна вспыхнула фиолетовым, оранжевым — и исчезла. Уцелевшее крыло отделилось от основной массы и обрушилось на Йонкерс. Некоторые шары, падая, меняли цвет.
Другое крыло мстительно устремилось прямо на Грэхема. Он знал, что сейчас произойдёт, чувствовал по тому, как они все теснее сплачивают ряды, ускоряя полет. До самого последнего мгновения он давал им прикурить, поливая отборной руганью и смертоносными лучами. Как только витоны столкнулись, образовав убийственную смесь, он в четыре огромных прыжка добрался до ямы, обхватил шест и, увлекаемый силой тяжести, ринулся вниз.
С захватывающей дух скоростью скользя по шесту, он видел, как жуткая сверкающая голубизна мгновенно сгустилась и нависла над устьем шахты. Все небо превратилось в пылающий лазурный купол. И вдруг вспыхнуло нестерпимым блеском. В уже и без того поврежденные перепонки Грэхема ударил оглушительный треск — как будто космос разорвался на части. Шест заплясал, словно палочка в руках жонглера.
Грэхема, как перышко, стряхнуло с шеста, и он рухнул в содрогающуюся глубину. Шахта ходила ходуном от верха до самого дна, стены крошились, вниз обрушился смертельный ливень земли, камней, осколков бетона. Что-то большое, черное, пробив темноту, показалось в проеме и тяжело рухнуло прямо на беззащитное тело.
У Грэхема вырвался сдавленный стон. Сознание отлетело, как черная погребальная ладья, отплывающая в туманные моря.
Постель была удобной, такой удобной, что хотелось подольше протянуть этот сон. Блаженно повернув голову, Грэхем почувствовал, как ее пронзила острая боль, и открыл глаза.
И правда, он в постели. Грэхем пошевелил пальцами, ощупывая ее. Определенно, это постель. Он с изумлением оглядел белую простыню, изучил картину на противоположной стене. Это был «Загнанный олень». Грэхем показал ему язык.
Рядом скрипнул стул. Сморщившись от боли, он повернул голову и обнаружил широкоплечую фигуру Воля.
— Добрый вечер, Рип ван Винкль, — с елейным радушием приветствовал его Воль. Он указал на часы, потом на календарь. — Сейчас десять вечера, четверг. Целых три дня ты был глух, нем, туп и недвижим — словом, оставался самим собой.
— Да ну? — Грэхем фыркнул, но не так гневно, как обычно. Потом метнул взгляд в сторону картины. — Не ты ли водрузил здесь эту дрянь? Если ты, то не вижу здесь ничего смешного.
Воль обозрел картину, пытаясь понять, чем она не угодила приятелю. Наконец его осенило, и он загоготал.
С трудом сев, Грэхем опёрся на локоть, не обращая внимания на дергающую боль в голове.
— Тащи сюда мои пожитки, безмозглый толстяк, — мне пора по делам.
— Ничего не выйдет. — Широкая ладонь Воля мягко уложила его обратно. — Нынче тот единственный случай, когда командую я, а ты повинуешься, — Он заявил это с неприкрытым злорадством, потом добавил: — Витоны сровняли с землей площадь диаметром пару миль, прикончили многих наблюдателей. Нам понадобилось двенадцать часов, чтобы обнаружить твою нору и откопать кусок фарша, в который ты превратился. Так что полеживай себе смирно, а дядюшка Арт расскажет тебе сказочку на сон грядущий.
Он достал газету, развернул ее и с торжеством в голосе прочитал краткий обзор событий дня:
— Мэр Салливан утверждает: теперь город надежно защищен. «Электра» довела выпуск новых излучателей до тысячи штук вдень. Ещё две эскадрильи азиатских стратопланов приземлились в Бэттери-Парке и сдались. — Взглянув на приятеля, он добавил: — Это только местная хроника. Столько всего случилось, пока ты тут храпел, как жирный боров.
Грэхем сердито хмыкнул.
— А как дела у Кёнига?
— Двое операторов погибли, когда Йонкерс принял на себя удар. Много наблюдателей, находившихся поблизости, тоже отправились на тот свет. А в остальном — все в порядке, — Воль снова уткнулся в газету, — Вот ещё, послушай, — предложил он, — В Небраске выровнена линия фронта. Наши бронетанковые войска теснят слабеющего противника. В рядах азиатов вспыхивают восстания, по мере того как наши передатчики продвигаются к линии фронта и поражают витонов прямо у них над головами. Азиатские пацифисты захватили короля Чунга и приступили к производству антивитоновских излучателей. Европейские вооруженные силы полным ходом двигаются на восток. Вашингтон ожидает, что азиаты предложат перемирие и содействие в уничтожении витонов. — Он сложил газету и сунул ее Грэхему под подушку. — Можно сказать, война идет к концу — и все благодаря тебе!
— Черта с два! — кисло произнёс Грэхем и снова приподнялся, — Отдавай мою одежонку. Я ведь не такой жулик, как ты, — одеял не таскаю.
Воль встал и с притворным ужасом воззрился на друга.
— Клянусь Богом, Билл, вид у тебя просто жуткий. Краше в гроб кладут. По-моему, тебе необходим врач. — Он направился к двери.
— Не валяй дурака! — крикнул Грэхем. Он быстро сел, тут же схватился за голову и не отпускал рук до тех пор, пока не удостоверился, что она не разломится на части, — Тащи сюда мои штаны, а то встану и отделаю тебя как следует. Я сейчас же смываюсь из этой богадельни.
— Ты сам не знаешь, что тебе нужно, — с упреком бросил ему Воль от двери. — Ведь ты в новой подземной больнице, бывшей «Самаритэн».
— Что-что?
— «Самаритэн», — повторил Воль, покосившись на оленя.
Грэхем охнул, поспешно улегся и глухо застонал.
— Что-то мне худо, Apт. Наверное, я умираю. Позови врача.
— Будет сделано! — воскликнул Воль и принял позу, выпятив зад и натянув воображаемый лук. — Нет, ты только взгляни: вылитый Купидон! — Потом он вышел.
Вскоре вошла она, присела рядом с постелью и самым что ни на есть профессиональным тоном спросила:
— Ну, как себя чувствуем?
— Как всегда, когда я рядом с вами. — Он взял ее ладонь.
Девушка резко отдернула руку.
— Здесь не место для подобных выходок.
— В других местах вы тоже не давали мне особо развернуться, — пожаловался он.
Не отвечая, она устремила невидящий взгляд на оленя.
— Вот гадость-то, — сказал он.
— Не поняла.
— Я про эту мазню. — Он кивнул в сторону картины. — Полагаю, кто-то решил меня съесть. Уж не вы ли?
— Я? — Она искренне удивилась. — Что за глупость. Если вам не нравится, я велю снять.
— Сделайте одолжение. Уж слишком он похож на меня. Как, впрочем, и на всех остальных.
— Вы так считаете? Но почему?
— Потому что загнанный. Мы все с незапамятных времен были загнаны. Сначала — сами того не ведая, потом — зная всю правду до конца. Приятно сознавать, что все позади. Может быть, теперь наконец мы сможем повеселиться. Вы помогали мне раньше, сможете помочь и сейчас.
— Что-то я не помню, чтобы особенно вам помогала, — чопорно ответила она.
— Именно вы дали нам ценные сведения о Биче, о кабинетах физиотерапии, о Фармилоу. Если бы не вы, мы до сих пор гонялись бы за призраками. — Он сел и посмотрел ей в глаза. — Но больше я за призраками не гоняюсь.
Ничего не ответив, она отвернулась и задумчиво уставилась в потолок. Грэхем пожирал глазами мягкий изгиб ее щеки, разлет бровей и знал, что она ощущает его взгляд.
— Там, в вышине, — звёзды, — продолжал он. — И знаете, Гармония, на них могут обитать люди, живые люди, как мы с вами. Дружественные народы, которые, возможно, побывали на Земле ещё до витонского ига. Ганс Лютер считал, что им велели держаться от Земли подальше, и она оказалась запретной планетой. — Он снова посмотрел на девушку — Все лучшее оказалось под запретом для тех, кто хотел бы посетить Землю, и для нас, которые стали ее узниками. Не разрешалось ничего, кроме того, что наши господа считали выгодным для себя.
— Но теперь все по-другому, — пробормотала она.
— Да, по-другому. Теперь мы можем испытывать эмоции для себя, а не для других. Наконец-то наши чувства принадлежат нам самим. Вдвоем хорошо, а третий — лишний, особенно если этот третий — витон. До вас дошло, что только теперь мы по-настоящему наедине?
— Мы?
Она повернулась к нему, брови вопросительно изогнулись.
— Возможно, здесь и вправду не место, — сказал Грэхем, — зато случай уж больно подходящий! — Он привлек девушку к себе и припал к ее губам.
Она сопротивлялась, но не слишком настойчиво. Потом и вовсе перестала. Рука ее обвилась вокруг его шеи.
Государственный научно-исследовательский центр, самое средоточие интеллектуальных усилий страны, размещался в огромном угрюмом здании, мрачноватом даже по стандартам двадцатого столетия. В сравнении с ним Форт-Нокс и Алькатраз, Бастилия и Кремль должны были смотреться бревенчатыми фортами времен покорения Дикого Запада. Но все же и это грандиозное сооружение не было неприступным. Враждебные глаза неусыпно наблюдали за ним, подмечая самые мелкие детали, враждебные умы тщательно анализировали все огрызки информации. И в итоге даже столь закрытое и засекреченное учреждение могло оказаться менее безопасным, чем изъеденная молью палатка пионера-первопроходца.
Фасад здания возвышался на сорок футов над землей и ещё на тридцать футов уходил под землю. Его толщина составляла восемь футов, а сложен он был из гранитных блоков, покрытых снаружи гладким как шелк полированным алюминием. На этой глади не нашлось бы и выбоинки, за которую могла зацепиться нога паука. Под основанием стены, на глубине тридцати шести футов, располагалась многократно дублированная сенсорная система, рассчитанная на обнаружение и пресечение любых попыток подкопа, кто бы их ни производил — человек или крот. Те, кто проектировал и строил эту стену, были твёрдо уверены, что фанатики способны на все и что ни одна из принятых мер предосторожности не окажется излишней перестраховкой.
По всему периметру здания имелось лишь два прохода, нарушавших монолитность его стен, — маленькая узкая дверь на фасадной части, служившая для входа и выхода персонала, и большие ворота с задней стороны, через которые на грузовиках доставлялось все необходимое для работы, а также вывозилась готовая продукция и отходы. Обе бреши прикрывались тройными стальными дверьми, массивными, как ворота судоремонтного дока. Все двери открывались и закрывались автоматически, причём по очереди, и ни в коем случае не могли быть открыты одновременно. Каждая дверь охранялась своим взводом охраны. Охрана состояла из здоровенных мордоворотов — при одном взгляде на их физиономии становилось ясно, что с этими должностными лицами лучше не ссориться.
Впрочем, выйти из здания было несколько проще, чем в него войти. Для этого требовалось только иметь пропуск на выход, а единственной трудностью была длительная задержка в тамбуре перед каждой дверью, которая могла быть открыта только после того, как закроется предыдущая. Но движение в обратном направлении, то есть внутрь, представляло собой нечто невообразимое. Если сотрудник был хорошо известен охранникам, то его при входе ожидала только задержка на открытие дверей и не слишком длительные проверки пропуска, который периодически менялся. Это было обычной процедурой, но для незнакомца проверка оказывалась куда более серьезной. Какой бы важной птицей этот человек ни являлся и сколь бы авторитетные документы он ни предъявил, ему приходилось выдержать продолжительное и дотошное собеседование с первой группой охраны.
Если в ответах посетителя охранникам что-то не нравилось или они просто были не в настроении, посетитель подвергался обыску, которой в числе прочего включал в себя изучение всех естественных отверстий входящего. Любой найденный предмет, который охрана рассматривала как подозрительный, необъяснимый или просто не относящимся к теме визита, несмотря ни на какие протесты, безжалостно конфисковывался и возвращался владельцу только при выходе.
Но это был только первый этап. Второй эшелон охраны должен был обнаружить то, что не сумел найти первый. Повторный обыск мог включать в себя даже снятие зубопротезных мостов и внимательное изучение полости рта — эта тактика была введена после изобретения передающей телекамеры величиной в половину сигареты.
Третий эшелон охраны состоял из хронических скептиков. Эти охранники имели право задержать любого незнакомца и устроить ему повторную проверку по всем пунктам, относящимся к ведению первых двух постов — тем самым бросая тень на добросовестность своих коллег. К моменту появления проверяемого лица сюда уже должен был поступить полный отчёт о двух произведенных обысках, и любой промах в технике проверки подвергался немедленному исправлению — даже если для этого посетителя приходилось снова полностью раздеть. Охранники третьего эшелона имели в своем распоряжении такие серьезные приборы, как рентгеновские установки, детектор лжи, ультразвуковые камеры и устройство для проверки отпечатков пальцев, — правда, целиком весь этот набор использовался довольно редко.
За неприступной сверкающей стеной скрывалась «начинка» научно-исследовательского центра. Подразделения, цеха и лаборатории были отделены друг от друга стальными дверями и суровыми охранниками, так что проход из одной части комплекса в другую был крайне затруднителен. Каждый такой отсек был обозначен своим цветом, которым были выкрашены все стены и двери. Чем дальше в спектре располагался цвет, тем выше была секретность данного подразделения и тем больший приоритет давался этому отделу. Работники подразделения с желтым цветом не могли пройти в отсек с голубым цветом. Работники «голубого» отсека могли пойти «полировать пол» (как они это называли) к своим «желтым» или «красным» коллегам, но им было строжайше запрещено совать нос за фиолетовые двери.
Но даже охранники не могли пройти через черные двери без формального приглашения с той стороны. И лишь люди «черного» сектора, президент да сам Господь Бог могли свободно ходить по всей территории Центра.
И весь этот лабиринт был покрыт густой сетью проводов, укрытых в стенах, дверях и потолках. Провода были соединены с устройствами блокировки дверей, микрофонами, телекамерами и сигнализацией тревоги. Подглядывание и подслушивание за происходящим на территории Центра находилось в ведении специалистов «черной» секции. Вновь прибывшим приходилось долго привыкать к мысли о том, что здесь нет закрытых мест и что любой работник или гость Центра постоянно находится на виду и на слуху у охраны. От ее недреманного ока и уха нельзя было укрыться даже в туалете, ибо именно это тихое место всегда являлось излюбленным убежищем шпионов всех сортов и званий.
Но в сущности все людские и финансовые ресурсы, затраченные на обеспечение наивысшей степени безопасности исследовательского комплекса, были выброшены на ветер. Во-первых, теоретически существовала масса возможностей атаковать Центр с неожиданной стороны, используя неизвестные науке методики. Все прекрасно понимали, что предусмотреть подобный вариант было в принципе невозможно из-за ограниченности научного знания. Но, к сожалению, создатели Центра упустили и более очевидные возможности…
Люди, стоящие на высших ступенях научной иерархии Центра, были блестящими специалистами — но каждый лишь в своей области. В чужих же областях они являлись полными невеждами и профанами. Главный бактериолог был в состоянии часами рассказывать о новом вирусе, но мог ответить на вопрос, сколько спутников имеет Сатурн. Главный баллистик мог быстро нарисовать сложнейшую траекторию движения для любого твердого тела, но вы вряд ли смогли бы добиться от него ответа на простейший вопрос, к какому биологическому классу относится окапи — к лошадям, оленям или жирафам? Все учреждение было битком набито специалистами самого высокого класса, но в нем не оказалось ни одного человека, способного понять и сопоставить друг с другом знаки и симптомы, которые становились все заметнее.
К примеру, никто не придавал значения тому факту, что среди сотрудников Центра цвет стал символом престижа. Да, ученые, техники и лаборанты, давно смирившиеся с постоянным подслушиванием, подсматриванием и периодическими обысками, продолжали ненавидеть цветовую систему. Но работники «желтого» отдела рассматривали себя обделенными по сравнению со служащими «голубого» отдела — хотя и те, и другие получали совершенно одинаковое жалованье. Человек, работающий за красными дверями, считал себя на голову выше, чем человек, работающий за белыми.
Женщины, которые в социологическом плане всегда были наиболее чувствительным элементом общества, раздули это ещё сильнее. Женщины-служащие, как и жены сотрудников, в своих связях твёрдо придерживались цветового принципа. Жены работников «черного» отдела считали себя выше остальных и гордились этим, а жены работников белого отдела считали себя самым «дном» общества и были немало этим огорчены. Их нормой приветствия стали сладкая улыбка и воркующий голос, за которыми чувствовались по-кошачьи показанные когти.
Такое положение дел давно было принято всеми в качестве нормы и рассматривалось просто как заведенный порядок. Но это был далеко не просто порядок. В Центре работали не стальные роботы, а обычные человеческие существа, подверженные человеческим недостаткам и человеческим комплексам. Грамотный специалист-психолог увидел бы эти комплексы с первого взгляда, даже если бы он и не мог отличить систему навигации ракеты от системы наведения артиллерийского орудия. Именно он бы мог понять, где лежит главная слабость. Не в бетоне, граните или стали, не в механизмах или электронных устройствах, не в порядке ведения документации и не в бдительности охраны, а в неотъемлемых свойствах человеческого существа.
К сожалению, психологи в штат Центра не входили.
Отставка Хаперни вызвала больше раздражения, чем тревоги. Этот сорокадвухлетний темноволосый и склонный к полноте мужчина был специалистом по глубокому вакууму. Все, кто его знал, считали его умным, трудолюбивым и спокойным, как гипсовая статуя. Насколько было известно, Хаперни не интересовался ничем, кроме своей работы. Он был холостяком, и это тоже считалось доказательством отсутствия у него каких-либо посторонних интересов. И вот этот человек внезапно подал прошение об увольнении.
Байте, начальник отдела, и Лейдлер, начальник охраны, вызвали его для собеседования. Они сидели рядом за большим письменным столом, когда Хаперни, шаркая ногами, вошёл в кабинет и, подслеповато мигая, уставился на начальство сквозь толстые стекла очков. Байте взял из стопки лист бумаги и положил его перед собой.
— Мистер Хаперни, я только что получил вот это. Ваше заявление об отставке. В чем дело?
— Я хочу уйти, — ответил Хаперни, теребя руками ремень брюк.
— Почему? Вы нашли себе лучшее место где-нибудь ещё? Мы должны это знать.
Хаперни начал шаркать ногами. Вид у него был довольно несчастный.
— Нет, я не нашёл ещё другой работы. Да я и не искал… Пока что нет, может быть, потом…
— Тогда почему вы решили уйти? — спросил Байте.
— С меня довольно! — выпалил Хаперни, смущенно покраснев.
— Довольно? — скептически переспросил Байте. — Довольно чего?
— Этой работы.
— Давайте говорить прямо, — вздохнул Байте. — Мы вас ценим. Вы работаете здесь уже четырнадцать лет и до сих пор казались вполне довольны службой. Ваша работа расценивается как первоклассная, и никто никогда даже не пытался критиковать ее или вас лично. Если вы будете продолжать трудиться в том же духе, то сможете обеспечить себя до конца своих дней. Неужели вы действительно хотите отказаться от интересной и хорошо оплачиваемой работы?
— Да, — подтвердил Хаперни.
— И при этом не имея ничего лучшего в перспективе?
— Именно так.
Откинувшись на спинку стула, Байте уставился на ученого и задумался.
— Знаете что, — произнёс он наконец. — Наверное, вам стоит показаться врачу.
— Я не хочу этого, — ответил Хаперни. — Мне это не надо, и я не буду этого делать.
— Я думаю, что врач найдет у вас истощение нервной системы в результате долгой и напряженной работы. Скорее всего, он просто порекомендует вам серьезный отдых, — настаивал Байте. — В этом случае мы предоставим вам продолжительный оплачиваемый отпуск. Отправляйтесь куда-нибудь в спокойное местечко порыбачить…
— Я не интересуюсь рыбалкой.
— Так что же вас тогда интересует? Что вы, черт возьми, собираетесь делать после того, как уйдете отсюда?
— Отправлюсь куда глаза глядят, попутешествую немного. Я хочу быть свободным и ехать, куда захочу.
На этом месте в разговор вступил нахмурившийся Лейдлер:
— Вы что, хотите выехать из страны?
— Не сразу, — ответил Хаперни.
— Их вашего персонального дела следует, что вы ещё ни разу не запросили заграничного паспорта, — продолжал Лейдлер. — Я должен сразу предупредить, что вам придётся ответить на много нескромных вопросов, если вы вдруг вздумаете это сделать. Вы были допущены к информации, которая может быть полезна нашему врагу, и правительство не может игнорировать данный факт.
— Вы хотите сказать, что я намереваюсь продать эту информацию! — спросил Хаперни, слегка покраснев.
— Нет, вовсе нет. По крайней мере, не при текущих обстоятельствах, — горячо заверил его Лейдлер. — На данный момент ваша репутация безупречна и никто не сомневается в вашей лояльности. Но…
— Что значит «но»?
— Любые обстоятельства могут измениться. Человек, катающийся по стране без работы и каких-либо других источников дохода, в конце концов встанет перед финансовой проблемой. После первого испытания бедностью его представления о некоторых вещах могут серьезно измениться. Вы понимаете, что я хочу этим сказать?
— Я найду какое-нибудь место, когда буду чувствовать себя в состоянии вновь заняться работой.
— Ах, так? — опять вступил в разговор Байте, ехидно подняв брови. — Интересно, кому может понадобиться специалист по глубокому вакууму?
— С моей квалификацией я могу и мыть посуду, — возразил Хаперни. — Если вы не возражаете, я предпочел бы решать свои проблемы сам, так как я этого хочу. Мы ведь живем в свободной стране, не так ли?
— Нам просто хотелось бы внести ясность в некоторые вопросы, — с угрозой в голосе произнёс Лейдлер.
Байте глубоко вздохнул и возразил:
— Если парень настаивает на том, чтобы стать сумасшедшим, то нам его не остановить. Так что я принимаю его отставку и передаю его дело в штаб-квартиру. Если там решат, что вас, Хаперни, надо пристрелить ещё до рассвета, то это будет уже на их совести…
Он сделал неопределенный жест рукой:
— Можете идти. Я постараюсь выполнить вашу просьбу.
Когда Хаперни вышел, Лейдлер хмыкнул:
— Ты обратил внимание, как изменилось его лицо после слов о том, что его могут пристрелить ещё до рассвета? По-моему, оно было чересчур напряжено. Может быть, он действительно чего-то боится?
— Ерунда, — возразил Байте. — Я не заметил в его эмоциях ничего необычного. По-моему, он просто нервничает от неопределенности. Судя по всему, он просто поддался естественному зову природы.
— Что ты имеешь в виду?
— У меня создалось впечатление, что наш друг просто подзадержался в своем сексуальном развитии и окончательно созрел только сейчас. Но даже в сорок два года не поздно заняться тем, чем обычно люди занимаются в юности. Бьюсь об заклад, что, как только мы выпустим его отсюда, он пустится во весь галоп, как разгоряченный бык. И будет скакать так, пока не наткнется на подходящую самку. А воспользовавшись ею по прямому назначению, остынет и захочет обратно на свою работу.
— Возможно, ты и прав, — согласился Лейдлер. — Но я бы на это свои деньги не ставил. Я нутром чую, что его что-то беспокоит. Хорошо бы узнать, что именно…
— Не тот типаж, чтобы сильно волноваться из-за его переживаний, — пожал плечами Байте. — Такие люди, как правило, не приносят окружающим серьезных неприятностей. Все, что он хочет, — это поваляться с кем-нибудь на сене. А против этого у нас нет закона, не так ли?
— Иногда я думаю, что такой закон не мешало бы создать, — хмуро возразил Лейдлер. — Во всяком случае, когда высококвалифицированные специалисты внезапно впадают в лирику, это не выглядит просто началом брачного сезона. Здесь могут быть более глубокие и опасные причины. И хорошо бы нам знать о них во всех подробностях.
— И что ты предлагаешь нам делать дальше?
— За Хаперни надо установить постоянное наблюдение и продолжать его до тех пор, пока мы не убедимся, что он не принес никакого вреда и не намерен делать в будущем. Придется паре агентов из контрразведки потаскаться за ним некоторое время. Это, правда, будет стоить денег…
— Но не из твоего же кармана.
— И то верно.
— Так что же нам тогда волноваться? — резонно заметил Байте.
Новость о грядущей отставке Хаперни быстро распространилась по Центру, но обсуждалась как бы между прочим. Ричард Брансон, металлург из «зеленого» отдела, упомянул об этом своему сослуживцу Арнольду Бергу при встрече в столовой. В дальнейшем этим двум персонажам предстояло стать участниками ещё более таинственных событий, но тогда ни один из них об этом ещё и не подозревал.
— Арни, ты слышал, что Хаперни собрался слинять?
— Да, он сам мне это сказал несколько минут назад.
— Хм, неужели задержка с результатами по его тематике настолько выбила его из колеи? Или, может быть, ему где-то предложили ещё более крупные деньги?
— Нет, — возразил Берг. — Он сказал мне, что устал от режима и хочет какое-то время пожить свободно. В нем просто проснулся цыган.
— Странно, — пробормотал Брансон. — Хаперни никогда не казался мне непоседой. Он всегда выглядел медлительным и неповоротливым, как скала.
— Да, он никогда не производил впечатление бродяги, — согласился Берг. — Но ты же знаешь, недаром говорят: чужая душа — потемки.
— Может быть, ты и прав. Я и сам иногда устаю от этих порядков — но уж, конечно, не настолько, чтобы бросать хорошую работу.
— Тебе надо содержать жену и двух наследников, — возразил Берг. — А у Хаперни никого, кроме его самого, нет. Он может делать все, что захочет. Если ему вздумается поменять профессию научного работника на карьеру уборщика мусора, я могу пожелать ему только удачи на новом поприще. Кто-то же должен убирать за нами помои, а не то мы все в них утонем. Ты об этом не думал?
— Мои мысли заняты более высокими материями, — уклончиво ответил Брансон.
— Не беспокойся, твои мысли быстро опустятся до низких вещей, если твой задний двор будет тонуть в помоях, — пообещал Берг.
Проигнорировав последнее замечание, Брансон задумчиво произнёс:
— Хаперни — зануда, но не дурак. Он тугодум, но голова у него варит хорошо. Если уж он решил уйти, то к тому должны иметься очень важные причины. Но опять же, он достаточно умен для того, чтобы их не афишировать.
— Интересно, какие это причины?
— Не знаю. Я могу только догадываться. Может быть, он нашёл себе работу в какой-то другой государственной конторе, но ему велели держать язык за зубами.
— Может быть. В этом нестабильном мире возможно все. В один прекрасный день я сам могу уйти отсюда и сделать себе карьеру как танцор стриптиза.
— С таким-то пузом?
— А это может добавить интерес публики, — усмехнулся Берг, с любовью похлопывая себе по животу.
— Пусть будет так. — Брансон немного помолчал, потом задумчиво произнёс. — Теперь, когда я думаю об этом случае, наша контора кажется мне все более гнилым местом.
— Все, что является бременем для налогоплательщиков, должно время от времени получать серьезные толчки, — с умным видом пояснил Берг. — В какой-то момент всегда появится кто-то, кто взвоет о непроизводительных расходах.
— Я не имею в виду разговоры о новых урезаниях бюджета. Я думаю о Хаперни.
— Ну, с его уходом работа на остановится, — заверил Берг. — Просто появятся небольшие затруднения. Для того чтобы найти специалиста, надо приложить некоторые усилия и потратить определённое время. Количество высококвалифицированных специалистов не безгранично.
— Вот-вот. А как раз в последнее время, по моему мнению, неоправданные траты сил и времени происходят все чаще и чаще.
— С чего ты это взял? — опешил Берг.
— Я работаю здесь уже восемь лет. За первые шесть лет текучесть кадров находилась во вполне разумных пределах, и ее нетрудно было предсказать. Одни достигали своих шестидесяти пяти лет и уходили на пенсию, другие продолжали работать и через какое-то время умирали или заболевали. Несколько молодых специалистов загнулось от естественных причин, кто-то погиб в результате несчастного случая, некоторое количество сотрудников было переведено в другие подразделения на более неотложные работы. Ну и так далее. Как я уже говорил, все эти процессы шли в рамках нормы и были вполне предсказуемы.
— Ну и?..
— А теперь посмотрим на ситуацию, сложившуюся в последние два года. Помимо обычного числа сотрудников, ушедших в отставку, переведенных на другую работу или просто умерших от более-менее естественных причин, появились и такие, которые исчезли по несколько менее обычным причинам. Например, помнишь Маклайна и Симпсона. Они поехали в отпуск на Амазонку и буквально растворились там. Никаких следов этой парочки не найдено до сих пор.
— Да, это было полтора года тому назад, — согласился Берг. — Бьюсь об заклад, что они давно мертвы. С ними могло произойти все, что угодно, — утонули, были укушены змеями, заболели местной лихорадкой. Или их просто живьем съели дикари.
— Затем был Жакобер. Он умудрился жениться на состоятельной даме, у которой было поместье где-то в Аргентине. Вот и уехал туда помогать супруге по хозяйству. Замечу — он был способным химиком, но вряд ли мог точно сказать, из какого конца коровы раздается звук мычания.
— Ну, знать это он был не обязан. Впрочем, из-за любви или денег можно научиться и не такому. Попадись мне шанс, я бы тоже сумел.
— А Хендерсон, — продолжал перечисление Брансон, не обращая внимания на комментарии Берга. — С ним произошла та же история, что и с Хаперни. Он тоже подал в отставку. Я слышал, что потом его видели где-то на Западном побережье, он заимел там промтоварный магазин.
— А я слышал, что как только его там обнаружили, он тут же исчез опять, — заметил Берг.
— Да, ты напомнил мне о слухах. Так вот, был ещё один интересный слух — о Мюллере. Его нашли застреленным. Заключение следствия было таково: смерть от несчастного случая. Но люди говорили, что это было самоубийство. А ведь у Мюллера не было абсолютно никаких причин лишать себя жизни. Да и на человека, способного небрежно обращаться с оружием, он тоже не был похож.
— Ты хочешь оказать, что его убили? — заинтересовался Берг, подняв одну бровь.
— Я хочу лишь сказать, что его смерть была весьма странной. К этому прибавь случаи с Арваньяном, который произошел пару месяцев назад. Его автомобиль упал в воду с набережной — сразу на глубину в сорок футов. Говорили, что Арваньян находился в обморочном состоянии. Ему было тридцать два года, атлетическое сложение и прекрасное здоровье. Словом, версия об обмороке не кажется мне слишком убедительной.
— А что, у тебя есть медицинская степень? — поинтересовался Берг.
— Нет, никакой, — согласился Брансон.
— Ну, а парень, который выдвинул версию с обмороком, был опытным врачом. Я думаю, он знал, что говорит.
— А я и не говорю, что он не знал. Я только предположил, что это был не диагноз, а лишь догадка, основанная на предположениях, а не на строгих результатах медицинского исследования. Но догадка есть догадка, вне зависимости от того, кто ее сделал.
— А у тебя есть лучшее предположение?
— Да. Если бы Арваньян был любителем заложить за воротник, можно было бы предположить, что он вёл машину в пьяном виде. Тогда все сходится. Но, насколько я знаю, он не был любителем выпить. Не был он и диабетиком. — Брансон сделал задумчивую паузу. — Может быть, он просто заснул за рулем?
— Это вполне возможно, — согласился Берг. — Со мной самим такое однажды произошло. Правда, это случилось много лет назад. И причиной тому была даже не усталость. Меня просто убаюкал шум двигателя, вид безлюдной ночной дороги и монотонное шуршание шин. Помню, я несколько раз зевнул — а затем очнулся на противоположной полосе от фар в лицо. По счастью, водитель встречной машины успел затормозить и отвернуть в сторону. Да, после этого случая я несколько недель ходил, как пришибленный.
— Арваньян не ехал долгой и утомительной дорогой. Он проехал всего двадцать четыре мили.
— Ну и что? Это ведь происходило после рабочего дня. Он вполне мог умаяться на работе. Может быть, он не выспался накануне. Ты ведь знаешь, что несколько испорченных ночей могут набить человеку голову ватой настолько, что он будет готов улечься спать где угодно, даже за рулем.
— Ты прав, Арни. Как отец двоих детей я знаю, что это такое. Недостаток сна вполне может свалить человека с ног. Но это не может не отразиться на его работе, — Брансон постучал по столу, чтобы подчеркнуть свои слова. — А по работе Арваньяна никак не было заметно, что у него серьезный недосып.
— Но…
— Более того, он, по всем признакам, ехал домой. Но почему-то не самой прямой дорогой. Набережная находилась в стороне от кратчайшего маршрута, и ему пришлось сделать крюк примерно в три мили. Зачем?
— Понятия не имею.
— И я тоже. Извини, но все это слишком смахивает на самоубийство. Вполне возможно, что так оно и было. Ясно одно — никто не знает, что же всё-таки произошло. У меня такое чувство, что здесь кроется какая-то тайна, до которой начальство не доперло. Или доперло, ног скрывает ее от нас.
— Ты чересчур подозрителен, — усмехнулся Берг. — Тебе следовало бы стать частным детективом и открыть сыскное агентство.
— Слишком беспокойная работа и никаких гарантий на старость, — пожал плечами Брансон и взглянул на часы. — О, нам уже пора идти вкалывать!
Берг исчез через два месяца. В течение десяти дней, предшествовавших этому событию, он выглядел тихим, задумчивым и молчаливым. Работавший рядом с ним Брансон первые дни относил это на счёт плохого настроения. Но постепенно состояние Берга все меньше напоминало плохое настроение и все больше походило на осторожное молчание. В конце концов, Брансон осторожно поинтересовался у товарища:
— Тебя что-нибудь тревожит?
— А?
— Я говорю, тебя что-нибудь тревожит? Ты ходишь, нахохлившись, как большая ворона.
— Я этого не замечал, — пожал плечами Берг.
— Но теперь, когда я тебе про это сказал, ты можешь мне ответить, хорошо ли себя чувствуешь?
— Со мной все в порядке, — возразил Берг. — Не может же человек постоянно трепаться с окружающими и выглядеть веселым.
— Да, про тебя-то уж такого не окажешь.
— Ну, вот и нормально. Я говорю, когда мне это хочется, и молчу, когда хочу.
После этого молчаливость Берга лишь усилилась. В последний день перед исчезновением от него слышали только слова, которые были необходимы по работе. А на следующий день он не появился вовсе. В обеденный перерыв Брансона вызвали в кабинет к Лейдлеру. Хозяин кабинета хмуро приветствовал его и жестом указал на стул.
— Садитесь. Вы работаете вместе с Бергом, не так ли?
— Да.
— У вас с ним дружеские отношения?
— Достаточно хорошие, но я бы не назвал их дружбой.
— Поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду? — хмуро поинтересовался Лейдлер.
— Мы вполне сработались, — ответил Брансон. — Он понимает меня, а я его. Каждый из нас знает, что может положиться на другого. Вот и все.
— То есть между вами существуют чисто рабочие отношения?
— Да.
— А вне работы вы как-либо общаетесь?
— Нет, вне работы у нас нет ничего общего.
— Хм… — Лейдлер был сильно разочарован. — Дело в том, что сегодня Берг не появился на работе. И никаких объяснений он не оставил тоже. Вы не знаете, в чем тут дело?
— Нет. Вчера он ничего мне не говорил. Может быть, он просто заболел?
— Мы бы тотчас об этом узнали, — возразил Лейдлер. — Но к нам ещё не поступило никаких сообщений по медицинской линии.
— Ну, возможно, для этого прошло ещё слишком мало времени. Надо подождать хотя бы до вечера.
— Если с Бергом что-то случилось, он вполне мог позвонить, — настаивал Лейдлер. — Он уже не маленький и знает, как пользоваться телефоном. Даже если он сейчас прикован к постели, он мог бы попросить кого-нибудь позвонить нам.
— Может быть, его привезли в больницу в бессознательном состоянии или он просто не мог говорить, — предположил Брансон. — Сами знаете, такое иногда случается. Во всяком случае, телефон работает в оба конца, и если бы вы сами позвонили ему…
— Гениальнейшая идея! Она делает честь вашему интеллекту! — раздраженно огрызнулся Лейдлер. Мы звонили ему два часа назад, но трубку никто не взял. Тогда мы позвонили соседу. Сосед поднялся на его этаж и несколько минут колотил в дверь. Никакого ответа. В конце концов мы нашли хозяина дома и он открыл дверь запасным ключом. В квартире никого не оказалось. Ничего необычного в ней тоже не обнаружили, все вещи пребывали в полном порядке. Хозяин дома не знает, когда Берг вышел из дому. Более того, ему неизвестно, возвращался ли жилец вечером домой…
Лейдлер потёр подбородок, немного подумал, потом всё-таки продолжил:
— Берг разведен. Вы не знаете, у него есть какая-нибудь знакомая?
Брансон задумался:
— Несколько раз он вскользь упоминал о девушке, с которой встречался и которая ему нравилась. Он упоминал о ней четыре или пять раз. Но мне кажется, что все это было не настолько серьезно, простое развлечение. В отношениях с женщинами он напоминал замороженную рыбу. Большинство из них это чувствовали — и платили ему тем же.
— В таком случае, не похоже, что он провел ночь в каком-нибудь любовном гнездышке и утром просто забыл о работе, — заметил Лейдлер. — Если, конечно, он не восстановил отношения со своей прежней женой.
— Весьма сомнительно — хмыкнул Брансон.
— Кстати, Берг не упоминал о ней в последнее время?
— Нет. Я вообще думаю, что он не вспоминал о ней все последние годы. По его словам, как супружеская пара они были совершенно несовместимы, но выяснили это только после свадьбы. Ей нужна была страсть, а ему — покой. Она называла его интеллектуальным чудовищем и выбросила за борт так быстро, как только смогла. Насколько мне известно, довольно скоро она вышла замуж снова.
— В личном деле Берга сказано, что у него нет детей и что его ближайшей родственницей является восьмидесятилетняя мать.
— Может быть, с ней что-то случилось и он помчался туда? — предположил Брансон.
— В любом случае у него был целый день, чтобы связаться с нами и предупредить о своем отсутствии. А он не позвонил. Более того, с его матерью все в порядке, мы уже проверили это.
— Ну, тогда я совсем ничем не могу вам помочь.
— Нет, можете, — возразил Лейдлер. — У меня к вам последний вопрос: есть ли в Центре ещё кто-нибудь, кто мог бы быть хорошо информирован о личных делах Берга? Кто-нибудь, кто разделяет его вкусы, увлечения и хобби? Например, человек, проводивший с ним выходные дни?
— Увы, никого из таких людей я не знаю. Берг не был замкнутым, но и общительным его тоже назвать трудно. Мне всегда казалось, что во внерабочее время он вполне удовлетворялся обществом самого себя. В принципе он производил впечатление достаточно самодовольного индивида.
— Ну, если завтра он появится на работе с улыбкой во всю физиономию, то ему понадобится все его самодовольство. За прогул без уважительной причины и даже без предупреждения его по головке не погладят. Наши правила внутреннего распорядка созданы не для того, чтобы их можно было нарушать. А охрана очень не любит волноваться по пустякам, — в голосе Лейдлера чувствовалось раздражение. — В общем, если Берг вдруг появится или вы что-либо услышите о нем, ваш долг — немедленно сообщить нам об этом.
— Я обязательно так и сделаю, — пообещал Брансон.
Покинув кабинет Лейдлера и направившись в свой «зеленый» отдел, Брансон продолжал думать о происшествии. Может быть, ему следовало рассказать Лейдлеру о недавнем разговоре с Бергом и о высказанных им тогда подозрениях? Но что это даст? Да, Берг был необычно груб — но, вполне возможно, Брансон, сам того не желая, задел его за больное место? Впрочем, Берг не походил на человека, который будет долго носить в себе обиду. И ещё меньше он напоминал субъекта, который будет отсиживаться в укромном местечке, как обиженный ребёнок.
Обдумывая и взвешивая все это, Брансон вспомнил замечание Берга, сделанное несколько месяцев назад: «В один прекрасный день я сам могу уйти отсюда и сделать себе карьеру как танцор стриптиза». Было ли это простой шуткой или здесь имелся скрытый смысл? И если смысл всё-таки был, то что Берг подразумевал под «стриптизным танцором»? Словом, одни вопросы без ответов.
«Да бог с ним, — в конце концов решил Брансон. — С меня довольно своих собственных проблем. А Берг наверняка появится завтра или послезавтра и объявит об исключительно уважительной причине своего отсутствия».
Но Берг так и не появился, а за следующие три месяца Центр лишился ещё трех высококвалифицированных специалистов. Обстоятельства их пропажи могли и должны были поднять тревогу — но так и не подняли. Один из этих ученых, подобно Бергу, просто исчез в неизвестном направлении, никого не предупредив. Два других ушли официально, сославшись на малоубедительные обстоятельства. Но это лишь усилило гнев Байтса и Лейдлера. Последний решил, что пора принимать какие-то меры. Да, в свободной стране каждый может оставить свою работу и заняться поисками другой, не опасаясь, что его арестуют за нелояльность или подвергнут операции на мозге, — но раз административные меры не дают результата, пора переходить к более крутым.
Потом пришла очередь Ричарда Брансона. Для него мир начал распадаться в пятницу, тринадцатого числа. До этого дня Брансон жил в приятной и удобной вселенной, не обращая особого внимания на ее отдельные недостатки. Да, здесь были случайности, рутина, скука, соперничество, страх и тысяча мелких бытовых неприятностей, которые переживает каждый человек. Но жизнь надо прожить. Она полна мелочей, которые мы воспринимаем как должные и почти не замечаем до тех пор, пока они внезапно не исчезнут.
Поезд отходил каждое утро в восемь часов десять минут. Те же лица на тех же сиденьях, тот же шелест разворачиваемых газет, тот же гул негромко переговаривающихся голосов. Или вечерняя дорога домой, идущая вдоль обсаженной деревьями аллеи, где всегда можно встретить кого-нибудь из соседей, занятых мойкой машины или стрижкой газона перед домом. Щенок, прыгающий вокруг тебя перед твоим крыльцом, улыбающееся, раскрасневшееся от кухонного жара лицо Дороти, приглашающей тебя в дом, в то время как двое детей виснут у тебя на руках и просят тебя сделать для них что-нибудь смешное и веселое.
Вот из таких маленьких, но ценных крупиц и состоит обычный день. А когда они разом вдруг теряют свою реальность, расплываются и превращаются в неустойчивые призраки, человек внезапно осознает, что его вселенная рушится у него под ногами. Он бросается вперёд за ускользающей тенью бытия — но реальность тает у него в руках, а мировая твердь проваливается под ногами, открывая путь в бездну…
Все началось с нескольких слов. Холодным вечером, в котором уже чувствовались признаки приближающейся зимы, Брансон возвращался домой. Тонкий слоистый туман сгущался вместе с сумерками, и на станционной платформе было довольно зябко. До поезда оставалось ещё двенадцать минут, и он, следуя своей обычное привычке, зашел в буфет, чтобы скоротать это время за чашечкой кофе. Брансон устроился на высоком табурете у правой стороны стойки и сделал заказ, который делал до этого уже бесчисленное число раз.
— Один черный кофе, пожалуйста.
Рядом с ним сидели ещё два человека, они крутили в руках чашечки с кофе и вели несвязную беседу. Эти двое выглядели как ночные шоферы-дальнобойщики, которым ещё предстоит дальний ночной рейс. Один из них говорил со странным непонятным акцентом, происхождение которого Брансон никак не мог определить.
— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — сказал тот, что говорил с акцентом. — Даже если это было сделано вчера. Полиция никогда не раскрывает более половины убийств — они сами в этом признаются.
— Не знаю, — возразил другой. — Цифры вполне могут врать. К примеру, сколько раз они прихватывают кого-нибудь, кто совершил более одного преступления — допустим, дюжину?
— Что ты этим хочешь оказать?
— Давай будем рассуждать о тех вещах, что происходят на самом деле, а не о тех, которые должны бы происходить. За убийство никто не понес наказания — это будет отправным фактом. Допустим, парня приговорили к смерти совсем по другим причинам. Но они знают, что он убийца, хотя и не могут этого доказать. А они должны доказать — иначе им его не прихватить.
— Ну и что отсюда следует?
— Можно предположить, что он замешан в нескольких других убийствах, о которых они не знают или не могут их доказать. Но все эти убийства останутся нераскрытыми. Что толку, если даже они сумеют повесить на него эти убийства? Все равно человека нельзя казнить несколько раз. Заплатив за одно убийство, он заплатит за все сразу. Да, этот человек заплатил за определённое преступление, которое было раскрыто, — говоривший задумчиво отхлебнул кофе, — но этот факт никогда нигде не был опубликован и о нем никто не будет говорить. А если бы он был обнародован, то мы бы увидали, что шанс для убийцы остаться безнаказанным — сто двадцать из ста.
— Пусть будет так, — согласился тот, что говорил с акцентом. — Но они утверждают, что преступление было совершено лет двадцать назад. Согласись, это дает преступнику кое-какую фору.
— А как ты оказался в этом замешан?
— Я же тебе уже говорил. Вода подмыла это большое дерево, и оно очень низко склонилось над дорогой — я даже думал, что мне зацепит крышу кабины, однако пронесло. Через несколько миль я встретил патрульную машину, остановил ее и предупредил полицейских о том, что пятьдесят тонн древесины готовы перекрыть дорогу. Они поехали туда посмотреть.
— А потом?
— Затем в нашу контору пришел полицейский и спросил меня. Он сказал, что дерево спилили и увезли. А под корнями у него нашли человеческие кости, принадлежавшие женщине, убитой около двадцати лет назад. Они ждут какого-то эксперта, который осмотрит эти кости, — говорящий отхлебнул кофе, хмуро посмотрел на противоположную стену и продолжил. — Полицейский сказал, что у женщины был пробит череп. При этом он глядел на меня так, будто я и был убийцей. Он опросил меня, сколько лет я езжу по этой дороге и не видел ли я там кого-нибудь или чего-нибудь подозрительного.
— А ты ему ничего не сказал, — усмехнулся второй собеседник.
— А я и не мог ему ничего оказать. Он записал мой адрес на случай, если я им ещё понадоблюсь. Может быть, теперь они будут за мной следить всякий раз, когда мне доведется проезжать через Бельстон. И это все, что я получил за заботу об обществе!
Бельстон!
Человек, сидевший на другом краю стойки и краем уха слышавший весь этот разговор, уставился в свою чашечку кофе. Чашка опустилась вместе о рукой, как будто из руки внезапно ушла вся сила. Бельстон!
Чашечка, чуть не упала. Только собрав в кулак всю свою волю, он смог удержать ее на весу и аккуратно поставить на блюдечко. Затем он слез с табурета и медленно вышел на улицу. Оба шофера не обратили на это никакого внимания. Брансон шёл по платформе, его колени дрожали, по спине бежали холодные мурашки, а голова кружилась.
Я, Ричард Брансон, государственный служащий, высококвалифицированный специалист-металлург. Мне доверяет начальство, уважают друзья и коллеги, любит моя жена, дети и даже щенок. Перед тем как быть допущенным к секретной работе, я прошёл проверку у профессионалов. Мое личное дело чисто, моя репутация безупречна. На мне нет ни единого пятна.
Он стоял на платформе и пустыми глазами смотрел на подходящий поезд. Он ждал этого поезда — но сейчас не в силах был осознать даже его приближение. Ноги сами внесли Брансона в вагон, в котором он обычно ездил. Теперь же этот человек шёл как слепой. Он непонимающе огляделся и сел на своё обычное место — проделав все это как во сне, не отдавая себе отчета в своих движениях.
Почему я убил Элайн?
Вагон, как всегда, был полон. Вокруг находились знакомые люди, они приветствовали его при входе обычным кивком и были готовы, как обычно, начать болтовню о пустяках.
Сидевший напротив человек (его звали Фамилоу), свернул свою вечернюю газету, сунул ее в карман, откашлялся и сказал:
— Сегодня был прекрасные день — я думаю, вы со мной согласитесь. А ведь последнее время погода нас не баловала… — он осекся и озабоченно спросил: — Вы плохо себя чувствуете, Брансон?
— Я? — Брансон заметно вздрогнул. — Нет, спасибо, со мной все в порядке.
— Вы нехорошо выглядите, — сообщил Фамилоу. — У вас такое бледное лицо, будто его залили белилами. — Он наклонился в сторону и, хихикнув, легонько толкнул локтем сидящего рядом с ним человека по фамилии Коннелли. — Слышишь, о чем я говорю? Брансон такой бледный, будто его побелили.
— Да, он выглядит плоховато, — согласился Коннелли, не склонный восхищаться чужим остроумием, и отодвинул в сторону свои колени. — Будь другом, постарайся, чтобы тебя не стошнило на мои брюки.
— Все нормально, — выдохнул Брансон. — Со мной все в порядке.
Слова прозвучали какими-то чужими.
Почему я убил Элайн?
Тем временем Фамилоу оставил прежнюю тему в покое и начал жаловаться на итоги последних скачек и на падение деловой активности. Все это время он смотрел на Брансона своими бесцветными, слегка навыкате глазами. Казалось, что он ждёт, что вот-вот произойдёт что-то неприятное. У Коннелли тоже был ожидающий вид — правда, не столь явный. Словом, они производили впечатление людей, которым не по своей воле сейчас придётся оказывать первую помощь человеку, катающемуся по полу в эпилептическом припадке.
Поезд продолжал громыхать по рельсам, разговор заглох, и все трое сидели молча, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Но никто не попытался возобновить беседу. Наконец за окном показалась движущаяся полоса огней, постепенно она приближалась, замедляя свой бег, и наконец поезд остановился. В туманной полумгле на платформе послышались голоса. Ближе к голове состава грохотала тележка носильщика. Коннелли и Фамилоу не отрывали от Брансона выжидательных взглядов, но их попутчик, казалось, совершенно не замечал чужого внимания.
В конце концов Фамилоу наклонился вперёд и похлопал Брансона по колену:
— Если вы, конечно, не переехали в другое место, то это ваша станция.
— Да? — Брансон недоверчиво поднял голову и посмотрел на него, а затем приподнял занавеску и уставился в окно. — Действительно. — Он подхватил свой портфель и ринулся в проход. — Должно быть, я просто задремал.
Уже выходя из вагона, он услышал слова Коннелли:
— Интересно, какие кошмары ему снились?
Брансон успел выскочить из вагона, прежде чем поезд тронулся. Он стоял на платформе, наблюдая, как мимо один за другим проплывают ярко освещенные вагоны. В окнах можно было видеть пассажиров, мирно беседующих друг с другом, читающих газеты или просто покачивающихся в полудреме. Ни у кого из них не было настоящих причин для волнения. Головы этих людей были заняты вполне тривиальными мыслями — что сегодня будет на ужин, какова вечерняя телепрограмма и хочет ли Мабл тоже провести вечер дома или она желала бы куда-нибудь сходить? Обыватели были ленивы и благодушны — точно так же чувствовал себя Брансон каждый вечер по дороге домой, вплоть до сегодняшнего дня.
Но сейчас началась охота, и дичью на этой охоте был сам Брансон. Теперь, стоя на платформе в полном одиночестве, если не считать проезжавшие мимо вагоны, он испытывал настоящий страх. Нет, это было не щекочущее нервы ощущение преследования — леденящий сердце ужас сковывал разум и заставлял мысли ползти медленно, как во сне. Такого психического состояния Брансон ещё никогда не испытывал. А в конце длинного туманного коридора стоял приз для победителя — электрический стул. Этот стул представился ему с такой отчетливостью, что у Брансона закружилась голова.
Как он ни старался, ему не удалось отогнать эти мысли, и в то же время он не мог думать ни о чем другом. Выйдя со станции, пройдя по улице и завернув за угол, он продолжал идти, совершенно не представляя, где находится и куда движется. Автопилот, который находился у него в голове, взял управление на себя и вёл его домой по хорошо известному маршруту. Брансон тупо смотрел на ярко освещенные окна соседей. Раньше эти огни наводили на мысли о жизни, существующей повсюду, теперь же он смотрел на них как на простые огни — потому что теперь думал только о смерти. Кости должны были остаться лежать под корнями дерева до тех пор, пока не пройдет столько времени, что связать их с настоящим будет просто невозможно. Казалось, в этой цепи случайностей скрывалась какая-то дьявольская ирония, направившая ее по определенному пути и через столько лет давшая возможность отыскать виновного. Из миллиона деревьев только одно, вполне определённое, должно было наклониться и начать охоту на человека…
Навстречу ему шёл молодой Джимми Линдстром, таща за собой на веревке маленький грузовик ярко-красного цвета.
— Здравствуйте, мистер Брансон! — крикнул он…
— Здравствуй, — механически ответил Брансон, забыв прибавить «Джимми», как он это всегда делал, и механически двинулся дальше.
Пару месяцев назад, во время поездки на какую-то конференцию, он заполнял однообразные часы путешествия чтением сенсационного журнальчика на криминальную тему. Кто-то забыл этот журнальчик на сиденье в поезде, а Брансом, из любопытства подобрав его, начал машинально перелистывать. Одна из правдивых историй, рассказанных этим журналом, повествовала о том, как собака во время прогулки выкопала из земли кость руки с золотым кольцом на пальце. И отталкиваясь от одного-единственного кольца, шаг за шагом сыщики распутали весь клубок преступления. Шериф и его помощники, следователи и полисмены в течение двух лет разъезжали по всей стране, выясняя мельчайшие детали и незначащие подробности, собирая и складывая кусочки мозаики, пока вся паутина лжи не оказалась у них перед глазами. И когда вся картина случившегося стала предельно ясной, преступник был отправлен на электрический стул — через четырнадцать лет после убийства.
И вот теперь началось то же самое. Где-то недалеко находится большая контора, в которой работают столь же опытные ищейки. Они уже изучают останки жертвы, определяют ее вес, рост, возраст, примерную дату убийства и множество других подробностей, которые понятны только специалистам. Распутывание паутины только-только началось, а окончание этой процедуры будет зависеть лишь от времени.
От таких мыслей его пульс участился. Как будет выглядеть этот финал и где он настанет? Дома, на работе или, может быть, вот как сейчас — по дороге из дома на работу или обратно? Больше всего он боялся, что это случиться дома. В возбужденном мозгу уже рисовалась жуткая сцена — Дороти открывает дверь и удивлённо смотри на вваливающихся в прихожую двух или более суровых мужчин с грубыми лицами. Она стоит с широко раскрытыми глазами, пока один из них возглашает.
— Ричард Брансон? Мы из полиции. У нас ордер на ваш арест, и мы должны предупредить вас, что все, сказанное вами с этого момента, может быть…
Дороти охает, поднимая руки к лицу. Дети плачут и пытаются выставить полицию за дверь, щенок пытается тявкать, защищая дом, а затем с повизгиванием ищет укромное местечко. А самого Брансона уводит полиция. Они идут рядом, стиснув его с обеих сторон, лишая всякой мысли о побеге. Его уводят от Дороти, от детей, от щенка, от дома, от всего, что для него так дорого. И это навсегда, навсегда, навсегда…
Несмотря на прохладный и ветреный вечер, Брансон почувствовал, что его прошиб холодный пот. Он остановился, поднял голову и обнаружил, что уже на пятьдесят ярдов прошёл мимо собственного дома. Развернувшись на одном каблуке, он направился обратно, поднялся на крыльцо и, как пьяный, начал бессмысленно шарить в карманах в поисках ключа.
Как только он вошёл в дом, дети с визгом бросились к нему и начали прыгать, стараясь повиснуть у папы на шее. Но теперь их радостный визг казался ему особенно пронзительным и бьющим по нервам. Такого он ещё никогда не ощущал. Щенок повизгивал и крутился под ногами, заставляя Брансона постоянно спотыкаться. Ему потребовалось собрать все свои силы, чтобы не реагировать на эту какофонию и водворить на лице фальшивую улыбку. Брансон погладил две растрепанные головки, похлопал детей по мягким щечкам, осторожно переступил через щенка и, сняв пальто со шляпой, аккуратно повесил их на вешалку.
Дети сразу почувствовали, что с отцом что-то не в порядке. Они внезапно замолчали и, помрачнев, отошли в сторону. Брансон попытался их развеселить, но теперь это ему уже не удалось. Помимо всего прочего, во взглядах детей ему начало чудиться знание о том, что на нем уже лежит какое-то проклятие.
Из кухни послышался голос Дороти:
— Это ты, дорогой? Ну, как прошёл день?
— Неспокойно, — признался Брансон. Он прошёл на кухню, поцеловал жену и вдруг почувствовал, что ему хочется обнять ее как можно сильнее и стискивать так долго, как будто они уже вот-вот должны расстаться — может быть, навсегда…
Дороти высвободилась из объятий мужа, немного отодвинулась и внимательно посмотрела ему в лицо. Ее изогнутые брови нахмурились:
— Случилось что-нибудь серьезное, Рич?
— А что серьезное могло случиться?
— Ты чем-то очень озабочен.
— Да нет, меня ничего особенно не тревожит, — соврал он. — Просто пара новых сложностей в работе. С этими проблемами просто сойдешь с ума — но, в конце концов, именно за это нам и платят такие деньги…
— В таком случае, — сказала она с сомнением, — постарайся не поддаваться этому хотя бы дома. Дом — это место, куда люди должны уходить от всех проблем.
— Знаю, — согласился Брансон. — Но не всем удается от них так просто избавиться. Конечно, некоторые способны выбросить из головы все рабочие проблемы сразу по выходу из лаборатории, но у меня так не получается. Даже дома мне требуется ещё хотя бы полчаса, чтобы от них окончательно избавиться.
— Но тебе за такую переработку не платят.
— Мне и так платят достаточно.
— Ну, положим, ты этого заслуживаешь. — Дороти улыбнулась. — Хорошая голова требует соответствующей оплаты.
Он погладил ее по щеке.
— Они это знают, милая. Но увы, на свете есть головы куда лучшие, чем моя.
— Ерунда, — ответила она, ставя под миксер чашку. — У тебя просто появился комплекс неполноценности. В последнее время ты меня просто удивляешь!
— Вовсе нет, — возразил он. — Хорошей головы вполне достаточно, чтобы обнаружить существование ещё лучших голов. У нас в институте есть и такие, которые достойны мировой известности, уж поверь мне. Увы, я бы очень хотел быть столь же компетентным в своих вопросах, как они.
— Ничего, у тебя ещё все впереди! — оптимистично заверила своего мужа Дороти.
— Я очень на это надеюсь.
Он задумался. «Все впереди» — сказала она. Увы, будущее время имело смысл ещё вчера, но не сегодня. Его будущее уже было отнято — точнее, оно отбиралось чужими руками, медленно, по кусочку, частичка за частичкой. Но раньше или позже должен наступить тот день, когда его заберут все целиком…
— Ты действительно сегодня какой-то вялый. Есть хочешь?
— Не очень.
— Ничего, захочешь. Обед будет готов через несколько минут.
— Отлично, дорогая. Я как раз за это время успею умыться.
По пути в ванную он стянул с себя рубашку, а затем, наклонившись над раковиной, включил холодную воду во весь напор и принялся отчаянно тереть лицо, как будто таким образом пытаясь смыть всю сумятицу у себя в голове. Но беспорядок в мозгах не хотел исчезать. Каждый раз, когда Брансон наклонялся над раковиной, его слегка качало в сторону.
В дверь ванной вошла Дороти.
— Я забыла дать тебе сухое и теплое полотенце… Ой, Рич, ты где-то рассадил себе руку.
— Я знаю, — он взял из ее рук полотенце и начал промокать себе шею и грудь, а затем согнул руку, чтобы рассмотреть ссадину на локте. Локоть побаливал. — Это я споткнулся на ступеньках в Бранигане сегодня утром. Расшиб локоть и слегка ударился затылком.
Она торопливо ощупала его затылок, запустив в волосы мужа свои тонкие пальцы.
— Да, там чувствуется здоровая шишка.
— И не говори. Очень больно, когда до нее дотрагиваешься…
— Рич, ты можешь так сломать себе шею. Там очень крутые ступеньки. Как это случилось?
— Сам не знаю, — он кончил вытираться и взял свежую рубашку. — Я спускался по ним так же, как и тысячу раз до этого, и вдруг нырнул прямо вниз. Точно помню, что я не поскальзывался и ни за что не запинался. И никаких ушибов, боли и головокружения не почувствовал. Просто взял да и упал на спину. По счастью, навстречу поднимались двое парней, они увидели, как я пошатнулся, кинулись ко мне и сумели подхватить под руки. Думаю, если бы не они, все было бы гораздо хуже.
— Ну, а что потом?
— Судя по всему, на какое-то время я просто выключился, потому что когда пришел в себя, то увидел, что уже сижу на ступеньках, а один из этих парней хлопает меня по щекам и спрашивает: «Мистер, с вами все и порядке?» Я с трудом поднялся и пошёл дальше, ноги у меня дрожали. Надо сказать, чувствовал я себя весьма глупо.
— Ты сходил к доктору?
— Нет. К этому не было каких-либо серьезных оснований. Пара синяков и все. Я не привык бегать к докторам, каждый раз как я ударюсь или поцарапаюсь.
Дороти озабоченно оглядела мужа.
— Но, Рич, если у тебя случился такой обморок, значит, с твоим здоровьем что-то не в порядке…
— Со мной все в порядке. Я настолько здоров, что вполне могу прыгнуть в Большой каньон, а потом запрыгнуть обратно. Не надо беспокоиться о мелкой ссадине или шишке. Дети, пока не повзрослеют, получают такое постоянно. — Брансон взял воротничок и галстук и начал их надевать. — Я просто о чем-то задумался и оступился. В будущем постараюсь внимательнее смотреть себе под ноги. Давай забудем об этом, хорошо?
— И все равно, я… — она вдруг оборвала начатую фразу на полуслове, на лице появилась озадаченность. — Ой, у меня что-то горит!
Дороти выскочила из ванной и бросилась на кухню. Брансон продолжил завязывание галстука, одновременно внимательно рассматривая себя в зеркале. Вытянутые аскетические черты лица, тонкие губы, темные глаза, брови и волосы. Маленький белый шрам на левом виске. Около тридцати лет, хорошо одет и чисто выбрит. Сколько времени у них уйдёт на составление описания его наружности? Как долго придётся ждать того момента, когда какой-нибудь газетный писака, без галстука и постоянно жующий сигареты, напишет о нем статью с кричащим названием — что-то вроде «Призрак-убийца из Купер-Крик»?
Лицо, глядевшее из зеркала, никак не походило на физиономию убийцы. Для этого оно было слишком интеллигентным. Но его вполне можно изменить — особенно на полицейской фотографии, где глаза будут уставлены в камеру, а на шее будет болтаться табличка с номером. В такой обстановке каждый может выглядеть убийцей — особенно, если твои глаза устали от яркого света, а сам ты валишься с ног от бессонной ночи, проведенной на допросе.
— Обед готов!
— Иду, — отозвался он.
Есть Брансону совершенно не хотелось, бьющаяся у него в голове тревога отзывалась болью в животе. Но через эту процедуру необходимо было пройти — отказ от пищи мог вызвать ещё больше нежелательных вопросов. В результате есть пришлось буквально через силу.
Перед смертью не надышишься.
Смешно!
Когда человек видит свой конец, ему должно быть не до еды.
Он прошёл мимо охраны, как всегда, в девять утра. Вежливо кивнул охранникам всех патрулей, переминаясь с ноги на ногу, подождал у каждой двери. По инструкции охранники должны были бы потребовать пропуск и изучать его в течение нескольких минут — несмотря на то что его физиономия и сам он были им хорошо знакомы. Но это правило перестало быть строгим после того случая, когда Кейн взорвался в ответ на требование собственного шурина предъявить пропуск в семнадцатый раз за день. Теперь охранники только кивали знакомым. И бросались тщательно проверять документы лишь у незнакомых лиц.
В раздевалке Брансон снял пальто и шляпу и повесил их в металлический шкафчик, затем натянул на себя рабочий халат темно-зеленого цвета с металлической круглой бляхой на груди. Миновав ещё нескольких охранников, он прошёл через темно-зеленые двери и оказался в хорошо оборудованной лаборатории. В дальнем конце ее имелась дверь в следующее помещение, своими размерами напоминавшее авиационный ангар. Кейн и Поттер были уже там, они водили карандашами по разложенному на скамье чертежу, обсуждая какие-то детали устройства, стоящего в центре зала.
Этот блестящий металлический объект напоминал нечто среднее между автомобильным двигателем и длинноствольным зенитным орудием. Но вид его не смог бы обмануть никого из местных сотрудников. Любой грамотный специалист-баллистик был способен понять назначение этого устройства после самого краткого осмотра. Ряд маленьких ракет, стоящих у основания устройства, с головой выдавал его предназначение.
Это была опытная модель автоматического зенитного орудия для стрельбы безгильзовыми снарядами. Высочайшая эффективность пушки достигалась за счёт использования нового жидкого взрывчатого вещества. Этой взрывчаткой можно было заправлять ракеты в самый кратчайший срок, ее можно было пропускать через форсунку реактивного двигателя или использовать в качестве разрывного заряда. Каждая такая ракета снабжалась электрическим детонатором. Согласно спецификации, эта установка могла выпускать шестьсот снарядов в минуту и вести огонь на высоту до семидесяти тысяч футов. Вот только на испытаниях добиться таких характеристик пока не удалось, да и траектория полета снарядов оставалась нестабильной.
Теперь конструкторскому коллективу требовалось преодолеть создавшиеся трудности. Сама идея, заложенная в артиллерийской установке, была прекрасна, но на практике в устройстве не срабатывало огромное количество мелочей — их было больше, чем блох у бродячей собаки. Если многие месяцы проб и ошибок, споров и поисков приведут к разрешению проблемы, то страна получит оружие, способное буквально разорвать небо пополам.
Но сейчас работы находились в такой стадии, когда, кусая ногти, разработчики мучительно думали над единственной проблемой: как снизить нагрев ствола, не снижая при этом темпа стрельбы? Это было не так уж невозможно, как могло показаться с первого взгляда: последним из предложенных вариантов решения проблемы являлось создание многоствольной установки, в которой каждый ствол использовался бы по очереди. Но для итоговых испытаний орудие ещё не было готово.
Кейн прекратил ворчать на Поттера и повернулся к Брансону:
— Ну вот ещё один непризнанный гений! — оживился он. — Да будет вам известно: мы, судя по всему, пришли к решению проблемы.
— И что же вы придумали? — спросил Брансон.
— Либо направляющие, либо корпус ракет следует делать из сплава, обеспечивающего минимальное трение, — улыбнулся Кейн. — А тебе как специалисту в области сплавов здесь и карты в руки. Так что давай, дерзай!
— Прекрасно. Я сделаю все, что смогу.
— Но в этом случае нам любой ценой надо обскакать Хиндельмана, — заметил Поттер. — Если его ребята смогут стабилизировать полет снаряда тем путем, каким собираются, то нашу установку можно будет просто выбросить на свалку. Коли ракеты будут управляемыми, тогда от нас потребуется не пушка, а самая примитивная стартовая установка. Словом, вся эта штука превратится в управляемую радаром большую базуку.
— Я не специалист по взрывчатым веществам, но не понимаю, чем их способ лучше нашего, — заметил Кейн. — Но, возможно, и его следует попробовать.
Он четыре раза обошел вокруг установки, потрогал что-то рукой, а затем произнёс:
— Эта штука — жертва собственной эффективности. Нам надо найти способ устранить все кроющиеся в ее устройстве пакости и при этом в полной мере сохранить все преимущества конструкции. Черт возьми, ну что бы мне в своё время ни заняться литературой! Тогда бы у меня сейчас была на редкость спокойная и легкая жизнь.
— Установка должна быть многоствольной, — сказал Поттер.
— Это будет означать, что мы признали своё поражение. А я не хочу признавать поражение, да и ты, думаю, тоже этого не желаешь. Так что сдаваться нельзя. Я строил эту штуку, это — моя жизнь и моя любовь. И пусть идут к чертям все критики! — Кейн взглянул на Брансона и поймал в его глазах сочувствие. — Вот ты бы смог выбросить предмет своей любви на свалку, если бы решил, что он приносит тебе слишком много забот?
Заметив, что Брансон при этих словах слегка побледнел и, не отвечая, отошел в сторону, Кейн замолк. Через несколько минут он тихо спросил Поттера:
— Я сказал что-нибудь не то? Черт возьми, мне показалось, что он готов то ли броситься на меня, то ли выброситься в окно. Я никогда его таким на видывал.
Поттер посмотрел на дверь, через которую вышел Брансон, и заметил:
— Судя по всему, ты зацепил его любимую мозоль.
— Какую мозоль? Я же только сказал, что…
— Я прекрасно слышал, что ты сказал. Судя по всему, что-то в твоих словах показалось ему гораздо более важным, чем мы можем подумать. Может быть, у него неприятности дома. Поругался с женой и в запарке пожелал ей чего-нибудь нехорошего.
— Брансон на такое не способен. Я знаю его очень хорошо. Он никогда не походил на человека, способного поддаться сильным эмоциям — даже дома.
— Тогда, может быть, его жена? Некоторые женщины могут впасть в истерику из-за любого пустяка. Если жена довела его до такого состояния, что ему белый свет стал не мил?
— Я думаю, в таком случае он просто умолкнет и не будет подливать масла в огонь. В последний раз на курорте в аналогичной ситуации он просто собрал чемодан и уехал.
— Да, он не производит впечатление хлюпика, которого легко выбить из колеи, — согласился Поттер. — Но мы вполне можем и ошибаться. Никто не в состоянии сказать, что следует ожидать от человека в критической ситуации. Любая неожиданность способна вызвать совершенно неожиданную реакцию. Здоровенный и сильный мужчина начинает зарывать голову в песок, подобно страусу, в то время, как хилый мужичонка совершает героические подвиги.
— Ну и бог с ним, — прервал Кейн рассуждения напарника. — Пусть он сам решает свои собственные проблемы, а нам хорошо бы хоть наполовину сократить собственные.
И, вернувшись к чертежам на скамье, они снова принялись обсуждать устройство пушки.
Брансон покинул свою работу в пять часов вечера. Он кивком попрощался с охранниками и направился домой. Этот день был очень неудачным, самым неудачным из тех, что он мог вспомнить. Все получалось не так, как надо. Казалось, что все рабочее время он провел, оглядываясь через плечо, отгоняя страх перед будущим и пытаясь сосредоточиться на работе.
Способность сосредоточиться на своей работе — главная черта любого научного работника. Но может ли человек решать научные задачи, если в его голове постоянно крутятся мысли о электрическом стуле? Теперь Брансон страдал все двадцать четыре часа в сутки, изнемогая от нервного напряжения только из-за того, что подслушал болтовню двух водителей грузовика о преступлении, совершенном много лет назад где-то в районе Бельстона. Но ведь дерево, о котором они говорили, не обязательно являлось
Иногда Брансон просто жалел, что у него не хватило находчивости и храбрости вмешаться в разговор водителей и выпытать у них кое-какие детали происшествия, которые дали бы ему полную уверенность. Но, впрочем, может быть, именно это и было самым мудрым решением? Ведь если бы то, что они рассказали, подтвердило самые худшие его предположения, он мог бы просто-напросто выдать себя, привлечь к своей персоне совершенно излишнее внимание. Нет, в такой ситуации лучше сохранять максимальную скромность.
«А что вам за дело до всего этого, мистер?»
Как ответишь на такой вопрос? Что тут можно сказать? Только что-нибудь глупое или совсем не подходящее, а это может вызвать ещё большие подозрения.
«Да просто так… Я там раньше жил поблизости».
«Около Бельстона? А вы не помните, как в этих местах пропала женщина? А может быть, вы сами что-нибудь знаете об этой пропаже?»
Если эти двое опять окажутся в том станционном буфете, что ему лучше сделать: не обратить на них никакого внимания или, наоборот, подсесть к ним и попробовать навести их на разговор о происшествии выяснить какие-нибудь подробности? Он никак не мог прийти к окончательному выводу. Если бы Брансон умел употреблять спиртное в больших дозах, то можно было подсесть к парням и исподволь навести их на эту тему за пивом, купить несколько бутылок и пить с ними вместе. Увы, он чрезвычайно редко употреблял спиртное, да ещё в таком обществе, и поэтому опасался, что не сможет сделать это естественно, не вызывая подозрений.
Все эти мысли вылетели из его головы, как только он завернул за угол и лицом к лицу столкнулся с полицейским. Сердце Брансона так и подпрыгнуло. Он постарался пройти мимо с видом полной независимости и безразличия и даже начал насвистывать какую-то песенку.
Увы, полисмен внимательно следил за ним, глаза его поблескивали из-под козырька фуражки. Брансон постарался двигаться как можно более спокойно, хотя его затылок ощущал тяжелое сверлящее давление полицейского взгляда. Мелькнула мысль, а не привлекает ли он к себе дополнительное внимание именно тем, что переигрывает, — точно так же, как ребёнок выдает свой проступок, делая слишком невинный вид.
Брансон шёл вперёд с нервами, натянутыми, как гитарная струна, и прекрасно понимал, что, раздайся сейчас за его спиной повелительный оклик, он тотчас бросится бежать. Он побежит как сумасшедший по тротуару, рванется через улицу, не обращая внимания на проезжающие автомобили, потом свернет куда-нибудь в дальние аллеи парка — а за его спиной будут греметь чьи-то шаги, заливаться свистки и звучать грозные крики. Он будет бежать, бежать, бежать, пока не упадет без сил. И тогда они его получат.
Но окрика, который заставил бы его сорваться на бег, так и не последовало. Дойдя до следующего угла, Брансон не смог удержаться от искушения взглянуть назад. Полицейский стоял на том же месте и все так же смотрел ему вслед. Оказавшись за углом, Брансон остановился, досчитал до десяти и после этого снова выглянул за угол. Полицейский стоял все на том же месте, но теперь его внимание привлекло что-то на другой стороне улицы.
Брансон облегченно вздохнул. От ощущения миновавшей опасности его прошиб холодный пот. Немного постояв на месте, он двинулся дальше к станции. В привокзальном киоске продавались вечерние газеты, развернув одну из них, он спешно проглядел страницу криминальных новостей, ища там известия на волновавшую его тему — но так ничего и не нашёл. Правда, это ещё ни о чем не говорило. Полиция вполне может дать материал в газеты лишь после ареста преступника. Обычно власти не любят вовлекать прессу в свои дела раньше времени. Конечно, если имя разыскиваемого им уже известно и огласка в прессе может помочь в охоте, тогда — другое дело.
Поезд довез его до станции, где надо было делать пересадку. Выйдя из вагона, Брансон направился прямо в буфет. Но вчерашних водителей там не было. Он даже не понял, что почувствовал, обнаружив это: облегчение или расстройство. Единственным посетителем заведения оказался здоровенный мужчина с невыразительным лицом, который сидел на высоком стуле возле стойки и со скучающим видом рассматривал своё отражение в зеркале, висящем по другую сторону стойки.
Брансон заказал черный кофе, придвинул свой табурет к стойке — и внезапно встретился в зеркале с глазами другого посетителя. Ему показалось, что взгляд незнакомца выражал некий подозрительный интерес. Брансон отвел глаза, подождал с минуту, потом взглянул в зеркало снова. Детина все ещё изучал его отражение. Взгляд его был полон надменности и странного значения, будто он желал вызвать Брансона на какие-то действия.
В буфет зашел человек в железнодорожной форме, купил пару сандвичей и, завернув их в бумагу, вышел наружу. Детина продолжал сидеть на своем месте, вопросительно уставившись в зеркало, а Брансон медленно тянул кофе, изо всех сил стараясь сохранить безразличный вид и больше не смотреть в зеркало, но какая-то гипнотическая сила так и влекла его взгляд к предательскому стеклу. И каждый раз его взгляд встречался там с другим взглядом.
«Мне надо впредь избегать этого буфета, — решил он. — Я слишком часто и слишком давно захожу сюда. Надо постоянно менять свои привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня можно отыскать в любой момент. Все, что им потребуется это, — пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одном из его концов. Надо вести себя нестандартно, и тогда они не смогут меня найти».
«Они». Кто это — «они»?
Конечно же, служители закона всех рангов. И этот здоровенный детина вполне может быть одним из них. Да, это вполне вероятно. Очень может быть, что сейчас рядом с ним за стойкой сидит переодетый полицейский, которому не хватает только улик, чтобы арестовать Брансона тут же на месте. Вот за ним и следят — в надежде, что он совершит какую-нибудь оплошность и выдаст себя с годовой.
Ну нет, сам он себя выдавать не будет — по крайней мере, до той поры, пока пребывает в здравом уме и твердой памяти. Полиция нашла груду человеческих костей, вот пусть сама и решает их загадку, он им в этом не помощник. Пускай они сами делают своё дело. В конце концов, жизнь прекрасна — даже если у тебя в голове сидит дьявол и грызет ее изнутри. А смерть в любом случае полна ужаса.
Не допив кофе, он слез с табурета и направился к выходу. Детина за стойкой повернулся и тоже встал со своего стула. Все его внимание было устремлено на Брансона. Он как бы чуть-чуть ослабил веревочку, чтобы дать жертве отойти подальше и вызвать у нее надежду на спасение.
Если расчет полиции заключался в том, что Брансон сейчас же бросится бежать как заяц, то он оказался не верен. Хотя в деле уклонения от карающей длани закона Брансон являлся новичком, он все же не был полным идиотом. Его интеллект далеко превышал средний уровень и позволял действовать разумно даже в незнакомой и тревожной обстановке — хотя любой уголовник совершал бы такие действия просто автоматически. Но у Брансона имелось огромное желание остаться в живых, и он постепенно осваивал эти законы. Та встреча с полицейским на улице научила его не действовать слишком поспешно. Торопливость — это поражение.
«Правильная тактика, — решил Брансон, — это вести себя совершенно нормально и притвориться, что человек рядом с тобой является всего лишь одним из многих, даже если ты прекрасно понимаешь, чем он отличается от других и какую опасность несет лично тебе. Да, это тяжело, чертовски тяжело, особенно для человека, у которого совсем нет актерской подготовки, а в мозгу звенит, как сигнал тревоги, одна и та же мысль. Но этому необходимо научиться, если хочешь остаться в живых и на свободе».
Выходя их буфета, Брансон постарался ответить на взгляд детины таким же взглядом. Он прошёл дальше по платформе и сел в самый последний вагон. Это давало некоторое преимущество: можно было наблюдать за всей платформой и видеть, что происходит снаружи, в то время как окружающие решат, что он просто читает газету.
Вглядываясь поверх края газеты в происходящее на перроне, он увидел как детина из буфета тоже вышел на платформу и сел в третий вагон — как раз туда, где обычно ехали Коннелли и Фамилоу.
Почему детина сел именно в этот вагон? Было ли это просто совпадением или же они уже выяснили его привычки? Очевидно, если последняя догадка верна, детина должен будет что-то предпринять, когда обнаружит, что Брансона в вагоне нет. Но что он тогда сделает? Времени, чтобы обследовать поезд до отправления, у него уже не останется, и поэтому ему придётся либо остаться в поезде и осмотреть его во время пути или же остаться на станции и обыскать ее в надежде, что Брансон скрывается именно там.
Раздался гудок, поезд дернулся и стал набирать скорость, все быстрее и быстрее постукивая на стыках. Брансон не заметил, чтобы детина выходил из поезда. Очевидно, он всё-таки остался в вагоне. Если он не выйдет на станции, где обычно выходит Брансон, то все в порядке. Это просто станет подтверждением старой мудрости о том, что перепуганная ворона куста боится. Но если этот тип пойдет вдоль поезда или выйдет на одной станции с Брансоном и попытается проследить за ним…
Возможно, именно сейчас он сидит на том месте, где обычно размещался Брансон, и пытается втянуть в разговор Коннелли и Фамилоу, выуживая из них отрывочные кусочки информации — не имеющие никакого значения для говорящих, но представляющие огромный интерес для полиции. И это делается с привычной профессиональной сноровкой. Может быть, именно в этот момент детина узнает от попутчиков, что сегодня первый раз за много месяцев Брансон не оказался на своем обычном месте, что вчера он вёл себя очень странно — был чем-то озабочен или просто напуган. Ну и так далее…
Это ставит перед преследуемым ещё один выбор: стоит изменить свои обычные действия, которые уже известны противнику или же продолжать вести себя как ни в чем не бывало. Резко изменить привычки — значит, привлечь к себе внимание. Вести себя так же, как обычно, — значит, смириться с тем, что враг в любой момент будет знать, где тебя можно найти. Стоит изменить привычку, и они потеряют тебя, но получат дополнительное доказательство твоей виновности.
«Невиновен, да? А почему же ты бегал от нас и петлял, как заяц?»
Или же: «Нам пришлось немало побегать за тобой, а от нас бегают только виновные. Как ты все это объяснишь?»
С этого момента все и начнётся:
«Почему ты убил Элайн?»
«Ну давай рассказывай нам про Элайн!»
Это ударило его, будто кирпичом по затылку.
Элайн. А что же дальше?
Поезд подъехал к его станции и остановился. Брансон автоматически вышел из вагона, не вполне отдавая себе отчёт в своих действиях. Он был так занят попыткой вспомнить полное имя своей жертвы, что совсем забыл проследить за детиной из буфета.
«Я должен точно знать полное имя женщины, которую я убил. Да, у меня случаются провалы в памяти — но ведь не до такой же степени. Ее имя должно оставаться у меня в глубинах памяти, просто я не могу его так быстро отыскать. Двадцать лет — слишком большой срок. Я знаю, я очень старался стереть этот эпизод из моих воспоминаний, забыть его как дурной сон. Я пытался убедить себя в том, что этого никогда не было, что все это я просто придумал. И все равно — очень странно, что я не могу вспомнить ее полного имени».
Элайн?..
Детина из буфета попал в поле его зрения лишь тогда, когда поезд дал гудок и тронулся с места. В тот же момент проблема имени полностью вылетела у Брансона из головы. Он спустился с платформы и направился по дороге к дому, чувствуя, как от спокойных и уверенных шагов за спиной по коже ползут ледяные мурашки. Неизвестный из буфета держался всего лишь в двадцати шагах позади.
Вопросы один за другим нанизывались на длинную нить. Брансон завернул за угол — шаги последовали за ним, пересек улицу — шаги не отставали. Он вышел на свою улицу, но преследователь все так же неотступно маячил позади.
Теперь перед ним стоял новый вопрос: знает ли преследователь его адрес или же он устроил слежку именно с целью выяснить, где живёт предполагаемый убийца? В первом случае Брансом может спокойно идти домой, но во втором варианте это означало бы снабдить врагов информацией, которой они пока не имеют.
Наконец он пришел к окончательному решению и твёрдо прошёл мимо собственного дома, в душе вознося молитву Всевышнему, чтобы дети не увидели его и не выбежали навстречу, раскрывая незнакомцу то, что от него должно быть скрыто. Ни на одно мгновение в голове Брансона не возник вопрос — почему его преследователь делает свою работу так небрежно? Если бы он задуматься об этом, то сразу же понял бы, что вся слежка имела лишь одну цель — заставить его запаниковать и тем самым выдать себя.
По счастью, на дальнейшем пути ему не попалось ни одного знакомого, встреча с которым поставила бы под угрозу столь глубокий обходной маневр. Только один раз он заметил вдали фигуру молодого Джимми Линдстрома, но очень удачно избежал встречи с ним, свернув на боковую улицу. А тяжелые шаги продолжали греметь позади.
На другом конце своей улицы Брансон заметил полицейского, прислонившегося к столбу. Вид этого человека заставил его на мгновение остановиться — а затем он понял, что судьба послала ему исключительно удачный выход из сложившейся ситуации.
Ускорив шаги, он подошел к полицейскому и сказал:
— Этот здоровенный детина преследует меня вот уже полчаса. Мне это очень не нравится. Я боюсь, что он хочет ограбить меня.
— Что это за парень? — спросил полицейский, взглянув вдоль улицы.
Брансон обернулся, но преследователя уже нигде не было видно.
— Я слышал, как он повернул за мной ещё у того угла.
Полицейский со свистом втянул воздух сквозь сжатые губы и сказал:
— Ну давайте пройдем туда.
Они вместе подошли к углу. Парня из буфета нигде не было видно.
— Вы уверены, что вас действительно кто-то преследовал? Может быть, вам это просто показалось?
— Вполне уверен, — ответил Брансон.
— В таком случае он свернул в одну из боковых аллей или зашел в какой-нибудь дом.
— Возможно. Но я знаю почти всех жителей здешних мест, а этого типа увидел впервые.
— Это ничего не значит, — отрезал полицейский. — Люди приезжают и уезжают. Если бы я стал подозрительно разглядывать каждое новое лицо, я бы поседел уже лет десять назад.
Он внимательно осмотрел Брансона:
— У вас что, с собой большая сумма денег?
— Да нет…
— Где вы живёте?
— Вон там, — указал Брансон.
— Знаете, мистер, вам лучше отправиться домой и забыть о случившемся. Я некоторое время понаблюдаю за вашим домом. А вы, если что-нибудь случится, сразу же вызывайте полицию. И, пожалуйста, успокойтесь.
— Спасибо, — ответил Брансон. — Извините, что побеспокоил вас.
Он направился к дому, стараясь сообразить, правильно ли поступил. Этот детина может и сейчас наблюдать за ним издалека, просто присутствие полицейского заставило его быть более осторожным. Хотя, конечно же, этот преследователь вполне мог быть и невинным новоселом в этом районе. А если нет…
Находиться в бегах или воображать, что тебя преследуют, — все равно что играть в шахматы на время, имея на кону ставку ценой в собственную жизнь. Неправильный ход или малейшая ошибка неизбежно ведут к поражению. Удивительно, как преступники способны вести подобную жизнь месяцами и даже годами, до тех пор пока у них всё-таки не наступает нервный срыв.
Впервые он начал задумываться, сколько ещё времени сможет выдержать эту игру и к какому финалу она приведет.
Дороти встретила его с видом заботливой жены:
— Рич, у тебя такое разгоряченное лицо, а на улице сегодня очень холодно.
Брансон поцеловал супругу:
— Я очень спешил, не знаю даже почему. Просто хотелось быстрее попасть домой.
— Спешил? — Дороти удивлённо нахмурилась и глянула на часы. — Но ты пришел минут на семь позже обычного. Неужели опоздал поезд?
Брансон едва удержался, чтобы не подтвердить эту догадку. Соврать столь же просто, как и разоблачить ложь. Вопросы продолжали нанизываться на нить. Что же делать? Как вести себя со своей собственной женой. Он очень не хотел начинать врать ей — по крайней мере, до тех пор пока ситуация не станет совсем безвыходной.
— Нет, дорогая. Просто я остановился поговорить с полицейским.
— Неужели это заставило тебя бежать, как сумасшедшего? В конце концов, обед всегда может подождать несколько минут, ты же знаешь, — она положила свою изящною руку на его щеку. — Рич, ты мне говоришь правду?
— Правду о чем?
— О себе. Ты действительно чувствуешь себя хорошо?
— Да, конечно. Я сейчас вообще в зените. И на работе дела наладились.
— А голова у тебя не болит? И озноба нет?
— С чего это ты вдруг задаешь такие вопросы? — искренне удивился Брансон.
— Ты весь буквально горишь, я тебе это уже сказала. И вид у тебя какой-то необычный. Я это очень хорошо чувствую. Я ведь прожила с тобой довольно долго, достаточно, чтобы определить, когда у тебя что-то не в порядке…
— Хватит придираться ко мне, — огрызнулся он, тут же остро пожалев о собственной резкости. — Извини, дорогая, у меня сегодня был довольно тяжелый день. Сейчас я умоюсь, прочищу голову, тогда она будет работать немного лучше.
По дороге в ванную в его голове крутилась мысль о том, что все это с ним уже было. Нервозное возвращение домой, раздражающие вопросы Дороти, резкий ответ и бегство в ванную. Но не может же это продолжаться из вечера в вечер, неделю за неделей! Он рассчитывал, что у него ещё есть время, но теперь и на этот счёт появились серьезные сомнения.
Раздевшись до пояса, он осмотрел свой локоть. Синяк и подсохшая царапина ещё были заметны, но место ушиба больше не саднило. Шишка на голове тоже уменьшилась. В конце концов, это падение оказалось не слишком серьезным.
Скоро он присоединился ко всей семье за обеденным столом. Но сегодня прием пищи проходил в непривычной тишине. Даже щенок вёл себя необычно тихо. Над домом будто бы нависла какая-то тёмная туча, присутствие которой ощущали все, хотя никто ещё ее не видел. Через некоторое время напряжение стало просто невыносимым. Тишина нарушалась лишь короткими вопросами и такими же короткими ответами, но разговор был вымученным и фальшивым, и все прекрасно понимали это.
В эту ночь в постели Дороти не могла успокоиться около часа. Она ворочалась с боку на бок и наконец прошептала:
— Рич, ты спишь?
— Нет, — ответил он, понимая, что он не смог бы ее обмануть, притворившись спящим.
— Может быть, тебе стоит взять неделю отпуска?
— Мне ещё далеко до отпуска.
— Разве ты не можешь попросить одну неделю авансом?
— Зачем?
— Тебе надо отдохнуть, это пойдет на пользу и тебе самому, и твоей работе.
— Слушай… — начал он, но тут же постарался прогнать раздражение прочь, так как ему в голову действительно пришла идея. — Я посмотрю, как буду чувствовать себя утром. А сейчас давай спать, ладно? Уже очень поздно.
Она дотронулась до его щеки и нежно погладила.
За завтраком она снова вернулась к этой идее.
— Возьми себе внеочередной отпуск, Рич, — сказала Дороти. — Другие же делают это, если чувствуют себя хоть немного уставшими. Почему же ты не можешь? Ты ведь не железный.
— Но я и не устал слишком сильно.
— И не стоит этого дожидаться. Небольшой отдых сделает тебя совсем другим, вот увидишь.
— А почему другим? Каким другим? — спросил он.
— Ты будешь ко всему относиться гораздо спокойнее, чем сейчас, и перестанешь быть таким издерганным, — убеждала его жена. — Я знаю, что работа для тебя главнее всего, но поверь — здоровье ещё важнее.
— Никто ещё не умирал от работы.
— То же самое говорил Джефф Андерсен своей жене, помнишь?
Брансон кивнул, но возразил:
— Удар, который разбил Джеффа, не обязательно был следствием его работы. У многих людей случается такое.
— Возможно, это и так, — охотно согласилась жена, — но, может быть, и нет.
— Посмотри на меня, — сказал Брансон раздраженно. — Ты уговариваешь меня не нервничать, а сама только тем все утро и занята, что действуешь мне на нервы.
— Рич, но мы же муж и жена. Мы должны заботиться друг о друге. Если не я, то кто же ещё?
— Хорошо, — сказал он. — Извини меня Он встал из-за стола, нашёл свою шляпу и портфель. Поцеловав Дороти на крыльце, Брансон сказал: — Я ещё обдумаю весь этот разговор в поезде. С тем он и уехал.
Все это продолжалось ещё четыре дня: попытки уйти от назойливых расспросов на работе и продолжительные споры с Дороти дома. На следующий вечер верзила опять преследовал его до самого дома, но со следующего дня Брансон начал менять маршрут и в конце концов отвязался от непрошеного попутчика. Однако поскольку каждый раз обходной маршрут был длиннее обычного, ему пришлось возвращаться домой все позже и позже. А это опять значило объяснение с женой и все большее волнение с ее стороны. Он видел, как беспокойство Дороти постоянно растет и как она прилагает все усилия, чтобы скрыть это.
На работе было ещё труднее. Несмотря на то что Брансон изо всех сил старался казаться вполне нормальным и обычным, люди, хорошо его знавшие, были крайне удивлены резкой переменой в его поведении. Они с подозрением смотрели на него, когда он делал неожиданные промахи или не сразу соображал, о чем идет речь. Многие начали обращаться с ним так, как обращаются с больным или с человеком, который вот-вот заболеет.
Четвертый день оказался самым худшим. В отделе появился незнакомый рослый человек с цепким взглядом и все время околачивался недалеко от Брансона. Не заметить эту слежку было практически невозможно — человек вёл ее почти в открытую. Но так как никто не может попасть в институт без разрешения властей, это означало, что соглядатай имел на то разрешение.
Боже правый, но не могли же эти ищейки так быстро напасть на его след! Ведь прошло целых двадцать лет, двадцать долгих лет! Неужели они уже выяснили, что он и есть убийца, и теперь держат его под постоянным наблюдением просто для того, чтобы собрать достаточно доказательств его виновности? В конце концов Брансон решился заговорить об этом с Поттером во время обеда.
— Ты не в курсе, что это за парень болтается у нас в отделе и целый день ничего не делает?
— Насколько я понимаю, это детектив.
— Да? И что он здесь ищет?
— А черт его знает, — безразлично ответствовал Поттер. — Его зовут Рирдон. Я как-то видал его раньше, года полтора назад.
— Но не у нас в отделе. Я никогда его не встречал.
— Он таскался по «красной» зоне, — пояснил Поттер, — поэтому ты его и не видел. Он появился вскоре после того, как пропал Хендерсон. Все думали, что это новый сотрудник, взятый на место Хендерсона, но он просто некоторое время болтался вокруг, ничего не говоря и ничего не делая, а потом убрался восвояси. А может быть, он просто приставлен следить за нами, чтобы никто не валял дурака на работе. Они там, в Вашингтоне, всерьез думают, что мы совсем обленились и разучимся даже ловить мышей, если за нами время от времени не приглядывать.
— Значит, детектив, — задумчиво повторил Брансон. — Болтается без дела, курит сигарету за сигаретой и ничего не говорит. Даже вопросов не задает.
— А тебе ещё и вопросы нужны?
— Нет…
— Тогда чего ты дергаешься?
— Меня просто раздражает, что какой-то соглядатай дышит мне в спину.
— А меня это совсем не трогает, — сказал Поттер. — У меня совесть чиста.
Брансон бросил взгляд на Поттера и поджал губы. На этом их разговор и закончился.
Он знал, что ещё один такой день ему просто не выдержать. Теперь острые глаза преследуют его и на работе, по дороге домой надо избегать встречи с верзилой, а дома опять придётся объясняться с Дороти. В голове постепенно созрело отчаянное решение: Дороти права, ему срочно надо брать отпуск.
Когда рабочее время кончилось, Брансон отправился в отдел кадров, отыскал там Маркхэма и сообщил ему:
— Очень сожалею, что явился без предупреждения, но мне надо бы взять недельку отпуска без содержания. Лучше прямо с завтрашнего дня.
— А почему без содержания?
— Хочется потом отгулять полный отпуск.
На лице Маркхэма появилось выражение сочувствия:
— Неприятности дома? Заболел кто-то из детей?
— Нет, мои все в порядке, — он судорожно начал искать подходящую причину. Черт возьми, похоже, теперь всю оставшуюся жизнь ему придётся раз за разом подыскивать подходящие причины и объяснения. — Просто неприятности у родственников. Я съезжу навестить их, улажу все дела и сразу же вернусь обратно.
— Это не предусмотрено установленным порядком, — сказал Маркхэм, покусывая губу.
— Знаю, но я не стал бы просить, если бы не было крайней необходимости.
— Да, я понимаю.
Маркхэм немного подумал, потом потянулся к телефону и коротко переговорил с Кейном. Потом вновь повернулся к Брансону:
— Кейн не возражает, значит, Лейдлер тоже возражать не будет. В таком случае со мной все в порядке. Значит, исчезаешь на неделю? Хорошо, я отмечу это в твоем формуляре.
— Огромное спасибо. Я очень тебе благодарен.
Уже на выходе из отдела он столкнулся с Рирдоном, а оказавшись на улице, через окно увидел, что тот беседует с Маркхэмом. По спине пробежал ставший уже привычным холодок, и Брансон машинально прибавил шаг. Встреченный им по дороге случайный знакомый подвез его на машине почти до дому. Это позволило Брансону хотя бы на один вечер забыть о верзиле и прибыть к своему крыльцу вовремя. Возможно, к нему снова вернулась удача. Он сможет лучше обдумать происходящее и выработать новую тактику действий — если, конечно, обстановка не станет меняться к худшему.
Его возвращение раньше обычного срока вызвало у домашних радостное оживление. Брансон почувствовал, как все были удручены и обеспокоены его мрачным настроением. Дети радостно шумели вокруг него, а щенок не только повизгивал, но от полноты чувств даже напрудил на коврик у дверей. Дороти улыбалась, потом взглянула на часы и кинулась на кухню.
— Я должен буду ненадолго уехать, дорогая.
Она замерла, продолжая держать в руке сковородку.
— Ты хочешь сказать, что взял отпуск, как я тебе советовала?
— Увы, нет! Я бы на стал проводить отпуск один, без тебя и детей. К сожалению, это совсем не отпуск. Но, может быть, так и лучше.
— А что же тогда?
— Меня отправляют в командировку. Всего на неделю, но это станет хорошей переменой обстановки и в какой-то мере отдыхом.
— Я очень рада. Это как раз то, что тебе надо. — Она поставила сковородку на стол и накрыла ее крышкой. — И куда же они тебя посылают?
До этого момента он и не задумывался о том, как будет отвечать на этот вопрос. Все, что ему хотелось, это как можно быстрее уехать отсюда, от всех этих соглядатаев, детективов, института — словом, просто найти укромное местечко, спрятаться там, все хорошенько обдумать и прийти к какому-нибудь спасительному решению.
Она ждала ответа и уже начинала чувствовать заминку мужа.
— Бельстон, — ответил он в мрачном отчаянии.
Брансон не мог сказать, почему он назвал это местечко. Имя, которое он ненавидел, сорвалось с языка помимо его воли.
— Где это?
— Небольшой городок на Среднем Западе.
Он торопливо постарался предупредить дальнейшие вопросы:
— Я пробуду там дня четыре. На самолете не полечу: отправлюсь поездом, буду качаться в кресле и любоваться окрестным пейзажем. В этом безделье и отдохну. — Брансон выдавил из себя улыбку, очень надеясь, что она выглядит натурально. — Поездка, конечно, скучная, если едешь один. Жаль, что мы не будем вместе.
— Это ты к чему? В любом случае, мы не сможем оставить детей на неделю, предоставив самим себе. Или ты хочешь сказать, что их следует забрать на это время из школы? Не будь утопистом!
Дороти снова погрузилась в работу по кухне, но ее настроение заметно улучшилось.
— Это очень хорошо, что ты куда-то едешь, Рич. Хорошо питайся, хорошенько выспись и ни о чем не беспокойся. И тогда ты вернешься домой вполне отдохнувшим и посвежевшим.
— Слушаюсь, доктор, — с деланным послушанием отозвался он.
Но вернуться куда? Он может вернуться только в опасную зону. Не будет ли это бессмысленным шагом — вернуться туда, где он больше не в состоянии жить?
Таким образом, за эту неделю он должен найти место, где сможет начать новую, анонимную жизнь. Место, где за ним больше не станут неусыпно наблюдать чужие зоркие глаза, где за спиной не будут звучать тяжелые шаги. Но это ещё не все. Ему придётся найти способ внезапно и не оставляя следов переселить к себе Дороти и детей. То есть придётся рассказать жене хотя бы часть правды, а это ставит новую проблему — как она воспримет его историю.
Но иной альтернативы не было. В противном случае ему придётся просто покинуть семью и оставить ее на съедение детективам.
Нет, такого он не сделает ни в коем случае. Да, это огромный риск — связывать себя семьёй в таких обстоятельствах. Но он никогда не бросит жену и детей, самых родных ему в этом мире людей, — конечно, если его не вынудят к этому совсем уж чрезвычайные обстоятельства.
К примеру, таким обстоятельством может оказаться смертный приговор.
Утром он выехал из дома на такси, взяв с собой всего один чемодан. Дороти стояла на дороге около их машины и улыбалась ему на прощание. Она собиралась везти детей в школу, а сами дети прыгали на лужайке перед домом и махали ему руками. Брансону в голову пришла мысль, которая чуть было не повергла его в панику: он подумал, что если его арестуют в ближайшие четыре дня, то это может быть последним разом, когда он видит их веселыми. Повернувшись на заднем сиденье такси, он не отрывал взгляда от своего дома, пока машина не завернула за угол.
Такси остановилось у местного отделения банка, и водитель подождал, пока Брансон снимет со своего счета некоторое количество денег. Большая сумма для него была бы удобней, но осложнила бы жизнь Дороти, если их воссоединение вдруг задержится. Он должен был идти на компромисс между своими неотложными нуждами и нуждами Дороти в будущем — хотя за время их совместной жизни на банковском счету скопилась солидная сумма.
Затем они доехали до станции. Водитель высадил Брансона и уехал, оставив его вертеть головой в опасливых поисках знакомых лиц. По счастью, никого из знакомых поблизости не оказалось, за что Брансон был очень благодарен судьбе. Он приехал сюда на час позже обычного, и это спасло его от любопытствующих взглядов.
До города он добрался без каких-либо происшествий. В суете миллионной толпы ему быстро удалось затеряться, как крупице песка в кузове самосвала. У Брансона не было никакого плана действий, у него имелось только желание избавиться от всех своих преследователей и попытаться найти выход из постепенно сжимающегося круга. Явившаяся на дне сознания смутная мысль подсказывала, что если он будет постоянно переезжать с места на место, его не так-то просто будет найти. Главное — делать это без всякой системы, без заранее продуманного плана.
Он бесцельно бродил до тротуарам с чемоданом в руке, пока внезапно не осознал, что ноги вынесли его к главному вокзалу. Только тут он понял, что какая-то часть его мозга, продолжая работать совершенно независимо, уже просчитала новый этап маршрута. Казалось странным, что в его подсознании сохранились отделы, способные работать спокойно и даже без паники. Брансон никогда не имел достаточно времени для самоизучения, а потому и не задумывался над тем, что все волнующие человека проблемы будоражат только поверхностную часть его мозга, в то время как более глубокие слои, в ведении которых находится не восприятие информации, а ее анализ, всегда остаются спокойными, как при кабинетной работе.
Во всяком случае, сейчас он руководствовался командами, получаемыми откуда-то из глубины сознания. Брансон вошёл в здание вокзала, направился к кассе и совиными глазами уставился на кассира, как будто ожидая, что тот сам предложит ему нужный маршрут. Ведь нельзя же потребовать у железнодорожного служащего билет в самое тихое место на этом свете, где не властвуют закон и правосудие…
Брансон уже раскрыл рот, как вдруг с ужасом осознал, что чуть было не произнёс имя того самого городка, которое назвал Дороти, когда судорожно подыскивал ответ на вопрос, куда он едет.
Та часть его мозга, которая продолжала работать ясно, как часы, остановила это слово на полпути к губам. Если они начнут искать тебя, подсказала она, то очень быстро проследят весь твой путь до города и начнут наводить справки о тебе на всех автобусных и железнодорожных станциях, пока в конце концов не нападут на след. До этого кассира они тоже доберутся, и он им все расскажет. Конечно, мимо него в день проходят сотни людей, но существует масса методик помочь человеку освежить свою память. Кассир может запомнить тебя по самой малюсенькой детали, и тогда он расскажет полиции все, что знает, — а это может быть очень и очень много. Никогда не рискуй без нужды. Большинство из людей, сидящих за решеткой, оказались там благодаря неоправданному риску.
Брансон купил билет до города, который находился на расстоянии трех четвертей пути от места, куда он хотел попасть. Положив билет в карман, он поднял чемодан, повернулся и почти столкнулся с высоким худощавым человеком с коротко подстриженными волосами и пронизывающим взглядом.
— А, мистер Брансон! — деланно улыбнулся Рирдон. — Едете отдыхать?
— По официальному разрешению, — ответил Брансон, собрав в кулак всю свою волю. Ведь люди время от времени имеют право отдохнуть?
— Конечно, конечно, — согласился Рирдон, уставившись на чемодан Брансона с таким видом, будто мог пронзить его взглядом насквозь и рассмотреть содержимое. — Желаю вам приятного времяпровождения.
— Ради этого и еду, — ответил Брансон, чувствуя, что в нем закипает злоба. — А вы-то что здесь делаете?
— То же, что и вы, — улыбнулся Рирдон. — Отъезжаю. Интересно, нам случайно не по пути?
— Не знаю, — отпарировал Брансон. — Я не имею понятия, куда вы направляетесь.
— А разве это имеет значение? — философски заметил Рирдон, отказываясь обижаться на замечание Брансона. Потом он взглянул на вокзальные часы и бросился к кассе. — Извините, мне надо спешить. Думаю, мы ещё увидимся.
— Может быть, — согласился Брансон, не выражая восторга по поводу этой идеи.
Он сел в поезд, слегка успокоившийся, но все же встревоженный неожиданной встречей с Рирдоном. Сознание оставалось чистым и незамутненным, но мысли прыгали резвей, чем кошка на углях. Встретить этого парня здесь — это уже совсем не похоже на совпадение. Однако, проходя через перронный контроль, Брансон быстро и незаметно обернулся — в этот момент никакого Рирдона поблизости не было.
До отправления поезда оставалось десять минут. Эти минуты Брансон провел очень беспокойно, в любой момент ожидая появления нежелательного попутчика. Если Рирдон следит за ним, то у него должен быть соответствующий документ и ему не составит труда выяснить и название станции, до которой Брансон взял свой билет, соответственно, и взять билет на тот же поезд. Этого Брансону хотелось меньше всего. Хуже всего будет, если у Рирдона хватит наглости взять место в том же вагоне. Провести несколько часов в компании сыщика за беседой, в ходе которой нельзя расслабиться ни на минуту и требуется постоянно обдумывать каждый свой ответ… Он с волнением глядел в окно, но так и не увидел, сел ли Рирдон в этот поезд.
Прибыв на станцию назначения, Брансон некоторое время бесцельно бродил по городу, пытаясь выяснить, нет ли у него за спиной слежки. Никаких признаков «хвоста» ему обнаружить не удалось. Перекусив в небольшом кафе и совершенно не почувствовав вкуса пищи, он ещё немного поболтался по городу, а затем вернулся на станцию. Насколько можно было определить, никто за ним не шёл и никто не околачивался у входа на перрон в ожидании его появления.
— Мне надо попасть в Бельстон, — сказал он в кассе.
— С этим городом нет железнодорожного сообщения, — сообщил кассир. — Ближайшая к нему станция — Хенбери, она находится всего в двадцати четырех милях от Бельстона. Оттуда вы сможете добраться до нужного места автобусом.
— Большое спасибо. Тогда дайте мне, пожалуйста, билет до Хенбери, — согласился он. — Не подскажете, когда отходит ближайший поезд?
— Вам очень повезло. Поезд отходит через пять минут. Девятый путь, рекомендую вам поторопиться!
Схватив билет, Брансон галопом бросился к девятому пути. Он заскочил в поезд и не успел ещё занять своё место, как состав тронулся. Это принесло ему громадное удовлетворение: если его действительно преследовали и он не смог этого обнаружить, то такой поспешный отъезд наверняка помог стряхнуть «хвост».
На нем лежало проклятие из прошлого, делавшее настоящее столь же мрачным и беспросветным. Брансон не мог избавиться от ощущения, что его продолжают преследовать и за ним неусыпно наблюдают чьи-то недобрые глаза. Эти всезнающие глаза окружают его со всех сторон, они видят правду, они вопрошают его…
Когда в его голове мелькнул этот вопрос, он сразу почувствовал холод в животе. По каким-то непонятным причинам именно теперь у него перед глазами встали картины прошлого, и они были необыкновенно яркими, ярче, чем когда-либо. Наверное, это происходило потому, что его сознание на данный момент не было занято близкой угрозой.
Теперь он мог вспомнить ее полное имя: Элайн Лафарк. Да, так ее и звали. Как-то она сама объяснила ему, что ее первое имя происходит от обычного Эйлин, а фамилия напоминает о французских родственниках. У нее была замечательная фигура, которую она всячески стремилась подчеркнуть. Пожалуй, это и все. Ещё можно сказать, что у нее были темные волосы и темные глаза. И она была совершенно бездушна. Расчетлива и бездушна. Старая ведьма в молодом облике.
Она имела на него почти гипнотическое влияние. Тогда ему не было и двадцати и он был вдесятеро большим дураком, чем когда-нибудь до или после этого. Она объявила, что будет использовать свой контроль над ним на все сто процентов, пока он будет набивать себе цену, то есть получать образование. А потом он кончит колледж, найдет себе работу и начнет зарабатывать хорошие деньги. До этого времени ему была предназначена роль горящего желанием влюбленного идиота, мечтающего когда-нибудь получить в награду ее тело. Время от времени она требовала подтверждения того, что ее влияние над Брансоном остается твердым и неослабным. А он покорно представлял ей такие подтверждения, желая и ненавидя ее одновременно.
Но в конце концов он всё-таки взорвался. Она вызвонила его и позвала в Бельстон, просто на один день, желая помахать перед глупым жирным карасем наживкой, но с условием, что наживка останется в недосягаемости для рыбки. Она хотела просто вытереть об него ноги и в двадцатый раз убедиться, что он принадлежит ей и душой, и телом. В этом-то и крылась ее ошибка: вызвать его тогда и туда. Что-то в нем лопнуло, что-то оторвалось от сердца, и его ненависть переступила границу критической массы. Он приехал в Бельстон, отправился с Элайн на прогулку — и проломил ей череп кирпичом, а затем зарыл тело под тем самым деревом.
Должно быть, тогда он был совсем сумасшедшим.
Подробности этой истории всплыли в его памяти так живо, как будто это было вчера, а не двадцать лет назад. Брансон увидел ее бледное лицо, сведенное судорогой от боли, вывалившуюся из выреза платья пышную белую грудь и тоненькую алую струйку, вытекающую из-под темных волос. Эта струйка так шла по цвету к ее ярко накрашенным губам!
Он до сих пор чувствовал ту ярость, которую вложил в удар, и живо представлял себе энергию, с которой судорожно выскребал в песке яму, чтобы спрятать тело, одновременно поглядывая на дорогу, где могли появиться нежданные свидетели. Брансон уложил труп между корней и замаскировал могилу вырезанными неподалеку кусками дерна, постаравшись как можно тщательнее скрыть следы своего преступления.
А потом последовал долгий период умственных тренировок, которыми он приучал себя забыть эту историю, похоронить ее на самом дне памяти. И самодисциплина ученого победила — ему удалось убедить себя, что ничего этого не было. Женщины по имени Элайн Лафарк просто никогда не существовало в природе, а сам он даже не знал о городке под названием Бельстон.
На какое-то время ему удалось изгнать ужасные воспоминания из головы. С тех пор прошли многие годы. Но сегодня Брансон вспомнил это преступление столь же явно и с такими мельчайшими подробностями, как будто с момента удара кирпичом прошли не годы, а минуты или часы. А ведь даже для того, чтобы вспомнить полное имя Элайн, ему потребовалось какое-то время. Но как он ни старался, ему все равно не удавалось воспроизвести в своей памяти вид Бельстона — этот городок сливался со множеством других маленьких населенных пунктов Среднего Запада, в которых он когда-нибудь побывал. В прошлом Брансон немало поездил по американской глубинке и видел очень много одноэтажных провинциальных городков, поэтому ему было трудно отделить один от другого. Кроме того, он и сейчас не мог понять, почему Элайн выбрала тогда именно Бельстон.
Ко всему прочему, он так и не мог вспомнить — чем его так приворожила Элайн? А ведь он должен бы помнить это очень хорошо, в мельчайших подробностях, потому что именно здесь и лежало начало его преступления. И все равно история его влюбленности начисто стерлась у Брансона из памяти. Насколько он помнил свою юность, он отнюдь не превосходил в юношеских безумиях своих товарищей по колледжу или университету, никогда не был мартовским котом и ни до, ни после этого случая ни в кого не влюблялся без памяти! Почему же история с Элайн так повлияла на него, что он решился на убийство? Для этого должна была существовать особая причина! Может быть, когда-то он сделал что-то такое, что могло сломать его будущую карьеру — и Элайн знала об этом и держала молодого Брансона в своих цепких руках?
Но он не мог найти в глубинах своей памяти даже намека на это событие. Что же тогда могло случиться? Кража? Вооруженное ограбление? Растрата или подлог? Брансон снова прокрутил перед мысленным взором своё детство и юность, с пеленок до двадцати лет — но не вспомнил ничего, что могло бы отдать его во власть бесстыжей бабы. Насколько можно было доверять его памяти, кроме мелких детских проступков, таких, как синяк под глазом у соседского мальчишки или разбитое мячом окно, за ним не числилось.
Он откинулся на спинку сиденья и устало потёр лоб: длительное нервное напряжение иногда играет странные шутки с памятью, он слыхал об этом от своих коллег. Иногда Брансону казалось, что где-то внутри его сознания есть маленький чердачок, в котором прячется безумие. Наверное, тогда он всё-таки был не настолько нормален, как ему кажется теперь…
Когда поезд прибыл в Хенбери, было уже темно. Брансон снял комнатку в небольшой привокзальной гостинице, но спал беспокойно, постоянно ворочаясь и вздрагивая во сне. Утром он позавтракал с тяжелой головой и без аппетита. Первый автобус на Бельстон отходил в девять тридцать. Он решил ехать на этом автобусе, оставив свои чемоданы в гостинице.
Автобус привёз его в Бельстон в десять пятьдесят утра. Брансон несколько раз прошелся по главной улице взад и вперёд, но так и не смог вспомнить эти места. Впрочем, это его не слишком удивило: за двадцать лет вид населенного пункта может измениться так же, как меняется за этот срок внешность человека. Иногда знакомые городки становятся совершенно неузнаваемыми — особенно когда сносятся старые дома, а на их месте вырастают новые, пустыри застраиваются, а на месте старых помоек появляются чистенькие зеленые скверы. За двадцать лет хутор может вырасти в деревню, деревня превратиться в уютный городок, а городок стать шумным и оживленным городом.
На его взгляд, Бельстон теперь был провинциальным городком с населением около четырех тысяч человек. Он оказался больше, чем ожидал Брансон. Впрочем, трудно сказать, почему он считал Бельстон таким маленьким городишком — видимо, память о первом визите сюда тоже была надежно укрыта где-то в глубинах подсознания.
Какое-то время он бродил по улицам, не зная, что делать дальше. Он даже не мог понять, почему внутренний страх привел его именно сюда. Возможно, это был тот самый пресловутый инстинкт, который вопреки всякой логике должен гнать преступника на место совершенного преступления. Действительно, Брансон очень хотел вновь взглянуть на это место, хотя совершенно не мог вспомнить, где оно находится — к югу, к северу или к востоку от города. А может быть, как раз на том самом месте, где он сейчас стоит?
В его памяти осталось только пригородное шоссе — абсолютно такое же, как и множество других дорог в этой стране. Прямое шоссе с двухсторонним движением, хорошо заасфальтированное, с молодыми деревцами по краям, высаженными с интервалом в пятьдесят футов. Вокруг расстилались хлебные поля, колосья были высотой примерно по колено человеку. Одно дерево он помнил особенно хорошо — то, под которым пришлось рыть яму для того, чтобы спрятать труп жертвы. Он запихнул туда тело головой вперёд. Туфли никак не хотели помещаться в дыре, и их удалось замаскировать, только притащив несколько больших кусков дерна.
Да, это произошло где-то в пригороде Бельстона. По крайней мере, должно было произойти именно там. Но далеко ли от города — в одной миле, в пяти, в десяти? И в каком именно направлении? Этого он не знал тоже. И ничто не могло подсказать ответ.
Видимо, придётся выяснять, где были обнаружены кости, о которых болтал шофер из привокзального буфета. Город, несомненно, должен знать о таком событии. Но как выудить из обывателей подробности, не вызвав у них чрезмерных подозрений и не напоровшись на ответные любопытствующие вопросы?
Немного подумав, Брансон остановил такси. Он назвался бизнесменом, который ищет место для небольшой фабрики за городом, и водитель, которого заработок интересовал гораздо больше, чем цель поездки, провез его по всем пригородным дорогам в радиусе десяти миль от окраины Бельстона. Увы, это стало напрасной тратой времени. Ни одной из дорог он так и не смог узнать.
Когда машина вернулась на место, откуда началось путешествие, Брансон осторожно сказал шоферу:
— Мне советовали посмотреть одно место среди полей, около шоссе, по краям обсаженного деревьями через равные интервалы. Где бы это могло быть?
— Не знаю, — пожал плечами водитель. — Мы проехали по всем местным дорогам, которые идут вблизи городи. Других асфальтированных дорог здесь нет. Я не знаю обсаженной деревьями дороги ближе, чем в десяти милях в другую сторону от города, в направлении Хенбери. Могу отвезти вас туда, если хотите.
— Нет, спасибо, — поспешно отказался Брансон. — Мне определенно говорили про Бельстон.
— Тогда они что-то напутали, — предположил шофер. — Эти советчики всегда что-нибудь напутают.
На этом глубокомысленном рассуждении они и расстались.
Ну, положим, дорогу могли расширить, а деревья — спилить. Существует вероятность, что он уже проехал сегодня мимо этого места, но просто не смог его узнать. Нет, вряд ли. Шофер, чей рассказ так напугал его, совершенно определенно говорил о дереве, которое склонилось над дорогой и уже готово было упасть. То есть, по крайней мере, это дерево сохранилось. Следовательно, и другие деревья тоже должны были остаться на месте или же их спилили совсем недавно. Но во время поездки он нигде не увидел следов только что спиленных деревьев.
Брансон ещё несколько раз прошелся взад и вперёд по главной улице, рассматривая магазины, кафе и гостиницы и стараясь получить хоть какую-то зацепку для своей памяти. Бесполезно. Все оставалось столь же незнакомым, как и в любом другом незнакомом городе. Но если это действительно так, если он никогда не бывал здесь, значит, он просто неправильно запомнил название города. Значит, это был не Бельстон, а какое-то местечко с очень похожим названием. Например, Бельстаун, или Бельсфорд, или даже Бейкертаун. — «Это был Бельстон» — настаивала его память.
Очень странно. Память говорила одно, а глаза утверждали другое.
Память сообщала:
«Именно сюда ты приехал, чтобы убить Элайн».
А глаза говорили:
«Этот город тебе знаком так же, как Сингапур или Серингапатам».
А затем началось самое плохое: сознание Брансона разделилось надвое. Одна из этих антагонистических половин твердила:
«Помни, полиция ищет доказательства преступления! Будь осторожен!»
Другая ей возражала:
«Да черт с ней, с полицией. Ты должен доказать это хотя бы для себя. Вот в чем все дело».
— Шизофрения, — со вздохом вынес он диагноз самому себе. Это объясняло сразу все. Он жил и живёт в двух различных мирах, где его правая рука не знает, что делала и делает левая. Но тогда Брансон-ученый не может отвечать за деяние Брансона-убийцы.
Может быть, это и есть спасение? Сумасшедших не посылают на электрический стул, их отправляют в желтый дом, в дом для умалишенных.
Спасение?
Нет, лучше уж смерть!
Полный мужчина в дверях небольшого магазинчика обратился к нему, когда Брансон прошёл мимо в шестой или седьмой раз:
— Вы что-нибудь ищите, мистер?
На этот раз Брансон не колебался. Умение легко придумывать правдивые истории приходит с практикой, а за последнее время у него была очень большая практика. Он сразу же сообразил, что история должна в целом повторять ту, что была рассказана шоферу такси. Люди в маленьких городках часто сплетничают между собой, и несовпадение может вызвать излишнее подозрение.
— Я ищу место для маленькой фабрики за городом, только вот никак не могу отыскать что-нибудь подходящее. Видно, мне что-то напугали, когда описывали то место…
— Вы хотите построить фабрику в Бельстоне? — переспросил толстяк и сощурил глаза, изображая тем самым глубокую задумчивость.
— Нет, в пригороде.
— А что за место? Если вы мне его опишите, я думаю, что смогу вам помочь.
Брансон, насколько мог, описал местечко с деревьями и добавил:
— Мне говорили, что недавно одно из этих деревьев подмыло потоком воды и оно упало на дорогу.
Это был очень рискованный шаг. Брансон с волнением ждал ответа, внутренне опасаясь, что вот сейчас его собеседник воскликнет: «Ах, это там, где нашли скелет этой бедной девочки!»
Но, к его величайшему удивлению, мужчина отрицательно покачал головой:
— Нет, такое могло случиться у нас только лет пятьдесят назад.
— Что вы этим хотите этим сказать?
— Я живу здесь уже пятьдесят лет и за это время не могу припомнить никаких наводнений и подмытых деревьев.
— Вы в этом уверены?
— Куда уж больше! Уж вы-то можете мне поверить.
— Может быть, в таком случае мне рассказывали совсем про другой Бельстон?
— Сомневаюсь, — возразил толстяк. — Я никогда не слышал о другом Бельстоне. По крайней мере, в этом полушарии.
Брансон пожал плечами, стараясь выглядеть как можно равнодушнее:
— В таком случае мне ничего не остается, как только вернуться и проверить эту информацию снова. Поездка оказалась пустой тратой времени и денег.
— Не повезло, — посочувствовал собеседник. — А почему бы вам не попробовать обратиться в контору Кастера по продаже недвижимости? Это в Хенбери, и они там знают все поля и фермы в радиусе ста миль.
— А это идея. Огромное вам спасибо!
Он вернулся на автобусную остановку в полной растерянности. В столь маленьком городке, как этот, убийство, пусть и очень давнее, должно было стать знаменательным событием и вызвать массу разговоров. А уж шофер такси непременно вспомнил бы о нем, когда они проезжали мимо того места, где под корнями обнаружили кости. И толстяк, услышав об упавшем дереве, должен был тут же выложить все детали происшествия, как они были описаны в полицейской хронике местной газеты. Но никто из них о подобном событии даже не заикнулся.
И тут Брансону в голову пришла светлая мысль. Ведь местные газеты должны содержать все городские новости! Из них можно почерпнуть исчерпывающую информацию о происшествии, при этом не рискуя привлечь чье-либо внимание. Он готов был волосы на себе рвать от того, что сразу не подумал о такой возможности. В полном смысле слова уголовник-любитель! Вместо того чтобы дрожать и метаться из стороны в сторону, ему с самого начала надо было обратиться к газетам.
Вряд ли заметки в местных газетах могли содержать сообщение о его приметах, особенно если полиция только-только напала на его след. Но статья о находке под корнями поваленного дерева вкупе с изложением всех возможных версий и туманным сообщением о грядущих действиях полиции должна была появиться там непременно.
Брансон огляделся и вежливо обратился к старику, сидящему на соседней скамейке:
— Мистер, не подскажете ли вы, где здесь редакция местной газеты?
— У нас нет такого заведения. Мы читаем «Хенбери газетт», она выходит по пятницам.
Подошел автобус. Брансон сел в него и устроился у окна. Напротив, в дверях магазинчика, все ещё стоял толстяк и со скучающим любопытством наблюдал за автобусом. Скорее всего, если полиция станет его расспрашивать, он сможет дать точное описание внешности Брансона, а также сообщит время его появления и отъезда из города. Этот человек производил впечатление достаточно наблюдательного и не упустит никакой подробности.
Господи, почему другие люди обладают такой хорошей памятью, а он абсолютно ничего не может вспомнить?
Если его преследователи докопаются до этой поездки в Бельстон, то это может оказаться серьезной уликой. Возможно, что он допустил серьезную ошибку, отправившись сюда. Может быть, ему не следовало давать волю своим подсознательным порывам. Когда начнутся допросы, это путешествие станет тяжелой гирей на чаше обвинения.
«Очень хорошо. Допустим такой вариант, что вы ни в чем не виноваты. Допустим, что вы вообще не понимаете, о чем мы говорим, и никогда не были знакомы с Элайн Лафарк. Тогда почему вы пустились в бега? Почему вы покинули свой дом и помчались неведомо куда?»
«Я никуда не бегал. Мне не от кого бежать. Я просто решил недельку отдохнуть от работы. Я очень устал, и мне был нужен отдых».
«Это вам сказал ваш доктор?»
«Нет. Я не обращался к врачу».
«А почему не обращались? Если вы действительно устали, то доктор выдал бы вам бюллетень с рекомендацией отдыха, и все было бы намного проще, не так ли?»
«Ну, я не настолько устал… Я этого не утверждал — не надо приписывать мне лишнее».
«А вам не стоит нас учить. Лучше давайте прямые ответы на прямые вопроса. Вам ведь нечего скрывать, не так ли?»
«Да».
«Вот и отлично. Вы сказали, что очень устали и хотели немного отдохнуть?»
«Да. Закон ведь это не запрещает?»
«Вы сами поставили себе этот диагноз и сами прописали лекарство?»
«Да. Я не вижу здесь нарушения закона».
«Поверьте, мы гораздо лучше вас знаем законы. А теперь ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: не кажется ли вам странным, что вы решили отдохнуть как раз в тот момент, когда мы напали на ваш след? И почему вы не могли отдохнуть дома, вместе с женой и детьми?»
«Вряд ли бы это принесло пользу».
«Что вы хотите этим сказать?»
«Мое состояние беспокоило их, а это в свою очередь беспокоило меня. Это был магический круг, и, пытаясь посвятить в свои проблемы семью, я только ухудшал положение. Чем хуже я себя чувствовал, тем хуже сказывалась на мне их тревога. В конце концов я решил, что единственным правильным решением будет отдохнуть где-нибудь в мирном спокойном местечке, не посвящая в это семью».
«Например, в таком местечке, как Бельстон?»
«Раз я уехал из дому, мне надо было куда-то двигаться и где-то остановиться, не так ли? Я мог поехать куда угодно, и я выбрал это городок».
«Вы сами сказали, что могли ехать куда угодно. Страна большая, но всё-таки вы выбрали именно Бельстон. Как вы можете это объяснить?»
«Да никак. Просто выбрал, и все…»
Возможно, именно здесь он сорвется, начнет кричать, и они обменяются многозначительными взглядами, давая друг другу понять, что жертва наконец-то загнана в угол. Он будет изо всех сил стараться доказать свою невиновность, а на самом деле лишь подтвердит все их догадки.
«Я не могу сказать, почему я поехал именно туда. Я находился на грани нервного срыва и просто не мог рассуждать логически. Я двигался, куда глаза глядят, считая, что эта поездка поможет мне. То, что я оказался в Бельстоне, — не более чем случайность».
«Так и никак иначе?»
«Да».
«Вы совершенно случайно приехали именно в Бельстон?»
«Совершенно верно».
«Вы вполне в этом уверены?»
«Да».
Далее последует волчья улыбка.
«Когда вы уезжали из дома, то сказали жене, что едете именно в Бельстон».
«Неужели?»
Торопливое, лихорадочное обдумывание ответа.
«Неужели она так сказала? Наверное, она ошиблась…»
«Ваши дети тоже слышали это».
Молчание.
«Они что, тоже ошиблись, а? Неужели все трое ошиблись совершенно одинаково?»
«Возможно, я действительно говорил что-то подобное. Я совершенно не помню этого. Возможно, название этого города сидело у меня в голове, и я произнёс его, не думая».
«И таким образом, вы отправились в Богом забытый уголок, про существование которого вряд ли подозревает большинство ваших соседей. А вот именно вы о нем знали. Вы сами только что сказали, что это название сидело у вас в голове. И как же оно пришло вам в голову? Как вы узнали о существовании этого места?»
«Не знаю».
«Насколько нам известно, оно не является вашей родиной, вы никогда здесь не жили и женились совсем в другом месте. Ваша жена родом тоже не отсюда. Таким образом, у вас с этим местом нет ничего общего. Так что же побудило вас поехать именно сюда?»
«Я вам уже несколько раз повторил: я совершенно не знаю, почему я поехал именно в этот город».
«В таком случае, почему вы лгали об этой поездке?»
«Я никому не говорил никакой лжи. Я сообщил об отъезде только своей жене. Вы сами это только что сказали».
«Не берите в голову, что мы говорили. Подумайте лучше о своих словах. Вы сказали Маркхэму, что у ваших родственников стряслись какие-то неприятности, а вашей жене про это ни словом не обмолвились. Жене вы сказали, что едете в Бельстон в командировку, но ваше руководство это полностью отрицает. Вы сказали шоферу такси и владельцу магазина, что ищете место для фабрики, а на самом деле болтались, по вашим собственным словам, без всякого дела».
«Я не хотел, чтобы Маркхэм знал о том, что я устал».
«А почему вы этого не хотели?»
«Я не хотел, чтобы он подумал, что я выбился из ритма. Я не хотел демонстрировать свою слабость».
«Согласитесь, что это звучит не слишком убедительно. Вполне нормально, когда служащий признается, что устал и что ему нужен отдых. Как правило, ему этот отдых предоставляют. Только за этот год десять процентов персонала вашего учреждения воспользовались таким внеочередным отдыхом. Почему вы вдруг решили, что станете исключением?»
Молчание.
«А как вы прокомментируете сказку, которую рассказали своей жене? Мужчины, как правило, не лгут симпатичным женам без основательных к тому причин».
«Дороти и так уже была чересчур взволнована моим состоянием. Я не хотел усугублять ее беспокойство».
«Хорошо. Значит, вы поехали в Бельстон искать место для фабрики — или, по крайней мере, сказали, что ищете. У нас есть два свидетеля на этот счёт. Вы действительно хотели завести собственное дело? И что за производство вы хотели там организовать? Почему вы выбрали Бельстон, где нет даже железной дороги?»
«Эти люди ошиблись».
«Что, оба сразу?»
«Да».
«Неужели они страдают такими же галлюцинациями, как ваша жена и дети? Странно, почему это все окружающие вас не понимают или понимают совершенно неправильно?»
Ответа нет.
«Медицинская экспертиза показала, что девушка была убита ударом тяжелого тупого предмета. Из всех, кого мы подозревали, вы являетесь единственным, у кого была такая возможность. Мотивы, судя по всему, тоже. Преступление было совершено двадцать лет назад, за это время вы успели сделаться любящим отцом, примерным мужем и благонадежным гражданином. Вы стали прямо-таки образцом респектабельности».
Молчание.
«Согласитесь, странное совпадение: ваша усталость проявилась как раз в тот момент, когда история с убийством внезапно выплыла наружу. И ещё большее совпадение — вы почти сразу же, неожиданно для окружающих и втайне от семьи взяли на работе кратковременный отпуск. И куда же вы поехали? В Бельстон, на место убийства!»
Молчание.
«Хватит валять дурака, Брансон! Мы и так уже потеряли достаточно времени. Давайте посмотрим фактам в лицо. Новость о находке тела заставила вас перепугаться, поскольку к тому были вполне основательные причины. Вы решили проверить все на месте и выяснить, напала ли полиция на чей-нибудь след, а если напала, то на чей? Пока вы этого не сделали, вам не спалось».
Молчание.
«Мистер Брансон, вы достаточно выдали себя сами, поэтому имеющиеся улики удовлетворят любого судью. Ваша единственная надежда — чистосердечное признание. По крайней мере, это может спасти вашу жизнь».
Тишина, пристальный взгляд, потом небрежный взмах руки.
«Уведите его. Пусть посидит и поразмышляет в одиночестве, пока сюда не прибудет его адвокат».
Брансону не составило труда представить себе этот ужасный диалог, в котором ему была предназначена роль загнанной в угол крысы. Неужели все будет именно так? Когда он подумал об этом, его прошиб холодный пот, а сердце забилось, подобно обезглавленной курице под топором мясника.
Но к тому времени, как автобус достиг Хенбери, это неприятное чувство прошло. Он сумел убедить себя в том, что праздное предчувствие и реальность — совершенно разные вещи. Будущее может находиться в руках Господа, но не в слишком живом воображении, а худшие предчувствия не обязаны сбываться. Если же они и сбудутся, то в своё время и никак не раньше.
Брансон довольно быстро нашёл редакцию «Хенбери газетт», которая располагалась буквально в нескольких ярдах от отеля, где он остановился. Войдя в редакционный вестибюль, он спросил худого юношу с болезненного цвета лицом, уныло сидящего за прилавком:
— У вас есть старые номера газет?
— Смотря насколько старые.
— За последние недели.
— Пожалуйста. Сколько вам нужно?
— Дайте мне, пожалуйста, дюжину, — сказал Брансон, немного подумав.
— Вы хотите двенадцать экземпляров последнего номера?
— Нет. Я хочу последние двенадцать номеров, по одному экземпляру каждый.
Парень хмыкнул, но подобрал номера, свернул их в рулон и перевязал веревкой. Брансон расплатился и возвратился к себе в номер. Он закрыл дверь, сел за стол у окна и начал изучать газеты, страница за страницей, колонка за колонкой, не пропуская ничего.
Газета была еженедельной, то есть эти двенадцать номеров охватывали период в последние три месяца. Они сообщали о пожаре и нескольких ограблениях, о кражах машин, одном самоубийстве где-то за городом и о перестрелке по пьяному делу, но ничего экстраординарного в Хенбери, Бельстоне и их окрестностях за последние месяцы не произошло.
Это могло иметь два объяснения. Шофер мог рассказывать о преступлении, совершенном в совсем другом месте. Такой оборот событий порождал у Брансона надежду, что его собственный грех имеет шанс остаться нераскрытым.
С другой стороны, рассказанная шофером история вполне могла оказаться чистой правдой, без всяких ошибок, и просто произойти гораздо раньше. Правда, тот парень имел такой вид, будто пережил все это совсем недавно: несколько дней или в крайнем случае неделю назад. Из подслушанной истории определенно следовало, что все это рассказывается по живым следам.
У Брансона закружилась голова. До этого момента он считал, что у властей было ещё слишком мало времени, чтобы выследить его. Но если останки Элайн были обнаружены более трех месяцев назад, то полиция вполне может уже висеть у него на пятках. Вполне возможно, что в этот момент они уже дотошно расспрашивают несчастную Дороти.
«Куда, говорите, он поехал? В Бельстон? А где это? Джо, попробую связаться с тамошней полицией. Скажи им, что надо задержать человека по фамилии Брансон. Передай им все приметы. Если это не ложный след, то его следует взять немедленно».
Брансон сидел в своем номере, борясь с сомнениями. С того момента как он услышал разговор в буфете, он то и дело ударялся в панику. И вот теперь он пытался не поддаться ей в очередной раз. В его воображении уже звучали голоса полицейских, переговаривающихся с Бельстоном или Хенбери и сообщающих его приметы для ареста. День или два назад от одной такой мысли Брансон бросился бы наутек и без оглядки — но не сейчас. Он просидит здесь до утра и попробует ещё раз проанализировать создавшуюся ситуацию.
Ему просто необходимо дождаться здесь утра, так как редакция «Хенбери газетт» сейчас уже наверняка закрыта, то есть более старые номера газеты он не сможет получить до завтрашнего утра. Та часть его мозга, которая боролась с паникой, убеждала: надо трезво оценить ситуацию и не уезжать отсюда, пока не удастся окончательно убедиться в том, что его ищут — либо не ищут, а преступление так и осталось похоронено навечно. Для такой цели можно и рисковать.
Бросив газеты в урну, он вернулся в кресло, потёр подбородок и решил, что перед обедом стоит побриться. Брансон открыл свой чемодан и уставился в него о подозрением. Вещи были все так же аккуратно уложены, ничего не пропало. С самого отъезда он был очень аккуратен с их упаковкой и, подобно всем людям такого склада, мог с первого взгляда определить, заглядывал ли в его чемодан посторонний. Вещи лежали почти, но не совсем так, как он их уложил. Брансону вдруг показалось, что кто-то опорожнил чемодан, а потом заново сложил все на место.
Он не был в этом уверен на все сто процентов, но все равно это походило на тщательный и грамотный обыск. И что же они искали? При данных обстоятельствах можно было дать только один ответ: они искали доказательства. Вор не стал бы столь аккуратно паковать чемодан снова. Скорее всего, он просто бы разбросал вещи по всему номеру, срывая свою злость на то, что ничего ценного в чемодане не оказалось. Только официальные органы должны были стараться скрыть своё деяние.
Он проверил замки на предмет взлома, но замки чемодана работали легко и четко. Может быть, он всё-таки ошибся? Что, если чемодан просто растрясло в дороге и лежащие в нем вещи слегка сдвинулись со своих мест? Или же полиция Хенбери уже начала действовать?
В течение последующих нескольких минут он тщательно осмотрел комнату, пытаясь найти либо окурок, небрежно сброшенный табачный пепел, либо что-нибудь в этом роде, свидетельствующее о пребывании в номере непрошеных гостей, но ничего подобного не нашёл. Ни кровать, ни платяной шкаф не носили никаких признаков обыска. Словом, опасения не имели никаких доказательств — если не считать, что запасной галстук в чемодане был сложен слева направо, а не наоборот, а пара воротничков лежала кончиками вперёд, а не назад.
Брансон боком подошел к окну и, скрываясь за занавеской, долго наблюдал за улицей перед отелем, пытаясь понять, находится ли его жилище под наблюдением. Но это тоже ни к чему не привело. Прохожих было много, но, насколько ему удалось заметить, никто из них не прошёл в течение этих двадцати минут мимо отеля дважды и никто не проявил к этому зданию повышенного интереса.
Конечно, если какие-то сотрудники государственных служб наблюдают за отелем, им не обязательно шляться снаружи. Они вполне могут находиться в самом отеле, сидеть в холле с невинным видом ожидающего человека или болтаться в баре, изображая отдыхающего клерка. Не выдержав, Брансон решил спуститься вниз и самому глянуть, что там происходит. Но единственными посетителями фойе были две молодящиеся леди, которые что-то оживленно обсуждали. Ни одна из них не походила на полицейского сыщика. За стойкой сидел дежурный — очень тощий парень, наверное, способный весь вместиться в одну штанину полицейских брюк. Брансон подошел к нему:
— В мое отсутствие меня никто не спрашивал?
— Нет, мистер Брансон.
— А кому-нибудь показывали мою комнату?
— Насколько я знаю, нет.
— Хм…
— У вас что-нибудь не в порядке? — спросил клерк, подняв глаза.
— Ничего особенного. Просто у меня такое ощущение, что кто-то побывал в моей комнате.
— Что-нибудь продало? — спросил клерк, напрягаясь в предчувствии неприятностей.
— Нет, нет, ничего.
Служащий заметно расслабился.
— Может быть, это просто была уборщица?
— Вполне возможно.
Брансон в растерянности опустил глаза. Перед его носом оказалась раскрытая гостиничная книга. Она была развернута в сторону дежурного, но Брансон мог вполне четко разобрать последнюю запись. То, что она была вверх ногами, вызвало лишь небольшую задержку в прочтении. И вот теперь он растерянно уставился на книгу, в то время как мозг переваривал страшное сообщение.
— Спасибо, — поблагодарил он клерка.
Быстро поднявшись наверх, Брансон закрылся в своем номере и сел на кровать, судорожно сжимая и разжимая пальцы и пытаясь представить сколько в этом мире может существовать Рирдонов? Наверное, тысяч шесть или семь, может быть, даже десять или больше. В принципе, долговязый шпик с острыми глазами, встреченный им в институте, не обязательно должен быть Джозефом. Он вполне может зваться Дадли, или Мортимером, или ещё как-нибудь, только не Джозефом…
И все равно это было чересчур неприятное совпадение. Точно так же, как случайная встреча с ним на станции перед самым отъездом. А также известие о том, что его чемодан был подвергнут обыску сразу же после того, как этот Рирдон прибыл в отель.
Какое-то время Брансон размышлял, не оплатить ли счёт и уехать. Не уехать совсем из города, а перебраться куда-нибудь в пригород и провести ночь там. Конечно же, это будет не просто. В Хенбери есть всего два отеля, а ходить по улицам в поисках дома, где можно снять жилье, сейчас уже слишком поздно.
Существовала и другая альтернатива, с которой он поиграл, как загнанная крыса с мыслью самой атаковать терьера. Он может пойти в тринадцатую комнату, постучать в дверь и встретиться лицом к лицу с Рирдоном. Если этот парень окажется ему незнаком, то можно будет успокоится.
«Извините, я ошибся комнатой».
Но если это действительно окажется тот самый Рирдон, то у Брансона будет наготове несколько вопросов, которые он ему задаст, как только откроется дверь.
«Какого черта ты здесь делаешь? На каком основании ты меня преследуешь?»
Да, эта может сработать. Рирдон не сумеет обвинить его в чем-либо, не имея надежных доказательств. Ведь если бы такие доказательства существовали, то Брансон был бы уже арестован. А если ему до сих пор не предъявили обвинения, значит, улик против него не хватает. Это дает некоторое преимущество, хотя и временное.
Преисполненный решимости, он вышел в коридор, двинулся к двери с номером тринадцать и решительно постучал в нее. Он был в полной готовности закатить сцену, как только в дверях покажется знакомое лицо. Но ответа не было. Брансон постучал ещё, на этот раз более громко и нетерпеливо. Ни звука. Он приложил ухо к замочной скважине — в номере царила тишина. Ещё одна попытка достучаться тоже ни к чему не привела, за дверью не было слышно ни звука. Судя по всему, в тринадцатом номере действительно никого не было. Брансон попробовал толкнуть дверь, но она была заперта на ключ.
В конце коридора послышались шаги. Брансон торопливо метнулся к своей комнате и нырнул в нее, оставив дверь слегка приоткрытой, а сам стал наблюдать за коридором через сохранившуюся щель. Крупный мужчина с большим животом прошёл мимо тринадцатого номера и проследовал к выходу. Брансон запер свою дверь, сел на кровати и стал задумчиво смотреть на чемодан.
В конце концов он подставил под ручку двери стул (для большей безопасности), отошел к окну и начал изучать улицу напротив отеля, стараясь всё-таки обнаружить соглядатая — если он там, конечно, есть. Но ничего подозрительного увидеть не удалось, и в итоге Брансон решил лечь спать. Увы, с таким же успехом он мог всю ночь бродить по улице, результат оказался бы тем же самым — уснуть ему не удалось. Он ощутил тоску по Дороти и детям, представлял их в мыслях, пытался догадаться, что они сейчас делают и, прикинуть, когда снова увидит их. Несколько часов он лежал, находясь в каком-то странном состояний, которое можно было определить как нечто среднее между бодрствованием и полубессознательной дремотой. Иногда Брансон погружался в царство кошмарных снов, но малейший посторонний звук из окна заставлял его тотчас всплывать наверх. К рассвету его глаза опухли и стали слезиться, а сам он ощущал себя совершенно разбитым.
В восемь тридцать утра он был уже в редакции «Хенбери газетт», которая только что успела открыться. В отель Брансон приволок огромную кипу газет, положил их к себе в номер и спустился завтракать. В кафетерии было около дюжины людей, которые ели и мирно общались друг с другом, — среди них не оказалось никого, кто показался бы ему хоть слегка знакомым. Брансон только подумал, что всех их вполне можно было бы назвать Рирдонами — и клерка, и крупного мужчину, и даже обоих старых дев.
Покончив с завтраком, он поспешил к себе в номер, чтобы быстренько просмотреть все газеты. По газетам он вернулся на год назад, но нигде не упоминалось о его преступлении, и ни в одном номере не было ни слова про находку костей под корнями подмытого дерева. Может быть, полиция по известным только ей причинам решила не давать сообщение в прессу? Но столь долгое молчание тоже казалось маловероятным. А может быть, все это произошло больше года назад и упоминание о происшествии есть в более старых газетах? Или все же шофер говорил о похожем, но другом преступлении?
Брансон все ещё считал, что должен узнать все точно, но не хотел испытывать судьбу методами, которыми этого можно будет добиться. В голову шёл только один способ узнать всю правду. Это будет исключительно опасный ход, он даже не был уверен, хватит ли у него смелости пойти на такой шаг. Это будет все равно, что сунуть голову в пасть льву. Идея же была абсолютно проста — он должен пойти в полицию и прямо спросить, в чем его подозревают.
Но сможет ли Брансон улизнуть от них, если появится там под чужим именем и придумает какую-нибудь правдоподобную историю? Ну, например, он может представиться писателем, который пишет детективные истории и просит у полиции консультаций по какому-нибудь поводу. Например, ему требуются сведения по делу об убийстве. Элайн Лафарк… Нет, это уже слишком! Он хорошо мог представить реакцию полиции на такой поступок.
Так, а каким образом вы про это узнали? В газетах об этой истории ничего не сообщалось! А откуда вам известно имя жертвы и много такого, о чем мы сами ещё не знаем? Нам кажется, мистер, что вы слишком хорошо осведомлены об этом деле, чтобы это не сказалось на вашем здоровье. Только один человек может знать такие подробности — тот, кто сам совершил убийство.
Затем они задержат Брансона в качестве подозреваемого, довольно скоро установят его настоящее имя, и вот тогда земля вспыхнет у него под ногами. Нет, слишком рискованно и столь же глупо.
А что, если позвонить им по телефону-автомату? Это идея. Они не смогут сразу же схватить человека, который находится от них на расстоянии нескольких миль, на другом конце медного провода, как бы они того ни хотели. Точно так же они не смогут проследить, откуда он звонит, — если, конечно, Брансон не будет затягивать разговор. Да, постепенно он начал обучаться тем трюкам, которые используют скрывающиеся от закона субъекты. Надо сказать, у них должна быть чертовски трудная жизнь!
Телефонная будка около автобусной станции представляла собой идеальное место для выполнения его плана. Самая лучшая тактика — узнать, когда отходят автобусы, и сделать звонок перед отправлением двух-трех машин в разные стороны. Как только полиция бросится в погоню за всеми сразу, он спокойно вернется к себе в отель. Без сомнения, полиция догонит все автобусы, но никого задержать не сможет, так как у них не будет даже описания преступника.
Отлично, он так и сделает. Может, хотя бы на этот раз ему улыбнется удача и он узнает что-нибудь действительно важное. К примеру, если он скажет дежурному по участку, что знает кое-что о тех костях, которые нашли под деревом у дороги, а в ответ на это дежурный заинтересуется, начнет задавать вопросы, попросит подождать детектива, это будет значить, что случилось самое худшее — его преступление обнаружено и полиция ищет след.
Продумав все свои действия до мельчайших подробностей, Брансон решил, что нет смысла оттягивать выполнение операции, и отправился на станцию — предварительно убедившись, что дверь номера и чемодан надежно закрыты. Он бодро шагал по коридору, когда дверь тринадцатого номера распахнулась прямо перед его носом и из нее вывалился Рирдон.
Даже не изобразив удивления, Рирдон воскликнул:
— Ого, вот так встреча…
Он хотел сказать ещё что-то, но не успел — Брансон тут же заехал ему кулаком по зубам, вложив в удар всю свою силу. Это был очень сильный удар: Рирдон сразу же полетел обратно в комнату.
В отчаянной ярости Брансон бросился за ним вслед и нанёс ещё один удар, на этот раз в подбородок. Такой хук мог бы свалить с ног человека намного более тяжелого и здорового, чем Рирдон. Но, несмотря на свою худобу, Рирдон оказался весьма крепким малым. Хотя нападение оказалось для него совершенно неожиданным, он сумел удержаться на ногах, развернулся, взмахнул руками и попробовал сгруппироваться.
Брансон решил полностью использовать своё преимущество и не дать Рирдону никакой возможности сопротивляться. Ярость породила в нем такую силу, о существовании которой он и не подозревал. Отскочив в сторону, нанёс противнику ещё один сильный удар по горлу. Рирдон издал хриплый, кашляющий звук и начал падать, поднеся руки к лицу. Судя по всему, он хотел что-то сказать — но не мог.
Брансон нанёс ему ещё три удара, прежде чем Рирдон упал — упал не резко, а тихо и спокойно, как лишенный человека костюм. Да, он был крепким мужчиной, и чтобы добиться такого результата, Брансону пришлось выложиться не на шутку. Тяжело дыша, ученый склонился над поверженным противником, а затем обернулся назад и заметил, что дверь в номер широко раскрыта. Он подошел к двери и выглянул в коридор. Ни души. Никто не слышал шума короткой схватки, никто не поднял тревогу. Тщательно заперев дверь, Брансон вернулся к лежащему на полу телу.
Стоя над Рирдоном и глядя на него, он задумчиво потирал костяшки пальцев. Внутри все дрожало от возбуждения, а нервы были натянуты, как стальные струны.
«Этот парень слишком упорен, — подумал он. — Было бы полным безумием не воспользоваться создавшейся ситуацией, чтобы стряхнуть его с хвоста так, чтобы они вообще потеряли его след».
Да, сейчас у него была отличная возможность избавиться от Рирдона навсегда. Человека можно казнить за убийство только один раз. Они не смогут посадить его на электрический стул дважды. И в то же время мысль о том, что надо убить Рирдона, никак не могла уложиться в голове Брансона. Он просто не мог сделать это настолько хладнокровно, даже если бы ему заплатили миллион долларов. При наличии какого-то количества времени для самоанализа можно было бы попробовать разбудить в себе убийцу, но как раз времени-то у него не было совсем.
Рирдон лежал на полу вполоборота, подогнув под себя руку. Пиджак его расстегнулся и под мышкой была видна кобура, из которой торчала рукоять пистолета. Брансон задумчиво посмотрел на пистолет, но трогать его не стал.
Он нагнулся к чемодану Рирдона и открыл крышку. Внутри находилось с полдюжины наручников, два галстука и прочие необходимые в путешествии вещи. Брансон связал руки и ноги Рирдона галстуком, для верности добавил наручники и вбил в рот кляп. К тому времени, как работа была закончена, Рирдон начал сопеть и потихоньку приходить в себя.
Брансом быстренько обыскал свою жертву, нашёл бумажник и решил внимательнее изучить его содержимое. Бумажные деньги, пара не представляющих интереса писем, несколько расписок, сложенный вчетверо страховой полис на машину. В другом отделении лежало несколько почтовых марок, а в кармашке под целлулоидом на другой стороне бумажника покоилась упакованная в пластик продолговатая карточка. Брансон взглянул на карточку, и волосы у него встали дыбом. На карточке помимо портрета владельца был вытиснен орел, серийный номер и надпись:
Во имя всего святого, что общего у военной разведки с обыкновенным убийством? Брансон был ошарашен. Единственное объяснение, пришедшее ему в голову, — причастность убийцы к сверхсекретным правительственным разработкам. Впрочем, это тоже казалось чрезвычайно маловероятным. Насколько он знал, полиция никогда не отдавала никому свои дела, кто бы ни был в них замешан.
Но что теперь ни говори, ищейка на некоторое время выведена из строя. С этого момента все зависело от того, насколько быстро Брансон сможет исчезнуть из зоны ее досягаемости. Положив бумажник на место, он затащил Рирдона под кровать и опять выглянул в коридор. Там все ещё никого но было.
Брансон вышел из комнаты номер тринадцать и аккуратно захлопнул за собой дверь. Замок негромко щелкнул у него за спиной.
После этого он заскочил в свою комнату, схватил чемодан, быстро оглядел номер и убедился, что ничего не оставил. Опустившись в фойе, он оплатил счёт за постой. Сегодняшний дежурный шевелился так медленно, будто нарочно хотел испытать терпение постояльца. Пока клерк возился с бумагами, Брансон оглядывал фойе на случай присутствия ещё какой-нибудь ищейки и со страхом ожидал, что вот-вот наверху будет обнаружен узник тринадцатого номера… Взяв счёт, он торопливо расплатился, буквально выскочил на улицу и быстрым шагом направился к автобусной станции. Увы, оказалось, что в ближайшие пятьдесят минут не отходит ни один автобус. Тогда Брансон отправился на вокзал. Но и там в ближайшие полтора часа не появлялось ни одного поезда.
Это означало непредвиденную и нежелательную задержку. Инстинкт преследуемого подсказал ему, что не стоит задерживаться в Хенбери ни на минуту дольше необходимого. На время он оставил идею звонка в полицию. Можно будет сделать его из любого места, даже отстоящего отсюда на тысячу миль. В принципе, звонок издалека будет даже более осмысленным.
Теперь главной его задачей было выбраться из города до того, как Рирдон высвободится и власти перекроют все выезды. Брансон решил отправиться пешком по пути того автобуса, который должен будет выйти из города первым. Автобус подберет его в четырех или пяти милях от окраины и таким образом позволит избежать облавы — даже если в ближайшие пятьдесят минут Рирдон сумеет высвободиться и поднять шум. Естественно, первым делом власти отправят патрули на автобусную и железнодорожную станции, а также опросят шоферов такси и водителей грузовиков.
Брансон быстрым деловым шагом двигался вдоль дороги по направлению к окраине, думая только о том, что до конца дня надо будет позвонить Дороти и узнать, как чувствуют себя она и дети. Кроме того, он выяснит, не интересовался ли кто-нибудь его местопребыванием.
И опять сказалось отсутствие у Брансона опыта преступника: ему и в голову не пришло украсть машину и быстренько исчезнуть на ней из городка. В первом же большом городе он мог бы украсть другую машину — и так далее. Но за всю свою жизнь он совершил кражу только один раз, в возрасте шести лет, и предметом этой кражи было большое яблоко.
С другое стороны, если дела обстояли так, как он предполагал, то именно отсутствие опыта давало ему существенное преимущество. С точки зрения полиции все закоренелые преступники действуют чрезвычайно похоже, на каждый шаг сыщиков у них существуют совершенно определённые контрмеры. А вот дилетанты и новички, напротив, чрезвычайно непредсказуемы. Закоренелый рецидивист был бы уже далеко, мчась на чужой машине, неопытный же преступник вместо этого мог сотворить все, что угодно, — вплоть до попытки совершенно незаметного бегства пешком. Вот так Брансон и поступил.
Поначалу ему серьезно повезло. Минут через двадцать его обогнал изрядно помятый, фыркающий «седан». Машина остановилась сама, и шофер радушно предложил его подвезти. Брансон принял предложение, залез в машину и устроился рядом с краснолицым водителем, честно сообщив ему, что просто идет по дороге, дабы убить время и рассчитывает сесть на автобус, когда тот его догонит.
— А куда ты направляешься-то! — полюбопытствовал краснолицый.
— Да в любой большой город, — ответил Брансон, похлопав по своему чемодану, чтобы привлечь к нему внимание шофера. — Я хожу по домам.
— А что продаешь?
— Страховку.
Неужели это никогда не кончится: вопросы и необходимость быстро придумывать к ним подходящие ответы?
— Гнилое дело, — заметил краснолицый с полным отсутствием такта. — Однажды мою жену тоже почти уговорили купить такую штуку. Точно тебе говорю! Я-то ей, конечно, сказал: «Только попробуй! Почему ты хочешь, чтобы я мёртвый стоил больше, чем живой?» Говорю же, гнилое это дело — заинтересовать бабу трупом! В этом мире и так достаточно неприятностей, чтобы предлагать кому-нибудь сорвать банк за то, что другой парень сыграет в ящик.
— Я распространяю страховки против пожаров и ограблений, — попробовал успокоить его Брансон.
— Ну, это совсем другое дело, мистер. В этом ещё имеется свой смысл. Вот у моего дяди из Дикейтора сеновал полыхнул прямо как вулкан. Дядя вообще-то скряга, а тут столько потерял сразу. Я всегда ему говорил…
Шофер продолжал болтать, пока «седан» кряхтел, подпрыгивал на ухабах и пожирал милю за милей. Шофер успел перечислить и описать в деталях все большие пожары в этом регионе за последние сорок лет и кончил заключением, что страховка от пожаров — это дело стоящее, а вот страховка против ограблении — это не дело, потому что в наших местах очень мало проходимцев.
— Это ты лучше попытай счастья где-нибудь в другом месте, — посоветовал он. — У нас даже жулики не задерживаются надолго.
— Должно быть, хорошо жить в таком уголке, — предположил Брансон. — А как насчет убийств? Такое у вас бывает?
— Да, случается. Но чаще всего из-за баб или спиртного. Вот только что копы раскрыли одно из таких дел.
— Это какое же! — навострил уши Брансон, рассчитывая хоть теперь услышать что-нибудь стоящее.
— Да это случилось лет восемь-десять назад, — охотно ответил краснолицый. — Старика Джефа Боткинса нашли здорово избитым. Он так и умер, ничего не сказав. Полиция искала одного сезонника, но его и след простыл. Так и не нашли.
— А что с той девочкой, которую обнаружили под деревом у дороги?
Краснолицый тут же переключил все своё внимание с шоссе на Брансона.
— Какой девочки?
— Может быть, все это, конечно, только слухи, — как можно более безразлично ответил Брансон. — Просто насколько дней назад я слышал, как два парня говорили, что где-то возле Бельстона нашли под деревом скелет девушки.
— Это когда же?
— Да я не знаю. Может быть, неделю назад, а может — насколько месяцев. Похоже было, что парень говорит о чем-то, что случилось совсем недавно.
— Выдумал он все это, — определенно заявил краснолицый.
— Может быть, и так.
— Если бы у нас такое произошло, известие разлетелось бы по округе на добрую сотню миль, как степной пожар, — заверил водитель. — В этих местах любят поговорить. Во всяком случае, я бы уж точно об этом услышал!
— А так вы ни о чем не слышали?
— Нет, мистер. Вы, наверное, просто что-то не так поняли из разговора того парня.
В это время машина въехала в городок — поменьше, чем Хенбери, но побольше, чем Бельстон. Краснолицый шофер взглянул на пассажира:
— Ну, как тебе местечко?
— Вполне подойдет, если дальше не едете.
— Я могу провезти ещё около сорока миль. Но тогда тебе останется ещё миль двадцать, чтобы добраться до ближайшего города.
— Наверное, мне лучше поехать с вами. Может быть, там мне повезёт и кто-нибудь подбросит дальше.
— Ты думаешь, что здесь ничего заработать не удастся?
— Сказать по правде, я очень устал от маленьких городков. Я думаю, мне лучше добраться до большого города.
— Не могу тебя за это судить, — ухмыльнулся краснолицый. — А что, ваша контора вас машинами не снабжает?
— Снабжает, но я оставил свою дома, жене.
— А у нее есть на тебя страховка?
— Конечно, есть.
— Женщины! — презрительно воскликнул шофер, наклонившись вперёд. — Им лишь бы что-нибудь хапнуть. Все заберут, что мужчина имеет.
Он замолчал, покусывая нижнюю губу, и, пока машина тряслась через весь город, более не проронил ни слова. Увеличивающееся расстояние от Хенбери вполне устраивало Брансона, который считал: чем дальше, тем лучше.
Шофер продолжал молчать, очевидно, раздосадованный жадностью слабого пола. Они отъехали от города миль тридцать, и до цели путешествия краснолицего оставалось всего десять миль. В этом месте дорога выходила на прямое широкое шоссе, на котором впереди маячили две машины. Когда «седан» приблизился к ним, от одной из машин отделилась фигура в форме и встала посередине дороги. Это был патрульный полицейский, который поднял руку, приказывая машине остановиться.
Один из стоящих на обочине автомобилей зафырчал и двинулся с места, в то время как «седан» свернул к обочине.
— Ну и что теперь? — буркнул себе под нос краснолицый.
Рядом с первым патрульным появился второй. Они подходили к «седану» осторожно, с двух сторон, всем своим видом выдавая, что их больше интересуют пассажиры, а не машина.
Заглянув внутрь машины, тот полицейский, который был повыше, спросил:
— А, привет, Вильмер. Как делишки?
— Так себе, — ответствовал краснолицый, не выразив особой радости. — И какого рожна вам надо на этот раз?
— Не суетись, Вильмер, — посоветовал другой. — Мы кое-что ищем, — он сделал жест в сторону Брансона. — А это что за парень?
— А вам-то что?
— Он едет с тобой, не так ли?
— Как видишь. Ну и что с того?
— Слушай, Вильмер, давай-ка будь разумным, а? Я — не твоя жена, так что попридержи язык и ответь нам на пару вопросов. Где ты откопал этого парня?
— Я подобрал его на окраине Хенбери, — признался краснолицый.
— Подобрал, да? — патрульный с интересом посмотрел на Брансона, то же сделал и его напарник. — Мистер, вы слишком подходите под описание человека, которого мы ищем. Как вас зовут?
— Картер.
— И чем вы занимаетесь?
— Я страховой агент.
— Это так, — подтвердил краснолицый, радуясь тому, что он тоже что-то может сказать. — Мы с ним об этом говорили. Я рассказал ему, как тот ханыга чуть было не уговорил мою Мейзи поставить на мои косточки.
— Значит, Картер? — задумчиво произнёс первый патрульный, не обращая внимания на болтовню краснолицего. — А как ваше имя?
— Люциус, — автоматически ответил Брансон, совершенно не понимая, из какого закоулка памяти выскочило это имя.
Эти данные поколебали уверенность допрашивающих. Они переглянулись и вновь принялись рассматривать Брансона — очевидно, сравнивая его вид с описанием, полученным по радио.
— И что вы делали в Хенбери?
— Продавал страховки, — криво улыбнулся Брансон. — Точнее, пробовал этим заняться.
В последнее время у него уже очень хорошо получалось вранье. Оказывается, для этого надо было просто держать себя в руках, да ещё немного попрактиковаться. Но все же он здорово сожалел о новом занятии: по своей природе Брансон ненавидел ложь.
— У вас есть какие-нибудь документы? — спросил тот полицейский, что был пониже ростом.
— Думаю, что нет. В смысле, нет с собой. Я оставил все документы дома.
— И ни в чемодане, ни в бумажнике? Никаких писем, карточек, счетов и страховок?
— Извините, нет.
— Весьма странно для человека, который находится в пути, да ещё и по работе. Никаких бумаг на его имя, — низенький полицейский поджал губы и бросил многозначительный взгляд на своего напарника. — Я думаю, вам лучше выйти из этой машины, мистер Картер, — сказал он, открывая дверцу и делая властный жест рукой. — Нам хотелось бы получше познакомиться с вами и с вашими вещами.
Брансон вылез из машины. В голове его билась мысль: «Ну вот, это случилось!» Краснолицый, нахмурившись, сидел за рулем. Коротышка-патрульный вытащил из машины чемодан и раскрыл его прямо на дороге, в то время как высокий стоял в нескольких ярдах за спиной Брансона, держа руку на рукояти пистолета. Бежать бесполезно. Полицейский всадит ему пулю в спину, не успеет он преодолеть и пяти ярдов.
— Ваш бумажник пожалуйста.
Брансон протянул свой бумажник. Патрульный тщательно осмотрел его содержимое и расплылся в довольной улыбке.
— Люциус Картер, жди больше! Это и есть тот парень, Ричард Брансон! — Он махнул рукой краснолицему. — Поехал отсюда!
Краснолицый со злостью захлопнул дверцу и заорал в открытое окно:
— Раскомандовались тут! Это моя машина! Я купил ее на свои денежки! И как налогоплательщик я могу…
Высокий патрульный наклонился к окну и сказал прямо в лицо краснолицему — очень медленно и очень тихо:
— Двигай отсюда, Вильмер… Ты уже большой и умный мальчик… Ну!
Краснолицый одарил Брансона и полицейских убийственным взглядом, нажал на газ, обдав их всех клубом пыли и бензина.
— Садитесь в машину, мистер, — сказал коротышка, указывая Брансону на патрульный автомобиль.
— В чем вы меня обвиняете? Я хотел бы это знать!
— Вам все расскажут в участке, — отрезал патрульный. — Мы имеем право задержать вас на двадцать четыре часа под любым предлогом. Так что успокойтесь и садитесь в машину.
Решив больше не спорить, Брансон залез в полицейскую машину. Коротышка тоже сел сзади, рядом с ним. Высокий занял место водителя, щелкнул выключателем рации и сообщил в микрофон:
— Номер девятый, Хили и Грег. Мы только что подобрали Брансона. Сейчас его привезем.
В участке их отношение к нему было по меньшей мере странным. С ним обращались бесцеремонно, но в то же время без той грубости, с которой принято относиться к людям, чья виновность очевидна. Складывалось такое впечатление, что полицейские совершенно не представляли, кто он такой — то ли похититель чертежей атомной бомбы, то ли кандидат на получение медали Конгресса. После тщательной проверки его личности, они дали ему поесть и отвели в камеру, не задавая больше никаких вопросов.
Все, что он получил в ответ на свои вопросы, заключалось в одной-единственной фразе:
— Молчите и ждите.
Рирдон прибыл через три часа. На его верхней губе белела нашлепка медицинского пластыря, больше никаких повреждений видно не было. Ему предоставили маленький кабинет, где он терпеливо ждал, пока приведут Брансона.
Оставшись один на один, они без всяких эмоций оглядели друг друга. После продолжительного молчания Рирдон сказал:
— Я полагаю, вы прекрасно понимаете, что мы можем обвинить вас в обычном нападении на человека?
— Пусть будет так, — пожал плечами Брансон.
— Почему вы это сделали? За что, черт возьми, вы набросились на меня?
— Чтобы научить вас заниматься своими делами, а не совать нос в чужие.
— Понятно. Вам не нравилось, что я все время попадался вам на глаза.
— Конечно. А кому это понравится?
— Ну, большинство людей ничего против этого не имеют, — сказал Рирдон. — А с чего бы им иметь претензии? Им нечего скрывать. А вот что скрываете вы?
— Ваша работа, вот и выясняйте.
— Именно этим я сейчас и занимаюсь. А вы не хотите мне что-нибудь сказать?
Брансон не ответил, тупо уставившись в стену. Об убийстве речи пока не шло. Это было единственной хорошей новостью. Но, может быть, Рирдон бережет самое вкусное напоследок, причмокивая своими разбитыми губами в предвкушении удовольствия? Садист, играющий с жертвой в кошки-мышки.
— Может быть, я смогу вам помочь? — продолжил Рирдон спокойно и безэмоционально. — Поверьте,
— Очень мило с вашей стороны, — ответил Брансон.
— Но очень трудно помочь, когда не знаешь, в какой именно помощи нуждается человек.
— Держи карман шире, — скривился Брансон.
Рирдон возразил:
— Это не водевиль, Брансон. Это очень серьезное дело. Вы вляпались в дурную историю, и вам требуется срочная помощь. Вы должны рассказать нам все подробности.
— Спасибо, но я способен самостоятельно уладить все свои дела.
— Сбежав от работы, дома, семьи? Это не очень-то эффективный способ.
— А вот это уж мне судить.
— И мне тоже. — Рирдон повысил голос. — Поверьте, я смогу докопаться до правды любым способом.
— До какой правды? — спросил Брансон с сарказмом. — Я всего лишь взял небольшой отпуск и оформил его как положено. Это было вполне законно, и с тех пор, насколько мне известно, закон ещё не менялся.
Рирдон глубоко вздохнул:
— Как видно, вы не хотите мне доверять. В таком случае мне придётся отвезти вас обратно. Думаю, остальные вопросы мы обсудим по дороге домой.
— Вы никуда не повезете меня, — возразил Брансон. — Нападение на человека не является таким уж серьезным преступлением.
— Данное обвинение вам ещё не предъявлено, и не будет предъявлено, — любезно сообщил Рирдон. — Это будет совсем уж последний день, когда я прибегну к помощи закона из-за удара по зубам. Вы поедете со мной совершенно добровольно, по собственному желанию, или же…
— Или же что?
— Или мне придётся официально возбудить в отношении вас дело об измене родине и разглашении государственной тайны. И вот тогда мы посмотрим, как вам это понравится.
Брансон побагровел и, наклонившись вперёд, почти прокричал:
— Я не предатель!
— А никто и не говорит, что вы предатель.
— Вы только что сами это сказали.
— Ничего подобного я ещё не сказал, — возразил Рирдон. — По крайней мере, пока. На данный момент у меня нет оснований подвергать сомнению вашу лояльность. Но я вполне могу и покривить душой. Так что учтите — чтобы выяснить, что же вы скрываете, я готов пойти на самые грязные трюки.
— Вы хотите сказать, что не остановитесь и перед ложным обвинением?
— Вы поняли совершенно правильно. Мне нельзя оставлять ни одной неиспользованной возможности.
— И в то же время вы говорите, что желаете помочь мне?
— Конечно!
— В таком случае я могу сделать только два вывода: вы либо сумасшедший, либо считаете таковым меня, — ответил Брансон.
— Насколько я могу судить, вы действительно находитесь не в лучшем душевном состоянии, — согласился Рирдон. — Если это действительно так, то я хочу знать, что с вами произошло.
— Зачем?
— Потому что вы не первый и, насколько я могу судить, не последний человек, с которым это случилось.
Брансон прищурил глаза:
— О чем это вы?
— О помешанных. Я говорю об умных и талантливых людях, поведение которых вдруг неожиданно становится чрезвычайно странным. Добавлю, что таких людей уже достаточно много. Пора с этим кончать.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, и не хочу это понимать. Если вы считаете, что человек, взявший отпуск из-за того, что ему очень нужно отдохнуть, является сумасшедшим, то у вас самого не все в порядке с психикой.
— Но вы не просто взяли отпуск.
— Да?
— Если бы вы хотели по-настоящему отдохнуть, то взяли бы с собой жену и детей.
— У меня складывается впечатление, что вы гораздо лучше меня знаете, что мне надо делать, а чего делать не надо, — сухо заметил Брансон. — И чем же, по вашему мнению, объясняется мое поведение?
— Вы бежите от чего-то. Или, может быть, за чем-то. Но более вероятно первое.
— Убегаю от чего?
— Именно это я и хотел бы от вас услышать, — сказал Рирдон, не отрываясь взгляд от собеседника.
— Увы, это ваша теория, а не моя. И вы сами откапываете подтверждения для нее. Словом, либо вы рассказываете мне все, что знаете сами, либо наш разговор становится бессмысленным.
Нахмурившись, Рирдон посмотрел на часы.
— Я не могу оставаться здесь ещё на день из-за пустых словопрений. Через двадцать минут отходит наш поезд, и мы ещё имеем шанс успеть на него, если выйдем прямо сейчас.
— Да, но для этого вам придётся тащить маня волоком. И, может быть, тогда я тоже смогу возбудить против вас дело о нанесении телесных повреждений.
— Пустая надежда. Любой компетентный адвокат скажет вам, что судиться с правительством бесполезно. Кроме того, я знаю, что делаю. В случае необходимости я могу прибегнуть и к закону.
— Ну, хорошо. Поехали.
Брансон встал на ноги, голова у него слегка кружилась. Об убийстве Элайн Лафарк пока не было сказано ни одного слова. Манера поведения Рирдона была угрожающей — но возможные обвинения, на которые он намекал, относились совсем к другой области.
Если человек преднамеренно и обдуманно убил женщину, то это является обычным преступлением, рассматриваемым в гражданском суде. Но здесь в дело вмешались военные власти. И при этом они откровенно намекают на безумие обвиняемого.
Интересно, что бы все это значило?
Когда поезд уже мчался вдоль пригородных полей и садов, Рирдон опять возобновил разговор:
— Послушайте меня, Брансон. Я буду с вами предельно откровенным. Ради Христа, постарайтесь тоже снизойти до этого уровня. Я могу сказать, почему мы так заинтересованы в вас. А вы в ответ сообщите мне, что вы скрываете, что заставило вас податься в бега.
— Я не нахожусь в бегах.
— Сейчас — безусловно, нет. С тех самых пор, как вы мне попались. Но до этого вы прятались от всех, как заяц от лисы.
— Вовсе нет. Это просто ваши домыслы.
— Давайте, поразмышляем вместе. Если мы будем продолжать сталкиваться лбами, то ничего, кроме синяков, не получим. Я хочу вам напомнить то, что вы, как мне кажется, забыли. А именно — что сейчас идет война. Пока ещё без выстрелов, но это все равно война, Иначе вам и вашим коллегам не было бы необходимости так усиленно работать над ещё более новым и более совершенным оружием.
— Ну и что из этого следует?
— Холодная война в любой момент может превратиться в горячую. Даже война без выстрелов ведется весьма жесткими способами. Каждая сторона старается вывести из строя лучшие головы на стороне противника — либо купить их, либо просто уничтожить. Мы теряем людей, лаборатории, идеи. Они тоже. Мы покупаем кое-какие их головы. И они покупают наши. Вы понимаете, о чем я говорю?
— Понимаю. Старая песня.
— Ну, хоть она и старая, а популярная, — согласился Рирдон. Он наклонился к Брансону и прищурил глаза. — Оружием в этой войне являются подкуп, шантаж, воровство, соблазнение и убийство — словом, все, что помогает достичь цели. Это происходит с обеими сторонами. Главная идея этой борьбы — как можно больше отнять у противника и как можно меньше потерять самому. При этом первая составляющая столь же важна, как и вторая. Я специализируюсь на второй. Это моя работа. Задачей нашего отдела является отражение покушений врага на мозги страны.
— Я не услышал ничего нового или удивительного, — пожал плечами Брансон. — Мне чертовски обидно, что человек не может взять отпуск, не будучи заподозрен в попытке продать врагу свои служебные секреты.
— Вы слишком упрощаете ситуацию, — покачал головой Рирдон. — Существуют два основных способа ослабить противника. Во-первых, это попытаться использовать его умы для своей пользы. Во-вторых, если первое не удается, можно попытаться помешать противнику использовать его собственные интеллектуальные ресурсы. По принципу — ни себе, ни людям. Вы понимаете, что я имею в виду? А теперь представим, что вы слишком лояльны, чтобы продать секреты. Что враг должен делать в этом случае?
— Ну, и что же?
— Он попытается вывести вас из строя. Если он не в состоянии воспользоваться вашей головой, то пусть и другие этого не смогут.
— Чушь. Я не стою такой нежной заботы.
— Вы считаете, что солдата не стоит посылать на поле битвы? Конечно, если рассматривать его как одиночку, то реальное значение такого солдата окажется ничтожным. Но если их будут сотни, тысячи, десятки тысяч — то здесь уже можно будет вести речь об успехе или неуспехе кампании.
Рирдон сделал паузу, чтобы его слова лучше уложились у Брансона в голове. Затем он продолжил:
— Лично я вряд ли стал бы беспокоиться о каком-то отдельно взятом Брансоне, но забота о судьбах сотни Брансонов входит в мои служебные обязанности.
— Ну, у вас есть хотя бы одно утешение, — усмехнулся Брансон. — Моя голова ещё достаточно крепко держится на плечах.
— Как вы прекрасно понимаете, я имею в виду несколько иное. Голова, которая вдруг перестала работать, становится потерянной для своей страны. Это уже жертва в необъявленной войне, причём жертва достаточно серьезная. В наш век удары, наносимые по научному потенциалу страны, являются чрезвычайно опасными.
— Все это достаточно очевидно и понятно даже и дураку. Не сочтите за хвастовство, но я это знал уже много лет назад. Но как все это можно приложить ко мне в данный момент?
— Я к этому и двигаюсь, — ответил Рирдон. — За последние два года нами было потеряно определённое число хороших ученых — не только из вашего института, но и из некоторых других. Причём эта цифра значительно превосходит норму подобных потерь в естественных условиях — то есть от смерти, болезни и ухода на пенсию. Если мы не найдем способ остановить эту тенденцию, она будет нарастать. И тогда лет через десять нашу науку может постигнуть крах.
— Вы уверены, что потери превышают естественную норму? — спросил Брансон, вспоминая возражения, которые он высказывал Бергу.
— Увы, да. Но гораздо хуже тот факт, что мы потеряли очень много времени, прежде чем поняли, что происходящее выходит за рамки обычного. Все, с кем это происходило, являлись ценными сотрудниками, и большинство из них заслуживало абсолютного доверия. Но эти люди внезапно потеряли интерес к своей работе, начали действовать совершенно не в соответствии со своим характером и в конце концов оказались потерянными для своей страны. С одними это происходило быстрее, с другими — медленнее. И пути тоже были разные. Некоторые исчезали, едва успев крикнуть знакомым короткое «прощай!». Другие подавали в отставку или уходили в отпуск и больше из него не возвращались. Некоторые из ученых просто уехали за границу, и мы даже не знаем, что они сейчас делают. Это ни в коей мере не угрожает интересам страны, но мы не можем вернуть этих людей никакими уговорами. Они живут так, как хотят, и просто ничего не предпринимают. Недавно мы обнаружили троих исчезнувших, которые не покинули пределы страны.
— И что с ними произошло?
— Все трое упорно твердят, что имеют право жить, где хотят, и заниматься тем, чем хотят. Их теперешняя работа много хуже той, которую они оставили, но они уверяют, что такое положение их устраивает больше, и не хотят объяснять причины. По мнению наших сотрудников, которые с ними общались, все эти люди чем-то напуганы и очень неохотно отвечают на любые вопросы.
— И я не осуждаю их, — сказал Брансон. — Мне тоже не нравится, когда за мной следует хвост, что бы мне ни вздумалось сделать. Я ударил вас по зубам не просто так. Я считал, что пришло время научить вас жить самому и дать жить другим.
Не обращая внимания на это замечание, Рирдон продолжал:
— В конце концов мы решили оставить этих людей в покое, но не спускать с них глаз. Увы, их ложь, страх и бездействие — это слабость нашей добродетели: другие режимы заставили бы их работать и говорить.
— И вы решили зачислить меня в этот список мятежников? — спросил Брансон, облегченно вздохнув. Кажется, истинная причина его бегства до сих пор оставалась им неизвестной.
— Вас и ещё одного человека, — сообщил Рирдон. — Как раз в тот день, когда мы решили взять вас под наблюдение, появился ещё один парень, который проявлял те же симптомы, что и вы.
— И вы смогли выяснить, что с ним стряслось?
— Нет, но я думаю, что нам это удастся. Вы, конечно, об этом не знали, но мы разослали своих агентов по всем научным центрам, занимающимся разработкой систем оружия. Эти люди собирают информацию о всех, кто вдруг резко бросил работу, начал проявлять признаки душевного надлома или просто стал странно себя вести. Таким образом, мы и вышли на вас.
— Кто навел вас на меня?
— Не будем об этом, — покачал головой Рирдон. — Это был человек, который считал, что на данный момент вы находитесь слегка не в себе.
— Могу поспорить, что это был Кейн, — прошипел Брансон. — Он всегда считал себя потрясающим психологом.
— Я не играю с вами в отгадки, так что не стоит меня провоцировать.
— Хорошо. Я принимаю это правило.
— Итак, продолжим. Я рассмотрел все доклады о вашем поведении, проследил за вами лично и пришел к выводу, что вы очень нервничаете — настолько, что готовы бросить все и пуститься в бега. А ведь на такой шаг человека может толкнуть только что-то очень серьезное. Согласитесь, не так-то просто бросить хорошую работу, обжитой дом и тем более семью. Поэтому мы должны знать, что заставило вас это сделать. Если мы поймем причины, мы сможем это остановить.
— Увы, не в моем случае. Вам придётся долго искать то, чего нет.
— Я вам не верю. Моя рабочая гипотеза — вы узнали о какой-то угрозе для вас, вашей жены или детей.
Брансон на это ничего не ответил.
— Поверьте, не существует такой угрозы, которую мы не смогли бы от вас отвести, — сообщил Рирдон, обнадеженный молчанием собеседника. — Но, чтобы мы смогли защитить вас, нам требуется знать, в чем заключается опасность, иначе нам придётся действовать вслепую. — Рирдон вперся в Брансона своими пронзительными глазами. — Если кто-то угрожает вам, скажите, как и кто. Я могу поклясться своей жизнью, что мы сумеем с ним справиться!
Да, это уж точно! Правительство обещает защитить преступника, которого само же и собирается казнить, если узнает правду. Рирдон говорит о врагах на другом краю планеты, но истинную угрозу для Брансона представляет закон родной страны, вооруженный электрическим стулом и газовой камерой.
Теперь он понял, откуда здесь взялась военная разведка. Она работала с полицией рука об руку, даже не ведая об этом. Одни подозревают его в моральной неустойчивости, вторые ищут ниточку, которая должна вывести на убийцу. Печально, что разведка смотрит на него, как на потенциального дезертира, но хорошо, что полиция остается на своем месте.
— Я прав! — настаивал тем временем Рирдон. — Жизнь кого-то из ваших близких действительно находится под угрозой?
— Нет.
— Вы лжёте!
— Думайте об этом, что хотите, — устало сказал Брансон.
Рирдон отвернулся к окну и начал рассматривать проплывающий мимо пейзаж. Несколько минут они сидели молча, погруженные каждый в свои мысли.
Вдруг Рирдон резко обернулся к Брансону и спросил:
— Какое отношение ко всей этой истории имеет Бельстон?
Брансон вздрогнул и побледнел. Это было как удар в солнечное сплетение.
— Что вы имеете в виду?
— Вы все ещё продолжаете лгать, но вас выдает ваше лицо. Бельстон по какой-то причине очень много значит для вас. Для вас это черное и жуткое место, и в то же время вас тянет сюда, потому что вы хотите что-то выяснить.
— Если вы знаете так много, то должны знать и про это.
— Увы, не знаю. Но думаю, что и вам очень трудно будет найти ответ. — Рирдон сжал кулак, внимательно начал рассматривать костяшки пальцев. — Я догадываюсь, почему ваши поиски оказались безуспешны.
— Пожалуйста, можете догадываться сколько угодно, если это вас так развлекает.
— Судя по всему, вы хотите наладить контакт с кем-то, кто вам неизвестен. Игра началась по его инициативе, но я вам ее испортил. Они видели, что за вами следят, и мое лицо им не понравилось. Вот потому они и не вышли на контакт с вами, хотя, скорее всего, это уже было оговорено. А может быть, они не дали вам того, что обещали.
— Кто — они?
— Наши противники. Не притворяетесь невинной девушкой. Вы ведь прекрасно понимаете, о ком идет речь.
— А вы напоминаете здоровенную пчелу в улье и не хотите слушать ничего, кроме своего жужжания.
— Слушайте, Брансон, я информирован лучше, чем вы думаете. Вы бродили по Бельстону, аки потерянная душа по кругам ада, ища что-то или чего-то ожидая. Прекрасное времяпровождение для отпуска, не правда ли?
Брансон демонстративно молчал.
— Вы закупили целую пачку старых выпусков «Хенбери газетт» — очевидно, изголодавшись по старым новостям. Прошлой ночью мы тщательно проверили содержание этих газет, ища намек на зарубежную связь. Вы тоже просидели весь вечер в номере с прессой второй свежести, но ничего нужного не нашли.
Брансон продолжал молчать.
— Вы разговаривали со многими людьми в Бельстоне и Хенбери, мы проверили их всех. Абсолютно никаких намеков на попытки контакта с кем-то из-за рубежа. Это тоже завело нас в тупик. Все, с кем вы общались, были чисты, как новорожденные щенки. Либо вы, либо те, с кем вы хотели встретиться, обнаружили слежку и постарались не проявлять никакой активности.
— Да, вы совершенно правы. Я искал рыжую педикюршу, а таких в мире очень немного.
— Понятно, понятно, — сказал Рирдон обиженно.
— А теперь я скажу вам ещё кое-что, — добавил Брансон, наклоняясь вперёд. — Самое трудное — это отыскать то, чего никогда не существовало в природе.
— То, что вы искали, существовало или существует. Человек с вашим уровнем интеллекта никогда не будет гоняться за хвостом вчерашнего дня.
— Я уже говорил вам: все это чушь!
— Да, вы ведете себя точно так же, как те трое. Не хотите разговаривать или отделываетесь бессмысленными ответами. Теперь вам остается только сообщить мне, что не существует закона, который запрещал бы людям маяться дурью.
— А если эта дурь будет вполне невинной? — замерил Брансон.
— Про вас это сказать довольно трудно, — отрезал Рирдон. — Хендерсен, по крайней мере, завел собственный промтоварный магазин. И объяснил нам, что ему это нравится, что он устал от режима, от постоянных проверок и отныне хочет работать только сам на себя.
— Я бы назвал эти причины вполне разумными.
— А я не прошу вас оценивать эти причины, — резко произнёс Рирдон. — Они не имеют ничего общего с действительностью, и мы это знаем. Мы отыскали Хендерсена в Колумете и задали ему несколько вопросов. Всего лишь через месяц он продал своё дело и исчез, двумя неделями позже мы нашли его торгующим в Лейксайде. После этого случая мы стали следить за ним с безопасного расстояния. Судя по всему, у него есть серьезные причины избегать внимания официальных инстанций. То же самое происходит и с вами.
Брансон пожал плечами, изобразил на лице выражение полнейшей скуки и уставился в окно.
— Вас, должно быть, очень сильно припекло, и вы поехали в Бельстон искать выход. Я не знаю, каким вам виделся этот выход, но, так или иначе, вы все равно его не нашли. Вы оказались перед глухой стеной, поняли это и стали носиться по Бельстону, как крыса по клетке, но ничего хорошего этим не добились.
— Замолчите, — попытался остановить его Брансон.
— Но оседлавший вас черт не слез со спины, как вы втайне надеялись. Он крепко вцепился в вас и все ещё скачет вместе о вами. Он так и будет скакать на вашей спине, пока вы не услышите голос разума и не позволите кому-нибудь, кто это может, стянуть его с вашей спины. Все, что вам надо, Брансон, — это открыть рот и сообщить нам имя черта.
— Извините, — сказал Брансон, — мне требуется ненадолго отлучиться.
Он вышел из купе, прежде чем растерявшийся Рирдон смог ему помешать. Да и что бы он сделал? Направился бы вместе с Брансоном в ватерклозет? Но ведь Брансон ещё не является арестованным, а Рирдон — конвоиром. На данный момент Брансон был формально свободен и имел статус обычного пассажира.
Торопливо пройдя по коридору, Брансон боковым зрением заметил, что Рирдон тоже вышел из купе, но нерешительно остановился в дверях. Очевидно, он ещё не сообразил, что делать. Брансон тщательно запер за собой дверь туалета и распахнул окно. Примерившись, он встал на стульчак, просунул голову наружу и начал протискивать остальное тело, щурясь от набегающего потока воздуха. Некоторое время он стоял на раме, уцепившись пальцами за какие-то выступы на крыше вагона, а затем оттолкнулся от окна.
Брансон тяжело ударился о покрытый травой откос и покатился вниз, едва успев сгруппироваться. Хотя он приземлился на ноги, скорость поезда и уклон придали его телу немалую начальную скорость. Ему показалось, что полет продолжался более мили, пока наконец он не плюхнулся на дно грязной канавы — исцарапанный, запыхавшийся, с забитым пылью ртом.
Некоторое время он лежал, тяжело дыша и прислуживаясь к грохоту удаляющегося поезда. Судя по всему, до ближайшей станции было ещё далеко. Поезд мчался дальше, с каждой секундой унося прочь проклятого Рирдона. Он промчится ещё миль десять или двенадцать, прежде чем Рирдон поймет, что Брансона уже нет в туалете, и предпримет какие-то действия.
А может быть, этот проницательный агент предвидел прыжок своего подопечного и сам тоже прыгнул с поезда? Эта мысль заставила Брансона резко вскочить на ноги и осмотреться. Он даже не подумал, что его может остановить резкая боль от какой-нибудь сломанное кости, растянутых связок или ушиба. Но ничего подобного не произошло. Он внимательно осмотрел себя — при прыжке пострадала только одежда. Да, такой удачный побег редко случается даже в кино.
Последняя мысль внезапно заставила его насторожиться.
Такой побег редко бывает даже в кино? От этой мысли он чуть было не выскочил из канавы. Кино?
Странно, но случайно пришедшая в голову мысль о кино подействовала на него чрезвычайно возбуждающе. Раньше он воспринимал кинематограф так же, как собак, французские булки, цветы перед крыльцом и прочие обыденные бытовые явления, представляющие собой неотъемлемую и ничем особо не выдающуюся часть цивилизации. Но теперь он думал о кино с непонятным чувством, которое нельзя было даже назвать страхом или ужасом. Это ощущение было абсолютно новым и трудно поддающимся описанию. Будто бы в понятие кино отныне вкладывалось какое-то несоответствие или нарушение закона природы, и это лично задевало Брансона.
Может быть, Рирдон и в самом деле был прав, когда говорил, что Брансон стоит на пути к сумасшествию? Возможно, он уже идет к тому состоянию, когда неожиданная и совершенно обыденная мысль будет вызывать у него неадекватно сильную реакцию не раз в неделю, а каждый час. И тогда он действительно окажется в аду причудливых и жутких иллюзий, из-за решетки которых сможет в минуты просветления видеть плачущую Дороти…
Выбравшись из канавы, Брансон поднялся на насыпь и посмотрел вдоль нее. Поезд давно скрылся из глаз, запыленного и поцарапанного Рирдона тоже нигде не было видно. То есть Брансон, хотя бы на некоторое время, был освобожден от его нежелательного общества. Удовлетворенный этим выводом, Брансон осмотрел себя и решил, что выглядит достаточно прилично, а страдает от чего угодно — только не от безумия. Нет, он ещё мог управляться со своими чувствами и сохранять вполне ясную голову.
Отправившись вдоль железнодорожного полотна в обратном направлении, он вскоре добрался до моста через грязную дорогу. Здесь Брансон спустился с насыпи и призадумался. В какую сторону следовало двигаться для скорейшего достижения цели, он не знал, а времени для того, чтобы отыскать кого-нибудь из местных жителей, у него тоже не имелось. Можно было спорить на что угодно, что Рирдон уже водит пальцем по карте, определяя возможное местопребывание своего беглого спутника.
В итоге Брансон решил двинуться налево. По узкой проселочной дороге с глубоким колеями от колес он прошагал мили две, после чего очутился на более широком и асфальтированном шоссе, где минут через десять его подобрал грузовик с овощами. Не донимая Брансона расспросами, шофер грузовика подбросил его на двадцать миль до ближайшего города и высадил на окраине, попрощавшись коротким кивком.
Это место скоро тоже станет довольно опасным, поэтому терять время было бы непозволительной глупостью. Брансон сел на ближайший автобус, благодаря бога за то, что бумажник и деньги все ещё находились при нем.
Он проехал около шестидесяти миль, пока не добрался до довольно большого города. Здесь требовалось несколько задержаться — хотя бы для того, чтобы привести себя в должный порядок, вымыться побриться и приобрести новую одежду. Затем Брансон пообедал в ресторане, что восстановило его силы и придало больше уверенности. Из ресторана он вновь отправился на автобусную станцию, по дороге миновав одного за другим двух скучающих полицейских. Ни один из них не обратил на прохожего никакого внимания. Очевидно, тревога ещё не дошла сюда — хотя вполне может докатиться в любой момент.
От автостанции вскоре отходил автобус, двигавшийся до города, расположенного примерно в семидесяти милях к востоку. Он сел на этот автобус и без всяких приключений добрался до конечного пункта маршрута, где слился с толпой и стал ещё более незаметен. Теперь он находился уже не так далеко от своего дома.
Дом! Брансон вдруг понял, что до боли хочет услышать или увидеть что-нибудь, что напомнило бы ему о доме. Конечно, он прекрасно понимал, что его домашний телефон уже давно прослушивается, все разговоры аккуратно записываются на магнитофон, а место, откуда он позвонит домой, немедленно будет отслежено. Попытка услышать голос Дороти приведет лишь к тому, что федеральные агенты вновь обнаружат его след. Но Брансон готов был пойти даже на такой риск — учитывая моральную поддержку, которую звонок домой окажет его духу. Кроме того, город, где он сейчас находится, обыскать будет гораздо сложнее, нежели такое маленькое местечко, как Бельстон или Хенбери. Если он наберется достаточно смелости, то даже сможет провести здесь около месяца, несмотря на то что полиция будет занята его поисками.
В помещении местного почтамта нашелся ряд кабин междугородной телефонной связи. Он выбрал одну из средних и набрал свой домашний номер. Трубку сняла Дороти.
Брансон изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бодро и спокойно:
— Привет, крошка, это твой сбежавший любовник!
— Рич! — воскликнула она. — Я ждала твоего звонка вчера вечером.
— Я собирался это сделать, но у меня никак не получилось. Тут один зануда полностью наложил лапу на мое свободное время. В конце концов я решил отложить это дело на сегодня. Лучше поздно, чем никогда, ведь правда?
— Конечно! А как у тебя дала? Ты чувствуешь себя лучше?
— На пять, — соврал он. — А у вас?
— Все хорошо. Правда, были два странных события.
— Что случилось?
— На следующий день после того, как ты уехал, кто-то звонил, якобы из Центра, и спрашивал, куда ты направился.
— И что ты ему сказала?
— Такой вопрос показался мне очень странным, ведь ты же поехал в командировку. Кроме того, ты сам всегда просил меня быть очень аккуратной в разговорах о твоей работе. Ну я и сказала этому типу, чтобы он поинтересовался в твоем отделе.
— И что он на это ответил?
— Не думаю, что ему это понравилось, — в голосе Дороти послышались нотки беспокойства. — Он повесил трубку, но, по-моему, был очень раздражен. Я надеюсь, что не отшила кого-нибудь из твоего начальства.
— Ты поступила совершенно верно, — успокоил ее Брансон.
— Но это ещё не все, — продолжала она. — Через пару часов после этого звонка к нам явились двое мужчин и сказали, что они из охраны вашего института. Они даже показали документы, удостоверяющие это. Один из них был высокий, худой парень с маленькими глазками, а другой — коренастый, с сильно развитой мускулатурой. Они сказали, что не стоит беспокоиться, это обычная проверка, а затем спросили меня, сказал ли ты, куда едешь, и если да, то что ещё ты об этом говорил. Я им сказала, что ты поехал в Бельстон, а зачем — я не знаю, да и не интересуюсь. Они заявили, что этого им вполне достаточно, ещё немного поболтали и уехали. Они вели себя вполне прилично.
— Что-нибудь ещё произошло?
— Да. На следующее утро явился здоровенный мужчина и спросил тебя. Но было похоже, что он прекрасно знает, что тебя нет. Я сказала, что ты ненадолго уехал — он спросил, куда и насколько. Этот человек не назвал мне ни своего имени, ни зачем ты ему понадобился. Мне очень не понравилась его настырность, и я отослала его в твой институт, хотя мне показалось, что он вовсе не собирается туда обращаться. Правда, не могу сказать, почему я так решила. Во всяком случае, от него я тоже отделалась.
— Возможно, это был тот же самый человек, который звонил перед этим, — предположил Брансон, пытаясь переварить услышанную информацию.
— Не думаю — его голос звучал совсем по-иному, чем голос в телефонной трубке.
— А сам он как выглядел?
Будучи очень наблюдательной от природы, Дороти сумела описать посетителя достаточно подробно. Получившийся портрет очень напоминал того самого человека, которым следил за ним и несколько раз провожал до дома. По крайней мере, Брансон не мог больше припомнить никого, кто бы подходил под описание Дороти.
— А он не сказал, зачем я ему нужен?
— Нет, Рич, он больше ничего не сказал. — Дороти на секунду задумалась, потом добавила. — Может быть, это просто мои глупости, но мне показалось, что он совсем не собирался тебя увидеть. По-моему, он просто хотел убедиться, что тебя здесь нет и что ты действительно уехал. У меня сложилось твердое впечатление, что он прекрасно знал, что я ему ничего не скажу, и поэтому совсем не удивился, когда я так и сделала.
— Вполне возможно.
— Но надо отдать ему должное, он был чрезвычайно вежлив. Он был так вежлив, как бывают вежливы только иностранцы.
— Да? — Брансон навострил уши. — Ты думаешь, это был иностранец?
— Собственно говоря, я уверена в этом. В нем был какой-то… ну, я не знаю, как это описать, излишнее манерничанье, что ли. Он говорил по-английски довольно свободно, но в его речи слышался лёгкий гортанный акцент.
— Ты позвонила в институт, тем двоим из охраны, и сообщила им об этом?
— Нет, не звонила. А что, надо было это сделать? Мне не показалось, что произошло что-то серьезное, о чем стоило бы сообщать в государственную службу.
— Ладно, выбрось все это из головы, оно не столь уж важно.
Они поболтали ещё немного. Брансон спросил, как ведут себя дети, немного пошутил, предупредил, что может задержаться с возвращением на несколько дней. Положив трубку, он поспешно покинул кабину, чувствуя, что разговор продолжался чересчур долго. Это было неосторожностью. Он быстро перешёл на другую сторону улицы, мысленно пытаясь переварить полученные от Дороти сведения и понять, что же все это значит.
Если последний посетитель являлся тем, кого он подозревал, и если версия Дороти об иностранце была верной, тогда этот парень действительно не имел отношения ни к полиции, ни к каким-то другим федеральным службам. Он действительно следил за ним, но делал это отнюдь не по поручению официальных властей.
Итак, сначала кто-то позвонил, уверяя, что звонит из института, но не получил никакой внятной информации. Затем явился Рирдон со своим коллегой. Характерно, что он не бросился за ним тогда на станции, а по каким-то причинам задержался. Возможно, он хотел доложить о результатах своей беседы начальству и обсудить план дальнейших действий. Или ему зачем-то требовалось поговорить с Дороти, прежде чем начинать преследование.
А потом появился этот иностранец. Логически и непротиворечиво объяснить всю эту неразбериху можно было только одним способом — предположить, что за Брансоном действительно следили две совершенно разные группы людей.
И ни одна из них не имела отношения к полиции.
В то же время лишь полиция могла иметь основание для повышенного интереса к его персоне. Чем больше Брансон размышлял над ситуацией, тем более запутанной она ему представлялась.
Но во всей этой бессмыслице обязан быть некий смысл. Проблема должна иметь какое-то решение — только вот где его следует искать?
Следующую ночь Брансон провел в маленьком меблированном домике на окраине города. Это местечко было грязным и походило на крысиную нору, но хозяйка, некрасивая женщина с мрачным лицом, не задавала никаких лишних вопросов и не производила впечатление человека, способного без надобности поделиться новостями с кем угодно. Именно эта ее добродетель, как предположил Брансон, и привлекала сюда людей, не стремившихся афишировать свою личную жизнь. Он отыскал это место, поговорив на углу с мальчишкой — разносчиком газет.
К десяти часам Брансон опять был в центре города. Он нашёл библиотеку, спросил там национальный справочник и уселся с ним в читальном зале. В справочнике оказалось множество населенных пунктов имеющих в своем названии корень «Лейк» — Лейктизес, Лейктезис, несколько Лейктаунов, Лейквиллов, Лейкхерстов и Лейквьюсов и ни больше, ни меньше целых четыре Лейксайда. Лишь последние заинтересовали его, и он углубился в подробности. В первом Лейксайде население составляло около четырехсот человек, а во втором было всего тридцать два жителя. Хотя Брансон ничего не смыслил в торговле промышленными товарами, он без труда сообразил, что ни в том, ни в другом месте нет смысла чем-то торговать. А вот последние два Лейксайда оказались более многообещающими — каждый из них имел население свыше двух тысяч человек. Но который из них стоит попробовать первым?
Немного подумав, он пришел к выводу, что, сидя здесь, вряд ли сможет определить, который именно город ему нужен — даже если прямо сейчас попытается позвонить туда. Ему придётся ехать наугад, и если потребуется, то из одного Лейксайда направиться во второй. Из соображений экономии самым разумным было бы сначала попробовать ближайший — ведь более дальний маршрут вполне мог оказаться пустой тратой времени и денег.
Придя к такому решению, Брансон отправился на центральный вокзал. Покупая в кассе билеты и двигаясь к вагону, он внимательно следил, не идет ли за ним кто-нибудь ещё. Вокзалы и автостанции были узловыми точками для любых передвижений по стране, и поэтому в случае всеобщего розыска на них вполне могло быть установлено наблюдение. Как оазисы в пустыне, они могли стать наиболее вероятным местом встречи охотников и дичи. Поэтому Брансон был начеку до тех пор, пока не сел в поезд. Но повышенного интереса к его личности никто так и не проявил.
Путешествие заняло добрую часть всего дня, к тому же ему пришлось сделать две пересадки. Ранним вечером он сошел с поезда и оказался в маленьком городке, затерянном в лесистой местности. С южной стороны город охватывало длинное узкое озеро. Брансон зашел в ближайшее кафе, съел несколько сандвичей и выпил чашку кофе, а потом спросил у хозяина:
— Вы не подскажете, где здесь находится ближайший хозяйственный магазин?
— Пройдите квартал вверх по улице и увидите его, — ответил владелец кафе.
— У этого магазина недавно сменился хозяин, не так ли?
— Вот чего не знаю, того не знаю.
— Все равно большое спасибо, — поблагодарил Брансон и подумал, что в таком маленьком городке каждый должен знать почти все о каждом.
Покинув кафе, он понял, что не может определить, в какую сторону по улице будет «вверх» или «вниз». Ни там, ни там не было видно никакого уклона. Ну хорошо, двинемся наугад. Брансон повернул направо и прошёл один квартал, ещё раз повернул за угол и понял, что он выбрал правильное направление. Он оказался перед маленьким магазинчиком. Толкнув дверь, он вошёл внутрь.
В магазине находилось всего четыре человека. Один покупатель брал моток проволоки для забора, а другой внимательно изучал сорта машинного масла. Продавцом был долговязый молодой человек с прической, напоминающей воронье гнездо. Рядом со вторым покупателем стоял мужчина в очках с толстыми стеклами. Когда Брансон вошёл в дверь, этот человек глянул на него и по его лицу проскользнула тень удивления. Но он тут же отвернулся к витрине и продолжил обсуждение сортов масла.
Брансон сел на деревянный ящик у входа и стал ждать, пока клиенты закончат свои дела и удалятся.
Когда все посторонние покинули магазин, он произнёс:
— Привет, Хенни.
— Что вы желаете? — ответил Хендерсон, не выразив никакого восторга.
— Вот это я и называю сердечным приемом, — усмехнулся Брансон. — Разве ты не рад видеть своего старого коллегу?
— А я думал, что знаю тебя только в лицо и по имени. Что ты мой приятель — для меня новость!
— Знания имени человека вполне достаточно для начала долгой и крепкой дружбы, не так ли?
— Ты что, проделал весь этот путь только для того, чтобы поцеловать меня? — недовольно спросил Хендерсон. — Давай-ка отбросим всю эту чушь. Чего ты от меня хочешь?
— Поговорить с тобой с глазу на глаз.
— Кто тебя сюда послал?
— Никто. Ни одна живая душа меня сюда не посыпала. Я приехал исключительно по собственной инициативе.
— Я не верю тебе, — возразил Хендерсон, не скрывая своего раздражения. — Ты хочешь сказать, что увидел мой адрес в кофейной гуще?
— Нет.
— Тогда откуда ты его взял? Кто тебе его вручил?
— Я объясню тебе все и ручаюсь, ты останешься полностью удовлетворен. Но я бы хотел это сделать в более приятной и конфиденциальной обстановке. — Он поднял руку, предупреждая желание Хендерсона перебить его, и добавил:
— Это не слишком подходящее место для перепалки. Как насчет того, чтобы я зашел к тебе после того, как ты закроешь магазин?
Хендерсон нахмурился и с большим недовольством согласился:
— Хорошо. Появляйся здесь в восемь часов. Позвони в боковую дверь.
— Договорились!
Брансон вышел как раз в тот момент, когда в магазин вошёл ещё один покупатель. Уже находясь снаружи, он вспомнил, что Рирдон упомянул о слежке, установленной за домом Хендерсона. Проклятие, они ведь наверняка смогут достаточно быстро определить личность человека, которого ищут. Брансон внимательно оглядел улицу, в надежде определить соглядатая, но тот либо был большим профессионалом, либо же сегодня взял себе выходной. Насколько можно было определить, никто на вёл пристального наблюдения за этим местом. Оставалась ещё одна проблема — как убить время до встречи с Хендерсоном. Конечно, можно было просто болтаться взад и вперёд по главной улице, но два часа такого променада непременно привлекут к нему внимание обитателей городка, а этого он хотел меньше всего. В конце концов, Брансон решил эту проблему, спустившись к озеру и начав прогуливаться по берегу с видом праздного туриста. Когда ему это наскучило, он вернулся в город. Был уже вечер, но ему требовалось убить ещё, по крайней мере, полчаса. Тогда он решил ещё раз подкрепиться в кафе, где уже один раз был.
— Кофе с молоком и сандвич с ветчиной, пожалуйста.
Через полминуты хозяин поставил заказ на стол:
— Шестьдесят центов.
Вернувшись на место, владелец кафе бросил счёт на прилавок и принялся наводить порядок на задних полках.
Ровно в восемь часов Брансон уже звонил в боковую дверь магазина. Ему открыл Хендерсон и сразу провел его в гостиную, указав на мягкий стул. С непроницаемым липом он устало сел напротив, закурил сигарету и заговорил первым:
— Я сразу хочу предупредить тебя, Брансон, что эту музыку слышал много раз. Ее исполняли, по крайней мере, дважды или трижды — и неизменно все сводилось к моей же собственной пользе, — он выпустил в воздух струйку дыма и задумчиво пронаблюдал за тем, как сизые кольца растворяются в воздухе. Твоя работа на оборону страны приносит в год немалую сумму. Разве этот затхлый магазинчик способен принести столько же? Как можно сравнить провинциальную торговлю с исследованиями на переднем крае науки? В чем действительные причины того, что ты променял научную карьеру на заштатный магазинчик? — Он немного помолчал, потом спросил. — Именно это ты хотел мне сообщить?
— Нет, — ответил Брансон. — Мне все равно, содержи ты хоть бордель.
— Приятная перемена, — цинично усмехнулся Хендерсон. — Значит, они решили взять меня под другим углом атаки?
— Я приехал сюда совсем не для того, чтобы брать тебя куда-то.
— Тогда зачем?
— У меня достаточно своих неприятностей. И я думаю, что ты можешь мне здорово помочь.
— А причём тут я?..
— И у меня такое чувство, — невозмутимо продолжил Брансон, — что я тоже могу оказать тебе некоторую помощь.
— Мне не нужно никакой помощи, — заверил его Хендерсон. — Все, что я хочу, — это спокойной жизни.
— Того же самого хочу и я, вот только у меня это не получается. — Брансон щелкнул пальцами, чтобы подчеркнуть собственные слова. — Впрочем, тебе, судя по всему, это тоже удается плохо.
— А вот это решать не тебе.
— Я вовсе не собираюсь сейчас обсуждать твои гражданские права. Как и ты, я тоже больше всего хотел бы обрести покой. Вот только добиться этого оказалось крайне тяжело. Да и ты не выглядишь спокойным человеком. Мне кажется, что вместе мы сумеем сделать гораздо больше. Хочешь узнать, что произошло со мной?
— Можешь рассказывать мне все, что угодно, — но только не заводи, пожалуйста, эту старую песню — «вернись домой, я все прощу».
— Ты все ещё подозреваешь меня в том, что я явился по поручению начальства, — грустно подытожил Брансон. — Я тебя понимаю. Но когда ты услышишь, что я тебе скажу, ты, возможно, изменишь своё мнение…
Историю своих злоключений он начал так:
— Хенни, мы с тобой являемся учеными, хотя и работаем в разных областях. И мы хорошо знаем, что главной чертой любого исследователя или просто хорошего инженера является прекрасно тренированная память. Без нее просто невозможно получить нужное образование, а также нельзя заниматься научной работой и систематизацией данных своих и чужих исследований. Для нас и подобных нам хорошая память — необходимое условие существования, ты с этим согласен?
— Это слишком очевидный факт, чтобы посвящать ему столь длинное предисловие, — заметил Хендерсон. — Надеюсь, далее ты перейдешь к чему-нибудь более интересному.
— Не сомневайся, потерпи немного. Я продолжаю свою мысль: моя память всегда была прекрасной — если бы это было не так, я просто не смог бы стать ведущим специалистом в своей области. Я привык использовать свою память полностью и полагаться на нее без сомнений. Думаю, что то же самое относится и к тебе.
— Безусловно, — согласился Хендерсон, изображая на лице скуку.
— А теперь я скажу тебе больше: я — убийца. Около двадцати лет назад я убил девушку и тщательно выбросил этот случай из своей памяти. Полностью выбросил его из головы, чтобы он меня больше никогда не тревожил. А совсем недавно я услышал, что об этом преступлении узнали. Это значит, что полиция начала расследование по этому делу. И если они ещё не знают обо мне, то вполне могут узнать очень скоро. Вот поэтому я и в бегах, Хенни. Я очень не хочу попасть на электрический стул или в лучшем случае получить пожизненное заключение.
Хендерсон с изумлением уставился на него:
— Ты хочешь мне сказать, что ты действительно настоящий убийца?
— По крайней мере, в этом меня уверяет моя роскошная память. — Брансон подождал, пока его собеседник переварит эти его слова, потом резко закончил. — Увы, моя память врет самым бессовестным образом.
Недокуренная сигарета выпала из руки Хендерсона. Тот наклонился, чтобы поднять ее с ковра, и совсем уже собрался сунуть ее в рот зажженным концом, обнаружив это лишь в самый последний момент. В конце концов Хендерсон перевернул сигарету и глубоко затянулся. Но дым попал не в то горло, и собеседник Брансона шумно закашлялся. Прошло несколько минут, прежде чем он смог начать говорить:
— Слушай, давай поставим все точки над «i». Ты виновен в этом убийстве или же нет?
— Моя память уверяет меня, что да. Она же описывает все это дело в мельчайших подробностях. Я как сейчас вижу перед собой рассерженное лицо этой девушки, когда мы орем друг на друга. Я прекрасно помню то оцепенение, которое накатило на меня после удара, нанесенного кирпичом по ее голове. Я запомнил, как менялся цвет ее лица, пока она лежала у моих ног и умирала. Я помню, насколько безразличным было ее мертвое лицо, пока я закидывал его землей. Все это со мной, в моей голове, и свежо, как только что отпечатанная фотография. И у меня родилась странная теория: все эти воспоминания настолько живы потому, что убийство действительно было совершено неделю или две назад.
— Но ты же сам сказал, что сделал это двадцать лет назад.
— Об этом говорит мне моя память. Но теперь я уверен, что моя память — искусный и умный лжец.
— Откуда ты это знаешь?
— Дело в том, что собранные мной факты противоречат тем, что хранятся в моей памяти. Точнее, они утверждают, что я никогда не совершал этого преступления.
— Что же это за факты, — спросил Хендерсон, безуспешно пытаясь скрыть проснувшийся в нем интерес.
— Я набрался смелости и сбежал из дому. Я был перепуган и, очевидно, рассчитывал лишь на то, что движущуюся цель труднее поразить. Я мог двигаться в любом направлении, но сделал именно то, что любят приписывать преступникам и что они делают в настоящей жизни чрезвычайно редко. Я отправился на место преступления.
— Ага. — Хендерсон в полном внимании подался к собеседнику и даже затушил сигарету. — И что же дальше?
— Я не нашёл никаких доказательств убийства.
— Никаких?!
— Абсолютно никаких. Я помню, что убил эту девушку в окрестностях маленького городка под названием Бельстон. Слышал о таком?
— Нет.
Казалось, Брансона не вполне удовлетворил такой ответ, но он продолжал:
— Я поехал в Бельстон и разговаривал с жителями, которые провели там всю свою жизнь. И оказалось, что они ничего не слышали о недавно обнаруженных следах убийства. Я обошел все окрестности, стараясь найти то место, но не обнаружил ничего даже похожего на него. Я просмотрел подшивки местных газет за целый год, но и там не было никаких намеков на это преступление.
— Может быть, ты просто попал не в тот Бельстон? — предположил Хендерсон.
— Мне тоже пришла в голову такая мысль, и я проверил по национальному справочнику — в стране существует только один Бельстон.
— Ну, хорошо, может быть, ты перепутал названия? Что, если этот городок назывался не Бельстон, а как-то по-иному?
— Моя память говорит мне, что это был именно Бельстон.
Хендерсон на минуту задумался, потом криво усмехнулся:
— Послушав тебя, можно подумать, что твоя память просто издевается над тобой с удовольствием записного садиста.
— Чертовски верно, — согласился Брансон со странной интонацией. — А твоя?
Хендерсон резко вскочил на ноги:
— Что ты имеешь в виду?
— Ты помнишь девушку по имени Элайн Лафарк?
— Могу поклясться на Библии, что никогда не слышал такого имени! — Хендерсон немного остыл, но не вернулся на место, а начал расхаживать взад-вперёд по комнате, держа руки за спиной. Лицо его было сосредоточенно, а во всей позе чувствовалось напряжение. — Это та самая женщина, которую ты убил?
— Да.
— Тогда почему я должен знать про нее?
— Я очень надеялся, что ты убивал ее тоже, — спокойно произнёс Брансон. — Согласись, это многое объяснило бы нам. Мы бы тогда смогли вместе разобраться, что с нами произошло и как лучше действовать дальше. — Он внимательно наблюдал за Хендерсоном, мечущимся взад и вперёд по комнате, будто загнанный зверь.
Некоторое время стояла тяжелая гнетущая тишина, после чего Брансон спросил:
— Кого ты убил, Хенни?
— Ты с ума сошел! — Хендерсон резко остановился и обернулся к собеседнику.
— Вполне возможно. Но если это произошло, то далеко не со мной одним. Судя по информации, полученной из самых достоверных источников, за последние два года уже несколько человек покинули Центр при самых загадочных обстоятельствах. Другие секретные исследовательские учреждения теряют свой персонал таким же образом. И никто не может понять, что происходит. Я тоже до последнего времени не мог это понять. Но теперь все стало становиться на свои места. Я являюсь одним из таких беглецов и хорошо знаю, что заставило меня пуститься в бега. Остальные беглецы тоже хорошо знают свои причины — но имеют основания их скрывать. Большинство из них даже не догадываются, что они не одиноки в своей беде.
— Я знаю об этом, — тихо произнёс Хендерсон, ковыряя ковёр носком ботинка. — Я ещё находился на службе, когда случились первые исчезновения.
Не обращая внимания на его слова, Брансон продолжал:
— Я решил проверить все подробнее. Бог знает почему, может быть, просто у меня оказалась более упрямая и подозрительная натура. А может быть, у меня просто не было норы, где я мог бы отсидеться, свернувшись клубком. Как бы то ни было, я приехал в Бельстон и обнаружил, что преступление, в котором считал себя виновным, судя по всему, там не совершалось, а информация о находке его следов оказалась ложью.
— Для чего ты все это мне рассказываешь?
Брансон ответил, внимательно следя за выражением лица собеседника:
— Если все исчезнувшие бросились в бега по причинам, сходным с моей, то неплохо бы каждому из них проверить доказательства собственного преступления. Могу поклясться, что результаты окажутся весьма занимательными. Возможно, объединив усилия, мы поймем, что на самом деле произошло.
— Поэтому ты и приехал сюда? — спросил Хендерсон.
— Да.
— Ты сумел отыскать ещё кого-нибудь?
— Нет. Остальные либо исчезли без следов, либо находятся слишком далеко. Я вышел на тебя только по счастливой случайности. Было бы обидно упускать счастливый случай, ведь такие выдаются крайне редко. Но он не даст нам ничего, если мы оба не будем друг с другом предельно откровенны.
— Этот шаг сделал ты, а не я.
— Да, я первый рассказал тебе о своих причинах. Я также могу дать тебе прекрасный совет: если на твоей совести что-нибудь висит, то лучше проверь это со всей возможной тщательностью. Я готов поставить десять к одному, что ты не сумеешь доказать, что этот случай имел место в действительности, хотя твоё сознание будет отчаянно убеждать тебя в обратном.
— Я не считаю описанную тобой проверку убедительной, — возразил Хендерсон. — Она убедительна только на твой взгляд. Ведь ты всего лишь ищешь доказательства того, что ты свихнулся, потому что свихнувшимся быть легче, чем убийцей. Но мне этого недостаточно.
— Не могу с тобой не согласиться, — спокойно заявил Брансон. — Именно поэтому завтра я собираюсь окончательно решить данный вопрос.
— И каким же образом?
— Я переложу решение на плечи полиции.
— Ты собрался идти сдаваться?
— Ни за что на свете! Я признаю свою вину не раньше, чем они мне ее докажут. Нет, — он улыбнулся и продолжил, — я собираюсь просто позвонить по междугородному телефону в полицейское управление Бельстона и поговорить с ними. Если они не проявят интереса к сообщению об убийстве или будут сильно озадачены, то все встанет на свои места, а я обрету надежное доказательство того, что просто свихнулся.
— А потом?
— Я постараюсь понять, что могло послужить причиной этого сумасшествия. Если удастся, я даже попытаюсь что-нибудь с этим сделать. У меня совершенно нет желания получить новый кошмар в будущем.
— Логично, — согласился Хендерсон. Он перестал теребить ногой ковёр, опять сел на место, закурил новую сигарету и задумчиво посмотрел на своего собеседника.
— Ладно, давай ради эксперимента предположим, что ты невиновен, как новорожденный, — в конце концов произнёс он. — Ты хочешь узнать, откуда у тебя появилась память о несовершенном убийстве. Но знаешь ли ты, где начать искать корни этого происшествия?
— Конечно, дома.
— Прямо у себя в доме?
— Нет. Я имею в виду наше место жительства. Дом, институт или что-нибудь посередине. В общем, где-то там. Единственная другая зацепка — это Бельстон. Но если тамошняя полиция ничего не знает…
— Отлично! У тебя есть даже предположение, где следует искать. А что именно искать?
— На данный момент я понятия об этом не имею, — признался Брансон. — Но если окажется, что полиция Бельстона не имеет ко мне никаких претензий, то я просто вернусь домой и попытаюсь докопаться до истины на месте. Я не профессиональный детектив, и мне придётся многое делать по наитию, уповая лишь на Бога и на удачу.
Хендерсон переварил это и задумчиво сказал:
— Хотел бы я, чтобы здесь оказался Мэрсоу.
— Кто это такой?
— Один знакомый парень. Он работал в отделе бактериологического оружия. Я слышал кое-какие странные слухи, ходившие там. Говорят, что они изобрели какой-то вирус, который сводит людей с ума. Возможно, просто произошла утечка этой гадости? Да, Мэрсоу мог бы рассказать нам об этом немного подробнее.
— Нам? — переспросил Брансон, ухватившись за слова Хендерсона.
— Конечно, это исключительно твоя проблема, но ведь обсуждаем мы ее вместе, не так ли? — вывернулся тот.
— Согласен. Только это пока нас никуда не привело. И знаешь почему?
— Почему же?
— Я неоднократно поддевал тебя, и тебе это не нравилось. Ты слишком уклончив в своих ответах. С самого начала ты практически ничего не сказал о себе.
— Ну, я имею полное право хранить…
— Ты что-то скрываешь и хочешь оставаться в безопасности до тех пор, пока это не раскроется. Ты явно заинтересовался моей историей, начал проявлять сочувствие и понимание, втайне надеясь, что все рассказанное мной — правда. Но ни на что большее ты не рискнул. Я тебя вполне понимаю — весь этот разговор может быть простой приманкой, на которую тебя хотят поймать. Но трусость — не украшение мужчины.
— А вот об этом…
— Слушай меня внимательно, — твёрдо приказал Брансон. — Давай предположим, что ты находишься в таком же положении, что и я. Но ты не рискнул заявиться на место преступления или просто не подумал о такой возможности. Ясно, что ты не хочешь создавать себе неприятности, сознавшись в преступлении и назвав имя жертвы. С твоей точки зрения, это бы явилось достаточным доказательством вины.
— Да, но…
— Однако предположим, что ты всё-таки признаешься мне в убийстве, изнасиловании или ограблении банка. Предположим, я сразу же побегу доносить об этом в полицию. Знаешь, что они сделают? Они проведут меня в кабинет, будут улыбаться до ушей, слушая мой рассказ. Может быть, они даже усадят меня в кресло и предложат кофе. А потом они захотят узнать подробности твоего преступления. А я скажу, что не знаю этого. Тогда они просто выкинут меня из кресла, отберут кофе и пинком вышвырнут за дверь.
Если же они после этого всё-таки явятся к тебе, что ты им скажешь? Ты будешь все отрицать и заявишь, что я просто сумасшедший. Думаю, что полиция на этом и успокоится, перестав копаться дальше. У них и так по горло работы, чтобы терять время на выслушивание психов.
Хендерсон потёр подбородок и взъерошил ладонью волосы. Он выглядел совершенно озадаченным.
— И что ты хочешь, чтобы я ответил на этот бред?
— Мне не надо имен, дат и прочих подробностей. Я хочу получить четкий ответ на прямой вопрос. Точнее, даже на два вопроса. Во-первых, действительно ли ты уверен в том, что кого-то когда-то убил? И во-вторых, нашёл ты какие-нибудь доказательства этого преступления и пытался ли их искать вообще?
После продолжительной паузы Хендерсон ответил:
— Да и нет.
Брансон поднялся со стула и сказал:
— Вот именно это я и хотел от тебя услышать. Очень трудно плыть одному в лодке по океану иллюзий. Намного спокойней знать, что ты в этой лодке не один. А что чувствуешь ты?
— То же самое.
— Жаль, что мы не можем добраться до других. Вдвоем мы бы смогли заставить их говорить. И тогда нам бы удалось хоть немного приблизиться к ответу на вопрос — что так подействовало на наши мозги?
Он начал оглядываться в поисках пальто и шляпы.
— Ты собираешься уходить? — спросил Хендерсон.
— Да, вечеринка окончилась. Надо же мне идти устраиваться на ночь.
— Куда ты поедешь в такой час?
С удивлением взглянув на часы, Брансон поднял брови и покачал головой:
— Да, ночлег сейчас будет найти достаточно нелегко. В крайнем случае я могу подремать и в зале ожидания на вокзале.
— Ты разве не на машине?
— Нет, я оставил ее жене.
— Не забывай, что здесь не центр цивилизации, — напомнил Хендерсон. — Это глухая лесная провинция, ближайший поезд отправляется отсюда в десять тридцать утра. Почему бы тебе не остаться здесь. У меня есть свободная кровать.
— Очень мило с твоей стороны. А ты уверен, что я тебе не окажусь в тягость?
— Вовсе нет! Я буду очень рад твоей компании. У нас ведь есть что-то общее, пусть даже это и умственное расстройство.
— Наконец-то ты начал говорить правду, — не удержался от язвительности Брансон, снова садясь на стул. — В таком случае, чем мы собираемся заниматься дальше?
— В плане вышесказанного мы должны что-то предпринять. Сейчас я уже сам удивляюсь, почему мне самому не пришла в голову мысль проверить подсказанные памятью факты, как это сделал ты. Но единственное, что мне хотелось тогда, — это как можно быстрее исчезнуть.
— Наверное, потому что тебе было куда прятаться, а мне — нет. Единственным местом, которое пришло мне в голову, был Бельстон. Я отправился туда просто потому, что не смог придумать ничего другого, — он немного подумал и добавил: — А может быть, я просто был напуган до полного безумия и не мог придумать ничего лучшего.
— Сомневаюсь. Я думаю, что у тебя в голове всё-таки оставалась маленькая частичка недоверия, она-то и заставила тебя поехать туда. И вообще, люди далеко не одинаковы. Они могут действовать похожим образом, но никогда не идентично.
— Наверное, ты прав.
— Но вернемся к нашей проблеме, — продолжил Хендерсон. — Мне надо будет тоже проверить все факты и детали. Я был последним дураком, что не сделал этого раньше. Значит, и старик Эдди должен помочь вырваться мне отсюда — если, конечно, захочет это сделать.
— А кто это такой?
— Старик, который раньше владел этим магазином. Он истратил значительную часть выручки последних месяцев на отпуск, которого не видел уже в течение нескольких лет, и вернулся из него совсем недавно, проведя время настолько хорошо, насколько это возможно в семьдесят два года. С этих пор он болтается вокруг, как потерянный ребёнок, и никак не может войти в колею. Он не раз намекал мне, что может помочь, если очень нужна его помощь. Думаю, сейчас я бы смог воспользоваться его любезным предложением. Увы, теперь я слишком завишу от выручки с этого магазина и не могу просто так закрыть его на неделю, дабы отправляться в путешествие по собственному прошлому. Если старик согласится взять на себя работу, я смогу выкроить время и съездить в…
На этом месте Хендерсон споткнулся, но Брансон махнул рукой:
— Можешь не произносить это название. Мне оно совершенно ни к чему.
— Ну, в конце концов, ты же сказал мне о Бельстоне.
— Да, но я чувствовал себя намного спокойнее, сделав этот шаг вперёд. Я ведь кое-что уже проверил, а ты ещё нет. В этом вся разница. Пока ты сам не убедишься в том, что твоя память тебе врет, ты будешь чувствовать себя спокойней, зная, что я не могу тебя выдать. И ты не станешь волноваться после моего отъезда, не сказал ли ты слишком много. У тебя и так достаточно поводов для беспокойства, как и у меня.
— Да, но ты со своими справляешься не в пример лучше.
— Впрочем, есть одна вещь, которую я и в самом деле хотел бы узнать — если ты, конечно, не возражаешь.
— Что за вещь?
— Допустим, ты проверишь все и убедишься, что преступление является лишь плодом твоей фантазии. И что ты сделаешь тогда? Ты успокоишь свою совесть и будешь продолжать заниматься торговлей? Или вернешься в институт?
— В институт мне уже не вернуться. Они меня давно списали. Во всяком случае, никому не нужны сотрудники, которые без предупреждения сбегают с работы и возвращаются по своему усмотрению.
— Но ведь они пытались уговорить тебя вернуться обратно.
— Вовсе нет. Пара любопытных ищеек заглянула туда, где я торговал раньше, пытаясь выудить у меня причины моего ухода. И это все, что их интересовало. — Хендерсон глубоко вздохнул. — Я их просто выгнал, и ничего им от меня добиться не удалось. Вскоре после этого я переехал сюда, и с тех пор меня никто не беспокоил. Я решил, что, если они меня выследят и явятся сюда, следующим шагом станет переезд за границу.
— Кстати, большинство сбежавших так и поступили.
— Я в курсе.
— Хотелось бы найти хоть кого-то из них и расспросить подробнее, — вторично проговорил Брансон. Он боролся с желанием сказать Хендерсону, что сам находится «под колпаком», но в конце концов решил не вызывать у собрата по несчастью лишнего беспокойства. — Но куда бы ты ни поехал, я думаю, мы должны поддерживать контакт друг с другом.
— Согласен.
— Как насчет того, чтобы мне время от времени звонить сюда. Если ты переедешь, думаю, для тебя не составит труда оставить здесь свои новые координаты. Мне очень хочется узнать результаты твоей проверки, и, думаю, ты бы не отказался услышать о том, что выловлю я. Кто-нибудь из нас вполне может наткнуться на то, что окажет помощь обоим. И в любом случае, нам стоит сохранять друг с другом контакт.
— Да, ты прав. Звони мне в любое время, а я, как только узнаю что-нибудь новенькое, позвоню тебе домой. — Хендерсон взглянул на часы. — Не пора ли нам на покой.
Барнсон встал, подавив зевок.
— И то верно. Завтра у меня тяжелый день — надо звонить в полицию и выслушивать, что они по поводу меня скажут.
Утром Хендерсон хотел было проводить Брансона до вокзала, но последний наотрез отказался:
— Давай не будем привлекать к себе лишнее внимание. Наверное, и мне лучше выйти из магазина через общий вход, как простому покупателю.
Они крепко пожали друг другу руки и разошлись. Выходя из магазина, Брансон вновь осмотрел улицу, пытаясь обнаружить агента контрразведки. Но единственным аборигеном, которого можно было заподозрить в причастности к спецслужбам, был неряшливо одетый тип, бесцельно болтающийся на противоположном углу перекрестка. Пройдя дальше по улице, Брансон незаметно оглянулся — этот человек продолжал отираться на прежнем месте, не сделав никакой попытки проследовать за ним. Либо агент, наблюдающий за домом Хендерсона, был не слишком искусен, либо слежка велась эпизодически.
В поезде к нему тоже не присоединилось никого подозрительного. Путешествие протекало с двумя пересадками в тех же местах, что и в первый раз. На одной из станций пришлось ждать около часа, и Брансон использовал это время для того, чтобы найти телефон и позвонить в полицейский участок Хенбери. Когда ему ответили, он попросил к телефону начальника участка. Голос сразу же стал заинтересованным и начал официально допытываться, зачем ему нужен начальник, но Брансон держался твёрдо и пригрозил повесить трубку, если его желание не удовлетворят. В конце концов, его соединили с начальником.
— Начальник Паскоу, — наконец-то ответил ему низкий, хриплый голос. — С кем я разговариваю?
— Меня зовут Роберт Лафарк, — бойко ответил Брансон. — Около двадцати лет назад моя сестра Элайн поехала в город Бельстон и оттуда не вернулась. Мы решили, что она просто сбежала с каким-то мужчиной или учудила что-нибудь подобное. Знаете, она была так импульсивна…
— Ну, и что вы хотите от меня?
«Не знает, не знает!» — буквально завопил голос в мозгу у Брансона.
— Не так давно один парень из ваших мест рассказывал мне, что где-то неподалеку от города был найден скелет девушки, убитой лет двадцать назад и зарытой под корнями дерева. Вроде как обнаружилось старое преступление. И я начал беспокоиться, может быть, это и была моя сестра. Я решил поинтересоваться, не установили ли вы личность убитой.
— Кто вам все это рассказал? Ваш приятель?
— Нет, просто случайный знакомый.
— Вы уверены, что он говорил именно про Хенбери?
— Нет, он сказал об окрестностях Бельстона. Но ведь это ваш округ, разве не так?
— Да, наш, и если бы там случилось что-нибудь подобное, мы бы наверняка знали об этом. Но вынужден вас огорчить, мы ничего об этом случае не слышали.
— Вы хотите сказать…
— Мы не находили никаких скелетов, мистер Лафарк. У вас есть основания подозревать, что ваша сестра встретилась с каким-нибудь преступником?
— Боюсь, что нет. Просто мы много лет ничего о ней не слышали, а эта история навела нас на мысль об ее смерти.
— Человек, рассказавший вам о находке, знал историю с вашей сестрой?
— Нет.
— И вы ему ничего про нее не говорили?
— Определенно нет.
— Ну, значит, он просто демонстрировал вам богатство своего воображения.
— Возможно, и так, — согласился Брансон, чувствуя, что от него хотят отделаться как можно скорее и никто не думает тянуть разговор, дабы выяснить, откуда идет звонок. — Но я не вижу в этом никакого смысла. Зачем человеку рассказывать сказки…
— Он приобретал дармового слушателя, — ехидно возразил шеф полиции. — Трепачу всегда нужен слушатель, как наркоману требуется шприц. Даже мы время от времени вынуждены принимать таких субъектов, и они признаются нам в преступлениях, которые никогда и никто не совершал. На мой взгляд, было бы неплохо принять какой-нибудь закон, наказывающий за подобные вещи. Мы теряем очень много времени, распутывая такие выдумки.
— Значит, вы считаете, что мне нет смысла приезжать к вам и смотреть на это своими глазами? — уточнил Брансон.
— Вам совершенно не на что здесь смотреть, мистер Лафарк.
— Спасибо, — ответил Брансон, чувствуя глубокое облегчение. — Извините, пожалуйста, за беспокойство.
— Ничего, вы поступили совершенно правильно. Нам всегда очень помогает население. Но в вашем случае мы не в состоянии ничего сделать для вас.
Брансон ещё раз поблагодарил полицейского начальника и повесил трубку. Выйдя из кабинки, он сел на большую скамью под деревьями и начал обдумывать ситуацию. Итак, его обманули. Насколько можно было судить о собеседнике по голосу и манере разговора, шеф полиции Хенбери держался совершенно искренне и бесхитростно. Он даже не пытался затянуть телефонный разговор, пока его полицейские определят местонахождение звонящего. А ведь если бы у них имелось нераскрытое преступление, хотя бы слегка похожее на описанное мнимым Лафаржем, они бы не преминули воспользоваться любой зацепкой.
Дело начинало проясняться. В Бельстоне не было обнаружено никакого трупа. Этот труп существовал только в памяти Брансона — и в разговоре шоферов из станционного буфета.
Вполне возможно, оба шофера говорили о каком-то другом похожем преступлении, а Брансон по каким-то причинам принял это на свой счёт. Но в таком выводе имелось несколько серьезных дыр. Ведь история Хендерсона, судя по всему, в точности напоминала его собственную. А откуда взялся тот тип, похожий на иностранца, о котором говорила Дороти. И наконец, Рирдон…
Между прочим, объяснения Рирдона не вполне вписывались в эту картину. Согласно его утверждениям, военно-научные учреждения страны за последнее время потеряли много ценных специалистов. В то же время Рирдон следил лишь за двумя такими учеными, одним из которых был сам Брансон. Как все это можно связать с болтливыми шоферами?
Что там говорил Рирдон? Если так будет продолжаться, то наши потери скоро составят целую армию. Это необходимо остановить. Но
Он мог придумать только одну вещь — страх смерти. Любой смерти, и в особенности казни за преступление.
Когда подошел поезд, Брансон выбрал себе уединенное кресло в дальнем конце вагона, где он мог бы спокойно решать свои проблемы. Впрочем, сейчас он едва ли чувствовал присутствие других пассажиров и уж тем более не интересовался, обращают ли на него внимание они.
Теперь он мог обдумать все более системно и продуктивно, так как наконец-то обрел долгожданное спокойствие. У него было такое чувство, будто чья-то рука забралась к нему в голову и вынула оттуда шар, катавшийся там в беспорядке туда-сюда и сбивавший мысли, словно картонные фигурки. Там, внутри, ещё оставались кое-какие неприятные воспоминания, но теперь они уже на внушали леденящий душу страх и не звонили в тревожные колокола. Начальник полиции Паскоу вынул все эти устройства и выбросил их на свалку. Впервые за много дней Брансон мог спокойно сидеть и думать о своих делах.
Во-первых: если даже он и убил Элайн, она все ещё лежит там, под корнями дерева, и при благоприятных обстоятельствах пролежит до скончания веков. С его точки зрения, это первый по важности факт. Полиция не ищет его, не подозревает и даже не интересуется этим эпизодом из прошлого. Камера смертников ему, Брансону, не грозит.
Во-вторых: за ним наблюдают как минимум две группы людей, не имеющих отношения к полиции, и цель этого наблюдения не вполне ясна. В то же время это вовсе не является уголовным преследованием. Очевидно, эти люди подозревают, что Брансон либо что-то знает, либо может что-то сделать.
Но ничего необычного он ещё не сделал — в этом Брансон был совершенно уверен. Несомненно, призрак Элайн завладел самыми дальними и темными уголками его мозга, но в остальном сознание его оставалось абсолютно ясным.
Значит, речь шла о преступлении, которое он с большой вероятностью мог совершить в будущем. Но по сути дела Брансон мог сделать только две веши, способные взволновать власти: он мог перейти на сторону врага или просто дезертировать из рядов своей армии. Это и беспокоило Рирдона, о чем он откровенно признался Брансону. То есть обе враждующие стороны, и своя, и вражеская, рассматривали его как слабое звено.
Брансона передернуло от этой мысли. Значит, мнение о нем все же было достаточно низким, если в нем могли видеть лишь слабость. Никто не обратил внимание на таких крутых мужиков, как Поттер, Кейн или Маркхэм. Нет, они все видели, что Брансону нужен только лёгкий толчок.
Он подумал, что здесь опять заговорили эмоции. Обида или сознание собственной неполноценности — очень опасный советчик. Нет, надо смотреть на вещи объективно.
Почему враги выбрали меня как подходящую цель и не обратили внимания на других? Ответ: потому, что в данных обстоятельствах я был более всего доступен, я подходил в качестве жертвы лучше всего. Это была чистая случайность. Почему Джо Соан был сбит машиной, когда никто из его друзей или соседей не пострадал от такого несчастья? Ответ: потому что Джо и машина в результате случайного совпадения встретились во времени и в пространстве.
Сбит?
Неожиданно его глаза уставились в одну точку, а ладони покрылись липким холодным потом. Тот проклятый день начался с падения на лестнице. Брансон мысленно прокрутил события с самого начала. Он прошёл уже десять или двадцать ступенек, и ему оставалось ещё около двадцати. И тут перед глазами будто блеснула вспышка, он почувствовал, что падает, а затем двое мужчин, случайно оказавшихся рядом, подхватили его под руки и тем самым уберегли от более серьезных травм. Он прекрасно помнил их вытянутые руки, их взволнованные глаза…
Их руки подхватили его за мгновение до падения. Теперь, когда он подумал об этом, ему показалось, что они были чересчур уж проворны и умелы, как будто заранее знали, что должно произойти, и хорошо подготовились к своей роли. Они действовали так, будто предвидели все от начала до конца.
Возможно, они действительно спасли его от серьезных повреждений, но всё-таки Брансон ударился намного сильнее, чем рассказал Дороти. Он потерял сознание и очнулся, уже сидя на ступеньках, а с двух сторон от него находились озабоченные спасители. Синяк и ссадина на локте были следствием удара о перила, это он хорошо помнит, а вот когда он получил шишку на затылке?
Боже, а если его ударили сзади?!
В тот момент случай на лестнице потряс его до глубины души — так, что все свободное от работы время было безнадежно испорчено. Вспоминая это теперь, он совершенно не мог восстановить в памяти свои действия до прихода на работу. Брансон хорошо помнил, что его очень сильно беспокоило то состояние, из-за которого он упал, и он даже подумывал обратиться по этому поводу к доктору. У него было опасение, что виной всему стал сердечный приступ, но он очень боялся услышать подтверждение своей догадке и поэтому в конце концов решил не связываться с врачами.
Да, его состояние в тот день было таким, что несколько раз он полностью утрачивал ощущение времени. В результате он потерял очень много времени — непонятно, как и где, а когда он взглянул на часы и понял, что уже поздно, ему пришлось даже взять такси, чтобы успеть на работу.
Вот так и началась та пятница, тринадцатое число.
Это был несчастливый день. Падение на лестнице, удар по черепу, неизвестно куда исчезнувшее время. Двое шоферов-дальнобойщиков, рассказывающих страшные небылицы в станционном кафе, здоровенный детина, преследовавший его вечером. Вспышка страха и Рирдон, идущий по следу. Военная кампания, полк, армия…
Брансон замер на месте, прикусив губу, его кулаки сжались сами собой. Для того чтобы сделать атомную бомбу, требуется много тщательной и кропотливой работы. Но для того чтобы она сработала, необходим лишь небольшой детонатор.
«Она ничего не стоит, пока ты не дернешь за веревку».
Предположим, просто предположим, что кто-то придумал подобный же метод работы с человеческим мозгом. В память человека вносится определенная информация, способная составить что-то вроде «критической массы». Она спокойно лежит и ждёт своего часа — недели, месяцы, может быть, годы. До того момента, пока не придет кто-нибудь и не дернет за веревочку. Всего несколько слов, сказанных шофером-болтуном, послужили тем самым детонатором.
И тогда с его психикой произошел взрыв.
Брансон соскочил с поезда на своей станции, почти бегом прошёл по платформе, расталкивая прохожих и поминутно извиняясь. Несколько человек даже повернулись ему вслед. Он понимал, что чересчур привлекает к себе внимание, что совершенно забыл о конспирации, но он был слишком погружен в свои мысли и слишком торопился, чтобы помнить ещё и об этом.
Ответить на его гипотезу могут лишь те, что должны были стать полком и дивизией — но не стали, выбитые из рядов армии вражеским огнем. Некоторое из них могут даже вспомнить, с чего начались их кошмары, послужившие толчком к бегству. Возможно, кое-кто даже окажется более откровенным, чем Хендерсон, который ведь так ничего конкретного не сказал. Более того, возможно, что чей-то мозг удастся даже подвергнуть тестированию.
Но попробуем навести порядок хотя бы в собственной голове. Я не полицейский, не тайный агент и не представитель власти. Я — Ричард Брансон, ученый, такой же, как и ты. Я тоже нахожусь в бегах, потому что мой мозг существует в придуманном кем-то фантастическом мире. Меня не ловят за убийство, хотя я уверен, что его совершил. Мне чудится, что двадцать лет назад я убил девушку по имени Элайн Лафарк. А в каком преступлении обвиняет тебя твоя память?
Если хотя бы один из них, только один, скажет:
— Боже мой! Брансон, в этом действительно есть что-то странное! Это ведь я убил ее в местечке по имени Бельстон. Какого же черта ты…
— Скажи мне, почему ты это сделал?
— Она сама довела меня до такого состояния. Я вовсе не собирался бить ее кирпичом по голове, но в тот момент был совершенно не в себе…
— А почему ты забыл об этом?
— Ну… э… это было так давно, и я так старался выбросить эту историю из памяти.
— То же самое произошло и со мной. А может быть, нам стоит вместе объехать других беглецов и выяснить, сколько ещё человек убили бедную Элайн Лафарк. Это будет весьма занимательное путешествие, мы узнаем много нового и интересного, а потом сможем составить в тюрьме целую камеру смертников. В такой компании не страшно будет ждать электрического стула, ведь правда?
Что ж, может быть, и так. Но вполне допустимо, что наши враги умнее и искуснее и вполне способны снабдить каждого своим собственным индивидуальным фантомом. К примеру, Хендерсон озабочен совсем другим преступлением: он даже глазом не моргнул, услышав об Элайн и про Бельстон.
Теперь Брансон был уже полностью уверен в том, что злосчастная Элайн была всего лишь иллюзией. Да, принять эту мысль оказалось довольно трудно, ведь против нее восставала память. А спорить со своей памятью так же нелегко, как отвергать своё отражение в зеркале.
Несмотря на отсутствие подтверждений и массу опровержений, его память цепко держалась за самый страшный момент в его жизни. И даже зная, что это был всего лишь дурной сон, он очень хорошо мог вспомнить черты лица умирающей Элайн, ее темные волосы, перехваченные голубой лентой, ее черные наполненные болью глаза и изломанные алые губы, тонкие ноздри и струйку крови, стекающую по лбу. На ней было жемчужное ожерелье, черные туфли, золотистый браслет на руке. Эта картина жила в памяти со всеми мельчайшими подробностями и оттенками, она была такой полной, какой может быть только в жизни.
Могла ли она быть реальной?
Или это был тот самый кусок информации, который и представлял собой критическую массу?
В конце концов, есть организация, способная с легкостью выяснить вопрос: существовала ли в природе Элайн Лафарк или же ее просто никогда не было? Но получить такую информацию без содействия Рирдона будет нелегко, а ему пока не хотелось обращаться туда за помощью — особенно в свете последних событий. Кроме того, это может полностью связать его как раз в тот момент, когда он уже превратился из дичи в охотника. Нет, он обратится к Рирдону и силам, стоящим за его спиной, только в крайнем случае, как к последней инстанции.
Конечно, его коллеги-беглецы могут оказаться ещё менее разговорчивыми, чем даже Хендерсон. Но на данный момент ему требуется самому попробовать во всем разобраться. Может быть, следует даже самостоятельно отыскать некоторые источники информации.
Пять человек могут разрешить загадку Элайн Лафарк.
Пять человек должны знать о ней, и их нужно заставить говорить.
Среди этих пяти были двое мужчин, которые подхватили его тогда на лестнице, два разговорчивых шофера и его преследователь, здоровенный иностранец, который и заставил его пуститься в бега. Если Брансон прав в своих догадках, то должен быть ещё и шестой — невидимый руководитель, которого он не включил в список только потому, что пока не смог его идентифицировать. Любой из этих пяти мог дать ниточку, которая приведет к другим людям, а может быть, и целой организации, скрывающейся за их спинами.
Продолжая думать об этом, он забавлялся внезапно проснувшейся в нем жаждой мести. Будучи кабинетным мыслителем-аналитиком, Брансон всегда рассматривал желание заехать кому-нибудь кулаком в зубы как примитивный животный инстинкт. Но теперь этот инстинкт уже не казался ему таким первобытным.
Да, если отныне ему выпадет такой шанс, то он соберет всю свою злость в кулак и этим кулаком напрочь вышибет чьи-то зубы.
Иными словами, Брансон пребывал в ярости и чрезвычайно наслаждался этим новым для себя состоянием.
Темное покрывало ночи легло на небо, уличные фонари замерцали своим теплым светом, а витрины магазинов ярко осветились неоном. Это был его город, но он не шёл домой: слишком велика была вероятность встретить где-то там нежелательных соглядатаев, ждущих, когда заблудшая овца вернется в свой хлев. Ну и пусть ждут, могут даже пустить корни — а у него ещё есть много других дел. Ему требовалось некоторое время, чтобы побродить вокруг, присмотреться — а потом нанести свой сокрушающий удар.
Брансон двигался до городу быстро, но осторожно. В этом городе жили сотни людей, знавших его в лицо, — служащие института, просто знакомые или постоянные дорожные попутчики. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел и узнал его раньше времени. Ещё меньше ему хотелось, чтобы кто-нибудь с ним заговорил. Чем меньше людей будут знать о его возвращении, тем лучше. Избегая хорошо освещенных улиц и улиц с крупными магазинами, он зашел только в маленький магазинчик, чтобы купить себе расческу, зубную пасту и бритву. Путешествие закончилось в мотеле на дальней окраине города, противоположной от его дома.
Там он помылся и поужинал. Какое-то время его снедал соблазн позвонить Дороти и договориться с ней о встрече где-нибудь в кафе на краю города или в ином укромном месте. Но детям скоро надо будет ложиться спать, и жене придётся найти кого-нибудь из соседей, чтобы он посидел с малышами. Нет, звонить лучше утром, когда дети будут в школе. А пока лучше связаться с Хендерсоном — если тот, конечно, все ещё находится в Лейксайде.
Он спустился вниз, к телефону, набрал номер и услышал голос Хендерсона.
— Ты все ещё на месте? — спросил Брансон. — А я думал, ты уже уехал.
— Поеду завтра, — сообщил Хендерсон. — Старик Эдди согласился приглядеть за магазином, он просто в восторге от этого. Ну, а ты связался сам знаешь с кем?
— Да. Они абсолютно не в курсе.
— Что ты имеешь в виду?
— Совершенно ясно, что они об этом случае ничего не знают.
Но Хендерсон был завзятым скептиком:
— Если даже они что-то знают, они просто могли не сообщить об этом первому попавшемуся незнакомцу, да ещё и по телефону. Скорее, они просто постарались бы тебя прихватить. Ты дал им достаточно времени на это?
— Нет.
— Тогда ничего нельзя гарантировать.
— Мне не надо было давать им время. Они вовсе не собирались меня прихватывать.
— Почему ты в этом так уверен?
— Потому что они даже не сделали попытки затянуть разговор и выяснить мое местонахождение, — объяснил Брансон. — Более того, я предложил самому приехать к ним, а они стали меня от этого отговаривать. Они сказали, что это будет пустой тратой времени. Словом, не проявили никакого интереса к моей персоне. Я говорю тебе, Хенни, все это дело — чистая иллюзия, и я собираюсь действовать дальше, целиком исходя из этого предположения.
— Действовать, исходя из этого предположения? Что ты имеешь в виду? Ты собираешься вернуться в институт?
— Нет. Пока нет.
— Тогда что?
— Поболтаюсь вокруг и суну свой нос в разные дыры. Авось обнаружу что-нибудь стоящее. По крайней мере, попробую это сделать. Без труда не вынешь и рыбку из пруда.
— У тебя есть ниточка, за которую стоит потянуть?
— Может быть, я ещё не вполне в этом уверен. — Брансон нахмурился и продолжил. — Если твоя проверка докажет, что я прав и твои опасения беспочвенны, я советую тебе подумать об обстоятельствах, при которых все это началось. Особое внимание рекомендую обратить на все необычные события и обстоятельства тех дней. Тебе нужно вспомнить людей, при которых это происходило. Их-то ты должен подозревать в первую очередь. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Слушай, Брансон, по-моему, ты вполне можешь попытать свои силы на поприще частного детектива. Но я свои способности сыщика в этом деле испытывать не собираюсь. Я не приспособлен к этой работе ни по образованию, ни по наклонностям.
— Равно как и я, но кому-то же надо этим заняться? Кроме того, ты никогда не узнаешь, на что способен, пока не попробуешь это сделать.
— Ну, действуй по-своему.
— Я так и делаю. Я уже устал делать что-то по чужому желанию. — Брансон вновь почувствовал, что у него сжимаются кулаки. — Хенни, если ты выяснишь, что ты чист, ради всего святого не успокаивайся на этом. Не впадай в спячку, как ленивая собака, вновь отыскавшая свой дом. Возвращайся и присоединяйся ко мне. Возможно, что с нами сотворили это одни и те же люди. Ты можешь опознать одних, а я — других. Мы должны помочь друг другу в поисках их.
— Ну, я ещё ни в чем окончательно себя не убедил, — возразил Хендерсон, инстинктивно продолжая сопротивляться песне «вернись, я все прощу». — Ты-то во все поверил и жаждешь крови. А я ещё только собираюсь проверить и получить надежду на избавление от болезни. Словом, в данный момент у нас разные позиции. Возможно, что через несколько дней я тоже буду ощущать себя так же, как ты. Вот тогда-то я и решу, что мне делать дальше.
— Хенни, извини меня за чрезмерную патетичность, но подумай: достоин ли ты звания мужчины, если все ещё не хочешь посадить этих мерзавцев на электрический стул? — взорвался Брансон.
— Как только у меня появится такое желание, я тебе сообщу, — пообещал Хендерсон. — Ладно, желаю удачи!
Закончив разговор, Брансон взял у дежурного телефонный справочник, сел на диванчик в углу и начал изучать его — страницу за страницей, строчку за строчкой. Время от времени он делал выписки на листке бумаги.
В итоге у него на руках оказался короткий список адресов и телефонов нескольких адвокатских контор и известных психиатров, агентств по прокату машин и детективных агентств, одной частной транспортной компании, а также дюжины дешевых забегаловок, в которые он раньше и не подумал бы зайти. Большинство этих данных ему могут и не понадобиться, но иметь их под рукой было бы очень удобно.
Уложив список в свой бумажник, Брансон поднялся в номер и начал приготовления ко сну. В эту ночь сон у него был глубокий и спокойный.
В половине десятого утра, когда Дороти уже должна была проводить детей в школу и вернуться, он позвонил домой. Он был очень осторожен, организуя встречу с женой: мало ли кто прослушивает их телефон. Требовалось назначить встречу так, чтобы это поняла только она.
— Слушай, дорогая, это срочно, и я не могу попусту терять слова. Можешь ли ты встретиться со мной за ленчем около половины первого?
— Конечно, Рич, я вполне…
— Ты помнишь то место, где ты потеряла свою серебряную пудреницу, а потом ее нашла? Я буду ждать тебя там.
— Дорогой, но почему…
Он повесил трубку, не дав ей договорить. Без сомнения, это ее очень обидело, но другого выхода просто не было. Рирдон и те, кто стоит за ним, имеют полную возможность подслушивать телефонные разговоры и, несомненно, занимаются этим, если считают полезным. Краткость и неопределенность были единственным спасением от чужих ушей.
В десять он уже околачивался около ворот транспортной компании. Это был промышленный район, вытянувшийся вдоль широкой дороги, по обеим сторонам которой тянулись фабрики, заводы и склады. Движение здесь было не таким интенсивным, как в центре города, на дороге мелькали только грузовики. Прохожих тоже было очень мало. Ему пришлось гулять вдоль ворот около полутора часов, и за это время только один грузовик въехал в ворота и ни одного не выехало. Брансон внимательно рассмотрел шофера и его напарника — оба они были ему совершенно незнакомы.
Сразу же за воротами находились весы для автомашин, а рядом с ними стояла будка, в которой сидел скучающий мужчина. Он что-то записывал, когда мимо проезжала машина, а затем продолжал с тоской глазеть на мир. Заметив маячащего перед воротами Брансона, этот человек начал с любопытством за ним наблюдать. В конце концов он вылез из своей будки, подошел к воротам и сказал:
— Вы ждёте кого-нибудь, мистер?
— Высматриваю пару знакомых парней, — лаконично ответил Брансон.
— Они долго не появляются, не так ли? Скажите, как их зовут, и я им передам, что вы здесь их ждёте.
— К сожалению, я знаю их только в лицо.
— Это хуже, — заметил мужчина. Внезапно в его будке зазвонил телефон.
— Подождите немного, — сказал мужчина и вернулся к своему рабочему месту. Он снял трубку, посмотрел что-то в своей тетрадке, ответил и опять подошел к воротам.
— Я могу описать этих людей, — предложил Брансон без всякой надежды.
— Нет, это не поможет. Я вряд ли узнаю по устному описанию даже свою тетю Марту.
— Но, может быть, всё-таки попытаться?
— Нет, не получится. — Человек в раздумье почесал свою лохматую голову, а затем показал рукой через двор. — Вот что я вам скажу: идите-ка вы в контору и спросите там Ричардса. Он знает всех служащих так же хорошо, как своё лицо. Это его работа, он их нанимает и увольняет.
— Огромное спасибо!
Брансон пересек широкий двор, вошёл в контору и обратился к девушке, сидящей за барьерчиком:
— Могу я переговорить с мистером Ричардсом?
Она холодно, оценивающе оглядела посетителя.
— Вам нужна работа?
— Нет, — Брансон был несколько шокирован. — Мне требуется кое-какая информация.
Ричарде вышел через несколько минут. Это был мужчина с тонкими чертами лица и взглядом, лишенным юношеских иллюзий. Вежливость в общении давалась ему с видимым усилием.
— Чем могу вам помочь?
— Я пытаюсь найти пару водителей.
— Зачем?
— Э…
— Зачем они вам понадобились? Они что-нибудь натворили? И вообще, кто вы такой? Вы из полиции или расследуете страховое дело?
— Мне кажется, вы зря сразу же ожидаете худшего, — попытался улыбнуться Брансон. — Судя по всему, с этими ребятами много возни…
— Это уж мое дело. А вот в чем ваше дело?
Судя по всему, этот человек привык властвовать и подействовать на него могла такая же власть. Поэтому Брансон вывернулся, умудрившись даже остаться на грани правды:
— Я служащий министерства обороны, — он протянул Ричардсу свой пропуск в Центр, который тот изучил с большим вниманием и уважением, — благо на нем был изображен орел, но не указана должность.
— У меня есть основания считать, что двое ваших шоферов располагают информацией, которая может заинтересовать наш отдел. Если я найду их, я бы хотел задать им несколько вопросов.
Удовлетворенный таким оборотом дела, Ричарде стал куда более доброжелательным:
— Как их имена?
— Я не знаю. Я могу дать их словесный портрет. Ваш служащий у ворот сказал, что вы сможете их узнать даже по словесному описанию.
— Хорошо, я попробую. Как же они выглядят?
Брансон постарался дать максимально подробное описание двух мужчин, которые ужинали тем вечером в станционном буфете. Ему показалось, что эти описания весьма удались, поскольку портреты были с мельчавшими деталями.
Когда он закончил, Ричарде пожал плечами:
— У нас работает сорок восемь шоферов, разъезжающих по всей стране. Под ваше описание подходят порядка двадцати из них. Некоторые из них вернутся через В пару дней, другие — через пару недель. Если вы захотите видеть всех, то вам придётся ждать довольно долго.
— Плохо, — заметил Брансон разочаровано.
— Вы уверены, что они работают в нашей компании?
— Я не знаю, где они работают.
— Святый боже! — Недоверчиво уставился на него Ричарде. — Какие знаки они носили на фуражке или на нагрудных карманах?
— Не знаю.
— Хорошо. На каких марках машин они были. Какого цвета были эти грузовики, какие на них имелись надписи и прочие знаки?
— Не знаю. Когда я их видал, они были без машин. Очевидно, они ждали поезда на железнодорожной станции.
— Господи, — Ричарде молитвенно взглянул на небеса, — позвольте мне вам кое-что объяснить. Обычные шоферы грузовиков не пользуются поездами — разве что только по дороге в крематорий. Они отвозят груз по назначению и при необходимости привозят другой обратно. Если обратного груза нет, то они возвращаются домой порожняком. Так что те люди, о которых вы ведете речь, скорее всего, были перегонщиками.
— ?..
— Перегонщиками автомобилей, — объяснил Ричарде с подчеркнутым терпением. — Они доставляют в нужное место не груз, а саму машину. А дальнейшие распоряжения получают уже там. Или им дают новую машину, с грузом или без, и они перегоняют ее на новое место, либо их направляют для получения новой машины в другой город, и тогда они пользуются автобусом или поездом. Иногда их используют и как подменных шоферов для замены тех, кто находится в отпуске или болен. Это своего рода цыгане, настоящие кочевники. Сегодня здесь, а завтра бог ведает где ещё.
— Понятно, — сказал Брансон, осознавая, что детектив из него получился более чем слабый.
— Дело в том, что перегонщиков нанимают очень крупные фирмы, разбросанные по всей стране, а не такие маленькие компании, как те четыре, которые имеются в нашем городе. Таких фирм по всей стране лишь около дюжины, и каждая из них имеет более сотни шоферов. Ваше описание может подойти к сотням шоферов, которые в данный момент находятся в любой точке земного шара от Северного полюса до Южного. — Ричардсон театрально развел руками. — Искать их ещё хуже, чем двух конкретных блох в собачьей будке. Я бы на вашем месте не стал этим заниматься: жизнь слишком коротка.
— Понятно, — сказал Брансон. — Я обязательно прислушаюсь к вашему совету. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали, учиться никогда не поздно.
— Не стоит благодарности, — сказал Ричарде, провожая Брансона глазами. — Да, вот что ещё, я только что об этом подумал. Пара перегонщиков не могла ждать поезда на нашей станции.
— Почему?
— Они никогда сюда не заезжают. Здесь же нет их базы.
Брансон медленно переварил эту информацию:
— Значит, они были вовсе не теми, кем казались? Но выглядели они как обычные шоферы.
— В наши дни можно встретить даже человека, который выглядит как Наполеон, но всё-таки им не является.
Брансон вернулся обратно к барьеру, перегнулся на другую сторону и, схватив Ричардса за руку, сильно потряс ее:
— Огромное вам спасибо. Вы действительно оказали нам серьезную услугу.
Он вышел из конторы, быстро пересек двор и подошел к воротам. Сторож вышел из своей будки и поинтересовался:
— Успешно, мистер?
— Нет, — ответил Брансон. — Их вчера повесили. Справедливость восторжествовала.
Он продолжал идти, не давая возможности для дальнейших вопросов. Сторож застыл, как громом пораженный, потом бросился в будку и схватился за телефон.
— Кого там повесили? Или этот парень сумасшедший?
— Суини, тебе платят за то, чтобы ты держал их снаружи, а не проводил внутрь. Рекомендую больше не спать на работе!
Зная по опыту, каким будет маршрут Дороти, Брансон стоял на краю небольшой стоянки для автомашин и наблюдал за ее приездом. Примерно за пять минут до назначенного времени она въехала на стоянку, ловко зарулила на свободное место, вышла из машины и захлопнула дверь. Задержавшись только для того, чтобы заплатить за стоянку, она вышла на улицу и поспешила вдоль нее. Сумка висела у Дороти под правой рукой, хорошо знакомый ему чемоданчик, она взяла в левую. Она шла довольно быстро, демонстрируя в деле свои стройные ноги, на которые многие мужчины до сих пор бросали восхищенные взгляды.
Тем временем к стоянке подъехала ещё одна машина и встала недалеко от автомобиля Дороти. Из нее вылезли двое мужчин, заплатили за стоянку и повернули направо. Они двигались неторопливым шагом всего в ста ярдах позади Дороти. Несколько дней назад Брансон отнесся бы к этой паре с немалым подозрением, но сейчас он решил, что эти двое были слишком седыми и пожилыми, чтобы играть в Шерлоков Холмсов. Тем не менее он направился вслед за ними весьма осторожно, наблюдая, не появятся ли другие сопровождающие, которых могла привести за собой Дороти.
Вскоре оба пожилых мужчины свернули к какому-то учреждению и прошли внутрь через вращающиеся двери. Дороти продолжала идти впереди, иногда замедляя шаги перед интересующими ее витринами. Внимательно оглядев окрестности, Брансон пришел к выводу, что слежки за Дороти всё-таки нет. Он отметил только двух случайных прохожих, идущих в том же направлении. О том, что надо обращать внимание и на проходящий мимо транспорт, он просто не догадался.
Дороти подошла к небольшому ресторанчику, где несколько лет назад оставила на столике серебряную пудреницу, а потом вернулась и нашла ее. Она вошла внутрь как раз в половине первого. Двигаясь по противоположной стороне улицы, Брансон прошёл ещё сотню ярдов, затем пересек проезжую часть и вернулся к ресторанчику с другой стороны. Он не заметил никого, кого бы ввел в растерянность этот маневр. Насколько он мог судить, все было спокойно. Тогда он вошёл в ресторанчик и нашёл Дороти сидящей за дальним уединенным столиком для двоих.
— Здравствуй, дорогая, — сказал он, вешая шляпу на ближайшую вешалку и усаживаясь напротив жены.
— Здравствуй, дорогой, — ответила она. — Ты так в костюме и спишь?
Инстинктивно он разгладил рукава и возразил:
— Ну, положим, он не такой уж и мятый.
— А в чем же ты спишь? — продолжала она с опасной любезностью.
— Я сплю в кроватях, — ответил Брансон. — Послушай, Дороти, я встретился с тобой не для того, чтобы…
Он замер не полуслове, когда она наклонилась и, достав из-под стола чемоданчик, положила его на стол. Это был тот самый дорожный чемоданчик, который он оставил в поезде, во время бегства от Рирдона. Брансон мрачно уставился на него.
— Где ты это взяла?
— Высокий темноволосый незнакомец пришел к нам, постучал в дверь и отдал мне его.
— Он не сказал, как его зовут?
— Сказал, Рирдон. И я, естественно, хотела бы знать, как он попал к этому человеку и как же ты обходишься без своих бритвенных принадлежностей, полотенца и ночной пижамы.
— Если уж тебя это так интересует, могу ответить — я сплю в подштанниках. Что он тебе ещё сказал?
— Он сказал, что ты отпускаешь бороду и предпочитаешь спать голым, а причины всего этого он просто не знает. Если я не буду задавать вопросов, то не услышу и лжи, а он не хочет быть виновником возможного развода.
— Верь ему больше, — хмыкнул Брансон. — Он хотел разозлить тебя. Судя по всему, он решил, что, если это получится, ты быстрее согласишься ему помочь. Он, конечно же, задал тебе вагон вопросов — когда ты обо мне последний раз что-либо слышала, где я нахожусь, что я делаю, и так далее.
— Он задал несколько вопросов. Но я ему ничего внятного не сказала, да и не могла этого сделать при; всем желании. Слушай, Рич, что происходит?
— Я бы очень хотел рассказать тебе все, но пока не должен этого делать. Пока нет. Когда все это дело завершится, власти могут пожелать оставить подробности в тайне. Ты знаешь, что они способны сделать с людьми, которые разговаривают слишком много?
— Да, конечно.
— Пока я могу сказать тебе одно: все это очень секретно. Дело впрямую касается меня, именно это и беспокоило меня перед отъездом. С тех пор я узнал, что здесь запутан не только я, но и многие другие. Я также выяснил, что это все не так уж серьезно, как мне казалось вначале.
— Это успокаивает, — произнесла она с явным облегчением.
— Успокаивает, но только наполовину. По причинам, которые я сейчас не могу объяснить тебе, это дело надо довести до удовлетворительного конца… — Брансону очень хотелось хотя бы частично посвятить Дороти в проблему, не раскрывая всей ее сути. — Это как больной зуб: ты можешь положить на него ватку с каплями, и он на время перестанет болеть. Но это лишь полумера, на самом деле больной зуб надо просто вырвать.
— И ты собираешься этим заняться сам?
— Я один из тех, кто пострадал из-за этой истории, и я считаю, что должен докопаться до ее истоков, — если, конечно, смогу.
— О каких страданиях ты говоришь? А власти разве не могут ничего сделать?
— Им пока не удается до этого дотянуться, к тому же они не понимают, что происходит. Я выяснил… — он заметил предупреждающий взгляд жены и обернулся. За его спиной молча стоял официант.
Взяв у официанта меню, он обсудил его с Дороти и сделал заказ. Официант ушёл и Брансон продолжал:
— Я нашёл одного парня, который мог бы мне в этом деле помочь. Это Хендерсон, баллистик из «красного» отдела. Ты помнишь его?
— По-моему, нет, — призналась она, немного подумав.
— Такой крупный мужчина, с брюшком и лысеющей макушкой, в очках без оправы.
— Все равно не могу вспомнить. Наверное, он не очень-то производит впечатление на женщин.
— Да он к этому никогда и не стремился. Он не из тех, на кого женщины обращают внимание.
— Хочешь сказать, что он очень замкнутый?
— Пусть будет так. — Он состроил физиономию, которая вызвала у нее улыбку. — Так вот, Хендерсон может позвонить мне в любой момент. Меня не будет дома ещё несколько дней, но пусть это тебя не тревожит. У меня есть веские причины для отсутствия…
— Именно об этом и говорил тот тип, Рирдон.
— Чертов Рирдон!.. Ладно, теперь слушай внимательно. Если Хендерсон позвонит, скажи ему, что я на работе, со мной нет связи, и спроси у него, что мне передать. Если ему надо, чтобы я позвонил, спроси, куда требуется звонить — в магазин или по какому-то другому номеру? Тебе все понятно?
— Я справлюсь. Искусство брака в том и состоит, чтобы уметь управляться с делами мужа…
— И ещё, если кто-нибудь, Рирдон или тот здоровенный тип с иностранным акцентом, заявится к тебе и начнет донимать вопросами, ты все ещё про меня ничего не знаешь, понятно? И ты ничего не слышала о Хендерсоне — даже если только что разговаривала с ним по телефону. И не обращай внимания на то, кто меня спрашивает: репортер, агент ФБР или маршал в полной парадной форме. Ты все равно ничего не знаешь. Хорошо?
— Хорошо, — согласилась она. — Но могу я узнать, кто такой Рирдон?
— Офицер разведки.
Ее лицо выразило удивление и озадаченность.
— А ты уверен, что занимаешься своей работой?..
Брансон довольно резко оборвал жену:
— Во-первых, страдания обучают, а он не страдает и вряд ли сможет понять психологию тех, кто страдает. Во-вторых, есть разные представления о том, чем должна заниматься разведка. И наконец, третье: он обучен иметь дело с обычными вещами и пользоваться обычными методами. Я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами и предлагал мне свои методы. Мне достаточно правил внутреннего распорядка, которые я выполняю в институте, чтобы подчиняться чьим-то ещё требованиям.
— Хорошо, если он покажется на горизонте, я буду разговаривать с ним, широко раскрыв ничего не понимающие глаза.
— Так и делай. Это, конечно, его не проведет, но и узнать от тебя он ничего не сможет.
Им подали заказ. Во время еды они вели ничего не значащую беседу, но за кофе Брансон опять вернулся к беспокоившему его предмету.
— Есть ещё одна вещь: этот верзила, которого ты определила как иностранца. Я видел его несколько раз, но я бы хотел, чтобы ты мне его описала ещё. Разные люди видят по-разному, и ты можешь дать мне дополнительные детали.
Дороти сделала то, что он просил, ещё раз подтвердив свою наблюдательность. В дополнение к подробностям, которые помнил Брансон, она добавила маленький белый шрам длиною около дюйма, расположенный по диагонали с правой стороны верхней губы.
— У этого человека есть привычка морщить губы, после того как он задает вопрос, и тогда шрам особенно выделяется, — сказала Дороти. — А ещё создается впечатление, что этого человека очень трудно вывести из себя, но если уж выведешь, то успокоить его будет очень трудно. Он весьма хладнокровен и может вынести очень многое, но если его разозлить, то он сам не будет знать, как остановиться.
— Он вёл себя с тобой грубо?
— Нет, напротив, он был сама вежливость.
— Хм, — пробормотал Брансон, и начал в задумчивости постукивать пальцами по крышке стола. Официант неправильно понял этот его жест и принес счёт. Брансон заплатил по счету, а когда официант отошел, вновь спросил Дороти:
— Ты не замечала, что за последние дни за тобой кто-то следит?
— Нет, Рич, я не обращала на это внимание. Ты думаешь, такое возможно?
— Возможно все. Любой желающий выяснить, где я, в первую очередь будет держать в поле зрения тебя.
— Да, наверное, ты прав.
— Поэтому отныне постарайся приглядывать, не околачивается ли кто-нибудь около нашего дома. Если ты заметишь, что кто-то все время топчется там, то не слишком беспокойся, но постарайся его получше рассмотреть — так, чтобы при встрече ты могла его мне подробно описать. Возможно, я смогу уцепиться за эту ниточку.
— Но он может быть просто другим сотрудником разведки?
— Да, вполне возможно, что он будет из конторы Рирдона. Но так же возможно, что он будет из совершенно другое компании, и тогда это именно тот, кого я ищу. — Брансон встал из-за стола и взял свою шляпу. — Скажи детям, что я скоро вернусь. Я позвоню тебе завтра вечером, когда они лягут спать.
— Хорошо, — сказала она, собрала вещи и вышла вместе с ним. На улице она опросила: — Тебе нужна машина? Может быть, тебя куда-нибудь подвезти?
— Нет, лучше обойдусь без нее. Слишком многие знают ее номер. Я не хочу афишировать своё возвращении в город.
Он положил руку на ее плечо и ободряюще сжал пальцы.
— Рич, ты точно знаешь, что ты делаешь?
— Нет. Я как слепой, идущий на ощупь с выставленными перед собой руками. — Он посмотрел на жену успокаивающим взглядом. — Вполне возможно, мне не удастся ничего добиться, но если так, то я не буду считать, что причиной тому стало мое бездействие.
— Я представляю, как ты себя чувствуешь.
С деланной улыбкой она направилась к автомобилю на стоянке. Брансон проводил ее взглядом, пока она не скрылась из глаз, потом остановил такси и направился к конторе другой транспортной компании. Он не возлагал особых надежд на этот визит, но ему нужно было получить подтверждения словам Ричардса.
Там ему сказали:
— Послушайте, мистер, без имен и фотографий шансов найти этих парней у вас не больше, чем выпить с Тутанхамоном. Они могут быть кем угодно и находиться в любой точке континента.
Он вышел оттуда с полной уверенностью, что этот путь бесполезен. Итак, ему следовало попробовать другой путь. Он признает себя побежденным только тогда, когда испытает каждую возможность, и не ранее того.
Побродив по тенистым окраинным улочкам, Брансон пришел к другой идее. А нет ли других путей, которые могут привести его к этим шоферам? Он мог придумать только одно место, где можно попробовать их найти: это станция и тот самый станционный буфет. Кто-нибудь, кто часто бывает там, может вспомнить их внешность — дежурный, буфетчик или на худой конец уборщик мусора.
А если исключить эту пару, что останется у него тогда? Во-первых, этот детина, который за ним следил. В тот вечер он исчез около его дома, так что можно предположить, что он снял жилье где-нибудь по соседству. Кроме того, остаются те двое, которые поймали его на лестнице. Он видел их считанные доли секунды, когда падал, и с минуту после того, как пришел в себя. Но их лица запечатлелись в его памяти с фотографической точностью, и Брансон был уверен, что при встрече обязательно из опознает. Только вот где их искать? Как и исчезнувшие шоферы, они могут оказаться кем угодно и где угодно.
Словом, у него есть три пути. Используя Дороти как приманку, он может выйти на этого здоровяка и через него добраться до остальных. Если ему удастся связаться с Хендерсоном и тот согласится помочь, дела пойдут гораздо успешнее, чем у него одного. В конце концов, он может просто найти Рирдона, все ему рассказать и отдать дело на откуп спецслужбам.
Последняя идея ему настолько не понравилась, что он автоматически ускорил шаги по направлению к станции. Брансон не знал, да и не мог знать, что это было первое его движение в правильном направлении. Лишь этим путем он мог чего-то добиться.
Явившись в буфет задолго до обеденного времени, Брансон уселся на высокий стул, заказал кофе и подождал, пока официант обслужит других посетителей. Когда парень освободился, он кивком подозвал его к себе, наклонился через прилавок и заговорил тихим голосом:
— Вольт, я кое-кого ищу, и ты, возможно, сможешь мне в этом помочь. Ты не помнишь двух довольно здоровых парней в комбинезонах и фуражках, пивших здесь кофе около недели назад. Они выглядели как шоферы-дальнобойщики, а говорили о каком-то убийстве.
— Убийстве? — Вольт изогнул брови, на лице его появилось уныние человека, столкнувшегося с теневой стороной жизни. — Нет, мистер Брансон, я не помню ничего подобного. И этих двух парней тоже припомнить не могу.
— Постарайся вспомнить, два шофера. Сидели как раз вот здесь.
Вольт послушно задумался.
— Нет, мистер Брансон, извините, никого похожего не припомню. Я должен был их запомнить, если они были шоферами. Шоферы к нам редко заходят. Но я давно не видел здесь никаких шоферов.
Тут его осенила другая мысль:
— А вы уверены, что я в тот вечер работал?
— Да, ведь ты всегда работаешь вечером в пятницу, не так ли?
— Вы правы, но в таком случае в ту пятницу я был просто очень занят. Я и так не слишком-то часто смотрю по сторонам, особенно когда у меня много работы. Люди вокруг меня постоянно разговаривают, но я стараюсь их не слышать, пока они не называют заказ.
— Ты думаешь, ты бы запомнил их, если бы они появились здесь хотя бы несколько раз?
— Конечно, — ответил Вольт. — Я же говорю, шоферы к нам редко заходят.
— Значит, вывод один — они были здесь всего один раз и с тех пор ты их не видал?
— Выходит, так.
— Хорошо. А не видел ли ты несколькими днями позже крупного парня шести футов ростом и фунтов двести весом. Плоский нос, тяжелые скулы, грубоватое лицо и белый косой шрам над верхней губой, сам напоминает переодетого полицейского. В тот вечер он сидел вон там, как раз напротив зеркала, ничего не говорил, а только глядел в зеркало, как будто оно его загипнотизировало.
— Носит на левой руке кольцо в виде змеи, — продолжил Вольт, распрямив брови.
— Да, по-моему, у него было кольцо, но я внимательно не рассматривал.
— Разговаривает как иностранец?
— Я сам не слышал, как он произнёс хотя бы одно слово, но очень может быть, что он приезжий.
— Был такой здесь несколько раз. — Вольт взглянул на часы. — Примерно вот в это же время. Но я не видел его уже около недели. Я его хорошо запомнил, потому что он всегда сидел, зыркая по сторонам глазами и не говоря ни единого слова. Он иногда уставится на меня, как будто хочет на что-то пожаловаться, но никогда ничего не скажет, кроме двусложного заказа.
— Ты что-нибудь знаешь о нем?
— Только то, что он производит впечатление иностранца.
— А видел ли его когда-нибудь в компании с кем-то знакомым?
— Нет, мистер Брансон, — ответил Вольт и со скучающим видом стер с прилавка несколько невидимых пятен.
— Плохо, — вздохнул Брансон.
Вольта окликнул один из клиентов, и тот пошёл обслуживать его, потом стал наводить порядок на дальних полках. Брансон все сидел над своей чашкой кофе. Наконец Вольт подошел к нему и сообщил:
— По-моему, его зовут Косей или Коззи, что-то вроде этого. А зачем он вам понадобился?
— Да тут о нем полицейский расспрашивал. А откуда ты знаешь его имя?
— Как-то вечером он сидел здесь, как всегда уставившись в зеркало, а тут пришли четверо парней. Один из них поздоровался и назвал его по имени. Ему это очень не понравилось. Он посмотрел на того парня своим тяжелым взглядом, надел кепку и вышел. Парень на это только пожал плечами.
— Ты знаешь этого парня?
— Нет. Я видел его несколько раз, но не часто. Просто случайный посетитель, который заходит сюда только под настроение.
— А тех трех других знаешь?
— Только одного из них, Джима Фолкнера.
— Ну ладно. — Брансон отодвинул чашку и встал со стула. — А где можно найти этого Джима Фолкнера?
— Я не знаю, где он живёт, мистер Брансон, могу только сказать, где он работает. — Вольт опять взглянул на часы. — В парикмахерской Воуса на Бликер-стрит. Сейчас он как раз должен быть там.
Эта парикмахерская находилась неподалеку, и Брансон направился прямо туда. Цирюльня Воуса представляла собой небольшое грязное помещение с двумя служащими и четырьмя стульями для клиентов. На неприбранном полу валялись остриженные волосы. Один парикмахер, седой мужчина лет пятидесяти, обслуживал клиента, сидящего на дальнем стуле. Второй парикмахер, щуплый юноша, развалился на скамье и читал комикс. Когда Брансон вошёл, юноша встал и жестом указал ему на стул. Брансон сел и сказал:
— Покороче сзади и с боков.
Когда юноша закончил, Брансон расплатился и, сунув ему чаевые, тихо сказал:
— Я бы хотел переговорить с тобой без посторонних.
Дойдя вслед за ним до дверей, юноша спросил таким же тихим голосом:
— Что вы хотите?
— Тебя зовут Джим Фолкнер?
— Да, а откуда вы знаете мое имя?
— Мне сообщил его один знакомый, Вольт, из станционного буфета.
— А, этот зомби…
— Я пытаюсь найти парня, которого последний раз видели в этом буфете с неделю назад. Такой здоровый тип, он был там несколько раз. Вольт сказал, что однажды вечером ты зашел в буфет с тремя друзьями, и один из них поздоровался с этим громилой. Ты не помнишь этого случая?
— Конечно, помню. Такой большой мужик, всегда очень мрачный. Джил ещё засмеялся и сказал, что они такие же закадычные друзья, как кошка с собакой.
— Джил?
— Гилберт. — На лице юноши отразилось беспокойство. — А вам зачем это нужно? Вы что, из полиции?
— Разве я похож на полицейского? Я просто потерял след этого мужчины и хочу его отыскать по чисто личному делу. Гилберту не о чем беспокоиться, могу тебе в этом поклясться. Так кто он такой, этот Гилберт, и как его можно найти?
Фолкнер ответил с явной неохотой:
— Его полное имя Гилберт Митчелл. Он работает в Стар-Гэрэж, в самом конце этой дороги.
— Это я и хотел узнать. Спасибо тебе за помощь.
— Пожалуйста, — ответил юный Фолкнер, все ещё сомневаясь, мудро ли было выдавать своих друзей.
Митчелл оказался хорошо сложенным парнем с постоянно приклеенной к губам улыбкой. Его руки были перепачканы машинным маслом, пятна этого масла имелись даже на его щеках. Он вытер лицо и руки ещё более грязной тряпкой и переключил на Брансона вежливое внимание.
— Я ищу одного здорового парня, — начал Брансон. — Не знаю ни его имени, ни адреса. В последний раз его видали в буфете на станции. Вольт сказал, что ты там тоже был с Джимом Фолкнером и парой других ребят. Ты поздоровался с этим верзилой, а он не очень-то этому обрадовался. Что ты о нем знаешь?
— Ничего.
— Но ведь ты с ним разговаривал, не так ли?
— Я просто терял время.
— Но что-то ты ведь должен о нем знать, если даже назвал его по имени.
— Я о нем абсолютно ничего не знаю. Несколько раз видел его в бильярдной в Нижнем Городе. Я ходил туда два-три раза в неделю и в большинстве случаев он там был. Обычно он играл за соседним столом, вместе с другим мрачным типом, который звал его Косси. Вот и все.
— А где находится та бильярдная?
Митчелл подробно расписал Брансону, как найти это заведение.
— Когда Косси обычно там появляется?
— По-разному. Иногда он приходит туда рано, иногда довольно поздно. Лучше всего искать его около девяти часов вечера. — Митчелл расплылся в улыбке. — И не вздумайте играть с ним на деньги, мистер. Он вас разделает.
— Спасибо за информацию и за совет.
У Брансона совершенно не было желания играть в бильярд с Косси или с кем-нибудь другим. Сейчас единственным его желанием было увидеть цель, а уж дальше он будет действовать по обстановке.
В бильярдной имелось около тридцати столов, примерно двадцать из них было занято. Брансон бродил среди табачного дыма, разглядывая игроков и зрителей, большинство из которых были настолько поглощены игрой, что не обращали на нового посетителя никакого внимания. Впрочем, никого из знакомых он тоже не нашёл.
Тогда Брансон подошел к маленькой конторке в глубине зала и заглянул в дверь. За столом сидел лысый мужчина, он играл внутренностями шахматных часов с самописцем и курил тонкую сигару. У стенки стояло несколько киев с обломанными концами и большая раскрытая коробка с зеленым мелом.
— Мистер, вы случайно не знаете здесь здорового парня по имени Косси?
Мужчина поднял голову, показав морщинистое живое лицо, вынул сигару изо рта и спросил:
— А почему я должен вам отвечать?
Не обратив внимания на этот вопрос, Брансон достал бумажник и извлек из него банкноту. Мужчина взял банкноту, которая тут же исчезла у него в руках, как у профессионального фокусника. При этом выражение его лица не стало более доброжелательным.
— Его зовут Коставик или что-то в этом роде, — сообщил лысый, почти не двигая губами. — Он живёт где-то поблизости. Ходит сюда недавно, недель пять или шесть, но довольно регулярно. По-моему, он часто переезжает с места на место. Чем он зарабатывает на жизнь, я не знаю, да и знать не хочу. Вот и все, что я могу о нем сказать.
— А что можно сказать о его приятелях?
— Одного из них зовут Шас, другого — Эдди. Есть и третий, но я никогда не слышал его имени. Все они говорят по-английски со странным и хорошо заметным акцентом. Если они и имеют американское гражданство, то ручаюсь, что в их паспортах ещё не высохли чернила.
— Очень вам благодарен. — Брансон многозначительно посмотрел на собеседника. — Никто вас ни о чем не спрашивал.
— Да ничего такого и не было, — ответил лысый, вернув сигару обратно в рот и возобновив свою игру с самописцем.
Покинув бильярдную, Брансон перешёл дорогу, устроился в ближайшей парадной и стал наблюдать за входом в заведение. Пока ему невероятно везло — он получил максимум возможной информации и вполне мог бы на сегодня удовлетвориться этим. Если громила так и не покажется, он будет дежурить здесь завтра, а при необходимости и послезавтра. Очень приятно быть охотником, а не дичью.
Небо постепенно темнело, на город опускались сумерки. Магазины постепенно начали закрываться, не составил исключение и тот, у входа в который пристроился Брансон. Отсутствие естественного освещения не принесло неудобств: свет от фонарей и витрин хорошо освещал лица прохожих на обоих сторонах улицы. Единственной проблемой оказалось уличное движение — поток машин иногда закрывал обзор, и тогда можно было не заметить человека, входящего в бильярдную. Кроме того, Брансон опасался, что им самим заинтересуется какой-нибудь ревностный полицейский. Полиция не любит бездельников в парадных, а особенно у входа в магазин.
Не успела эта мысль прийти ему в голову, как полицейский действительно появился, причём именно на этой стороне улицы. Он двигался неторопливо, свободным размеренным шагом, помахивая дубинкой.
Брансон вздохнул. У шпионов не такая уж простая работа, как это может показаться на первый взгляд. Он простоял здесь не более получаса и вот опять должен менять свой наблюдательный пункт. Причём избежать этого было невозможно: выйти и просто начать прогуливаться по улице было бы сейчас ещё более подозрительно, чем оставаться в парадной.
Вальяжно вышагивая, полицейский подошел к парадной — и прошествовал мимо, будто не заметив Брансона. Это было очень странно. Не заметить находящегося здесь человека было нельзя — и в то же время полицейский, глянув ему едва ли не в глаза, невозмутимо двинулся дальше. Это было совершенно нехарактерно для полиции. Брансон озадаченно проводил стража закона взглядом и вернулся к наблюдению за бильярдной.
Через некоторое время полицейский вернулся. Он внимательно изучил все парадные — за исключением той, в которой прятался Брадсон. У этой парадной он лишь остановился, улыбнулся и даже поприветствовал Брансона кивком. Затем полицейский прошёл дальше, заглядывая в парадные и время от времени пробуя замки. Брансон чувствовал себя как человек, которому ни с того ни с чего вручили медаль, даже не объяснив, за что.
После этого его внимание снова переключилось на вход в бильярдную. Шесть человек вышло оттуда и четверо вошло. Он мог видеть лица тех, кто выходит, но разглядеть лица входивших было гораздо сложнее. Однако все они были среднего роста, не отличались массивностью, долгожданного Косси среди них явно не было.
Терпение Брансона было вознаграждено в половине двенадцатого, когда из бильярдной появились три человека. С трепетным волнением Брансон узнал в одном из них парня, который подхватил его на ступеньках лестницы. Остальные двое были ему совершенно незнакомы. Брансон не видел, как этот парень входил в дверь, и не заметил его там — очевидно, это был один из тех, кто при входе показал ему только свою спину. А не стоит ли на время оставить мистера Коставика в покое и переключиться на эту троицу? Судя по всему, одна ниточка другой стоила.
Беспечно беседуя, троица двинулась вдоль улицы. Брансон двигался за ними по другой стороне. Затем из темноты вышли ещё два человека и последовали за Брансоном — каждый по своей стороне улицы. А ещё дальше, на углу, полицейский дал знак, и машина с четырьмя пассажирами медленно развернулась и двинулась в том же направлении.
Вся эта процессия растянулась вдоль улицы на добрых полмили. Наконец, передняя троица добралась до места, где от главной магистрали отходило несколько боковых улочек. Здесь все трое остановились, несколько минут поговорили и разошлись в три разные стороны. Брансон без колебания последовал за своим знакомым. Идущие за ним двое разделились и последовали за другими двумя, которых Брансон проигнорировал. Машина остановилась, и из нее вылез мужчина, который последовал за Брансоном, сам же автомобиль продолжал двигаться позади с почтительным интервалом.
Лидер этой цепочки, судя по всему, ничего не подозревал. Перейдя пустынную площадь, он подошел к телефонной будке на углу, вошёл туда и начал набирать номер. Брансон остановился так, чтобы на него падала тень от стены, и прислонился к холодному кирпичу. Его преследователь сделал вид, что кого-то поджидает, а замыкающая шествие машина притормозила у тротуара.
Человек в телефонной будке дождался соединения и сказал в трубку:
— Косси, я на Десятой улице. За мной следят. Да, разрази меня гром! Этот парень настолько зеленый, что над ним словно мигает сигнальный огонь и вовсю воет сирена. Что? Хорошо. Я приведу его к Сэмми.
Выйдя из будки, он даже не взглянул в ту сторону, где в тени прятался Брансон, а по-деловому двинулся дальше. Брансон дал ему немного удалиться и последовал в том же направлении. То же самое сделала и машина.
Через полминуты она достигла телефонной будки и остановилась. Из автомобиля вылез человек, набрал специальный номер, о чем-то быстро переговорил, затем позвонил в другое место и вернулся к машине.
— Этот парень хорош. Надеюсь, он останется цел до конца представления.
— Что нового на связи?
— Они уже выяснили, кому был звонок.
Машина тронулась дальше. Ведущий цепочки был уже невидим, но это ничего не значило: человек, который шёл за Брансоном, указывал путь.
Когда машина проехала ещё несколько боковых улочек, человек, следовавший за Брансоном, вышел из тени и остановил машину. Он что-то прошептал сидящим в ней и указал на большое здание из серого камня, возвышавшееся чуть впереди по правой стороне улицы. Когда он отошел от машины, шофер наклонился вперёд, сунул руку под приборную доску, достал оттуда микрофон, включил радиостанцию и что-то передал в эфир. Где-то в городе ещё две полные пассажиров машины развернулись и направилась к этому месту.
Так, ни разу не оглянувшись, человек из бильярдной резко повернул направо, поднялся на высокое крыльцо и вошёл здание из серого камня. Его фигура растворилась в темноте парадной, дверь которой осталась открытой.
Все ещё прижимаясь к стене на противоположной стороне улицы, Брансон осторожно продвигался вперёд. Он прошёл мимо серого здания, остановился на ближайшем углу и попытался оценить ситуацию. Выбор был невелик. У него оставалось два варианта действий: либо зайти в дом, либо оставаться на улице. Во втором случае ему надо было приготовиться проторчать здесь всю ночь, до тех пор пока этот парень не выйдет вновь и не выведет его на других участников. А без этих участников все догадки Брансона даже при официальном рассмотрении дела останутся не более чем догадками и предположениями. Слишком уж фантастично выглядело это дело.
Конечно, наблюдение за определенным домом или квартирой было работой, куда более подходящей для полиции или частного детективного агентства. У него в кармане лежали два адреса таких агентств. Но при данных обстоятельствах от них было мало пользы — так же, как и полиция, детективы просто не будут знать, за кем надо наблюдать. Брансон мог дать словесные описания подозреваемых, но после неудачи с транспортными компаниями он не очень-то доверял словесным портретам. То есть узнать этих людей в лицо был способен только сам Брансон. Таким образом, лишь он мог довести это дело до конца.
Для того чтобы околачиваться здесь всю ночь, надо было иметь большой запас терпения. У него хватало терпения для решения научных задач, но терпение проторчать всю ночь на улице было несколько иного свойства. Кроме того, сегодня вечером он обнаружил безусловную связь между подозреваемыми: он следил за бильярдной в надежде выследить одного человека, а выследил совсем другого. Значит, по крайней мере, двое из подозреваемых часто бывают в одном и том же месте.
Но здесь, в этом каменном убежище, может быть и третий член этой банды. А может, их вообще тут пять или шесть. Собравшись вместе, они замышляют новые преступления и смеются, потягивая пиво. Да, они хихикают, потому что где-то лучшие люди прячутся от воображаемых трупов.
Брансон почувствовал, как в нем наливается гнев, и понял, что прямо сейчас войдет туда и испытает свою судьбу. В первый раз за всю свою жизнь он пожалел, что у него нет оружия. Хотя вообще-то оружие не было таким необходимым. Если уж гостиничные воришки могут проникать в комнаты и обшаривать у спящих людей карманы, то уж он наверняка сумеет проскользнуть в это логово, узнать что-нибудь полезное и исчезнуть оттуда невредимым.
Во всяком случае, поднявшись наверх, он узнает имена хозяев квартиры, которые наверняка написаны на дверных табличках. Если среди них окажется фамилия Коставик, то этого будет достаточно, чтобы выскочить из подъезда и позвонить в полицию. А затем уже можно будет ворваться в квартиру и до приезда полиции затеять там драку.
Брансон вернулся к серому зданию, поднялся на крыльцо, вошёл в дверь и оказался в длинном узком коридоре, слабо освещенном одной лампочкой. Коридор заканчивался узкой лестницей с маленьким лифтом сбоку. Сюда выходили двери четырех квартир. На этаже было тихо, как будто здесь никто не жил, а вот сверху доносились приглушенные звуки радио, играющего «Марш Радецкого». Весь подъезд было грязным, с облупившейся штукатуркой, поцарапанными дверями и ободранными перилами.
Как можно тише он переходил от двери к двери и читал имена хозяев квартир. При слабом свете лампочки ему приходилось почти водить носом по табличкам. На одной из табличек надпись была особенно витиеватой. Брансон смог только прочитать «Сэмюэль…», как вдруг дверь квартиры резко открылась. Одновременно сильный удар по затылку отправил его вперёд.
Эта двойная неожиданность оказалась настолько ошеломляющей, что он потерял равновесие и, влетев в квартиру, пробороздил носом ковёр. За спиной послышался стук захлопнувшейся двери. Это была заранее рассчитанная ловушка — и мысль об этом успела мелькнуть у него в голове ещё в момент падения. Увы, противник всё-таки сумел его обыграть. Надо было срочно выворачиваться и что-то быстро делать.
Таким образом, ударившись о ковёр, он попытался сгруппироваться и быстро перекатиться вперёд — прямо навстречу паре здоровенных ног. Оказавшись рядом с ними, Брансон обхватил их в районе коленей и изо всех сил дернул. Квартира содрогнулась, когда его противник рухнул на пол. Им оказался Косси.
Одновременно кто-то склонился над Брансоном, пытаясь его схватить, но падение Косси помешало это сделать. Человек выругался и попытался подобраться с другого края, однако в этот самый момент здоровенный сапог отчаянно дергавшегося Косси попал ему прямо по коленной чашечке. Человек ещё раз грязно выругался и выронил из рук нечто металлическое.
У Косси были все основания двигать конечностями. Когда его голова коснулась ковра, Брансон извернулся и мертвой хваткой вцепился ему в горло.
Ещё неделю назад он бы ни за что не поверил, что способен получить садистическое наслаждение от того, что будет кого-то душить. А вот сейчас он с огромным удовольствием стиснул толстую шею Косси, стараясь не дать тому никаких шансов вырваться. Отчасти этот неожиданный прилив сил был вызван яростью, а отчасти — сознанием того, что Косси намного сильное, и если дать ему хоть малейшую возможность вырваться, он тут же разорвет Брансона в клочья. Эта смесь гнева и страха придала скромному ученому такую силу, о существовании которой тот даже и не подозревал.
Словом, Брансон все сильнее сжимал горло Косси, а в его мозгу билась одна-единственная мысль: «Я тебе покажу Элайн! Я тебе покажу Элайн!»
Вцепившись своими волосатыми ручищами в запястья Брансона, Косси попытался оторвать его от себя. Но Брансон держал его столь крепко, что громиле удалось лишь немного приподнять голову над полом. Они отчаянно катались по полу, и Косси постепенно все больше багровел. Третий человек прекратил ругаться и, схватив Брансона за волосы, попытался оторвать его от Косси. Однако короткая прическа не позволила сделать это — руки противника попросту соскользнули с волос, не в силах их ухватить. Тогда этот третий попробовал сграбастать Брансона в охапку, но тот отчаянно лягался, как сумасшедший осел. И один из этих ударов достиг цели: Брансон услышал, как его противник взвыл и отпустил его плечи.
На крики и шум борьбы открылась дверь в другою комнату, и оттуда послышались шаги. Брансон не стал смотреть, кто идет на помощь противнику, — все его внимание было сосредоточено на жертве. К этому времени дыхание Косси уже стало тяжелым и хриплым.
Но вот сразу несколько рук вцепились в Брансона и оторвали его от жертвы. Кто-то сильный вздернул его вверх и поставил на ноги, а потом с размаху ударил в лицо. Перед глазами разлетелся сноп искр, пол ушёл из-под ног, и Брансон опрокинулся на спину.
Впрочем, его тут же вновь поставили на ноги. Как сквозь вату он продолжал слышать вокруг себя различные звуки — тяжелое дыхание, восклицания, проклятия и шарканье многих ног. Ещё один удар по уху вызвал у него головокружение. Он замигал, стараясь рассмотреть, что происходит вокруг, и вместо лица Косси увидел несколько других лиц — в том числе и физиономию того псевдошофёра из станционного буфета, который так много распространялся о скелете под деревом на дороге в Бельстон.
На какой-то момент Брансон умудрился вывернуться из державших его лап и ударил по этому лицу, чувствуя, как костяшки его пальцев хрустят от соприкосновения с челюстью. Тут же в его левом глазу вспыхнуло множество искр — это последовал ответный удар, и Брансон упал во второй раз. Падая, он успел подумать, что всё-таки допустил серьезную ошибку, решив войти в это здание. Но ещё более серьезным просчетом было то, что он никого не предупредил о своих действиях. Здесь оказалось как минимум шесть бандитов, справиться с которыми он не имел ни малейшего шанса. Увы, допустить следующую ошибку ему, пожалуй, уже не придётся…
Кто-то подскочил к нему и пнул ногой в живот — так, что у него перехватило дыхание. Воздух покинул легкие и куда-то исчез. Брансон понимал, что следующий удар сломает ему одно или несколько ребер, но он почти потерял сознание, и у него не было сил попытаться увернуться от этого удара. Он лежал на спине, ловил ртом воздух и ожидал окончательной расправы.
И действительно, в следующий момент послышалось несколько тяжелых ударов — но отнюдь не по нему, а в дверь. Затем раздался треск, в комнату ворвалась струя свежего ночного воздуха и хриплый голос заорал:
— Всем стоять!
Упала полная тишина. Пинок, который должен был сокрушить его ребра, так и не обрушился. С большим усилием Брансон перевернулся на живот и постарался, чтобы его вырвало. Потерпев поражение и в этом деле, он перекатился на спину и попытался сесть, держась за живот. Левый глаз у него заплыл и ничего не видел.
Он был не прав. Противников было не шесть, а восемь. Они стояли все вместе, лицом к нему, но глядя лишь на входную дверь. Вся эта группа сильно напоминала восковые фигуры в музее.
Брансон почувствовал, что его снова подхватили под руки и пытаются придать его телу вертикальное положение. Более того, он понял, что может даже держаться на ногах. Повернув голову, он увидал четырех мужчин в гражданском и одного человека в полицейской форме, все они держали в руках пистолеты. Одним из штатских был Рирдон.
Не придумав ничего более подходящего к данной ситуации, Брансон пробормотал:
— Привет.
И он улыбнулся одной половиной лица — другая напрочь отказалась ему подчиняться.
Но Рирдон отказался увидеть в этом что-то веселое. С полной серьезностью в голос он спросил:
— С вами все в порядке?
— Нет. Я чувствую себя как подогретый покойник.
— Хотите в больницу?
— Нет, спасибо, думаю, сейчас мне станет лучше и все будет в порядке.
— Ну и задали вы нам работку, — сказал Рирдон без обиняков. — Сначала вы отказались с нами сотрудничать и даже просто помочь, а потом решили сделать все сами.
— Похоже, что я и вправду это сделал — конечно, с вашей помощью.
— Ваше счастье, что мы подоспели вовремя. — Рирдон указал полицейскому на восьмерых пленных. — Отправьте их в фургон. Выводить по одному.
Поодиночке, с мрачными лицами, восьмерка вышла из комнаты. Даже Косси не выразил никаких эмоций, он все ещё массировал своё горло.
Окинув комнату своим цепким взглядом, Рирдон сказал:
— Ну-ка, ребята, уделите квартирке должное внимание и не забудьте осмотреть все остальные в этом доме. А если какой-нибудь адвокат-любитель начнет говорить об ордере на обыск, запишите его в подозреваемые и отвезите в участок. Осмотрите все, если посчитаете нужным, то и стены разберите. Что-нибудь найдете — звоните прямо мне в управление.
Затем он повернулся к Брансону:
— Ну, Холмс, пойдемте.
Брансон последовал за ним, чувствуя боль во всем теле и легкое головокружение. Он сел на заднее сиденье машины, провел рукой по лицу и чуть не вскрикнул, задев синяк. Его лицо горело, один глаз заплыл, ухо распухло, нижняя губа была разбита, и из нее сочилась кровь. Живот все ещё болел, и его продолжало поташнивать.
Усевшись на переднее сиденье, Рирдон сказал несколько слов шоферу, переговорил с кем-то по рации, и они тронулись. К этому времени вокруг серого здания стояло уже три машины и собралась небольшая толпа любопытных, причём часть зевак была полуодета. Машина вывернула из переулка и помчалась по пустынным ночным улицам. Рирдон положил руку спинку сиденья и повернулся к своему пассажиру:
— Если мне потребуется узнать предел прочности на разрыв титановой пластины бронежилета, я обращусь к вам. Но если вам захочется выяснить, кто подсматривает в замочную скважину вашего кабинета, то вам следует обращаться ко мне, и никак не наоборот.
Брансон ничего на это не ответил.
— У меня нет сомнений в вашей компетентности как ученого, — продолжал Рирдон. — Но как жулик вы — салага. Если же говорить о вас как о детективе, то я предпочту промолчать.
— Спасибо, — мрачно ответил Брансон.
— Этот ваш прыжок из поезда мог привести к очень печальным последствиям. Вы могли вообще разбиться насмерть, что было бы очень глупо. Ваша шея того не стоила. Да, вам удалось уйти — но не слишком надолго. С этого момента мы постепенно сужали круг поисков, ориентируясь в первую очередь на транспортную связность территории, где вы исчезли, и на ваши возможности. — Рирдон на мгновение замолк и, ухватившись за ручку над дверью, подождал, пока шофер сделает резкий поворот. — Начальнику полиции Паскоу было отдано распоряжение — докладывать о любом странном запросе относительно Бельстона, причём делать это без промедления. Таким образом, о вашем телефонном звонке относительно убийства девушки мы узнали практически сразу и смогли определить, что вы находитесь именно там, где мы вас ищем.
— Вы сумели связать этот звонок со мной и с конкретным местом?
— Естественно. Никто, кроме вас, не мог позвонить из этого места и начать задавать совершенно идиотские вопросы о каких-то мифических костях, найденных под деревом. С этого момента мы увидели проблески света в конце тоннеля. На самом деле, этими намеками вы сами начали рассказывать нам то, о чем отказались говорить напрямую, — то, что на вашей совести, точнее, на вашем сознании, висело убийство.
Брансон сделал вид, что очень занят своим синяком, и ничего не ответил.
— С этого момента все постепенно стало проясняться, — продолжал Рирдон. — Такого преступления никогда не было, Паскоу клялся в этом всеми святыми. Это же он сказал и вам. Теперь можно было предвидеть все ваши дальнейшие шаги: это либо приведет вас в ярость, либо вы почувствуете неописуемый восторг. Все зависело от вашего эмоционального состояния. Так или иначе, но вы кинулись обратно сюда. Если бы вы пришли в состояние эйфории, то просто бросились бы на грудь вашей семье и обо всем благополучно забыли. Но вы были в бешенстве и, вернувшись в город, решили вытряхнуть кое-кого из штанов. Увы, мы не могли ничего поделать, поскольку преступники ещё не были нам известны. Вы же могли вывести нас на них. Таким образом, мы следили за всеми прибывающими в город машинами, автобусами и поездами. Отыскать вас прямо на станции оказалось проще простого.
И столь же просто было установить преследование, — заметил Брансон и облизал губы, которые на ощупь напоминали резину и с каждой минутой казались все толще.
— Мы именно на это и рассчитывали. Вы думаете, что мы работаем спустя рукава? — оскалился Рирдон. — А вы, вместо того чтобы направиться домой, начали носиться кругами, возжаждав крови. Нет, это нас вполне устраивало. Вы получили ниточку от официанта в буфете, протянули ее до парикмахера, а затем до механика в гараже. А когда вы спрятались у входа в бильярдную, мы решили, что время настало и теперь вы действительно укажете нам кого-нибудь стоящего. Так оно и оказалось.
— Но двое исчезли, — заметил Брансон. — Я не мог следить сразу за тремя.
— Зато мы могли. Эти двое вывели нас туда, куда было надо, и сразу же были арестованы.
Тем временем машина подъехала к большому, официального вида зданию, у которого был освещен только второй этаж. Рирдон вышел из машины, Брансон последовал его примеру. Они вошли в здание, проигнорировали лифт и, поднявшись до лестницы, пошли по ярко освещенному коридору. Весь этаж имел такой вид, будто здесь работают двадцать четыре часа семь дней в неделю.
Открыв дверь кабинета, на котором была только табличка с номером, Рирдон прошёл внутрь. Последовавший за ним Брансон сел на первый попавшийся стул и огляделся. Один его глаз видел хорошо, а другой — только наполовину.
— Не больно-то это похоже на полицейский участок, — заметил он.
— А это и не полицейский участок. Полиция появляется здесь только по вызову. Нашим делом являются шпионаж, саботаж и прочие преступления против конституции, — ответил Рирдон, усаживаясь за письменный стол. Потом он включил переговорное устройство и наклонился к микрофону:
— Пригласите ко мне Касасолу.
Буквально через минуту в кабинете появился мужчина. Он был довольно молодой, иссиня-смуглый и имел вид доктора, которому некогда терять время.
Рирдон кивнул в сторону Брансона и сказал:
— Этот друг позволил изрядно помять себя. Будьте так любезны, подправьте его и придайте ему сходство с человеческим существом.
Касасола кивнул Брансону и отвел его в комнату первой помощи, сразу же принявшись за работу. Он смазал чем-то радужный синяк под глазом, заклеил разбитую губу, полил распухшую щеку и ухо прохладной жидкостью. Все происходило быстро и молча — очевидно, доктор привык к такой работе в любое время дня и ночи. Когда врачебная процедура была завершена и Брансона вновь доставили в кабинет Рирдона, тот все ещё ерзал на своем стуле.
— Вы постоянно выглядите как после драки с кошками, — улыбнулся он и глянул на стенные часы. — Времени всего лишь без десяти два, но, похоже, нам придётся бодрствовать всю ночь…
— Почему? Что-нибудь ещё случилось?
— Да. Те двое привели нас ещё в два адреса. В одном из них не обошлось без стрельбы, и одному из полицейских прострелили руку. Взяли ещё четверых, и я ещё надеюсь услышать о других адресах.
Он многозначительно посмотрел на телефон, и тот, будто поняв смысл начальственного взгляда, тут же зазвонил. Рирдон схватил трубку.
— Кто? Мак-Кракен? Да? Ещё троих? И уйма аппаратуры? Не старайтесь разбирать ее прямо сейчас. Я выезжаю со специалистами. А этих троих посылайте сюда и выставите у дома охрану, — он взял листок бумаги. — А скажи-ка мне ещё разок адрес…
Повесив трубку, он сунул листок бумаги в карман и встал:
— Я думаю, это уже конец нашей охоты. Вам, наверное, лучше поехать со мной.
— С удовольствием, — ответил Брансон. — Может быть, удастся ещё кому-нибудь съездить по физиономии.
— Ну, вот на это не рассчитывайте, — заверил его Рирдон. — Я беру вас с собой в надежде, что вы сможете что-нибудь сказать нам о найденной аппаратуре. Мы хотим наконец-то разобраться, как она работает.
— Не думаю, что здесь я буду большим помощником. Я же в этой области совершенно не разбираюсь.
— Возможно, вы просто ее узнаете, — многозначительно пообещал Рирдон.
По дороге они зашли ещё в один кабинет и захватили с собой двоих мужчин, которых звали Сандерс и Уайт. Первый был средних лет, полноватый и очень важный, второй пожилой, задумчивый и близорукий. У обоих был вид людей, полностью уверенных в себе, которым ещё не приходилось ошибаться и испытывать крупные неприятности. Все четверо сели в машину, и шофер отвез их через весь город к какому-то складу, расположенному в старом и довольно запущенном районе.
Дверь склада открыл человек с тяжелой челюстью и мощной мускулатурой.
— Мы забрали всех, кого здесь нашли, — доложил он Рирдону, когда они вошли внутрь. — Двое спали вон там, — охранник указал на дверь в конце коридора, — а третьим был тот, кто нас сюда привел. Они были очень возмущены, и пришлось несколько попортить им здоровье.
— С тех пор кто-нибудь посторонний здесь показывался? — спросил Рирдон.
— Пока нет.
— Не исключено, что кто-нибудь может появиться ещё до утра. Я бы выставил ещё пару людей на улице. — Рирдон осмотрелся вокруг. — А где та аппаратура, о которой вы докладывали?
Вон там — махнул рукой охранник.
Рирдон тотчас же открыл указанную дверь и прошёл внутрь. Остальные вошли следом. Висевшие то тут, то там по стенам обрывки рекламных плакатов говорили о том, что когда-то здесь находился склад игрушек. Теперь же комната была разделена легкими перегородками на четыре части, одна из которых представляла собой трехместную спальню, другая — кухню, в третьей размещался туалет, а четвертая была загромождена аппаратурой, о которой говорил Рирдон.
Некоторое время они рассматривали это хитроумное изобретение. Само устройство было скрыто легкими панелями, которые быстро снимались, открывая доступ к электронной начинке. Аппарат имел шесть футов в длину, столько же в высоту и три фута в ширину. Весил он никак не меньше тонны, а то и двух. Сзади к устройству присоединялся электромотор, а впереди виднелась большая линза. Фокус линзы был направлен на черный бархатный занавес, висящий на противоположной стене.
Рирдон повернулся к Уайту и Сандерсу:
— Начинайте работать. Я не ограничиваю вас во времени, но чем быстрее вы в этом разберетесь, тем лучше. Если понадоблюсь я, ищите меня в коридоре.
Сделав знак Брансону, он вышел из комнаты. В коридоре, где они опять оказались, было полутемно. У входа торчали охранники — уже не один, а трое.
Один из охранников проговорил:
— Увы, больше сюда не зайдет даже крыса — нас выдает машина на улице.
— Знаю, — ответил Рирдон. Он уселся за обшарпанный стол и взгромоздил на него ноги. — Возьми машину и доставь сюда тех двоих, которых здесь взяли. Припаркуй автомобиль где-нибудь в соседнем переулке, посади в него одного охранника и веди задержанных сюда. Нас здесь останется шесть — думаю, этого будет достаточно.
— Хорошо, — сказал охранник, открыл дверь и вышел наружу. Заработал мотор, и все услышали, как машина отъехала от дома.
— Шесть достаточно — для чего? — спросил Брансон, почему-то снизив голос до шепота.
— Пока мы не покончим с этой бандой полностью, мы не будем знать, сколько в ней человек, двадцать или двести. Возможно, мы уже арестовали всех, но полностью быть уверенным в этом нельзя. Кое-кто мог остаться на свободе и поднять тревогу. Обнаружив, что часть из них уже пропала, оставшиеся могут прийти сюда, чтобы уничтожить это устройство. А может быть, они, наоборот, очень быстро разбегутся по своим лодкам и самолетам. Я не знаю, что они будут делать, но я не хочу пренебрегать и вероятностью того, что заявятся сюда.
— Думаю, это совершенно правильно, — сказал Брансон.
Рирдон наклонился вперёд и пристально посмотрел ему в глаза:
— Ты помнишь эту нору?
— Нет.
— Ну, а аппаратуру ты узнаешь?
— Нет.
— Ты вполне уверен, что никогда здесь не был?
— Нет, я не могу припомнить ничего похожего.
Разочарование Рирдона было настолько очевидно, что Брансон попытался зарыться в недра своей памяти чуть глубже:
— Это место кажется мне смутно знакомым, но ничего конкретного я вспомнить не могу…
— Постарайся сделать это. Я был бы тебе очень благодарен…
Они надолго замолчали. Электричество не включали, чтобы не спугнуть возможных посетителей, но свет от уличных фонарей проникал внутрь и позволял видеть обстановку. Так прошло часа три, за это время в прихожей появилось ещё двое охранников, усевшихся на свободные места. В пять часов утра кто-то дернул дверь. Один охранник широко распахнул дверь, держа пистолет в руке, остальные тоже вскочили на ноги — но это оказался всего лишь дежурный полицейский.
Ещё минут через двадцать из задней комнаты появился Уайт, державший в руке блестящую ленту, скрученную в моток. Лицо его было усталым, а очки съехали на кончик носа.
— Вот оно! — объявил ученый. — Парень, который придумал эту штуку, сделал бы миру большое одолжение, если бы разрешил ампутировать себе голову.
— Что это? — спросил Рирдон.
— Сейчас увидите, — сказал Уайт и взглянул назад. Оттуда появился Сандерс, он сел на край стола, вытер своё пухлое лицо платком и странно посмотрел на Брансона. Лицо его было пунцовым, по лбу крупными каплями стекал пот.
— Будучи предупрежден и не напичкан наркотиками, я выжил. Другим вряд ли бы это удалось, — объявил он и снова вытер лицо платком. — В этой комнате пыток я только что убил человека. Я разделался с ним быстро и с большим вкусом. Я прижал его к кровати, сел верхом и вскрыл ему горло от уха до уха.
— Правильно, — подтвердил Уайт. — Это было обдуманное и хладнокровное убийство, настолько сочное, что не поверить в его реальность просто невозможно. Подкачало лишь одно…
— Что? — спросил Рирдон, подняв свои колючие глаза.
— Сандерс не мог этого совершить, потому что это только что сделал я. Вот так, прямо от уха до уха.
Впечатленный такой конкуренцией, Рирдон причмокнул, затем спросил:
— То же место, та же техника, тот же мотив и жертва?
— Конечно! — ответил Уайт. — Та же лента! — и помахал блестящей плёнкой.
— Это сцены убийства. — Он бросил моток плёнки на стол. — Желающие могут посмотреть сами. Вся эта штука представляет собой нечто вроде стробоскопического кинопроектора. Картина проецируется на экран, сделанный из тысячи маленьких пластмассовых пирамидок, и пространственный эффект возникает без стереоскопических очков.
— Ничего нового, — пожал плечами Рирдон. — Такое делали и раньше.
— Кое-что новое все же есть, — возразил Уайт. — Фильм снят таким образом, что камера все время смотрит на происходящее с ракурса совершающего действие.
— И это тоже делалось раньше, — опять заметил Рирдон.
— А чего точно не делалось, так это врезок в пленке. Эта плёнка не совсем стандартного образца, и она движется со скоростью триста тридцать кадров в минуту. Каждый пятый кадр дает резкую вспышку, которая создает у зрителя стробоскопический эффект с частотой одиннадцать вспышек в секунду. Это совпадает с частотой пульсации зрительного нерва. Понимаете, что это значит?
— Пока нет. Продолжаете дальше.
— Это эффект вращающегося зеркала. Он вводит зрителя в состояние гипноза.
— Черт, — сказал Рирдон, взял плёнку в руки и попробовал рассмотреть ее в свете уличного фонаря.
— Даже если предположить, что зрителя не напичкали наркотиками, — продолжал Уайт, — он лишь поначалу будет отдавать себе отчёт в том, что это всего лишь кинофильм. Но вскоре он входит в состояние гипноза и начинает отождествлять себя с тем человеком, чье лицо заменяет камера. И тогда вся картина становится реальностью, превращаясь в фальшивую, подстроенную память. Да, память не сможет совместить события на экране с конкретным местом и временем. Но в воспоминаниях человека всегда существуют лакуны, пустые места, соответствующие событиям столь незначительным, что они не удостоились сохранения. И вот на эти-то места и кладется новая память. Мозг заносит ее туда, где раньше ничего не было.
— Можете поверить, это чертовски убедительное ощущение, — подал голос Брансон.
— Некий гений придумал очень эффективное средство промывания мозгов, — подытожил Уайт. — Этого вполне хватает, чтобы убедить человека в том, что черное — это белое, а белое — это черное. А если учесть, что все это делается без предупреждения и человек не подозревает, что с ним происходит…
Порывшись в кармане, он достал оттуда ещё одну плёнку и протянул ее Брансону. — Там имеется целая фильмотека убийств, совершенных в самых разных частях света. На этой изображена ваша бельстонская история, хотя у меня есть подозрение, что ее снимали за тысячу миль от Бельстона.
Брансон посмотрел плёнку на свет.
— Боже мой, — сказал он. — Это — Элайн?
— Возможно, второсортная актриса с другого конца планеты, — предположил Рирдон.
— Сомневаюсь, — вмешался в разговор Сандерс. Его глаза все ещё были расширены. — Все эти убийства выглядят слишком реально. У меня есть подозрение, что исполнитель главной роли действительно гибнет.
— И у меня тоже, — заметил Уайт.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Рирдон.
— Эта смерть слишком естественна, чтобы ее подделать. Я думаю, что для получения каждой такой плёнки совершалось настоящее убийство.
Брансон сидел с бледным лицом, не выражая никаких эмоции, и лишь после продолжительной паузы заметил:
— Я просто не рискнул воспользоваться такой штукой.
— Но она действует отменно, — возразил Уайт. — Все, кто прошёл обработку этими пленками, полностью убеждены, что совершили эти убийства.
— Я знаю, — заметил Рирдон, многозначительно взглянув на Брансона. — Этот аппарат будет отправлен в столицу для дальнейшего изучения. — Он посмотрел на часы. — А нам нет смысла сидеть здесь дальше.
Потом он повернулся к Брансону:
— Вы тоже поедете со мной в управление. Мы дадим вам часов восемь поспать, потом покормим, а затем вы в подробностях расскажете нам всю свою историю и опознаете всех задержанных, с которыми когда-либо встречались. И лишь потом вы сможете отправиться домой…
В шесть часов вечера Рирдон вез Брансона домой. По пути они беседовали:
— Без сомнения, вас они выбрали только потому, что при сложившихся обстоятельствах вы были для них наиболее доступны. Вас сбили на лестнице, напичкали наркотиками и увезли, чтобы прокрутить этот фильм, а потом вернули обратно на лестницу и привели там в чувство… Затем оставалось только включить детонатор, то есть разыграть сцену в буфете с упоминанием о находке костей…
— Так оно и было, — согласился Брансон. — Только я не заметил тех двух пропавших часов.
— Вы же находились под воздействием наркотика, — возразил Рирдон. — Нам требуется отыскать и других жертв, которые ещё не знают, что бегают от призраков. И как прикажете быть с ними? Как нам убедить их в том, что мы не собираемся отправлять их на электрический стул. А ведь шайка, которую мы выловили, может оказаться только первой ласточкой. Вполне возможно, за ней появятся и другие.
— Ну, здесь ответ простой, — сказал Брайтон. — Вы можете использовать меня как живой пример. Расскажите всем, что произошло со мной и как это случилось. Я не против, я согласен стать хорошим противоядием. Ученые — люди, умеющие анализировать, они смогут сделать выводы из всего этого.
— Вы думаете, это сможет привести их обратно?
— Конечно! Они тут же появятся, как возвращающиеся домой овечки. Более того, думаю, что вся история, когда она выплывет наружу, так их разозлит, что эти люди будут согласны работать день и ночь, лишь бы нанести противнику контрудар. И рано или поздно, они этот контрудар нанесут. — Брансон взглянул на своего собеседника. — Есть ещё одна вещь, которую вы мне не сказали и которую я хотел бы узнать.
— Какая же это вещь?
— Кто стоит за всем этим?
— Извините, но я не имею права вам это говорить. Но я скажу кое-что другое. Во-первых, по настоятельному требованию госдепартамента три представителя посольства одной из держав сегодня ночью срочно покинули нашу страну. И во-вторых, медаль вы, конечно, не заслужили, но вот ваш семейный бюджет, думаю, несколько увеличится.
— И то хорошо. Я думаю, что честно заслужил это.
— Значит, вы всё-таки верите, что в мире существует справедливость?
Машина остановилась напротив дома Брансона. Рирдон вышел из нее вместе с хозяином и проводил его до крыльца. Когда в дверях появилась Дороти, он ей улыбнулся:
— Я привёз вам беглеца обратно. Несколько поцарапанным, но все же относительно целым. Он обещал мне рисовый пудинг и большой стакан виски.
Застигнутая врасплох Дороти поспешила на кухню.
Держа перед собой стакан виски, Рирдон объявил:
— За убийство! — и выпил все до дна.
Зазвонил телефон. Дороти сняла трубку, потом протянула ее Брансону:
— Это тебя.
Брансон улыбнулся ей и взял трубку.
В трубке радостный голос заорал:
— Брансон, ты был прав! Я совершенно чист! Ты слышишь, что я говорю? Я ни в чем не виновен! Мы должны разобраться в этом вместе, Брансон! Я уже на пути к тебе, поезд прибывает в десять тридцать. Ты меня встретишь?
— Конечно, встречу. — Он прикрыл трубку рукой и повернулся к Рирдону. — Это Хендерсон, он приедет в десять тридцать, чтобы принять участие в охоте.
— Мы расспросим и его тоже. Возможно, он знает какие-то новые подробности. — Рирдон загадочно посмотрел на бутылку виски. — Я думаю, что это тоже можно отметить, а?
Дороти, все ещё не понимая, что происходит, наполнила его стакан.
Подняв стакан, Рирдон объявил:
— Ну, за ещё одно убийство!
Поиски ученого в горах
Спасательная группа обыскала сегодня самую высокую вершину Германии, гору Цугшпитце, высотой 9630 футов.[14] Группа ищет профессора Эдуарда фон Винтерфельда, эксперта в области электроники. Пятидесятисемилетнего профессора, ведущего специалиста в области радарных установок, последний раз видели в его горном домике 14 сентября. Он сказал, что собирается предпринять прогулку в горы в район Зеефельдер Доломит, недалеко от австрийской границы.
Сегодня его брат, доктор Аахим фон Винтерфельд сказал, что профессор находился в процессе работы над новым радарным устройством, которое могло найти применение в космической технике и особенно в противоспутниковых системах.
Вполне возможно, что это похищение. Однако брат пропавшего, а также его близкие друзья заявили, что в последнее время профессор был чем-то очень сильно встревожен.
Уже давно на борту космического корабля «Бастлер» не было такой тишины. Корабль стоял в космопорту Сириуса с холодными дюзами, корпус его был испещрен многочисленными шрамами — ни дать ни взять измученный бегун после марафонского бега. Впрочем, для такого вида у «Бастера» были все основания: он только что вернулся из продолжительного полета, где далеко не все шло гладко.
И вот теперь, в космопорту, гигантский корабль обрел заслуженный, хотя и временный покой. Тишина, наконец тишина. Нет больше ни тревог, ни беспокойств, ни огорчений, ни мучительных затруднений, возникающих в свободном полете по крайней мере два раза в сутки. Только тишина, тишина и покой.
Капитан Макнаут сидел в кресле, положив ноги на письменный стол и с наслаждением расслабившись. Атомные двигатели были выключены, и впервые за многие месяцы смолк адский грохот машин. Почти вся команда «Бастлера» — около четырехсот человек, получивших увольнение, — кутила напропалую в соседнем большом городе, залитом лучами яркого солнца. Вечером, как только первый помощник Грегори вернется на борт, капитан Макнаут сам отправится в благоухающие сумерки, чтобы приобщиться к сверкающей неоном цивилизации.
Как приятно наконец ступить на твердую землю! Команда получает возможность развлечься, так сказать, выпустить лишний пар, что каждый делает по-своему. Позади заботы, волнения, обязанности и тревоги. Комфорт и безопасность — награда усталым космическим скитальцам!
Старший радиоофицер Бурман вошёл в каюту. Он был одним из шести членов экипажа, вынужденных, остаться на борту корабля, и по лицу его было видно, что ему известно по крайней мере двадцать более приятных способов времяпрепровождения.
— Только что прибыла радиограмма, сэр, — сказал он, протянув листок бумаги, и остановился в ожидании ответа.
Капитан Макнаут взял радиограмму, снял ноги со стола, выпрямился и, заняв приличествующее командиру положение, прочитал вслух:
— ЗЕМЛЯ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ОСТАВАЙТЕСЬ СИРИПОРТУ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК КОНТР-АДМИРАЛ ВЭЙН У ТЧК КЭССИДИ ПРИБЫВАЕТ СЕМНАДЦАТОГО ТЧК ФЕЛДМАН ОТДЕЛ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР
Лицо капитана стало суровым. Он оторвал глаза от бумаги и громко застонал.
— Что-нибудь случилось? — спросил Бурман, чуя неладное. Макнаут указал на три книжечки, лежавшие стопкой на столе.
— Средняя. Страница двадцатая.
Бурман перелистал несколько страниц и нашёл нужный параграф: «Вэйн У. Кэссиди, контр-адмирал. Должность — главный инспектор кораблей и складов».
Бурман с трудом сглотнул слюну.
— Значит…
— Да, — недовольно подтвердил Макнаут. — Снова как в военном училище. Красить и драить, чистить и попировать, — Он придал лицу непроницаемое выражение и заговорил до тошноты официальным голосом: — Капитан, у вас в наличии всего семьсот девяносто девять аварийных пайков, а по списку числится восемьсот. Запись в вахтенном журнале о недостающем пайке отсутствует. Где он? Что с ним случилось? Почему у одного из членов экипажа отсутствует официально зарегистрированная пара казенных подтяжек? Вы сообщили об их исчезновении?
— Почему он взялся именно за нас? — спросил Бурман с выражением ужаса на лице. — Ведь никогда раньше он не обращал на нас внимания!
— Именно поэтому, — ответил Макнаут, глядя на стену с видом мученика. — Пришла наша очередь получить взбучку. — Отсутствующий взгляд капитана остановился наконец на календаре. — У нас ещё три дня — за это время многое можно исправить. Ну-ка, вызови ко мне второго офицера Пайка.
Опечаленный Бурман ушёл. Вскоре в дверях появился Пайк. Несчастное выражение его лица подтверждало старую истину, что плохие новости летят на крыльях.
— Выпиши требование на сто галлонов пластикраски, темно-серой, высшего качества. И второе — на тридцать галлонов белой эмали для внутренних помещений. Немедленно отправь их на склад космопорта и позаботься о том, чтобы краска вместе с необходимым количеством кистей и пульверизаторов была здесь к шести вечера. Прихвати весь протирочный материал, который у них плохо лежит.
— Команде это не понравится, — заметил Пайк, делая слабую попытку к сопротивлению.
— Ничего, стерпится — слюбится, — заверил его Макнаут. — Сверкающий, отдраенный до блеска корабль благотворно влияет на моральное состояние экипажа — именно так записано в Уставе космической службы. А теперь пошевеливайся и быстро отошли требования на краску. Потом принеси мне списки инвентарного имущества. Мы должны произвести инвентаризацию до прибытия Кэссиди. Когда он приедет, уже не удастся покрыть недостачу или сбагрить предметы, которые окажутся в избытке.
— Есть, сэр, — Пайк повернулся и вышел из каюты, волоча ноги, с таким же траурным выражением лица, как и у Бурмана.
Откинувшись на спинку кресла, Макнаут бормотал что-то себе под нос. Им владело смутное чувство, что в последнюю минуту все усилия пойдут прахом. Недостаток табельного имущества — дело достаточно серьезное, если только исчезновение не было отмечено в предыдущем отчете. Избыток — и того хуже. Если первое свидетельствует о небрежности или халатности при хранении, то второе может значить только преднамеренное хищение казенного имущества при попустительстве командира корабля.
Взять, например, случай с Уильямсом, командиром тяжелого космического крейсера «Свифт», — слухом космос полнится. Макнаут узнал об этом, когда «Бастлер» пролетал мимо Бутса. При инвентаризации табельного имущества у Уильямса на борту крейсера «Свифт» нашли одиннадцать катушек проводов для электрифицированных заграждений, тогда как по спискам полагалось только десять. В дело вмешался военный прокурор, и только тогда выяснилось, что этот лишний моток проволоки, которая, между прочим, пользовалась исключительным спросом на некоторых планетах, не был украден из складов космической службы и доставлен (на космическом жаргоне — телепортирован) на корабль. Тем не менее Уильямс получил нагоняй, что мало помогает продвижению по службе.
Макнаут все ещё размышлял, ворча себе под нос, когда вернулся Пайк с толстенной папкой в руках.
— Собираетесь начать инвентаризацию немедленно, сэр?
— Ничего другого нам не остается, — вздохнул капитан, посылая последнее «прости» своему отдыху в городе и ярким праздничным огням. — Потребуется уйма времени, чтобы обшарить корабль от носа до кормы, поэтому осмотр личного имущества экипажа проведем напоследок.
Выйдя из каюты, капитан направился к носу «Бастлера»; за ним с видом мученика тащился Пайк.
Когда они проходили мимо главного входного люка, их заметил корабельный пёс Пизлейк. В два прыжка Пизлейк взлетел по трапу и замкнул шествие. Этот огромный пёс, родители которого обладали неисчерпаемым энтузиазмом, но мало заботились о чистоте породы, был полноправным членом экипажа и гордо носил ошейник с надписью «Пизлейк — имущество косм. кор. «Бастлер»». Основной обязанностью пса, с которой он превосходно справлялся, было не подпускать к трапу корабля местных грызунов и в редких случаях — обнаруживать опасность, не замеченную человеком.
Все трое шествовали по коридору — Макнаут и Пайк с мрачной решимостью людей, которые жертвуют собой во имя долга, а тяжело дышащий Пизлейк был преисполнен готовности начать любую игру, какую бы ему ни предложили.
Войдя в носовое помещение, Макнаут тяжело опустился в кресло пилота и взял папку из рук Пайка.
— Ты знаешь всю эту кухню лучше меня — мое место в штурманской рубке. Поэтому я буду читать, а ты — проверять наличие. — Капитан открыл папку и начал с первого листа:
— К-1. Компас направленного действия, тип Д, один.
— Есть, — сказал Панк.
— К-2. Индикатор направления и расстояния, электронный, тип Джи-Джи, один.
— Есть.
— К-3. Гравиметрические измерители левого и правого бортов, модель Кэсини, одна пара.
— Есть.
Пизлейк положил голову на колени Макнаута, посмотрел ему в лицо понимающими глазами и негромко завыл. Он начал соображать, чем занимаются эти двое. Нудная перекличка была чертовски скучной игрой. Макнаут успокаивающим жестом положил руку на голову Пизлейка и стал играть песьими ушами, протяжно выкликивая предмет за предметом.
— К-187. Подушки из пенорезины, две, на креслах пилота и второго пилота.
— Есть.
К тому времени, когда первый офицер Грегори поднялся на борт корабля, они уже добрались до крохотной рубки внутренней радиосвязи и копались там в полумраке. Пизлейк, полный невыразимого отвращения, давно покинул их.
— М-24. Запасные громкоговорители, трехдюймовые, тип Т-2, комплект из шести штук, один.
— Есть.
Выпучив от удивления глаза, Грегори заглянул в рубку и спросил:
— Что здесь происходит?
— Скоро нам предстоит генеральная инспекция, — ответил Макнаут, поглядывая на часы. — Пойди-ка проверь, привезли краску или нет и если нет, то почему. А потом приходи сюда и помоги мне с проверкой — Пайку надо заниматься другими делами.
— Значит, увольнение в город отменяется?
— Конечно, до тех пор пока не уберется этот начальник веников и заведующий кухнями. — Капитан повернулся к Пайку. — Когда будешь в городе, постарайся разыскать и отправить на корабль как можно больше ребят. Никакие причины или объяснения во внимание не принимаются. И чтобы без всяких там алиби или задержек. Это приказ!
Лицо Пайка приняло ещё более несчастное выражение. Грегори сердито посмотрел на него, вышел, через минуту вернулся и доложил:
— Окрасочные материалы прибудут через двадцать минут. — С грустью на лице он посмотрел вслед уходящему Пайку.
— М-47. Телефонный кабель, витой, экранированный, три катушки.
— Есть, — сказал Грегори, проклиная себя. И угораздило же его вернуться на корабль именно сейчас!
Работа продолжалась до позднего вечера и возобновилась с восходом солнца. К этому времени уже три четверти команды трудилось в поте лица как внутри, так и снаружи корабля, с видом людей, приговоренных к каторге за преступления — задуманные, но ещё не совершенные.
По узким коридорам и переходам пришлось передвигаться по-крабьи, на четвереньках — лишнее доказательство того, что представители высших форм земной жизни испытывают панический страх перед свежей краской. Капитан во всеуслышание объявил, что первый, кто посадит пятно на свежую краску, поплатится за это десятью годами жизни.
На исходе второго дня зловещие предчувствия капитана начали сбываться. Они уже заканчивали девятую страницу очередного инвентарного списка кухонного имущества, а шеф-повар Жан Бланшар подтверждал присутствие и действительное наличие перечисляемых предметов, когда они, пройдя две трети пути, образно говоря, натолкнулись на рифы и стремительно пошли ко Дну.
Макнаут пробормотал скучным голосом:
— В-1097. Кувшин для питьевой воды, эмалированный, один.
— Здесь, — ответил Бланшар, постучав по кувшину пальцем.
— В-1098. Капес, один.
— Что? — спросил Бланшар, изумленно выпучив глаза.
— В-1098. Капес, один, — повторил Макнаут. — Ну, что смотришь, будто тебя громом ударило? Это корабельный камбуз, не правда ли? Ты шеф-повар, верно? Кому же ещё знать, что находится в камбузе? Ну, где этот капес?
— Первый раз о нем слышу, — решительно заявил повар.
— Быть того не может. Он внесен вот в этот список табельного имущества камбуза, напечатано четко и ясно: капес, один. Список табельного имущества составлялся при приемке корабля четыре года назад. Мы сами проверили наличие капеса и расписались.
— Ни за какой капес я не расписывался. — Бланшар упрямо покачал головой. — В моем камбузе нет такой штуки.
— Посмотри сам! — С этими словами Макнаут сунул ему под нос инвентарный список.
Бланшар взглянул и презрительно фыркнул.
— У меня здесь есть электронная печь, одна. Кипятильники, покрытые кожухами, с мерным устройством, один комплект. Есть сковороды, шесть штук. А вот капеса нет. Я никогда даже не слышал о нем. Представления не имею, что это такое, — Он выразительно развел руками. — Нет у меня капеса!
— Но ведь должен же он где-то быть, — втолковывал ему Макнаут. — Если Кэссиди обнаружит, что капес пропал, поднимется черт знает какой тарарам!
— А вы его сами поищите, — язвительно посоветовал Бланшар.
— Послушай, Жан, у тебя диплом Кулинарной школы Международной ассоциации отелей, у тебя свидетельство Колледжа поваров Кордон Бле; наконец, ты награжден почетным дипломом с тремя похвальными отзывами Центра питания космического флота, — напомнил ему Макнаут. — И как же ты не знаешь, где у тебя капес!
— Черт возьми! — завопил Бланшар, всплеснув руками. — Сотый раз повторяю, что у меня нет никакого капеса. И никогда не было. Сам Эскуафье не смог бы его найти, так как в моем камбузе никакого капеса нет. Что я, волшебник, что ли?
— Этот капес — часть кухонного имущества, — стоял на своем Макнаут, — И он должен быть где-то, потому что он упоминается на девятой странице инвентарного списка камбуза. А это означает, что ему надлежит находиться здесь и что лицом, ответственным за его хранение, является шеф-повар.
— Черта с два! Усилитель внутренней связи, он что, тоже мой? — огрызнулся Бланшар, указывая на металлический ящик в углу под потолком.
Макнаут немного подумал и ответил примирительно:
— Нет, это имущество Бурмана. Его хозяйство расползлось по всему кораблю.
— Вот и спросите его, куда он дел свой проклятый капес! — заявил Бланшар с нескрываемым триумфом.
— Я так и сделаю. Если капес не твой, он должен принадлежать Бурману. Давай только сначала разделаемся с кухней. Если Кэссиди не заметит в хранении системы и тщательности, он разжалует меня в рядовые. — Капитан опять уткнулся в список. — В-1099. Ошейник собачий с надписью, кожаный, с бронзовыми бляхами, один. Можешь не искать его, Жан. Я только что видел его на собаке, — Макнаут поставил аккуратную птичку около ошейника и продолжал: — В-1100. Корзина для собаки, плетеная, из прутьев, одна.
— Вот она, — сказал повар, пинком отшвыривая ее в угол.
— В-1101. Подушка из пенорезины, комплект с корзиной, одна.
— Половина подушки, — поправил его Бланшар. — За четыре года Пизлейк изжевал вторую половину.
— Может быть, Кэссиди позволит нам выписать со склада новую. Ну ладно, это не имеет значения. Пока налицо хотя бы половина, все в порядке. — Макнаут встал и закрыл папку — Итак, с кухней покончено. Пойду поговорю с Бурманом насчет исчезнувшего табельного имущества.
Бурман выключил приемник УВЧ, снял наушники и вопросительно посмотрел на капитана.
— При осмотре камбуза выявилась недостача одного капеса, — объяснил Макнаут. — Как ты думаешь, где он может быть?
— Откуда мне знать? Камбуз — царство Бланшара.
— Не совсем так. Твои кабели проходят через камбуз. Там у тебя два конечных приемника, автоматический переключатель и усилитель внутренней связи. Так где же находится капес?
— В первый раз о нем слышу, — озадаченно проговорил Бурман.
— Перестань болтать глупости! — заорал Макнаут, теряя всяческое терпение. — Хватит с меня бредней Бланшара! Четыре года назад у нас был капес, это точно. Загляни в инвентарные списки! Это корабельная копия списка, все имущество проверено, и под этим стоит моя подпись. Значит, расписались и за капес. Поэтому он должен где-то быть, и его надо найти до приезда Кэссиди.
— Очень жаль, сэр, — выразил своё сочувствие Бурман, — но я ничем не могу вам помочь.
— Подумай ещё, — посоветовал Макнаут. — В носу расположен указатель направления и расстояния. Как вы его называете?
— Напрас, — ответил Бурман, не понимая, куда клонит хитрый капитан.
— А как ты называешь вот эту штуку? — продолжал Макнаут, указывая на пульсовый передатчик.
— Пуль-пуль.
— Ребячьи словечки, а? Напрас и пуль-пуль. А теперь напряги свои извилины и вспомни, как назывался капес четыре года назад!
— Насколько мне известно, — ответил Бурман, подумав, — у нас никогда не было ничего похожего на капес.
— Тогда, — спросил Макнаут, — почему мы за него расписались?
— Я не расписывался. Это вы везде расписывались.
— Да, в то время как все вы проверяли наличие. Четыре года назад, очевидно в камбузе, я произнёс: «Капес, один», и кто-то из вас, ты или Бланшар, ответил: «Есть». Я поверил вам на слово. Ведь мне приходится верить начальникам служб. Я специалист по штурманскому делу, знаком со всеми навигационными приборами, а других не знаю. Значит, мне пришлось положиться на слова кого-то, кто знал или должен был знать, что такое капес.
Внезапно Бурмана осенила превосходная мысль.
— Послушайте, когда производилось переоборудование корабля, множество самых разнообразных приборов и устройств было рассовано по коридорам, около главного входного люка и в кухне. Помните, сколько оборудования мы рассортировали, чтобы установить его в надлежащих местах? Этот самый капес может оказаться теперь где угодно, совсем не обязательно у меня или Бланшара.
— Я поговорю с другими офицерами, — согласился Макнаут. — Он может быть у Грегори, Уорта, Сандерсона или ещё у кого-нибудь. Как бы то ни было, а капес должен быть найден. Или, если он отслужил положенный срок и пришел в негодность, об этом должен быть составлен соответствующий акт.
Капитан вышел. Бурман состроил вслед ему гримасу, надел на голову наушники и стал опять копаться в радиоприемнике. Примерно через час Макнаут вернулся с хмурым лицом.
— Несомненно, на борту корабля нет такого прибора, — заявил он с заметным раздражением, — Никто о нем не слышал, мало того, никто не может даже предположить, что это такое.
— А вы вычеркните его из инвентарных списков и доложите о его исчезновении, — предложил Бурман.
— Это когда мы находимся в космопорту? Ты знаешь не хуже меня, что обо всех случаях утраты или повреждения казенного имущества докладывают на базу тотчас после происшествия. Если я скажу Кэссиди, что капес был утрачен, когда корабль находился в полете, он сейчас же захочет узнать, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло и почему о случившемся не информировали базу. Представь себе, какой будет скандал, если вдруг выяснится, что эта штука стоит полмиллиона. Нет, я не могу так просто избавиться от этого капеса.
— Что же тогда делать? — простодушно спросил Бурман, шагнув прямо в ловушку, поставленную изобретательным капитаном.
— Нам остается только одно! — объявил Макнаут. — Ты должен изготовить капес!
— Кто, я? — испуганно спросил Бурман.
— Ты — и никто другой! Тем более что я почти уверен, что капес — это твоё имущество.
— Почему вы так думаете?
— Потому что это типично детское словечко из числа тех, о которых ты мне уже говорил. Готов поспорить на месячный оклад, что капес — это какая-нибудь высоконаучная аламагуса. Может быть, он имеет отношение к туману. Скажем, прибор слепой посадки.
— Прибор слепой посадки называется щупак, — проинформировал капитана радиоофицер.
— Вот видишь! — воскликнул Макнаут, как будто слова Бурмана подтвердили его теорию. — Так что принимайся за работу и состряпай хороший капес. Он должен быть готов завтра к шести часам вечера и доставлен ко мне в каюту для осмотра. И позаботься о том, чтобы капес выглядел убедительно, более того, приятно. То есть я хочу сказать, чтобы он выглядел убедительно в момент работы.
Бурман встал, уронил руки и сказал хриплым голосом:
— Как я могу изготовить капес, когда даже не знаю, как он выглядит?
— Кэссиди тоже не знает этого, — напомнил ему Макнаут с радостной улыбкой. — Он интересуется скорее количеством, чем другими вопросами. Поэтому он считает предметы, смотрит на них, удостоверяет их наличие, соглашается с экспертами относительно степени их изношенности. Нам нужно всего-навсего состряпать убедительную аламагусу и сказать адмиралу, что это и есть капес.
— Святой Моисей! — проникновенно воскликнул Бурмак.
— Давай не будем полагаться на сомнительную помощь библейских персонажей, — упрекнул его Макнаут — Лучше воспользуемся серыми клетками, которыми нас наделил Господь Бог. Берись сейчас же за стой паяльник и состряпай к завтрашнему дню первоклассный капес. Это приказ!
Капитан отбыл, страшно довольный собой. Бурман, оставшись один в своей каюте, тусклым взглядом вперился в стену и тяжело вздохнул.
Контр-адмирал Вэйн У. Кэссиди прибыл точно в указанное радиограммой время. Это был краснолицый человек с брюшком и глазами снулой рыбы. Он не ходил, а выступал.
— Здравствуйте, капитан, я уверен, что у вас все в полном порядке.
— Как всегда, — заверил его Макнаут, не моргнув глазом. — Это мой долг. — В его голосе звучала непоколебимая уверенность.
— Отлично! — с одобрением отозвался Кэссиди. — Мне нравятся офицеры, серьезно относящиеся к стоим хозяйственным обязанностям. К сожалению, некоторые не принадлежат к их числу.
Адмирал торжественно взошел по трапу и прошествовал через главный люк внутрь корабля. Его рыбьи глаза сейчас же обратили внимание на свежеокрашенную поверхность.
— С чего вы предпочитаете начать осмотр, капитан, с носа или с кормы?
— Инвентарные списки начинаются с носа и идут к корме, сэр. Поэтому лучше начать с носа, это упростит дело.
— Отлично. — И адмирал, повернувшись, торжественно зашагал к носу. По дороге он остановился потрепать по шее Пиз-лейка и попутно глянул на ошейник. — Хорошо ухоженная собака, капитан. Она приносит пользу на корабле?
— Пизлейк спас жизнь пяти членам экипажа на Мардни: он лаем дал сигнал тревоги, сэр.
— Я надеюсь, детали этого происшествия занесены в бортовой журнал?
— Так точно, сэр! Бортовой журнал находится в штурманской рубке в ожидании вашего осмотра.
— Мы проверим его в надлежащее время.
Войдя в носовую рубку, Кэссиди расположился в кресле первого пилота, взял протянутую капитаном папку и начал проверку.
— К-1. Компас направленного действия, тип Д, один.
— Вот он, сэр, — сказал Макнаут, указывая на компас.
— Удовлетворены его работой?
— Так точно, сэр!
Инспекция продолжалась. Адмирал проверил оборудование в рубке внутренней связи, вычислительной рубке и других местах и добрался наконец до камбуза. У плиты в отутюженном ослепительно белом халате стоял Бланшар и смотрел на адмирала с нескрываемым подозрением.
— В-147. Электрическая печь, одна.
— Вот она, — сказал повар, презрительно ткнув пальцем в плиту.
— Довольны ее работой? — спросил Кэссиди, глядя на повара рыбьими глазами.
— Слишком мала, — объявил Бланшар. Он развел руками, как бы охватывая весь камбуз. — Все слишком маленькое. Мало места. Негде повернуться. Этот камбуз похож скорее на чердак в собачьей конуре.
— Это — военный корабль, а не пассажирский лайнер, — огрызнулся Кэссиди. Нахмурившись, он заглянул в инвентарный список. — В-148. Автоматические часы и электрическая печь в единой установке, один комплект.
— Вот они, — фыркнул Бланшар, готовый выбросить их через ближайший иллюминатор, если, конечно, Кэссиди берется оплатить их стоимость.
Адмирал продвигался все дальше и дальше, приближаясь к концу списка, и нервное напряжение в кухне постепенно нарастало. Наконец Кэссиди произнёс роковую фразу:
— В-1098. Капес, один.
— Черт побери! — в сердцах крикнул Бланшар, — Я уже говорил тысячу раз и снова повторяю, что…
— Капес находится в радиорубке, сэр, — поспешно вставил Макнаут.
— Вот как? — Кэссиди ещё раз взглянул в список. — Тогда почему он числится в кухонном оборудовании?
Во время последнего ремонта капес помещался в камбузе, сэр. Это один из портативных приборов, которые можно установить там, где для них находится местечко.
— Хм! Тогда он должен быть занесен в инвентарный список Радиорубки. Почему это не сделано?
— Я хотел получить ваше указание, сэр.
Рыбьи глазки немного оживились, в них промелькнуло одобрение.
— Да, пожалуй, вы правы, капитан. Я сам перенесу капес в другой список. — Адмирал собственноручно вычеркнул прибор из списка номер девять, расписался, внес его в список номер шестнадцать и снова расписался. — Продолжим, капитан. В-1099. Ошейник с надписью, кожаный, с бронзо… Ну ладно, я сам только что видел его. Он был на собаке.
Адмирал поставил галочку возле ошейника. Через час он прошествовал в радиорубку. В середине ее стоял, расправив плечи, Бурман. Несмотря на то что поза у него была решительной, руки и ноги его мелко дрожали, а выпученные глаза неотступно следовали за Макнаутом. В них читалась немая мольба. Бурман был как на угольях.
— В-1098. Капес, один, — произнёс Кэссиди голосом, не терпящим возражения.
Двигаясь с угловатостью плохо отрегулированного робота, Бурман дотронулся до небольшого ящичка с многочисленными шкалами, переключателями и цветными лампочками. По внешнему виду прибор напоминал соковыжималку, созданную радиолюбителем. Радиоофицер щелкнул двумя переключателями. Цветные лампочки ожили и заиграли разнообразными комбинациями огней.
— Вот он, сэр, — с трудом произнёс Бурман.
— Ага! — прокаркал Кэссиди и нагнулся к прибору, чтобы рассмотреть его получше. — Что-то я не помню такого прибора. Впрочем, за последнее время наука идет вперёд такими шагами, что всего не упомнишь. Он функционирует нормально?
— Так точно, сэр!
— Это один из наиболее нужных приборов на корабле, — прибавил Макнаут для пущей убедительности.
— Каково же его назначение? — спросил адмирал, давая возможность радиоофицеру метнуть перед ним бисер мудрости.
Бурман побледнел.
Макнаут поспешил к нему на помощь.
— Видите ли, адмирал, подробное объяснение потребует слишком много времени, так как прибор исключительно сложен, но вкратце — капес позволяет установить надлежащий баланс между противоположными гравитационными полями. Различные сочетания цветных огней указывают на степень и интенсивность разбалансировки гравитационных полей в любой заданный момент.
— Это очень тонкий прибор, основанный на константе Финагле, — добавил Бурман, внезапно исполнившись отчаянной смелости.
— Понимаю, — кивнул Кэссиди, не поняв ни единого слова. Он устроился поудобнее в кресле, поставил галочку около капеса и продолжал инвентаризацию. — Ц-44. Коммутатор, автоматический, на сорок номеров внутренней связи, один.
— Вот он, сэр.
Адмирал взглянул на коммутатор и опять углубился в список. Офицеры воспользовались этим мгновением, чтобы вытереть пот с липа.
Итак, победа одержана.
Все в порядке.
Контр-адмирал отбыл с к. к. «Бастлер» довольный, наговорив в адрес капитана кучу комплиментов. Не прошло и часа, как вся команда уже снова была в городе, наверстывая потерянное время. Макнаут наслаждался веселыми городскими огнями по очереди с Грегори. В течение следующих пяти дней мир и покой царили на корабле.
На шестой день Бурман принес радиограмму в каюту командира, положил ее на стол и остановился, ожидая реакции Макна-ута. Лицо радиоофицера было довольным, как у человека, чью добродетель вознаградили по заслугам.
ШТАБ-КВАРТИРА КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО ДЛЯ КАПИТАЛЬНОГО РЕМОНТА ПЕРЕОБОРУДОВАНИЯ ТЧК БУДЕТ УСТАНОВЛЕН НОВЕЙШИЙ ДВИГАТЕЛЬ ТЧК ФЕЛДМАН УПРАВЛЕНИЕ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР
— Назад на Землю, — прокомментировал Макнаут со счастливым лицом. — Капремонт — это по крайней мере месяц отпуска. — Он посмотрел на радиоофицера. — Передай дежурному офицеру мое приказание: немедленно вернуть весь личный состав на борт. Когда узнают причину вызова, они побегут сломя голову.
— Так точно, сэр, — ухмыльнулся Бурман.
Спустя две недели, когда Сирипорт остался далеко позади, а Солнце уже виднелось как крошечная звездочка в носовом секторе звездного неба, команда ещё продолжала улыбаться. Предстояло одиннадцать недель полета, но на этот раз стоило подождать. Летим домой! Ура!
Улыбки исчезли, когда однажды вечером Бурман принес неприятное известие. Он вошёл в рубку и остановился посреди комнаты, кусая нижнюю губу в ожидании, когда капитан кончит запись в бортовом журнале.
Наконец Макнаут отложил журнал в сторону, поднял глаза и, Увидев Бурмана, нахмурился.
— Что случилось? Живот болит?
— Никак нет, сэр. Я просто думал.
— А что, это так болезненно?
— Я думал, — продолжал Бурман похоронным голосом. — Мы возвращаемся на Землю для капитального ремонта. Вы понимаете, что это значит? Мы уйдем с корабля, и орда экспертов оккупирует его. — Он бросил трагический взгляд на капитана. — Я сказал — экспертов.
— Конечно экспертов, — согласился Макнаут. — Оборудование не может быть установлено и проверено группой кретинов.
— Потребуется нечто большее, чем знания и квалификация, чтобы установить и отрегулировать наш капес, — напомнил Бурман, — Для этого нужно быть гением.
Макнаут откинулся назад, как будто к его носу поднесли головешку.
— Боже мой! Я совсем забыл об этой штуке. Да, когда мы вернемся на Землю, вряд ли нам удастся потрясти этих парней своими научными достижениями.
— Нет, сэр, не удастся, — подтвердил Бурман. Он не прибавил слова «больше», но все его лицо красноречиво говорило: «Ты сам впутал меня в эту грязную историю. Теперь сам и выручай».
Он подождал несколько секунд, пока Макнаут что-то лихорадочно обдумывал, затем спросил:
— Так что вы предлагаете, сэр?
Внезапно лицо капитана расплылось в улыбке, и он ответил:
— Разбери этот дьявольский прибор и брось его в дезинтегратор.
— Это не решит проблемы, сэр. Все равно у нас не будет хватать одного капеса.
— Ничего подобного. Я собираюсь сообщить на Землю о его выходе из строя в трудных условиях космического полета. — Он выразительно подмигнул Бурману. — Ведь теперь мы в свободном полете, верно?
С этими словами он потянулся к блокноту радиограмм и начал писать, не замечая ликующего выражения на лице Бурмана.
К. К. БАСТЛЕР ШТАБУ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ ТЧК ПРИБОР В-1098 КАПЕС ОДИН РАСПАЛСЯ НА СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПОД МОЩНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ВО ВРЕМЯ ПРОХОЖДЕНИЯ ЧЕРЕЗ ПОЛЕ ДВОЙНЫХ СОЛНЦ ГЕКТОР МЕЙДЖОР МАЙНОР ТЧК МАТЕРИАЛ БЫЛ ИСПОЛЬЗОВАН КАК ТОПЛИВО ДЛЯ РЕАКТОРА ТЧК ПРОСИМ СПИСАТЬ ТЧК МАКНАУТ КОМАНДИР БАСТЛЕРА
Бурман выбежал из капитанской рубки и немедленно радировал послание на Землю. Два дня прошли в полном спокойствии. На третий день он снова вошёл к капитану с озабоченным и встревоженным видом.
— Циркулярная радиограмма, сэр, — объявил он, протягивая листок.
ШТАБ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ВО ВСЕ СЕКТОРА ТЧК ВЕСЬМА СРОЧНО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ВАЖНОСТИ ТЧК ВСЕМ КОРАБЛЯМ НЕМЕДЛЕННО ПРИЗЕМЛИТЬСЯ БЛИЖАЙШИХ КОСМОПОРТАХ ТЧК НЕ ВЗЛЕТАТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК УЭЛЛИНГ КОМАНДИР СПАСАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ ЗЕМЛИ
— Что-то случилось, — заметил Макнаут, впрочем, ничуть не обеспокоенный. Он поплелся в штурманскую рубку, Бурман за ним. Там он сверился с картами и набрал номер внутреннего телефона. Связавшись с Пайком, капитан сказал:
— Слушай, Пайк, принят сигнал тревоги. Всем кораблям немедленно вернуться в ближайшие космопорты. Нам придётся сесть в Закстедпорте, примерно в трех летных днях отсюда. Немедленно измени курс, семнадцать градусов на правый борт, наклонение десять. — Он бросил трубку и проворчал: — Мне никогда не нравился Закстедпорт. Вонючая дыра. Пропал наш месячный отпуск. Представляю, какое настроение будет у команды. Впрочем, не могу винить их в этом.
— Как вы думаете, сэр, что случилось? — спросил Бурман. Он выглядел каким-то неспокойным и раздраженным.
— Одному богу известно. Последний раз циркулярная радиограмма была послана семь лет назад, когда «Старейдер» взорвался на полпути между Землей и Марсом. Штаб приказал всем кораблям оставаться в портах, пока не будет выяснена причина катастрофы. — Макнаут потёр подбородок, подумал немного и продолжал: — А за год до этого была послана циркулярная радиограмма, когда вся команда «Блоуган» сошла с ума. В общем, что бы то ни было, это серьезно.
— Это не может быть началом космической войны?
— С кем? — Макнаут презрительно махнул рукой. — Ни у кого нет флота, равного нашему. Нет, это что-то техническое. Рано или поздно нам сообщат причину. Ещё до того, как мы сядем в Закстеде.
Действительно, скоро им сообщили. Уже через шесть часов Бурман ворвался в капитанскую рубку с лицом, искаженным от ужаса.
— Ну, а теперь что случилось? — спросил Макнаут, сердито глядя на взволнованного радиоофицера.
— Это капес, — едва выговорил Бурмак. Его руки конвульсивно дергались, как будто он сметал невидимых пауков.
— Ну и что?
— Это была опечатка. В инвентарном списке должно было быть написано «каз. пёс».
Капитан продолжал смотреть на Бурмана непонимающим взглядом.
— Каз. пёс? — переспросил он.
— Смотрите сами! — С этими словами Бурман бросил радиограмму на стол и стремительно выскочил из радиорубки, позабыв закрыть дверь. Макнаут недовольно хмыкнул и уставился на радиограмму:
ШТАБ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ОТНОСИТЕЛЬНО ВАШЕГО РАПОРТА ГИБЕЛИ В-1098 КАЗЕННОГО ПСА ПИЗЛЕЙКА ТЧК НЕМЕДЛЕННО РАДИРУЙТЕ ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ПРИ КОТОРЫХ ЖИВОТНОЕ РАСПАЛОСЬ НА СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПОД МОЩНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ТЧК ОПРОСИТЕ КОМАНДУ И РАДИРУЙТЕ СИМПТОМЫ ПОЯВИВШИЕСЯ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА МОМЕНТ НЕСЧАСТЬЯ ТЧК ВЕСЬМА СРОЧНО КРАЙНЕ ВАЖНО УЭЛЛИНГ СПАСАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ
Закрывшись в своей каюте, Макнаут начал грызть ногти. Время от времени он, скосив глаза, проверял, сколько осталось, и продолжал грызть.
В той мере, в какой андромедскую мысль-импульс можно выразить буквами, его звали Хараша Вэнеш. Основой основ его существа было самомнение, тем более опасное, что оно было вполне оправдано. Хараша Вэнеш испытал свои природные дарования на пятидесяти враждебных мирах и оказался непобедимым.
Мозг, наделенный способностью к воображению, — вот величайшее преимущество, которым может обладать живое существо. Это его главная опора, средоточие его силы. Однако для Вэнеша именно сознание противника было наиболее уязвимым местом, брешью в броне, средством его покорения.
Но и ему было доступно не все. Он не мог воздействовать на сознание тех, кто принадлежал к тому же биологическому виду, что и он сам, и был наделен теми же способностями. Существу без разума он тоже не мог причинить особого вреда — разве что дать ему хорошего пинка. Однако если чуждая форма жизни умела мыслить и обладала воображением, она становилась его добычей.
Вэнеш был гипнотистом самой высшей пробы и работал без осечки. Он воздействовал на мыслящий мозг с любого расстояния и за тысячную долю секунды успевал убедить его в чем угодно: что черное — это белое, что правда — это ложь, что солнце позеленело, а движение на перекрестке регулирует фараон Хеопс. И внушенное им не стиралось, если только он сам не считал нужным его стереть. В какое бы вопиющее противоречие со здравым смыслом это ни вступало, жертва продолжала бы твердить своё, присягать, клясться на Библии или на Коране и в конце концов очутилась бы в психиатрической лечебнице.
Было только одно ограничение, действенное, по-видимому, для любого места в космосе: он не мог принудить живое существо к самоубийству. Тут в дело вступал вселенский инстинкт самосохранения, который не поддавался никакому воздействию.
Впрочем, в запасе у Вэнеша оставалось средство почти столь же действенное. Он мог проделать со своей жертвой то же, что змея проделывает с кроликом: внушить ей, будто она парализована и не в состоянии бежать от верной смерти. Он не мог заставить апполана, обитавшего на планетах Арктура, самого перерезать себе горло, но апполан покорно ждал, чтобы Вэнеш подошел к нему и сделал это собственноручно.
Да, Хараше Вэнешу было за что себя уважать. Обработав пятьдесят миров, можно считать, что пятьдесят первый уже у тебя в кармане. Опыт — это верный и преданный слуга, всегда готовый поднести чашу самоупоения.
И на Землю он опустился в самом беззаботном настроении. Накануне он произвел разведку с воздуха, вызвав обычные слухи о летающих блюдцах, хотя его корабль совсем не напоминал никакую посудину.
Он приземлился среди холмов никем не замеченный, вышел из корабля, включил автопилот, который должен был вывести корабль на отдаленную орбиту, и спрятал между камней маленький компактный прибор — с его помощью корабль можно было вызвать в любую минуту.
Там, в вышине, кораблю ничто не грозило. А если бы земляне и обнаружили его с помощью телескопа, что представлялось весьма маловероятным, то сделать они все равно ничего не сумели бы. Ракетных кораблей у них нет. Так пусть себе смотрят, гадают, что же это такое, и терзаются тревогой.
Предварительная разведка не дала ему никаких интересных сведений о внешнем облике и строении высшей формы жизни на планете. Настолько он к ее поверхности не приближался. Впрочем, он намеревался установить только, заслуживает ли эта планета внимания и в достаточной ли степени развито сознание у наиболее разумных из населяющих ее существ. И очень скоро стало ясно, что он наткнулся на весьма лакомый кусочек — на мир, который вполне заслуживает, чтобы андромедские полчища прибрали его к рукам.
Физические же возможности будущих рабов в данную минуту существенного интереса не представляли. Хотя различия между Вэнешом и землянами не были такими уж разительными, однако при виде его любой из них завопил бы от ужаса. Но, впрочем, это им не грозило. Таким, как он есть, они его никогда не увидят. Им он будет представляться таким же, как они сами: в их сознании он мог придать себе какое угодно обличье.
А потому для начала следовало найти наиболее заурядного туземца, который ничем не выделялся бы в толпе ему подобных, создать видеограмму его внешности и запечатлеть ее во всех сознаниях, с которыми ему придётся вступать в контакт до тех пор, пока не настанет время сменить один облик на другой.
Процесс общения также не сулил никаких трудностей. Он будет читать вопросы и проецировать ответы, лексическое и грамматическое оформление они обретут в сознании того, с кем он будет общаться. А общаются ли они с помощью звуков, которые издают ртом, или жестикулируя гибкими хвостами, значения не имеет. Подчиненное сознание воспримет его мысль, а соответствующие звуки и движения рта или подергивания хвоста отыщет уже оно само.
Он повернулся и пошёл напрямик, туда, где пролегала оживленная дорога, которую он заметил ещё во время спуска. На юге небо прочертили несколько примитивных самолетов реактивного типа, и он остановился, одобрительно провожая их взглядом. Главным недостатком пригодных к делу рабов была тупость, которая снижала коэффициент их полезности. Но тут этого опасаться нечего.
Он шёл между холмами, вооруженный только крохотным компасом, без которого не сумел бы вернуться к посадочному прибору. Больше он ничего с собой не взял — никакого оружия, ни ножа, ни пистолета. Зачем обременять себя лишней тяжестью? Если ему понадобится орудие уничтожения, первый же подвернувшийся под руку простак-туземец отдаст ему своё и ещё спасибо скажет. Только и всего. Он уже десятки раз так делал.
У шоссе стояла небольшая бензозаправочная станция с четырьмя колонками. Спрятавшись в кустах ярдах в пятидесяти от нее, Вэнеш вёл наблюдения. Гм-м-м… Двуногие, карикатурно похожие на него, но конечности сгибаются только в одну сторону и волос несравненно больше. Один включал насос, другой сидел в машине. Он не мог создать цельный образ этого последнего, так как видел только его голову и плечи. На первом же была фуражка с лакированным козырьком и металлической бляхой и форменный комбинезон с алой цифрой на кармане.
Он решил, что ни тот ни другой не подходит для создания мысленной видеограммы. Один дает для нее слишком мало материала, второй — слишком много. Те, кто носит форму, обычно находятся на службе, имеют строго определенный круг обязанностей и вызовут недоумение, а то и подвергнутся допросу, если окажутся там, где им быть не положено. Лучше выбрать объект, обладающий полной свободой передвижения.
Машина отъехала. Форменная фуражка вытер руки о кусок ветоши и уставился на шоссе. Вэнеш продолжал наблюдать. Несколько минут спустя к колонке подъехала ещё одна машина. Из ее крыши торчала антенна, а внутри сидели двое туземцев, одетых совершенно одинаково: фуражки с козырьками, металлические пуговицы, бляхи. Лица у них были грубые, глаза холодные и безжалостные — несомненно, представители власти. Тоже не подходят, решил Вэнеш. Слишком заметны.
Не подозревая об этом осмотре, один из полицейских спросил заправщика:
— Видел что-нибудь интересное, Джо?
— Ничего такого. Все тихо.
Патрульная машина покатила дальше, а Джо вошёл внутрь станции. Вэнеш вытащил из тюбика душистый боб и принялся задумчиво его жевать, ожидая появления новой машины. Итак, они разговаривают посредством ротового аппарата, лишены телепатических свойств, мыслят по стандарту — короче говоря, готовые марионетки для любого гипнотиста, который вздумает подергать их за ниточки.
Тем не менее их автомобили, реактивные самолеты и другие технические игрушки показывали, что туземцев время от времени посещало вдохновение. Согласно андромедской теории, единственной реальной опасностью для гипнотиста было гениальное прозрение, ибо только так иные формы жизни способны обнаружить существование гипнотиста, разобраться в его действиях и расставить ему ловушку.
Это было вполне логично — согласно логике андромедян. Их собственная культура создавалась благодаря отдельным озарениям, которые из века в век добавляли к ней все новые и новые факторы, возникая из ничего каким-то необъяснимым образом. Но озарения происходят спонтанно, сами по себе. Их нельзя искусственно вызвать, какой бы острой ни была потребность в них. А потому тот, у кого не было этой искры, оказывался бессилен, и ему оставалось только покорно ждать своей очереди.
Но скрытая опасность, которую таит в себе всякая чужая культура, заключается в том, что никакой пришелец не в состоянии узнать про нее все, охватить в ней все, разгадать все. Например, кто бы мог предположить, что местные мыслящие существа отличаются интеллектуальной нетерпеливостью? И что из-за этого они никогда не умели сидеть сложа руки и ждать озарения? Вэнеш не знал и даже не мог бы вообразить, что гениальные озарения землянам заменяет скучная, рутинная и, как правило, недооцениваемая работа. Велась она медленно, неуклонно, выматывающе и без внешних эффектов, но ее всегда можно было пустить в ход по мере надобности, и она давала результаты.
Называли это по-разному: «тянуть лямку», «бить в одну точку», «не искать легких путей» или же попросту «паршивой будничной работой». Ну где ещё кто-нибудь об этом слышал?
Во всяком случае, не Вэнеш и его сородичи. А потому он продолжал ждать в своей засаде, пока наконец какой-то серенький, ничем не примечательный индивид не вылез из своей машины и не начал прогуливаться взад-вперёд, услужливо предоставляя Вэнешу для копирования все частности своего облика, манеру держаться и одежду. По-видимому, он принадлежал к породе невидных и неслышных особей без глубоких корней, каких можно встретить десятками на любой улице. Вэнеш мысленно сфотографировал его со всех возможных точек, зафиксировал во всех деталях и решил, что больше ждать ему нечего.
Во время спуска Вэнеш заметил, что в пяти милях к северу по шоссе расположено маленькое селение, а в сорока милях от него — большой город, и решил сначала задержаться в селении, набить там руку на туземных обычаях и уж потом отправиться в город. Теперь он мог бы смело выйти из кустов и принудить свою модель отвезти его туда, куда ему было нужно. Это была соблазнительная мысль, но неразумная. Прежде чем он покинет эту планету, ее обитатели начнут ломать голову над множеством необъяснимых происшествий, и не нужно, чтобы первое из них произошло в непосредственной близости от его стартовой площадки. Форменная фуражка наверняка начнет рассказывать всем и каждому об удивительном случае: его клиент взялся подвезти какого-то человека, а он оказался его двойником. Да и сама модель, возможно, будет жаловаться: «Еду — и все время такое ощущение, будто я в зеркало смотрюсь». Несколько таких фактов, и гениальное озарение составит из них верную картину ужасной истины.
А потому Вэнеш подождал, чтобы его модель отъехала, а Джо ушёл внутрь станции. Тогда он выбрался на шоссе, прошёл полмили на север и остановился, повернувшись к югу.
За рулем первого нагнавшего его автомобиля сидел коммивояжер, который никогда, никогда, никогда не подвозил «голосующих». Он наслушался достаточно историй о том, как добросердечных автомобилистов грабили и убивали, и не собирался подставлять голову под кастет. Если вой тот рассчитывает на него, то так и простоит тут с задранной рукой до будущего четверга.
Он остановился и взял Вэнеша в машину, не понимая, что его на это толкнуло. Он сознавал только, что ни с того ни с сего отступил от своего твердого принципа и согласился подвезти худого, унылого, молчаливого типа, который больше всего смахивал на пожилого гробовщика.
— Далеко едете? — спросил коммивояжер, немного встревоженный своим слабоволием.
— До ближайшего городка, — ответил Вэнеш. Вернее, коммивояжеру почудилось, что он так ответил: он ясно расслышал эти слова и даже на смертном одре поклялся бы, что слышал их. Уловив в его мозгу название городка, Вэнеш спроецировал его обратно, и коммивояжер услышал: — В Нортвуд.
— А где вас там высадить?
— Неважно. Городок маленький. Остановитесь, где вам будет удобнее.
Коммивояжер хмыкнул в знак согласия и больше не заговаривал со своим пассажиром. Мысли его мешались: с чего это он вдруг разыграл из себя доброго самаритянина? В Нортвуде он остановил машину.
— Это вам подойдет?
— Спасибо, — сказал Вэнеш, вылезая. — Очень вам благодарен.
— Не за что, — ответил коммивояжер и поехал дальше, не убитый и не ограбленный.
Вэнеш проводил его взглядом и начал знакомиться с Нортвудом.
Городок оказался даже меньше, чем он предполагал. Магазины на длинной главной улице и на двух коротких боковых. Железнодорожная станция с депо. Четыре небольших промышленных предприятия. Три банка, почта, пожарное депо, два-три муниципальных здания. Вэнеш прикинул, что в Нортвуде живёт тысяч пять землян, причём не меньше трети из них работает на окрестных фермах.
Он неторопливо шёл по главной улице, и туземцы не обращали на него ни малейшего внимания, хотя сталкивались с ним буквально нос к носу. Но это не щекотало ему нервы: он столько раз находился в подобной же ситуации на других планетах, что давно перестал извлекать из этого удовольствие. Ему было попросту скучно. Тут его увидела собака, испуганно взвыла и бросилась наутек. Никто этого не заметил, и он тоже.
Первый урок он получил внутри магазина. Желая узнать, как туземцы приобретают то, что им требуется, он вошёл туда вместе с компанией землян. Оказалось, что они пользуются меновым средством в форме печатных бумажек и металлических дисков. Следовательно, он избавит себя от многих хлопот, если сразу же обзаведется запасом этих бумажек и дисков.
Зайдя затем в переполненный магазин самообслуживания, он быстро разобрался в относительной стоимости денег и составил довольно верное представление об их покупательной способности. Затем он прикарманил небольшую сумму и позаботился сделать это не своими руками. Операция была проще простого.
Стоя в стороне, он сосредоточился на дородной покупательнице, настоящем воплощении добропорядочности. Повинуясь его сигналу, она вытащила кошелек у соседки, рассматривавшей пакеты, вышла из магазина, бросила кошелек на пустыре, даже не заглянув в него, вернулась домой, обдумала случившееся и решила держать язык за зубами.
Улов составил сорок два доллара. Вэнеш их тщательно пересчитал, направился в кафетерий и израсходовал часть их на плотный обед. Ему ничего не стоило бы пообедать даром, но это значило бы обнаружить себя и дать тот материал, который в миг озарения может быть правильно истолкован. Одни блюда показались ему отвратительными, другие были сносны, но в первый раз ничего другого ждать и не следовало, а дальше он научится выбирать.
Нерешенной оставалась проблема ночлега. Сон ему требовался не меньше, чем низшим формам жизни, и для него нужно было найти место. О том, чтобы всхрапнуть под чистым небом или в каком-нибудь сарае, не могло быть и речи: с какой стати он будет спать на сене, если туземцы нежатся на пуховиках?
Присматриваясь, читая мысли, справляясь у прохожих, он мало-помалу выяснил, что может поселиться в отеле или в меблированных комнатах. Первый вариант его не прельстил: это значило почти все время быть на людях и перенапрягаться. В отеле будет опасно на время отключиться и стать самим собой, а он нуждается в таком отдыхе.
Вот в собственной комнате, где ему не будет постоянно грозить вторжение горничной, имеющей второй ключ, он сможет вернуться в нормальное состояние, выспаться и спокойно на досуге обдумать дальнейшие планы.
Он без особого труда отыскал подходящие меблированные комнаты. Неряшливая толстуха с четырьмя бородавками на багровом лице показала ему его будущий приют и потребовала двенадцать долларов задатку, потому что у него не было багажа. Уплатив, он сообщил ей, что его зовут Уильям Джонс, что он приехал сюда на неделю по делам и не любит, чтобы ему мешали.
В ответ она дала ему понять, что ее заведение — истинная обитель мира для приличных людей, а если какой-нибудь забулдыга вздумает привести к себе девку, он в два счета отсюда вылетит. Он заверил ее, что ему ничего подобного в голову не приходило — и это было чистой правдой, так как нечто подобное могло ему привидеться только в кошмаре. Удовлетворенная его заверениями, она удалилась.
Вэнеш присел на край кровати и начал обдумывать положение. Конечно, ему ничего не стоило бы рассчитаться с ней полностью, не уплатив при этом ни единого реального цента. Она ушла бы, глубоко убежденная, что получила с него то, что ей причитается. Но двенадцати долларов у нее все равно не хватало бы, и их таинственная пропажа не могла бы ее не озадачить. И если он останется тут, значит, ему пришлось бы снова и снова ее обманывать, и в конце концов только клинический идиот не заметил бы, что ее убытки точно соответствуют сумме, которую она должна получать с него.
Можно было бы заплатить из чужого кармана, а через неделю переехать и повторить все на новом месте. Но такой способ имел свои теневые стороны. Если это станет известно, мошенника начнут разыскивать, и ему придётся сменить личность.
Ни кражи, ни смена личности его не смущали — при условии, что в них существует реальная необходимость. Но он не любил размениваться по мелочам. Это его раздражало. Идти на поводу у второстепенных обстоятельств — значило как бы принимать условия игры, навязываемые ему туземцами, а это оскорбляло его самолюбие.
Тем не менее он не мог не признать очевидной предпосылки и неизбежного вывода: на этой планете, чтобы действовать спокойно, без неприятных осложнений, нужны были деньги. Следовательно, он должен либо раздобыть достаточный запас реальных денег, либо постоянно создавать иллюзию, будто они у него есть. Для того чтобы решить, что проще, особого ума не требовалось.
На других планетах жизненные формы оказывались такими медлительными и тупыми, а их цивилизации — такими примитивными, что для достаточно точной оценки их как будущих противников, а затем рабов много времени не потребовалось. Здесь же положение было гораздо сложнее и требовало более длительной и тщательной разведки. Судя по всему, ему предстоит провести тут довольно много времени. А потому нужно раздобыть денег в количестве, заметно большем, чем суммы, которые обычно носят при себе отдельные индивиды. Когда же запас иссякнет, его придётся пополнить.
На следующий день он занялся тем, что проследил движение денег до обильного их источника. Обнаружив этот источник, он начал тщательно его изучать. Говоря на жаргоне преступного мира, он примеривался к банку.
Человек, который, переваливаясь, шёл по коридору, весил центнера полтора, о чем свидетельствовал двойной подбородок и внушительный живот. На первый взгляд — просто неуклюжий толстяк. Но первое впечатление бывает обманчиво. Таким телосложением, например, обладал не один чемпион мира по классической борьбе в тяжелом весе. Эдвард Райдер, правда, чемпионом не был, но при случае мог бы расшвырять десяток нападающих в таком стиле, что, окажись там случайно владелец спортивного зала, он сразу же предложил бы Эдварду ангажемент.
Он остановился перед дверью из матового стекла с надписью: «Следственный отдел министерства финансов США». Постучав по стеклу тяжелым кулаком, он вошёл и, не дожидаясь ответа, сел без приглашения.
Остролицый субъект, сидевший за большим письменным столом, выразил легкое неудовольствие, но сказал только:
— Эдди, у меня есть для вас довольно паршивое дельце.
— Другого от вас и не дождешься! — Райдер уперся большими руками в большие колени. — И что на этот раз? Ещё один незарегистрированный гравер наводнил рынок своими изделиями?
— Нет. Ограбление банка.
Райдер нахмурился. Его густые брови задергались.
— А я думал, что нас интересуют только фальшивые деньги и незаконные валютные операции. Какое нам дело до медвежатников? Ими, по-моему, занимается полиция.
— Они увязли.
— Если банк застрахован, они могут обратиться в ФБР.
— Он не застрахован. Мы предложили им руку помощи. Вашу руку.
— С какой, собственно, стати?
Его собеседник сделал глубокий вдох и принялся быстро объяснять:
— Какой-то ловкач нагрел Первый нортвудский банк на двенадцать тысяч долларов — и никто не знает как. Начальник нортвудской полиции капитан Гаррисон утверждает, что тут сам черт ногу сломит. По его словам выходит, что кому-то в конце концов удалось разработать методику нераскрываемого преступления.
— Ясно, он другого не скажет, если встал в тупик. Ну, а нас почему приплели?
— В ходе следствия Гаррисон обнаружил, что в одной из похищенных пачек было сорок стодолларовых бумажек с последовательными номерами. Эти номера известны. Остальные — нет. Он позвонил нам в надежде, что грабитель начнет ими расплачиваться и мы сможем их проследить. С ним разговаривал Эмблтон, и его заинтересовала идея нераскрываемого преступления.
— Ну и…
— Он посоветовался со мной, и мы оба согласились, что если кто-то и правда научился шить без нитки, для экономики он окажется опаснее, чем крупный фальшивомонетчик.
— Ах так! — с сомнением протянул Райдер.
— Тогда я посоветовался в верхах. И Баллантайн решил, что нам имеет смысл вмешаться — на всякий случай. Я выбрал вас. Человеку с вашим весом полезно поразмяться. — Он пододвинул к себе папку и взял ручку. — Поезжайте в Нортвуд и подсобите капитану Гаррисону.
— Сегодня?
— А у вас есть причина отложить до завтра или до будущей недели?
— Сегодня я обещал пестовать младенца.
— Не говорите глупостей!
— Это не глупость. Это очень серьезно.
— И вам не стыдно? Женились совсем недавно. У вас милая, верящая вам жена…
— О ней и речь. Я дал ей честное слою, что я…
— А я дал слою Баллантайну и Гаррисону, что вы разберетесь в этом деле с обычной своей слоновьей результативностью, — нахмурясь, перебил начальник, — Хотите сохранить свою работу или нет? Ну так позвоните жене и скажите ей, что служебный долг — прежде всего.
— А, ладно! — Райдер вышел, хлопнув дверью, свирепо протопал по коридору, вошёл в телефонную будку и двадцать две минуты объяснял жене про служебный долг.
Высокий, сухопарый начальник нортвудской полиции Гаррисон был сыт этим делом по горло. Он сказал:
— Зачем я буду вам все это рассказывать? Свидетельские показания лучше сведений, полученных из вторых рук. А у меня тут ждёт очевидец. Я послал за ним, когда узнал, что вы едете. — Он нажал кнопку селектора. — Пошлите ко мне Эшкрофта.
— А кто он такой?
— Старший кассир Первого банка и довольно-таки перепуганная личность. — И, обращаясь к вошедшему свидетелю, он пояснил: — Это мистер Райдер, следователь по особо важным делам. Он хотел бы выслушать вашу историю.
Эшкрофт сел, устало потирая лоб. Седой, подтянутый, элегантно одетый человек лет шестидесяти. Райдер мысленно отнес его к тому типу педантичных, немного брюзгливых, но в целом надежных людей, которых принято называть столпами общества.
— Я уже рассказывал ее не меньше двадцати раз, — пожаловался Эшкрофт. — И с каждым разом она выглядит все более нелепо. У меня голова кругом идет. Я не в состоянии найти мало-мальски правдоподобного…
— Не волнуйтесь, — мягко сказал Райдер. — Просто изложите мне факты, которые вам известны.
— Каждую неделю мы выплачиваем фабрике стеклянной посуды компании «Дакин» что-то между десятью и пятнадцатью тысячами долларов — общую сумму заработной платы ее рабочих и служащих. Накануне фабрика присылает нам распоряжение о выплате с точным указанием суммы и купюр, в которых она хочет ее получить. И к следующему утру у нас все бывает готово.
— А утром?
— С фабрики приезжает кассир с двумя охранниками. Приезжает он всегда около одиннадцати. Не раньше чем без десяти одиннадцать и не позже чем в десять минут двенадцатого.
— Вы знаете его в лицо?
— У них два кассира. Мистер Суэйн и мистер Летерен. За деньгами приезжает иногда тот, иногда другой. Попеременно. То один уходит в отпуск, то заболевает, то занят на фабрике — тогда его подменяет другой. Я хорошо знаю их обоих уже несколько лет.
— Хорошо, продолжайте.
— Кассир привозит с собой запертый кожаный чемоданчик и ключ от него. Он отпирает чемоданчик и отдает его мне. Я кладу деньги в чемоданчик так, что он их считает, и возвращаю его вместе с квитанцией. Он запирает чемоданчик, кладет ключ в карман, расписывается в квитанции и уходит. Я подшиваю квитанцию, на чем все дело и кончается.
— Это небрежность, — заметил Райдер, — что и чемоданчик, и ключ находятся у одного человека.
Ему ответил Гаррисон:
— Мы это проверяли. Ключ находится у охранника. Он отдает его кассиру, когда они приезжают в банк, и забирает обратно после того, как кассир получит деньги.
Проведя языком по пересохшим губам, Эшкрофт продолжал:
— В прошлую пятницу мы приготовили для фабрики двенадцать тысяч сто восемьдесят два доллара. В зал вошёл мистер Летерен с чемоданчиком. Ровно в половине одиннадцатого.
— Откуда вы это знаете? — перебил Райдер. — Вы посмотрели на часы? Почему?
— Я посмотрел на часы потому, что немного удивился. Он приехал раньше обычного. Я ждал его только минут через двадцать.
— И было половина одиннадцатого? Вы уверены?
— Абсолютно уверен, — ответил Эшкрофт так, словно это было единственное, в чем он не сомневался. — Мистер Летерен подошел к барьеру и протянул мне чемоданчик. Я поздоровался с ним и сказал, что сегодня он что-то рано к нам выбрался.
— И что он ответил?
— Точных слов я не помню. У меня не было причин запоминать его ответ, а к тому же я в тот момент укладывал деньги в чемоданчик. — Эшкрофт сдвинул брови, напрягая память. — Он сказал что-то банальное — что лучше прийти рано, чем опоздать.
— Что было дальше?
— Я отдал ему чемоданчик и квитанцию. Он запер чемоданчик, расписался и вышел.
— И все? — спросил Райдер.
— Если бы! — ответил Гаррисон и подбодряюще кивнул Эшкрофту. — Ну-ка расскажите ему остальное.
— Без пяти одиннадцать, — продолжал кассир, растерянно глядя перед собой, — мистер Летерен вернулся, положил чемоданчик на барьер и вопросительно посмотрел на меня. Поэтому я спросил: «Что-нибудь случилось, мистер Летерен?» А он ответил: «Насколько мне известно, нет. А что?»
Эшкрофт смолк и снова потёр лоб. Райдер сказал:
— Не торопитесь. Мне нужно, чтобы вы изложили все как можно подробнее и точнее.
Эшкрофт взял себя в руки.
— Я ответил, что все должно быть в порядке, так как деньги пересчитывались трижды. Тогда он с некоторым нетерпением заявил, что это его не интересует: пусть их пересчитывали хоть пятьдесят раз, но не могу ли я поторопиться, потому что его ждут на фабрике.
— И это вас слегка ошарашило? — предположил Райдер с угрюмой улыбкой.
— Я совершенно растерялся. Мне показалось, что он шутит, хотя он не производит впечатления человека, находящего удовольствие в глупых розыгрышах. Я сказал, что уже отдал ему деньги полчаса назад. Он спросил, не свихнулся ли я. Тогда я позвал Джексона, младшего кассира, и он подтвердил мои слова. Он видел, как я укладывал деньги в чемоданчик.
— А он видел, как Летерен их унес?
— Да. И сразу об этом сказал.
— И что же ответил Летерен?
— Он сказал, что хочет видеть управляющего. Я проводил его к мистеру Олсену. Через минуту мистер Олсен позвонил, чтобы я принес ему квитанцию. Я вынул ее из папки и обнаружил, что на ней нет никакой подписи.
— Совсем никакой?
— Да. Я ничего не мог понять. Я же своими глазами видел, как он расписывался на этой квитанции. И всё-таки в этой строке ничего не было. Ни малейшей черточки. — Он расстроенно помолчал и докончил: — Мистер Летерен потребовал, чтобы мистер Олсен кончил меня расспрашивать и вызвал полицию. Я оставался в кабинете управляющего до прибытия мистера Гаррисона.
Райдер, подумав, спросил:
— А Летерена оба раза сопровождали одни и те же охранники?
— Не знаю. Я их вообще не видел.
— То есть вы хотите сказать, что он был без охраны?
— Они не всегда входят в зал, — ответил за кассира Гаррисон. — Я проверял и перепроверял, пока не зашел в тупик.
— И что же вы узнали по дороге туда?
— Охранники сознательно меняют своё поведение так, чтобы тот, кто задумал ограбление, не знал, где они будут находиться в ту или иную поездку. Иногда они оба сопровождают кассира до барьера и назад. Иногда они ждут у входа и наблюдают за улицей. Или же один остается в машине, а другой расхаживает перед банком…
— Я полагаю, они вооружены?
— Конечно. — Гаррисон посмотрел на Райдера с легкой усмешкой. — Оба охранника клянутся, что в прошлую пятницу они сопровождали Летерена в банк один раз. И приехали туда без пяти минут одиннадцать.
— Но ведь он был в банке в половине одиннадцатого! — возразил Эшкрофт.
— Он это отрицает, — сказал Гаррисон. — И охранники тоже.
— По словам охранников, они вошли в банк? — спросил Райдер, выискивая дополнительные противоречия.
— Не сразу. Они ждали у входа, пока длительное отсутствие Летерена их не встревожило. Они вошли в зал, держа руки на пистолетах. Но Эшкрофт их увидеть не мог, так как он уже был в кабинете Олсена.
— Ну, вы сами видите, как обстоит дело, — сказал Райдер, внимательно глядя на злополучного Эшкрофта. — Вы утверждаете, что Летерен получил деньги в половине одиннадцатого. Он утверждает, что не получал их. Одно исключает другое. У вас есть какие-нибудь объяснения?
— Вы мне не верите, ведь так?
— Почему же? Я пока не делаю выводов. Мы столкнулись с противоречивыми показаниями. Но отсюда вовсе не следует, что один из свидетелей сознательно лжёт и что именно в нем следует заподозрить преступника. Кто-то из них может говорить, как ему кажется, совершенную правду — и искренне заблуждаться.
— Вы имеете в виду меня?
— Не исключено. Вы ведь не непогрешимы. Непогрешимых людей не бывает. — Райдер наклонился вперёд, придавая особый смысл своим словам. — Будем считать, что факты верны. Если вы сказали правду, значит, деньги были взяты в половине одиннадцатого. Если Летерен сказал правду, значит, он их не брал. Соединим эти факты, и что же мы получим? Ответ: деньги унес кто-то, кто не был Летереном. И если это окажется так, значит, вы впали в заблуждение.
— Нет! Я не обознался, — возразил Эшкрофт. — Я знаю, кого я видел. Я видел Летерена, и только его. Или я должен допустить, что не могу доверять собственным глазам!
— Вы ведь это уже допустили, — заметил Райдер.
— Ничего подобного.
— Вы сказали нам, что смотрели, как он подписывает квитанцию. Вы собственными глазами видели, как он ставил свою подпись. — Райдер сделал выжидательную паузу, но кассир не сказал ни слова. — Однако никакой подписи на квитанции не оказалось.
Эшкрофт угрюмо молчал.
— Если вы могли заблуждаться относительно подписи, то вы могли заблуждаться и относительно того, кто подписывался.
— Я не страдаю галлюцинациями.
— Да? — сухо сказал Райдер. — Ну, а квитанция, как вы это объясните?
— Я ничего не обязан объяснять, — внезапно вспылил Эшкрофт. — Я изложил вам факты. А объяснить их — ваше дело.
— Справедливо, — согласился Райдер, — И мы не обижаемся, когда нам об этом напоминают. Надеюсь, вы не обидитесь, что вас так долго расспрашивали об одном и том же? Спасибо, что вы согласились прийти.
— Рад быть полезным! — И Эшкрофт с видимым облегчением вышел из комнаты.
Гаррисон сунул в рот зубочистку, пожевал ее и объяснил:
— Не дело, а черт знает что. Ещё день-другой, и вы пожалеете, что вас прислали сюда учить меня уму-разуму.
Задумчиво разглядывая начальника полиции, Райдер процедил:
— Я приехал не для того, чтобы учить вас, а чтобы помочь вам, так как вы заявили, что вам нужна помощь. Ум хорошо, а два — лучше. Сто умов лучше десяти. Но если вы предпочтете, чтобы я отправился восвояси…
— Ерунда, — сказал Гаррисон. — В такие моменты я на всех огрызаюсь. Мое положение не похоже на ваше. Если кто-то грабит банк у меня под носом, он делает из меня идиота. А вам понравилось бы быть и начальником полиции и идиотом?
— Последнее определение я принял бы, только если бы признал, что потерпел полное поражение. Вы это признаете?
— И не думаю.
— Так хватит кусаться. Нам есть над чем подумать. В этой истории с квитанцией кроется что-то очень странное. Ни с чем не сообразное.
— По-моему, все ясно как день, — возразил Гаррисон. — Либо Эшкрофт был обманут, либо обманулся сам.
— Не в этом дело, — сказал Райдер. — Непонятно другое. Если считать, что они с Летереном оба говорят правду, то деньги забрал кто-то ещё, какой-то неизвестный. И я не могу понять, зачем было преступнику отдавать квитанцию неподписанной с риском, что его тут же разоблачат? Не проще ли ему было расписаться за Летерена? Так почему же он этого не сделал?
Гаррисон задумался.
— Может быть, он боялся — а вдруг Эшкрофт заметит, что подпись подделана, вглядится в него повнимательнее и поднимет тревогу?
— Если он сумел выдать себя за Летерена, то, наверное, мог бы научиться подделывать его подпись.
— Ну а если он не подписался, потому что неграмотен? — предположил Гаррисон. — Я знавал бандитов, которые научились писать только за решеткой.
— Может быть, — согласился Райдер. — Но в любом случае главное подозрение пока падает на Эшкрофта и Летерена. И следует точно установить, виновны они или нет, прежде чем мы начнем дальнейшие розыски. Я думаю, вы обоих уже проверили?
— Ещё бы! — воскликнул Гаррисон и скомандовал в селектор: — Пришлите мне папку по Первому банку. Начнем с Эшкрофта. Финансовое положение хорошее, в прошлом все чисто, превосходная репутация, никаких оснований стать банковским грабителем. Джексон, младший кассир, в какой-то мере подтверждает его показания. И спрятать деньги Эшкрофт нигде не мог. Мы обыскали банк сверху донизу, и в течение этого времени Эшкрофт все время был под наблюдением. И ничего не нашли. Дальнейшее следствие выявило ряд обстоятельств, говорящих в его пользу… Подробности я расскажу вам позже.
— Вы убеждены в его невиновности?
— Почти, но не совсем, — ответил Гаррисон. — Он мог отдать деньги сообщнику, загримированному под Летерена. В таком случае в банке их прятать бы не пришлось. Эх, если бы обыскать его дом как следует! Одна бумажка с известным номером сразу все поставила бы на своё место! Но судья Мексон отказался подписать ордер на обыск за недостаточностью оснований. Сказал, что для этого требуются более веские подозрения. И, вообще-то говоря, он прав.
— А фабричный кассир Летерен?
— Ему пятьдесят восемь лет. Убежденный холостяк. Ну, я не стану пересказывать вам его биографию. Ведь он никак не может быть виновным.
— Вы уверены?
— Судите сами. Фабричная машина стояла перед конторой все утро до десяти часов тридцати пяти минут. Затем в нее сели Летерен и охранники, чтобы ехать в банк. Раньше чем за двадцать минут они добраться до банка не могли. У Летерена просто не было времени, чтобы заехать в банк раньше на каком-то другом автомобиле, вернуться на фабрику, взять охранников и снова туда отправиться.
— Не говоря уж о необходимости успеть в промежутке где-то спрятать добычу, — вставил Райдер.
— Нет, сделать этого он не мог. Кроме того, сорок свидетелей на фабрике подтверждают, что Летерен был там все время с той минуты, как пришел на работу в девять, и до десяти тридцати пяти, пока он не уехал в банк. Полное алиби.
— По-видимому, его сразу можно сбросить со счетов.
Гаррисон скривил губу и сказал:
— Так-то оно так, но с тех пор мы нашли пятерых свидетелей, которые видели, как в десять тридцать он входил в банк.
— Другими словами, они подтверждают показания Эшкрофта и Джексона?
— Да. Я сразу же послал всех своих людей прочесать улицу до конца и ближайшую поперечную улицу. Ну, обычная паршивая будничная работа. Они разыскали троих свидетелей, готовых показать под присягой, что видели, как Летерен входил в банк в десять тридцать. Они его не знают, но опознали по фотографии.
— А его машину они заметили? Описали ее?
— Машину они не видели. Он шёл пешком, неся чемоданчик. И заметили они его только потому, что какая-то дворняжка вдруг взвыла и бросилась от него со всех ног. Ну, они и подумали, что он ее пнул, только не поняли — за что.
— Они утверждали, что он ее пнул?
— Нет.
Райдер задумчиво потёр оба своих подбородка.
— Так чего же она взвыла и удрала? Просто так собаки этого не делают. Либо ее ударили, либо она чего-то испугалась.
— Ну и что? — Гаррисону было не до дворняжек. — Ещё ребята разыскали человека, который говорит, что видел, как Летерен несколько минут спустя выходил из банка с чемоданчиком. Никаких охранников он не заметил. Он говорит, что Летерен пошёл по улице так, словно ни о чем не беспокоился, но потом остановил такси и уехал.
— Вы нашли шофера?
— Да. Он тоже узнал его по фотографии, которую мы ему показали. Заявил, что отвез Летерена к кинотеатру «Камея» на Четвертой улице, но не видел, вошёл он туда или нет. Просто высадил его, получил деньги и уехал. Мы допросили служащих «Камеи», обыскали там все. И ничего не нашли. Но рядом — автобусная станция. Мы вымотали там у них все жилы, но ничего не узнали.
— И это пока все?
— Не совсем. Я позвонил в министерство финансов и сообщил им номера банкнот. В восьми штатах я объявил розыск человека с приметами Летерена. Пока мы разговариваем, мои ребята с его фото прочесывают все отели и меблирашки. Он где-то притаился — возможно, у нас же в городе. Но что ещё предпринять, я не знаю.
Райдер откинулся на спинку кресла, которое протестующе скрипнуло. Он думал, а Гаррисон неторопливо жевал зубочистку.
Затем Райдер заговорил:
— Превосходная репутация, финансовое благосостояние и отсутствие явного мотива — все это стоит куда меньше свидетельских показаний. У человека могут быть тайные причины. Например, ему почему-то необходимо сейчас же раздобыть двенадцать тысяч долларов, а времени получить их законным путем под страховку, акции или облигации у него нет. Скажем, ему дано только двадцать четыре часа, чтобы раздобыть выкуп.
Глаза Гаррисона выпучились.
— Вы считаете, что нам следует проверить, все ли родственники Эшкрофта и Летерена живы и здоровы и не исчезал ли кто-нибудь из них в последние дни?
— Как сочтете нужным. Сам я считаю, что ничего, кроме лишних хлопот, это не даст. Похититель знает, что ему грозит смертная казнь. Так станет ли он рисковать из-за каких-то жалких двенадцати тысяч, когда может с тем же успехом выбрать жертву побогаче и назначить выкуп побольше? К тому же, даже если проверка принесёт положительные результаты, это не объяснит, как был осуществлен грабёж, и не даст нам доказательств, которые суд и присяжные могли бы счесть убедительными.
— Пожалуй, — согласился Гаррисон. — Тем не менее проверка не помешает. Мне самому ничего и делать не придётся. Если не считать жены Эшкрофта, все их родственники живут в других городах. Надо будет просто связаться с тамошней полицией.
— Как хотите. И раз уж мы принялись шарить впотьмах, так поручите кому-нибудь узнать, нет ли у Летерена на заднем плане бездельника-братца, способного извлечь выгоду из их сходства. А вдруг Летерен — многострадальная половина пары близнецов-двойников?
— В этом случае, — проворчал Гаррисон, — он стал его сообщником с той минуты, как утаил от нас существование такого брата.
— С юридической точки зрения, конечно. Но ведь можно взглянуть на дело и по-человечески. Человек, который боится позора, сам на него напрашиваться не станет. Будь у вас брат — матёрый рецидивист, стали бы вы разглашать это?
— Просто так — нет. В интересах правосудия — да.
— Люди же не одинаковы. И слава богу, что так. — Райдер нетерпеливо пожал плечами. — Ну с теми, на кого прямо падает подозрение, мы покончили. Посмотрим, что можно сказать о третьем и неизвестном.
— Я уже говорил вам, что объявил розыск человека с приметами Летерена, — ответил Гаррисон.
— Да, я помню. По-вашему, это может что-то дать?
— Трудно сказать. Возможно, он мастер переодевания. В этом случае сейчас он уже совсем не похож на того человека, которого видели свидетели. Если же сходство это — настоящее, большое и не поддающееся маскировке, розыск, скорее всего, даст результаты.
— Пожалуй. Однако если речь идет не о кровном родстве — а этот вариант вы все равно проверяете, — то сходство, скорее всего, искусственное. Слишком уж велико было бы совпадение. Будем исходить из того, что оно искусственное. Какие мы можем сделать из этого выводы?
— Оно было слишком уж большим, — заметил Гаррисон. — Настолько большим, что обмануло нескольких свидетелей. Таким большим, что становится немного не по себе.
— Вот именно, — подхватил Райдер. — И ведь столь одаренный художник своего дела сможет повторить то же самое снова и снова, разыскивая подходящую жертву примерно одного с собой сложения. Следовательно, сходство между ним и Летереном может быть не больше, чем между мной и цирковым тюленем. У нас нет его настоящих примет, и это серьезная помеха. И пока мне не приходит в голову, как мы могли бы установить его подлинный облик.
— Мне тоже, — сказал Гаррисон уныло.
— Впрочем, у нас ещё есть шанс: десять против одного, но сейчас он выглядит так, как раньше — до своего трюка. Ему незачем было прибегать к маскараду, пока он проводил примерку и разрабатывал свой план. Грабеж прошёл гладко, как по расписанию, и, значит, все до последней мелочи было предусмотрено заранее. А такого рода работа требует долгих предварительных наблюдений. Он не мог за один раз выяснить, каков порядок получения денег, и запомнить наружность Летерена. Разве что он чтец мыслей на расстоянии.
— Я в это не верю, — объявил Гаррисон. — Как в астрологов и ясновидящих.
Не слушая, Райдер продолжал:
— Следовательно, некоторое время до грабежа он жил в городе или в его окрестностях. Довольно много людей должны были его постоянно видеть и могли бы его описать. Ваши ребята, бегая по пивным с фотографиями, его не найдут, потому что он не похож на эту фотографию. Нам нужно установить, где он жил, и узнать, как он выглядит.
— Легче сказать, чем сделать!
— Вариант не из простых, но возьмемся за него. В конце концов мы чего-нибудь добьемся — хотя бы места в сумасшедшем доме… — Он умолк и задумался.
Гаррисон сосредоточенно уставился в потолок. Не подозревая об этом, оба прибегли к обычной для Земли замене гениального прозрения, которое случается так редко. Раза два Райдер открывал рот, словно собирался что-то сказать, но тут же снова его закрывал и опять погружался в размышления. Наконец он всё-таки сказал:
— Чтобы с такой уверенностью выдавать себя за Летерена, он ведь должен был не только придать себе внешнее сходство с ним, но и одеться точно так же, ходить той же походкой, вести себя точно так же, пахнуть так же…
— Он ничем не отличался от Летерена, — ответил Гаррисон. — Я допрашивал Эшкрофта, пока нам обоим не стало тошно. У него все было как у Летерена, вплоть до ботинок.
— А чемоданчик? — спросил Райдер.
— Чемоданчик? — На худом лице Гаррисона мелькнуло недоумение, тотчас сменившееся злостью на себя. — Тут вы меня поймали. Про чемоданчик-то я и не спросил. Тут я дал маху.
— Не обязательно. Возможно, и он тот же самый, но лучше бы проверить.
— Сейчас и проверим, — Гаррисон взял телефонную трубку, набрал номер и сказал: — Мистер Эшкрофт, у меня к вам есть ещё один вопрос. Чемоданчик, в который вы укладывали деньги, он был тот же, с которым всегда приезжали кассиры с фабрики?
Райдер тоже услышал решительный ответ:
— Нет, мистер Гаррисон, это был новый чемоданчик.
— Что?! — взревел Гаррисон, багровея. — Почему же вы раньше молчали?
— Вы меня не спросили, а я не вспомнил. Но если бы и вспомнил, то не придал бы этому никакой важности.
— Послушайте, решать, что важно, а что — нет, это моя обязанность, а не ваша. — Он бросил на Райдера мученический взгляд и продолжал раздраженно: — Так давайте выясним все раз и навсегда. Если не считать его новизны, чемоданчик был точно таким же, как тот, с которым приезжали кассиры?
— Нет, сэр. Но очень похожим. Такая же форма, такой же латунный замок, почти такие же размеры. Но он был чуть длиннее и на дюйм глубже. Я помню, что, укладывая деньги, удивился, зачем им понадобилось покупать второй чемоданчик, но потом решил, что они хотят, чтобы мистер Летерен и мистер Суэйн ездили каждый со своим чемоданчиком.
— А вы не заметили какого-нибудь отличительного признака? Ярлычок с ценой, марка фирмы, инициалы или ещё что-нибудь?
— Ничего. Я ведь не смотрел специально. Не предвидя дальнейшего, я не мог…
Голос Эшкрофта оборвался на середине фразы, так как Гаррисон раздраженно швырнул трубку на рычаг. Он уставился на Райдера, который ничего не сказал.
— К вашему сведению, — заявил Гаррисон, — я пришел к выводу, что профессия уборщика общественных туалетов имеет множество преимуществ, и бывают времена, когда я испытываю большое искушение… — Он задохнулся и включил селектор.
— Есть там кто-нибудь свободный?
— Кастнер, шеф.
— Ну так пошлите его сюда.
Вошёл сыщик Кастнер. Он был одет весьма элегантно и явно знал, как ориентироваться в пучине порока.
— Джим! — распорядился Гаррисон. — Слетайте-ка на стекольную фабрику и возьмите чемоданчик кассира. Только убедитесь, что это тот, который они берут с собой в банк. Побывайте с ним во всех галантерейных магазинах города и установите, кому и когда за последний месяц были проданы такие же чемоданчики. Если отыщете покупателя, то пусть он предъявит вам свой чемоданчик и скажет, где он был и что делал в половине одиннадцатого в прошлую пятницу.
— Будет сделано, шеф.
— Звоните мне, как только что-нибудь выясните.
После ухода Кастнера Гаррисон сказал:
— Чемоданчик был куплен специально для этого ограбления. Следовательно, приобретен он скорее всего недавно и, вероятно, у нас в городе. Если в городских магазинах ничего выяснить не удастся, займемся соседними городами.
— Вы займитесь этим, — согласился Райдер, — а я тем временем тоже кое-что предприму.
— А что именно?
— Мы ведь живем в век науки и передовой техники. Мы располагаем широко развитыми и отлично действующими средствами связи, а также действенными системами сбора и хранения информации. Так воспользуемся же тем, что у нас есть.
— Что вы задумали? — спросил Гаррисон.
— Такой ловкий и лёгкий грабёж просто напрашивается на повторение. Не исключено, что преступник уже не раз пользовался своим способом, и уж, во всяком случае, этим банком он не ограничился.
— Ну и…
— У вас есть его описание, хотя вряд ли оно даст нам много. Но, — Райдер подался вперёд, — мы знаем его методы, и вот из них мы можем исходить.
— Да, верно.
— А потому сведем его описание к особенностям, замаскировать которые трудно, к таким как рост, вес, тип фигуры, цвет глаз. Остальное можно отбросить. И сжато опишем его метод, указывая только факты. Все это мы можем уложить слов в пятьсот.
— А потом?
— В нашей стране имеется шесть тысяч двести восемь банков, из них шесть тысяч с лишним входят в Банковскую ассоциацию. Наш департамент снабдит ассоциацию циркулярным письмом в количестве экземпляров, достаточном, чтобы разослать его всем ее членам. Они будут предупреждены о возможности грабежа, а если он всё-таки повторится или что-то подобное уже имело место, мы сразу узнаем об этом во всех подробностях.
— Хорошая мысль! — одобрил Гаррисон. — Возможно, где-то начальник полиции ломает голову над двумя-тремя данными, которых не хватает нам, а мы в свою очередь могли бы сообщить ему кое-что интересное. И обмен сведениями даст и нам и ему все, что нужно для поимки преступника.
— Не исключено, что нам удастся значительно упростить процедуру, — сказал Райдер. — При условии, что мы имеем дело с рецидивистом. Если же нет, тогда ничего не выйдет. Но если он был прежде арестован за что-нибудь подобное, мы найдем его карточку в один момент. — Мечтательно посмотрев на потолок, он добавил: — Вашингтонская картотека — это что-то!
— Конечно, я про нее знаю, — сказал Гаррисон, — но видеть не видел.
— Одному моему приятелю, почтовому инспектору, она недавно сослужила неплохую службу. Он разыскивал типа, который продавал по почте фальшивые нефтяные акции. Он обморочил уже пятьдесят простаков с помощью отлично сработанных документов — заключения геологической разведки, лицензий и так далее. Никто из пострадавших его никогда не видел и потому не мог описать.
— Маловато для следствия!
— Конечно, но и этого хватило. Попытки почтовых властей расставить ему ловушку потерпели неудачу. Он был большой ловкач, а это уже само по себе улика. Несомненно, такой искушенный мошенник не мог не значиться в картотеке.
— И что было дальше?
— Его данные закодировали и вложили в скоростной экстрактор. Ну, словно дали ищейке понюхать платок. Вы и высморкаться бы не успели, как электронные пальцы уже ощупали сотни тысяч перфорированных карточек. Не тронув профессиональных убийц, грабителей и взломщиков разных категорий, они выбрали примерно четыре тысячи мошенников. Из них они отсортировали, скажем, шестьсот аферистов, специализирующихся на всучении несуществующих ценных бумаг. А из этих отобрали сотню оперирующих нефтяными псевдоакциями, после чего выделили тех двенадцать, кто ограничивал свою деятельность почтовыми отправлениями.
— Да, это заметно сузило поиски, — согласился Гаррисон.
— Машина выбросила двенадцать карточек, — продолжал Райдер. — Будь данных больше, она бы сразу выдала одну-единственную карточку. А так их оказалось двенадцать. Впрочем, никакого значения это уже не имело. Быстрая проверка установила, что из этих двенадцати четверо уже умерли, а шестеро сидели за решеткой. Из оставшихся двух одного сразу нашли, и было точно установлено, что он тут ни при чем. Итак, остался только один. Почтовые власти теперь располагали его фамилией, фотографией, отпечатками пальцев, сведениями о его привычках, связях и обо всем прочем, кроме разве что брачного свидетельства его мамаши. Он был арестован через три недели.
— Неплохо. Но я не понимаю, почему они сохраняют в картотеке тех, кто умер.
— Иногда новые данные позволяют установить, что давние преступления, оставшиеся нераскрытыми, — это дело их рук. А рабы картотек терпеть не могут незаконченных дел. Они готовы ждать хоть полжизни, лишь бы пометить их как закрытые. Обожают аккуратность, понимаете?
— Понимаю, — задумчиво ответил Гаррисон. — Казалось бы, преступник, попавший в картотеку, мог бы сообразить, что теперь следует начать честную жизнь или хотя бы изменить методы.
— Нет, они всегда повторяются. Попадают в колею и уже не могут из нее выбраться. Мне ещё не приходилось слышать, чтобы фальшивомонетчик пошёл в наемные убийцы или стал бы красть велосипеды. И наш молодчик снова проделает тот же трюк и практически теми же методами. Вот увидите! — Он кивнул в сторону телефона. — Не возражаете, если я закажу парочку междугородних разговоров?
— Сколько хотите. Я ведь их не оплачиваю.
— Ну, в таком случае я закажу и третий. Женушка имеет право на то, чтобы о ней вспоминали.
— Валяйте! — Гаррисон встал и направился к двери, всем своим видом выражая глубочайшее отвращение. — А я поработаю где-нибудь ещё. Меня всегда мутит, когда взрослый мужчина начинает ворковать и сюсюкать.
Посмеиваясь, Райдер взял телефонную трубку:
— Соедините меня с министерством финансов, Вашингтон, добавочный четыреста семнадцать, мистер О’Киф.
Следующие двадцать четыре часа земные методы продолжали применяться с тем же утомительным упорством. Полицейские задавали вопросы владельцам магазинов, местным сплетницам, барменам, бывшим уголовникам, тайным осведомителям — короче говоря, всем тем, кто мог случайно что-то знать или что-то услышать. Сыщики в штатском стучали в двери, допрашивали тех, кто им отвечал, наводили справки о тех, кто отвечать отказался. Дорожная полиция проверяла мотели и кемпинги, допрашивала владельцев, управляющих, помощников. Шерифы объезжали фермы, где иногда сдавались комнаты.
В Вашингтоне одна машина выбросила шесть тысяч экземпляров циркулярного письма, а неподалеку другая машина печатала адреса на шести тысячах конвертов. Рядом с ней электронные пальцы, прощупывая миллионы перфорированных карточек, отыскивали специфическое расположение отверстий. В десятке больших и маленьких городов полицейские навели справки о некоторых людях, сообщили то, что узнали, по телефону в Нортвуд и занялись текущими делами.
Как обычно, прежде всего была получена стопка отрицательных ответов. Все родственники Эшкрофта были целы и невредимы, и никто из них в последнее время не исчезал из дому. В семье Летерена не имелось ни одной черной овцы, брата-близнеца у него не было, а единственный брат, моложе его на десять лет и не особенно на него похожий, обладал безупречной репутацией, да и все утро пятницы провел у себя в конторе, что подтверждали надежные свидетели.
Ни один банк не сообщил о похищении денег ловким жуликом, загримированным под уважаемого клиента. Ни в меблированных комнатах, ни в отелях, ни в кемпингах не удалось обнаружить постояльца, хотя бы отдаленно похожего на Летерена.
В картотеке имелось сорок два мошенника, живых и мертвых, хитро ограбивших банки. Но их способы совсем не походили на примененный в этот раз. Машина с сожалением выдала ответ: «Не значится».
Однако достаточное число негативных факторов позволило прийти к некоторым позитивным выводам. Обдумав полученные ответы, Гаррисон и Райдер сошлись на том, что Эшкрофта и Летерена можно считать непричастными к грабежу, что неизвестный преступник ещё только начинает свою карьеру и первый успех побудит его повторить удавшуюся операцию и что, используя свой особый талант, он скрывается теперь под совсем другой личиной.
Первая удача выпала им в конце дня. В кабинет вошёл Кастнер, сдвинул шляпу на затылок и сказал:
— Возможно, я кое на что набрел.
— А именно? — спросил Гаррисон, настораживаясь.
— Такие чемоданчики особым спросом не пользуются, и продает их только один магазин. За последний месяц им удалось сбыть три.
— Оплачивались чеками?
— Наличными, — и, угрюмо улыбнувшись разочарованию своего начальника, Кастнер продолжал: — Но двое были давними уважаемыми клиентами. Оба купили свои чемоданчики недели три назад. Чемоданчики они мне предъявили и рассказали, как провели утро пятницы. Я проверил их истории — все совершенно верно.
— Ну а третий покупатель?
— К этому я и веду, шеф. По-моему, он нам и требуется. Чемоданчик он купил накануне ограбления. И его никто не знает.
— Приезжий?
— Не совсем. Хильда Кассиди, продавщица, которая его обслуживала, подробно описала его. Говорит, что это пожилой тихий человечек с острым лицом. Похож на бальзамировщика, у которого болят зубы.
— Ну а почему вы думаете, что он не приезжий?
— А потому, шеф, что кожаными изделиями в городе торгуют одиннадцать магазинов. Я ведь здешний, но и мне пришлось порыскать, прежде чем я отыскал тот, где имелись эти чемоданчики. Ну, и этот служитель морга — решил я — тоже не сразу нашёл то, что ему требовалось. А потому я ещё раз прошелся по магазинам, спрашивая их уже прямо о нем.
— Ну?
— В трех вспомнили, что похожий по описанию человек спрашивал товар, которого они не держат, — он сделал многозначительную паузу. — Сол Бергмен из «Туриста» говорит, что его физиономия показалась ему знакомой. Кто он, Бергмен не знает и ничего к этому добавить не может. Но он уверен, что видел его раза два раньше.
— Может быть, он время от времени приезжает в город, а живёт где-то не очень близко.
— И я так думаю, шеф.
— «Не очень близко» может означать любое место в радиусе ста миль, а то и дальше, — проворчал Гаррисон. Он кисло посмотрел на Кастнера. — Кто из них лучше всех его разглядел?
— Хильда Кассиди.
— Ну так привезите ее сюда, и поживее!
— Уже привёз, шеф. Дожидается в приемной.
— Молодец, Джим! — сказал Гаррисон, повеселев. — Давайте ее сюда!
Кастнер вышел и вернулся с продавщицей. Это была высокая стройная девушка лет двадцати с умным лицом. Она сидела, положив руки на колени, и со спокойной деловитостью отвечала на вопросы Гаррисона, который старался как можно полнее выяснить, что ещё она может вспомнить о внешности подозрительного покупателя.
— Опять то же! — пожаловался Гаррисон, когда она замолчала. — Ребятам придётся ещё раз обойти город и проверить, не знает ли кто-нибудь этого типа.
— Если он только приезжает в город, вам нужно будет заручиться содействием полиции других городов, — вмешался Райдер.
— Да, конечно.
— Но, возможно, мы сумеем облегчить им задачу. — Райдер посмотрел через стол на девушку. — Если мисс Кассиди согласится нам помочь.
— С удовольствием, если только сумею.
— Что вы ещё придумали? — поинтересовался Гаррисон.
— Думаю заручиться услугами Роджера Кинга.
— А кто он такой?
— Художник в штате нашего департамента. Подрабатывает на стороне карикатурами. Он настоящий мастер. — Райдер снова повернулся к девушке. — Не могли бы вы завтра прийти сюда пораньше на все утро?
— Если управляющий разрешит.
— Он разрешит. Это я беру на себя, — объявил Гаррисон.
— Вот и прекрасно, — сказал Райдер девушке. — Когда вы придете, мистер Кинг покажет вам фотографии разных людей. Вам нужно будет внимательно их рассмотреть и указать на те черты, которые напомнят вам лицо человека, купившего этот чемоданчик. Тут подбородок, там нос, ещё где-то — рот. А мистер Кинг нарисует по ним словесный портрет и будет изменять его по вашим указаниям, пока сходство не станет полным. Ну как, справитесь?
— Конечно.
— Можно сделать даже лучше, — вмешался Кастнер. — Сол Бергмен до смерти обрадуется, если и его попросить помочь. Он такие штуки любит.
— Ну так пригласите его назавтра.
Когда Кастнер и девушка ушли, Райдер спросил у Гаррисона:
— У вас тут найдется кто-нибудь, чтобы размножить портрет?
— Конечно.
— Вот и хорошо. — Райдер повернулся к телефону. — Можно, я добавлю к счету ещё цифру-другую?
— Мне-то все равно, пусть даже мэр при виде этого счета в обморок хлопнется, — ответил Гаррисон. — Но если вы намерены изливать в трубку первобытную страсть, так и скажите, чтобы я успел загодя убраться.
— На этот раз — нет. Возможно, она и тоскует, но долг прежде всего! — Он взял трубку. — Министерство финансов, Вашингтон, добавочный триста тридцать восемь. Попросите Роджера Кинга.
Рисунок Кинга был разослан вместе с описанием и просьбой задержать человека, ему отвечающего. Всего через несколько минут после того, как они попали к адресатам, в кабинете Гаррисона зазвонил телефон. Он схватил трубку.
— Казармы полиции штата. Говорит сержант Уилкинс. Мы только что получили ваш пакет. Я знаю этого типа, он живёт на моем участке.
— Кто он такой?
— Уильям Джонс. Владелец небольшого питомника на шоссе номер четыре, часах в двух езды от вашего города. Довольно унылая личность, но ничего дурного о нем неизвестно. Я бы сказал, что он отъявленный пессимист, но человек честный. Хотите, чтобы мы его задержали?
— А вы уверены, что это он?
— На вашем рисунке его лицо, а больше я ничего утверждать не берусь. В полиции я служу столько же, сколько и вы, и при опознании ошибок не делаю.
— Конечно, сержант. Мы будем очень вам благодарны, если вы пришлете его к нам для выяснения.
— Хорошо.
Он повесил трубку. Гаррисон откинулся на спинку стула и вперил взгляд в стол, взвешивая то, что услышал. Через несколько минут он сказал:
— Всё-таки меня бы больше устроило, если бы этот Джонс в прошлом был, скажем, цирковым клоуном или эстрадным имитатором. Владелец питомника в двух часах езды от ближайшего города больше смахивает на простака-фермера, чем на ловкача, способного провернуть такое дело.
— Возможно, он только сообщник. Купил чемоданчик перед ограблением, потом спрятал деньги или стоял на стреме, пока грабитель был в банке.
Гаррисон кивнул.
— Ну, мы все выясним, когда он придет. И если он не сумеет Доказать, что купил чемоданчик без всякой задней мысли, ему придётся плохо.
— А если сумеет?
— Тогда мы вернемся к тому, с чего начали. — Гаррисон помрачнел, подумав об этом, но тут зазвонил телефон, и он схватил трубку. — Нортвудский полицейский участок.
— Говорит полицейский Клинтон, шеф. Я только что показал этот рисунок миссис Бастико. Она содержит меблированные комнаты. Дом сто пятьдесят семь по Стивенс-стрит. Она клянется, что это Уильям Джонс, который жил у нее десять дней. Он явился к ней без багажа, но позже купил себе чемоданчик, вроде того кассирского. В субботу утром он уехал, захватив чемоданчик. У него было уплачено вперёд за четыре дня, но он ни слова про это не сказал и больше не возвращался.
— Подождите там, Клинтон. Мы сейчас подъедем. — Гаррисон причмокнул и сказал Райдеру: — Ну, поехали!
Полицейская машина быстро доставила их к дому 157 по Стивенс-стрит. Это было ветхое кирпичное здание с каменной лестницей, истертой тысячами подошв.
Миссис Бастико, чье топорное лицо украшали бородавки, воскликнула в добродетельном негодовании:
— У меня в доме ещё никогда не бывало полиции. За все двадцать лет!
— Ну, зато в нем хотя бы теперь побывали порядочные люди, — утешил ее Гаррисон. — Так что вы можете сказать про этого Джонса?
— Да ничего особенного, — ответила она, все ещё кипя. — Он почти все время запирался у себя. А у меня нет привычки вступать в разговоры с жильцами, если они ведут себя прилично.
— Он упоминал что-нибудь о том, откуда он приехал, или куда намерен отправиться дальше, или ещё что-нибудь в том же роде?
— Нет. Он уплатил вперёд, сказал мне свою фамилию, объяснил, что приехал по делам, а больше ничего. Он каждое утро куда-то уходил, вечером возвращался рано, всегда был трезвым и ни к кому не приставал.
— А к нему кто-нибудь приходил? — Гаррисон вытащил фотографию Летерена. — Вот этот человек, например?
— Ваш полицейский вчера показывал мне эту карточку. Я его не знаю. Я ни разу не видела, чтобы мистер Джонс с кем-то разговаривал.
— Гм-м-м… — разочарованно протянул Гаррисон. — Ну, мы осмотрим его комнату. Вы не против?
Она неохотно провела их наверх, отперла дверь и предоставила им перерыть комнату, как им вздумается. Судя по лицу миссис Бастико, полиция вызывала у нее аллергию.
Они тщательно обыскали комнату — сняли с кровати простыни и матрас, передвинули всю мебель, перевернули коврики и даже отвинтили отстойник раковины и исследовали его содержимое. Полицейский Клинтон извлек из узкой щели между половицами маленький кусочек прозрачной розовой обертки и два странных семечка, похожих на удлиненные миндалины, с сильным своеобразным запахом.
Убедившись, что в комнате больше нет ничего интересного, они увезли эти скудные результаты обыска в участок, откуда отправили их в криминалистическую лабораторию штата для анализа.
Три часа спустя в кабинет вошёл Уильям Джонс. Он посмотрел мимо Райдера и, сердито уставившись на Гаррисона, который был в форме, спросил раздраженно:
— С какой это стати вы меня сюда приволокли? Я ничего не сделал!
— В таком случае чего же вам беспокоиться? — Гаррисон напустил на себя самый грозный вид, — Где вы были утром в прошлую пятницу?
— Это я вам сразу скажу, — с ехидством в голосе ответил Джонс. — Я был в Смоки-Фолсе, покупал запасные части для культиватора.
— Это же в восьмидесяти милях отсюда!
— Ну и что? От моего дома туда гораздо ближе. А запасных частей к культиватору здесь больше нигде не купишь. Может, вы знаете агента в Нортвуде? Назовите его мне, и я вам спасибо скажу.
— Ну, довольно об этом. Сколько времени вы там пробыли?
— Приехал туда в десять, уехал днем.
— Так вам понадобилось около пяти часов, чтобы купить какие-то запасные части?
— А я никуда не торопился! Купил ещё кое-каких продуктов. Пообедал там. Ну, и выпил.
— Значит, найдется много людей, которые смогут подтвердить, что видели вас там?
— А как же! — согласился Джонс с обескураживающей решительностью.
Гаррисон включил селектор и сказал кому-то:
— Привезите сюда миссис Бастико, Кассиди и Сола Бергмена, — Затем он снова вернулся к Джонсу, — Скажите мне точно, куда именно вы заходили, пока находились в Смоки-Фолсе, и кто вас видел в каждом из этих мест.
Он принялся быстро записывать все, что сообщал ему Джонс о своих покупках утром в пятницу. Кончив, он позвонил в полицейский участок Смоки-Фолса, быстро изложил суть дела, сообщил данные, полученные от Джонса, и попросил как следует их проверить.
Услышав его просьбу, Джонс вдруг встревожился:
— Можно мне теперь уйти? Мне работать нужно.
— Мне тоже, — сказал Гаррисон — А куда вы запрятали кожаный чемоданчик?
— Какой чемоданчик?
— Новый, который вы купили днем в четверг.
Растерянно глядя на него, Джонс выкрикнул:
— Что это вы мне приписываете? Никаких чемоданчиков я не покупал! На черта мне сдался ваш чемоданчик!
— Вы ещё скажете, что не жили в меблированных комнатах на Стивенс-стрит!
— И не жил. На вашей Стивенс-стрит мне делать нечего. Я туда и за деньги не пошёл бы!
Спор продолжался двадцать минут. Джонс с ослиным упрямством утверждал, что весь четверг работал у себя в питомнике — как и все то время, когда он якобы жил в меблированных комнатах. Никакой миссис Бастико он не знает и не желает знать. Никогда в жизни никаких кожаных чемоданчиков он не покупал. Пусть устроят у него обыск — он ничего против не имеет, но если там окажется чемоданчик, значит, они сами его подбросили.
В дверь просунулась голова полицейского:
— Они здесь, шеф.
— Ладно. Приготовьте все для опознания.
Через десять минут Гаррисон провел Уильяма Джонса в заднюю комнату и поставил его в ряд вместе с четырьмя сыщиками и пятью добровольцами с улицы. Затем в комнату вошли Сол Бергмен, Хильда Кассиди и миссис Бастико. Они посмотрели на шеренгу и одновременно показали на одного и того же человека.
— Он самый, — сказала миссис Бастико.
— Это он, — подтвердила продавщица.
— И никто другой, — подхватил Сол Бергмен.
— Они у вас тут все с приветом! — объявил Джонс в полной растерянности.
Гаррисон увел троих свидетелей к себе в кабинет и попробовал установить, не допустили ли они ошибки. Они утверждали, что нет, что они абсолютно уверены: Уильям Джонс — это тот самый человек.
Гаррисон отпустил их, а Уильяма Джонса задержал до получения сведений из Смоки-Фолса. Результаты проверки пришли, когда двадцать четыре часа — максимальный срок, на который закон разрешает задерживать подозреваемого без предъявления ему обвинения, — уже почти истекли. Показания тридцати двух человек полностью подтверждали, что Джонс действительно был в Смоки-Фолсе с десяти до пятнадцати тридцати. Проверки на дорогах помогли установить весь его путь до этого городка и обратно. Несколько свидетелей показали, что видели его в питомнике в те часы, когда он якобы был в доме миссис Бастико. В доме и в питомнике Джонса был произведен обыск — ни чемоданчика, ни похищенных денег обнаружено не было.
— Ну все! — проворчал Гаррисон. — Мне остается только выпустить его с самыми нижайшими извинениями. Что за паршивое, что за гнусное дело, где все принимают всех за кого-то ещё?
Массируя свои подбородки, Райдер предложил:
— А не проверить ли нам и это? Давайте-ка поговорим с Джонсом ещё раз, прежде чем вы его отпустите.
Джонс вошёл, сгорбившись и сильно попритихнув: он был готов отвечать на любые вопросы, лишь бы скорее вернуться домой.
— Мы очень сожалеем, что причинили вам столько неудобств, — вежливо сказал Райдер. — Но при сложившихся обстоятельствах это было неизбежно. Мы столкнулись с чрезвычайно сложной проблемой. — Наклонившись вперёд, он пристально посмотрел на Джонса: — Постарайтесь вспомнить, не было ли случая, когда вас приняли за кого-то другого?
Джонс открыл было рот, снова его закрыл и наконец сказал:
— Ах, черт! Был такой случай. Недели две назад.
— Ну-ка, расскажите, — попросил Райдер, и его глаза заблестели.
— Я проехал Нортвуд не останавливаясь — мне нужно было в Саутвуд. Пробыл там около часу, как вдруг какой-то тип окликнул меня с той стороны улицы. Совсем незнакомый. Я даже подумал, что он зовет кого-то другого. Но только он меня окликнул.
— А дальше что было? — нетерпеливо проговорил Гаррисон.
— Он меня спросил, как это я очутился тут. И вид у него был ошарашенный. Я ответил, что приехал на своей машине. Но он мне не поверил.
— Почему?
— Он сказал, что я шёл пешком и голосовал. Он это знал потому, что сам подвез меня до Нортвуда. И добавил, что, высадив меня там, дальше нигде не останавливался и гнал так, что до Саутвуда его никто не обгонял. Он только сейчас поставил машину, пошёл по улице и — бац! — я иду ему навстречу по другой стороне.
— А вы ему что сказали?
— Я сказал, что подвозил он не меня, а кого-то другого. Его же собственные слова это доказывают.
— Это поставило его в тупик, э?
— Он совсем растерялся. Подвел меня к своей машине и говорит: «Что же, значит, вы в ней не ехали?» Конечно, я сказал, что нет, и пошёл своей дорогой. Сначала я подумал, что это какой-то розыгрыш. А потом решил, что у него не все дома.
— Нам придётся найти этого человека, — раздельно сказал Райдер. — Расскажите все, что можете о нем вспомнить.
Джонс задумался.
— Ему под сорок. Одет хорошо, разговаривает гладко, смахивает на коммивояжера. В машине у него полно проспектов, цветных таблиц и жестянок с красками.
— В багажнике? Вы туда заглядывали?
— Нет, на заднем сиденье. Словно у него привычка хватать их в спешке, а потом бросать.
— Ну а машина?
— «Флэш» последней модели. Двухцветный — зеленый с белыми крыльями. Радиоприемник. Номера я не заметил.
Они расспрашивали Джонса ещё десять минут, выясняя в подробностях, как выглядел и как был одет этот человек. Затем Гаррисон позвонил в полицию города и попросил произвести розыск.
— Начните с москательных магазинов. Судя по всему, он коммивояжер какой-то фирмы, производящей краски. Наверное, там смогут сказать, кто у них был в тот день.
Ему обещали, что это будет сделано немедленно. Джонс отправился домой, сердясь, но и испытывая большое облегчение. Не прошло и двух часов, как его рассказ принес плоды. Гаррисону позвонили из города.
— В четвертом же магазине мы узнали все, что вас интересует. В торговле красками это личность известная. Бердж Киммелмен, представитель лакокрасочной компании «Акме» в Мэрионе, штат Иллинойс. Местопребывание в настоящее время неизвестно. Но конечно, вы сможете отыскать его через «Акме».
— Огромное спасибо! — Гаррисон положил трубку и тут же начал звонить в «Акме». После недолгого разговора он снова положил трубку и повернулся к Райдеру.
— Он сейчас едет где-то по шоссе милях в двухстах к югу. Вечером они созвонятся с ним, и завтра он будет здесь.
— Прекрасно.
— Да? — спросил Гаррисон с раздражением. — Мы сбиваемся с ног, разыскивая то одного, то другого, только чтобы тут же погнаться за третьим. Так может продолжаться без конца.
— Или же до чьего-то конца! — возразил Райдер. — Жернова человеческие мелют медленно, но очень тщательно.
Совсем в другом месте, на семьсот миль западнее, ещё один человек занимался своей будничной работой. Организованные усилия могут быть очень внушительными, но действенность их удваивается, когда они вбирают в себя результаты индивидуальных трудов.
Человек, о котором идет речь, был остролицым и остроносым, жил в мансарде, питался в закусочных-автоматах, стучал на машинке бурыми от никотина пальцами, двадцать лет лелеял мечту написать Великий Американский Роман, но все не мог собраться.
Звали его Артур Килкард, что, естественно, сократилось в «Кильку», и был он репортером. Хуже того — репортером бульварной газетенки. Он беззаботно вошёл в редакцию, но тут некто с язвой желудка и кислым лицом сунул ему листок.
— Вот, Килька. Ещё один псих с летающим блюдцем. Отправляйся.
Килкард недовольно отправился выполнять поручение. Он отыскал указанный в записке дом и постучал. Дверь открыл юноша лет восемнадцати-двадцати с умным энергичным лицом.
— Вы Джордж Леймот?
— Совершенно верно.
— Я из «Звонка». Вы сообщили, что у вас имеется материал про блюдечко. Так?
Леймот брезгливо поморщился.
— Это вовсе не блюдце, и я этого слова не употреблял. Это сферический предмет искусственного происхождения.
— Предположим, что так. Где и когда вы его видели?
— В прошлую ночь и в позапрошлую. В небе.
— Прямо над городом?
— Нет, но его видно отсюда.
— Я вот его не видел. И, насколько мне известно, вы — единственный, кто его видел. Как вы это объясните?
— Рассмотреть его вооруженным глазом почти невозможно. У меня есть восьмидюймовый телескоп.
— Сами собрали?
— Да.
— Это дело не простое! — похвалил Арт Килкард, — А вы мне его не покажете?
После некоторых колебаний Леймот сказал «ладно» и повёл его на чердак. И действительно, там стоял самый настоящий телескоп, задирая любопытный нос к раздвижной дверце в крыше.
— И вы видели ваш сферический предмет в эту штуку?
— Две ночи подряд, — подтвердил Леймот. — Надеюсь и сегодня за ним понаблюдать.
— Ну и что он такое, по-вашему?
— Это ведь одни догадки, — уклончиво ответил юноша. — Я могу сказать только, что он движется вокруг Земли по замкнутой орбите, имеет строго сферическую форму и, по-видимому, представляет собой искусственное сооружение из металла.
— А фотографии его у вас нет?
— К сожалению, я не располагаю необходимой аппаратурой.
— А не может тут вам помочь наш фотограф?
— Если у него есть подходящая камера.
Килкард задал ещё десятка два вопросов и под конец сказал с сомнением в голосе:
— То, что вы видели, может увидеть в телескоп кто угодно. А в мире полно телескопов, и некоторые такие громадные, что сквозь них тепловоз проедет. Так почему же ещё никто не прокричал об этом на весь мир? Как по-вашему?
Леймот ответил с легкой улыбкой:
— Те, у кого есть телескопы, не смотрят в них круглые сутки. А когда смотрят, то обычно изучают какие-то отдельные участки звездного неба. К тому же кто-то должен крикнуть первым. Потому-то я и позвонил в «Звонок».
— И правильно сделали! — одобрил Килкард, предвкушая собственный успех.
— Тем более, — продолжал Леймот, — что его видели и другие. Вчера вечером я позвонил трем знакомым астрономам. Они поглядели и тоже его увидели. Двое сказали, что позвонят в ближайшие обсерватории. Сегодня я отправил в обсерваторию полный отчёт о своих наблюдениях, и ещё один — в научный журнал.
— О, черт! — сказал Килкард, встревожившись. — Надо поторопиться, прежде чем какая-нибудь другая газетенка тиснет статеечку… — На его лице вдруг появилось подозрительное выражение, — Поскольку я сам этой сферической штуки не видел, мне надо проверить материал по другому источнику. Это вовсе не значит, что я думаю, что вы врете. Но если я не буду проверять материал, мне придётся искать другую работу. Не можете ли вы мне дать фамилию и адрес одного из ваших приятелей-астрономов?
Леймот сообщил ему адрес и проводил до дверей. Когда Килкард торопливо направился к телефонной будке, у дома Леймота резко затормозила патрульная полицейская машина. Килкард узнал полицейского в форме, сидевшего за рулем, но два дюжих субъекта в штатском на заднем сиденье были ему незнакомы. Это его удивило — как репортер с большим стажем, он знал всех местных сыщиков и фамильярно называл их по имени. Издали он увидел, как двое незнакомых вылезли из машины, подошли к двери Леймота и позвонили.
Шмыгнув за угол, Килкард зашел в будку и набросал в аппарат побольше монет для междугородного разговора.
— Алан Рид? Моя фамилия Килкард. Я пишу на астрономические темы. Если не ошибаюсь, вы видели на небе неизвестный металлический предмет. Что-что? — Он нахмурился. — Бросьте! Ваш приятель Джордж Леймот тоже его видел. Он сам мне сказал, что звонил вам вчера насчет этой штуки. — Он замолчал, прижимая трубку к уху. — Какой смысл повторять «ничего не могу сказать по этому поводу»? Послушайте, либо вы его видели, либо нет. А пока вы ещё не сказали, что нет, — После новой паузы он спросил язвительно: — Мистер Рид, вам кто-нибудь приказал держать язык за зубами?
Он дернул рычаг, опасливо поглядел на угол, бросил в автомат несколько монет и сказал кому-то:
— Говорит Арт. Если решите тиснуть этот материальчик, то вам придётся торопиться, и как! Он проскочит, только если вас не успеют остановить! — Он подождал, услышал щелчок подключенного диктофона и начал поспешно наговаривать ленту. Через пять минут он кончил, вышел из будки и осторожно заглянул за угол. Патрульная машина все ещё стояла возле дома Джорджа Леймота.
Вскоре улицы наводнили газетчики с экстренным выпуском «Звонка». И сразу же множество газет в маленьких городах, получив с телетайпа ту же новость, запестрели сыпью двухдюймовых заголовков:
КОСМИЧЕСКАЯ СТАНЦИЯ В НЕБЕ — ЧЬЯ?
На исходе следующего утра Гаррисон упрямо занимался текущими делами. В углу его кабинета Райдер, вытянув бревноподобные ноги, медленно и внимательно читал пачку напечатанных на машинке листов.
Пачка эта была плодом будничной работы очень многих людей. В ней, исключая немногие пробелы, час за часом прослеживались передвижения некоего Уильяма Джонса, о котором было известно, что он — не настоящий Уильям Джонс. Его видели, когда он бродил по Нортвуду, тараща глаза, как провинциальный турист. Его много раз видели на главной улице, где он изучал расположенные там торговые заведения. Его видели в магазине самообслуживания примерно в то время, когда там у покупательницы был украден кошелек. Он обедал в кафе и ресторанах, пил пиво в барах и пивных.
Эшкрофт, Джонсон и ещё один кассир вспомнили, что какой-то похожий на Джонса человек за неделю до ограбления несколько раз заходил в банк и задавал праздные вопросы. Летерен и его охранники припомнили, что некто, как две капли воды похожий на Уильяма Джонса, стоял поблизости, когда Летерен брал деньги в предыдущий раз. В целом эти по крохам собранные сведения покрывали почти все время, которое предполагаемый преступник провел в Нортвуде, — период, равный десяти дням.
Кончив читать, Райдер закрыл глаза и принялся вновь и вновь продумывать все подробности в надежде натолкнуться на новую идею. Тем временем включенный приемник на полке продолжат извергать приглушенную, но негодующую речь радиокомментатора:
— …Теперь уже всему миру известно, что кому-то удалось запустить на орбиту космическую станцию. Всякий, у кого есть телескоп или даже сильный бинокль, может сам наблюдать ее по ночам. Так с какой же стати наше правительство делает вид, будто этой станции не существует? Если ее запустили не мы, так объявите об этом во всеуслышание — тем, кто ее запустил, это ведь все равно известно. Если же она принадлежит нам, если ее туда забросили мы, то почему от нас это скрывают, когда она сама уже давно перестала быть тайной? Может быть, кто-то считает нас неразумными младенцами? Какие бюрократы присвоили себе право решать, о чем нас можно ставить в известность, а о чем — нет? С этим надо покончить! Правительству пора прервать молчание!
— Тут я с ним согласен, — сказал Гаррисон, поднимая голову от бумаг. — Почему они не желают прямо сказать, наша она или не наша? Кое-кто там слишком много на себя берет. Хороший пинок… — Он замолчал и схватил телефонную трубку, — Нортвудский полицейский участок. — Пока он слушал, на его худом лице промелькнула целая гамма странных выражений, затем он положил трубку и сказал: — С каждой минутой это дело становится все более дурацким.
— Что на этот раз?
— Семена. Лаборатория не смогла установить, что это такое.
— Не вижу ничего странного. Не могут же они знать все!
— Во всяком случае, они знают, когда орешек оказывается им не по зубам, — возразил Гаррисон. — А потому послали наши семечки какой-то нью-йоркской фирме, где про семена знают все. И только что получили ответ.
— Ну?
— Все то же: науке неизвестны. В Нью-Йорке пошли даже дальше: отжали масла, а остаток подвергли всем возможным анализам. Результат: семена, не значащиеся ни в одном каталоге. — Он испустил смешок, похожий на стон. — Они просят нас прислать им ещё десяток этих неизвестных семян, чтобы они смогли их прорастить. Им интересно было бы узнать, что вырастет.
— Выбросьте все это из головы, — посоветовал Райдер. — Семян у нас больше нет, и мы не знаем, где их можно достать.
— Но у нас есть кое-что поинтереснее, — продолжал Гаррисон, — С семенами мы послали розовую прозрачную обертку, помните? Я тогда думал, что это цветной целлофан. А лаборатория сообщает, что это вовсе не искусственная плёнка. Она органического происхождения, имеет клетки и прожилки и, по-видимому, представляет собой кожицу неизвестного плода.
— …давно известно в теории и, как предполагают, разрабатывается в условиях строгой секретности, — бубнило радио. — Тот, кто осуществит это первым, получит неоспоримое стратегическое преимущество с военной точки зрения.
— Порой я перестаю понимать, какой был смысл рождаться, — пробормотал Гаррисон.
Селектор квакнул и объявил:
— Шеф, вас спрашивает какой-то Бердж Киммелмен.
— Давайте его сюда.
Вошёл Киммелмен, щеголеватый, самоуверенный. По-видимому, он только обрадовался возможности отдохнуть от обычных дел, поспешив на помощь закону и порядку. Он сел, закинул ногу за ногу, расположился как дома и принялся рассказывать свою историю:
— Просто черт знает что, капитан. Начать с того, что я никогда не беру в машину незнакомых людей. Но я остановился и подвез этого типа, хотя до сих пор не пойму, как это произошло.
— А где вы его подобрали?
— Примерно в полумиле за колонкой Сигера, если ехать в этом направлении. Он стоял на обочине, и я вдруг затормозил и распахнул перед ним дверцу. Я подвез его до Нортвуда, высадил, а сам рванул вперёд в Саутвуд. Только я там отошел от автомобильной стоянки, как вижу: он идет по той стороне улицы. — Киммелмен умолк и выжидательно посмотрел на них.
— Продолжайте, — сказал Райдер.
— Я его тут же окликнул и спросил, как это он очутился в городе раньше меня. А он сделал такие глаза, будто не понимал, о чем я говорю. — Киммелмен недоуменно пожал плечами, — Я над этим без конца ломал голову, но так ничего и не смог придумать. Я знаю, что подвез этого типа или его брата-близнеца. Но второго быть не может: ведь в таком случае он понял бы, почему я ошибся, и объяснил бы, что я, очевидно, подвез его брата, но он ничего подобного не сказал. И постарался вежливо прекратить разговор, как будто имел дело с ненормальным.
— Пока он ехал с вами, не говорил ли он чего-нибудь? — спросил Гаррисон. — Что-нибудь о себе, своей профессии, цели своей поездки?
— Ничего. Он на меня прямо как с неба упал.
— Тут все словно с неба упало, — кисло проворчал Гаррисон. — Неизвестные семена, кожица неведомых плодов и… — Он внезапно умолк. Рот его остался раскрытым, глаза выпучились.
— …подобной базой, любая страна окажется в положении, позволяющем диктовать…
Райдер подошел к приемнику, выключил его и сказал:
— Будьте любезны, подождите немного в приемной, мистер Киммелмен.
Когда коммивояжер вышел, он продолжал, обращаясь к Гаррисону:
— Ну, решайте же наконец, хватит вас удар или нет?!
Гаррисон закрыл рот, снова открыл, но не сумел издать ни звука. Его выпученные глаза, казалось, не могли вернуться в исходную позицию. Правой рукой он бессильно помахал в воздухе. Райдер взял телефонную трубку и, когда его соединили, сказал:
— О’Киф, что у вас там слышно по поводу этой космической станции?
— Вы мне только из-за этого звоните? А я как раз брался за трубку, чтоб связаться с вами.
— По какому поводу?
— Пришло одиннадцать ответов на циркулярное письмо. Первые десять из двух больших городов, а последние два — из Нью-Йорка. Ваш подопечный на месте не сидит. Держу пари на десять кокосовых орехов против одного, что следующий банк, который он попробует ограбить, будет в Нью-Йорке или его окрестностях.
— Вполне возможно. Но пока забудьте про него. Я вас спросил про станцию. Как у вас там реагируют на это?
— Гудят, как потревоженный улей. По слухам, астрономы заметили эту штуку и сообщили о ней ещё за неделю до того, как газеты подняли шум. Если это так, значит, кто-то наверху пытался засекретить эти сведения.
— Зачем?
— А я откуда знаю! — вспылил О’ Киф. — Как я могу ответить, почему кто-то делает глупости!
— Значит, вы считаете, что они должны были прямо сказать, наша это станция или нет, поскольку правда рано или поздно все равно выйдет на поверхность?
— Вот именно. Но вы-то чего этим так интересуетесь, Эдди? Какое отношение станция имеет к нашему делу?
— Я просто выражаю вслух мысль, которая произвела на Гаррисона противоположное действие. Он лишился дара речи.
— Какую ещё мысль?
— Что эта космическая станция вовсе не станция. И что официальных сообщений не поступило потому, что специалисты встали в тупик. Они же не могут что-нибудь сказать, если им нечего сказать, верно?
— Зато мне есть что сказать, — объявил О’Киф. — Займитесь делом! Если вы больше не нужны Гаррисону, то возвращайтесь. Хватит отдыхать на казенный счёт!
— Послушайте, у меня нет привычки развлекаться междугородными телефонными разговорами. С одной стороны, в небе болтается нечто, и никто не знает, что это такое. С другой стороны, здесь, внизу, нечто имитирует людей, грабит банки, выбрасывает объедки неземного происхождения, и никто опять-таки не знает, что это такое. Два плюс два равняется четырем. Попробуйте сами сложить.
— Эдди, вы свихнулись?
— Дайте я вам изложу все подробности, а потом судите сами. — Он быстро перечислил факты и закончил: — Постарайтесь заинтересовать тех, к кому это имеет прямое отношение. Нам одним такое дело не по зубам. Обратитесь к тем, у кого есть власть и возможности справиться с такой проблемой. Заставьте их понять!
Он положил трубку и посмотрел на Гаррисона, который мгновенно обрел способность говорить:
— А я всё-таки не в силах поверить. Какая-то фантастика. В тот день, когда я доложу мэру, что банк ограбил марсианин, в Нортвуде будет новый начальник полиции. А меня он отправит? к психиатру.
— А у вас есть другое объяснение?
— Нет. Это-то и хуже всего!
Выразительно пожав плечами, Райдер снова взял трубку и позвонил в лакокрасочную компанию «Акме». Затем вызвал из приемной Киммелмена.
— Очень вероятно, что вы нам завтра понадобитесь, а возможно, и в следующие дни тоже. Я только что звонил в вашу контору и договорился с ними.
— Не возражаю, — сказал коммивояжер, довольный возможностью побездельничать с разрешения начальства. — Тогда я отправлюсь снять номер.
— Но сперва скажите: этот ваш пассажир… был у него какой-нибудь багаж?
— Нет.
— Ни пакета, ни маленького свертка?
— Ничего, — решительно ответил Киммелмен.
Глаза Райдера заблестели.
— Возможно, нам повезло.
На следующий день по разным шоссе, успешно избежав внимания прессы, в Нортвуд приехали важные люди. Кабинет Гаррисона оказался битком набитым.
Среди приехавших были шишки из министерства финансов, генерал, адмирал, глава секретной службы, один из руководителей военной разведки, три директора ФБР, начальник контрразведки, а также их помощники, секретари и технические советники плюс букет ученых, включавший двух астрономов, специалиста по радиолокации, специалиста по управляемым снарядам и несколько растерянного старца, знатока муравьев с международной репутацией.
Они молча — одни с интересом, другие скептически — выслушали исчерпывающий доклад Гаррисона. Он кончил и сел, выжидающе глядя на слушателя.
Первым заговорил представительный седой человек:
— Я склонен согласиться с вами, что вы разыскиваете существо из иного мира. Я не берусь говорить от лица присутствующих. Возможно, у них сложилось иное мнение. Однако, мне кажется, нет смысла тратить время на споры. Проще решить вопрос, поймав преступника. В этом и заключается стоящая перед нами задача. Каким способом мы бы могли его схватить?
— Обычные методы тут не подходят, — объявил директор ФБР. — Того, кто способен изменить свою внешность настолько убедительно, что и стоя с ним рядом заметить подделку невозможно, изловить не так-то просто. Мы способны отыскать любого человека, если в нашем распоряжении будет достаточно времени, но не вижу, как мы можем выследить индивида, меняющего личности.
— Даже пришелец из другого мира не стал бы красть деньги, если бы они ему не были нужны, — заметил человек с пронзительными глазами. — Ведь больше нигде в космосе они хождения не имеют. Таким образом, можно предположить, что они ему были нужны. Однако деньги, кто бы их ни тратил, имеют тенденцию иссякать. Когда он их израсходует, ему придётся пополнить запас. И он попробует ограбить ещё один банк. Если все банки страны превратить в ловушки, он будет пойман.
— Как это вы расставите ловушку тому, кого сами будете считать лучшим и наиболее уважаемым своим клиентом? — спросил директор ФБР и с ехидной усмешкой добавил: — Если уж на то пошло, откуда вы знаете, что я — это не он?
Это предположение никого не обрадовало. Все тревожно переглянулись и умолкли, тщетно пытаясь найти решение проблемы.
Молчание нарушил Райдер.
— Откровенно говоря, я считаю, что искать по всему миру существо, которое способно выдавать себя за кого угодно, значит попусту терять время. Если он сумел в совершенстве скопировать двоих, то скопирует и двадцать, и двести человек. Я думал об этом, пока у меня голова кругом не пошла, но не вижу, каким способом его можно опознать и схватить. Он же практически неуловим!
— Возможно, если бы мы могли точнее узнать, как он это делает, нам было бы легче составить какой-нибудь план, — перебил один из ученых. — У вас нет никаких данных о его методах?
— Нет, сэр.
— На мой взгляд, речь идет о гипнозе, — сказал тот же ученый.
— Возможно, вы правы, — признал Райдер. — Но пока у нас нет никаких доказательств. — После некоторых колебаний он продолжал: — Насколько я могу судить, есть только один способ поймать его.
— Какой же?
— Вряд ли он явился к нам навсегда. Да и эта штуковина в небе свидетельствует о том же. Для чего она? Я думаю, для того, чтобы доставить его обратно, когда он будет готов убраться восвояси.
— Ну? — нетерпеливо спросил кто-то.
— Чтобы забрать его, эта штука должна спуститься с высоты в несколько тысяч миль. Следовательно, ее нужно будет вызвать: Ему придётся дать сигнал своей команде, если она у него есть. Или же, если она управляется автоматически, посадить ее с помощью дистанционного управления. В любом случае ему будет нужен передатчик.
— Если передача будет продолжаться недолго, мы не успеем засечь ее и… — начал какой-то скептик.
Райдер отмахнулся от него.
— Я имею в виду совсем другое. Нам известно, что он явился в Нортвуд без багажа. Это утверждает Киммелмен. Это утверждает миссис Бастико. Его неоднократно в различное время видели многочисленные свидетели, но, если не считать чемоданчика с деньгами, он никогда ничего с собой не носил. Даже если его цивилизация создала электронное оборудование, в десять раз более компактное и легкое, чем наше, всё-таки передатчик дальнего действия будет слишком велик, чтобы носить его в кармане.
— Вы полагаете, что он его где-то спрятал? — спросил человек с пронзительным взглядом.
— Мне это кажется более чем вероятным. Но если он его спрятал, тем самым он ограничил свою свободу действий. Он не может посадить корабль там, где ему вздумается. Для этого ему надо будет вернуться к спрятанному передатчику.
— Но он мог спрятать передатчик где угодно. Не вижу, чем это нам поможет.
— Наоборот! — Райдер взял доклад Гаррисона и прочел несколько выдержек, делая ударения на самом важном. — Возможно, я ошибаюсь, но надеюсь, что нет. Какой бы облик ни принимал, одного он замаскировать не мог — своего поведения. Если бы он замаскировался под слона и начал проявлять любопытство, он был бы очень правдоподобным слоном, но слоном любопытным.
— К чему вы клоните? — спросил генерал с четырьмя звездами на погонах.
— Судя по его промахам, он только-только явился на Землю. Если бы он провел где-то ещё хотя бы пару дней, в Нортвуде он вёл бы себя совсем по-другому. Ведь большинство свидетелей подчеркивают, что он все время что-то выглядывал и высматривал. Он совершенно не знал обстановки. Он держался как чужак, которому все в новинку. Если я прав, то Нортвуд был его первой остановкой. А это в свою очередь означает, что место посадки — и, следовательно, место взлета! — должно находиться где-то поблизости. И скорее всего возле шоссе, где его подобрал Киммелмен.
Споры продолжались около получаса, а затем было принято решение, в результате которого развернулись поиски, которые возможны, только если за ними стоит вся государственная машина. Киммелмен проехал по шоссе пять миль и указал точное место, которое и стало исходной точкой всех операций.
Заправщиков на колонке Сигера допрашивали с величайшей тщательностью, но безрезультатно. Были найдены и допрошены шоферы, часто пользующиеся этим шоссе, — местные жители, водители автобусов и грузовиков. Немногочисленные обитатели редконаселенных холмов — мелкие фермеры, бродяги, любители уединения и случайно оказавшиеся там люди — были разысканы и подробно допрошены.
За четыре дня напряженной работы и бесконечных расспросов в круге диаметром в десять миль были обнаружены три человека, которые смутно припомнили, что вроде бы недели три назад они видели, как что-то упало с неба, а может, наоборот, и унеслось в него. Фермеру померещилось, что он видит вдали летающее блюдце, но он никому про это не сказал, опасаясь насмешек. Ещё один фермер наблюдал странный свет над холмами, который тут же исчез, а шофер грузовика краешком глаза заметил непонятный предмет, но когда повернул голову, там уже ничего не было.
Каждый из троих показал место, где это произошло, и с помощью теодолита постарался поточнее установить, в какой точке неба он видел непонятное явление.
В результате на карте появился удлиненный треугольник площадью почти в квадратную милю. Теперь все внимание сосредоточилось на нем. Из его центра была описана окружность радиусом в две мили, после чего полицейские, помощники шерифов, национальная гвардия и многие другие принялись обыскивать местность внутри этой окружности фут за футом. Это была настоящая армия, вооруженная миноискателями и другими приборами, реагирующими на металлы.
За час до сумерек Райдер, Гаррисон и несколько высокопоставленных лиц услышали возбужденный крик и поспешили туда, где уже столпились все члены этой поисковой группы. Кто-то, подчиняясь тихому тиканью своего миноискателя, отвалил большой валун и увидел в яме под ним металлическую коробочку.
Коробочка была сделана из сизого металла. Длина ее равнялась двенадцати дюймам, ширина — десяти, а высота — восьми. В ее верхнюю грань было вделано шесть серебристых колец, по-видимому, служивших направленной антенной. Кроме того, на ней имелись четыре циферблата, установленных в разных позициях. И ещё — небольшая кнопка.
Специалисты, уже готовые к такой находке, сразу принялись за работу. Они сняли коробочку на цветную плёнку во всех радиусах, измерили ее, взвесили, положили обратно в яму и опять прикрыли валуном.
На максимальной дистанции остались в засаде снайперы, снабженные ночными прицелами и скорострельными винтовками. Данные о внешнем виде передатчика были спешно отправлены в город, а между шоссе и тайником на земле были установлены микрофоны, провода которых вели туда, где снайперы ждали, не раздадутся ли во мраке крадущиеся шаги.
До рассвета в холмах заняли позицию и замаскировались четыре прожекторные команды и шесть зенитных батарей. Заброшенная ферма была использована под командный пост, а в амбаре расположилась радиолокационная установка.
Для всякого другого хватило бы засады с десятком дюжих полицейских. Но не для этого существа, которое могло явиться в любом, самом неожиданном виде, например епископом в полном облачении. Однако если он пойдет к передатчику и достанет его…
Через два дня из города пришла машина и забрала передатчик. На его место была положена точнейшая его копия, однако не способная ничего призвать с неба. Земляне тоже умели неплохо имитировать.
Но на кнопку настоящего передатчика никто нажимать не стал. Время для этого ещё не пришло. До тех пор пока, корабль остается на орбите, его загадочный пассажир будет тешиться обманчивым сознанием своей безопасности и рано или поздно угодит в расставленную для него ловушку.
Земля была готова терпеливо ждать. И ждала четыре месяца.
Банк на Лонг-Айленде лишился восемнадцати тысяч долларов. Метод был тот же самый — вошёл, получил, ушёл, исчез. Известный сенатор осмотрел бруклинские военно-морские верфи, одновременно присутствуя на конференции в Ньюпорт-Ньюсе. Управляющий обошел телевизионные студии, размешенные на шести этажах небоскреба, с двадцатого по двадцать пятый, все время оставаясь в своем кабинете на десятом этаже. Пришелец успел уже узнать так много, что наглел все больше.
Переснимались чертежи, вскрывались сейфы, обследовались лаборатории. Сталелитейные и военные заводы подверглись неторопливому осмотру. Начальник большого инструментального цеха сам водил по заводу самозваного гостя и давал ему необходимые объяснения.
Но даже у того, кто практически неуязвим, не все сходит гладко. Самый большой ум не гарантирует от ошибок. Хараша Вэнеш сделал большую глупость, когда в сомнительном баре достал из кармана плотную пачку крупных купюр. Его выследили до отеля. На следующий день, когда он вышел, за ним никто не следил, но, пока он вынюхивал очередные секреты Земли, в его номере произошла кража. Вернувшись, он обнаружил, что от денег, взятых в лонг-айлендском банке, не осталось ничего. Это означало перерыв в шпионаже: нужно было подоить третий банк.
И наконец он завершил свою работу. Обследовав одну из наиболее развитых областей этой планеты, он не счел нужным знакомиться с остальными. Все, что требовалось для целей андромедян, он уже узнал. Располагая собранной им информацией, гипнотисты империи, включающей двести планет, могли в любую минуту без всякого труда прибавить к ней ещё одну.
Неподалеку от колонки Сигера он вылез из машины и вежливо поблагодарил автомобилиста, который никак не мог понять, с какой стати он сделал такой большой крюк ради совершенно незнакомого человека. Стоя у обочины, Вэнеш смотрел вслед машине. Она уносилась прочь на бешеной скорости, словно водитель был очень зол на себя.
Крепко держа чемоданчик, набитый заметками и набросками, он оглядел местность и увидел то же, что видел четыре с лишним месяца назад. Тем, кто находился в пределах его гипнотического воздействия, он представлялся дородным и несколько самодовольным коммерсантом, который лениво осматривал холмы. Те же, кто находился вне этих пределов, были слишком далеко, чтобы невооруженным глазом увидеть что-либо, кроме неясной фигуры, издали напоминающей человека.
Но те, кто смотрел в подзорные трубы и бинокли с расстояния свыше мили, видели то, чем он был на самом деле. Существо не из этого мира. Нечто. Они могли бы сразу же его захватить. Но сочли это излишним: ведь все уже было давно готово к его приему.
Крепко прижимая к себе чемоданчик, он быстро пошёл от шоссе прямо к тому месту, где был спрятан передатчик. Оставалось только нажать кнопку, вернуться в Нортвуд, заглянуть в какую-нибудь забегаловку, выспаться и вернуться сюда. Корабль, следуя по лучу передатчика, приземлится здесь, но это займет ровно восемнадцать часов двадцать минут.
Подойдя к валуну, Вэнеш в последний раз настороженно осмотрелся. Нигде ни души. Он откатил валун и почувствовал легкое облегчение, увидев, что его прибор лежит в яме — так, как он его и оставил. Нагнувшись, Вэнеш нажал на кнопку.
Из коробки с шипением вырвался одуряющий газ. Тут люди допустили ошибку. Они были убеждены, что он потеряет сознание по меньшей мере на сутки. Но ничего подобного не произошло. Его организм не был похож на человеческий, а потому он только закашлялся и кинулся бежать.
В шестистах ярдах от него из-за скалы выскочили четыре человека. Наведя на него винтовки, они крикнули, чтобы он остановился. Слева из-под земли выскочили ещё десятеро и закричали то же самое. Он ухмыльнулся, показывая им зубы, которых на самом деле у него не было.
Он не мог заставить их сунуть дуло себе в рот. Но зато с его помощью они могли изрешетить друг друга. Не замедляя бега, он метнулся в сторону, чтобы уйти с линии огня. Четверо справа услужливо подождали, пока он не оказался в безопасном месте, а затем начали палить в десятерых. Те в свою очередь принялись поливать их свинцом.
Вэнеш продолжал бежать изо всех сил. Он мог бы с удобством развалиться на скале и просто подождать, пока люди не перестреляют друг друга, — при условии, что вне зоны его гипнотического воздействия не скрывается ещё засада с оружием дальнего действия. Он не мог рисковать.
Разумнее всего было следующее: как можно скорее покинуть опасное место, вновь выйти на шоссе, забрать первый же автомобиль и опять исчезнуть в гуще многомиллионного населения этой страны. О том, как подать сигнал кораблю, он подумает на досуге в безопасном месте. Задача не была неразрешимой — ведь в случае необходимости он может стать и здешним президентом.
Опасения Вэнеша были вполне оправданны: в полумиле от него прятался плотный толстяк по имени Хэнк, который не стерпел такого трусливого и наглого бегства с фронта гражданской войны. Вспыльчивый Хэнк лежал за тяжелым пулеметом. Видел он не то, что видели те, кто находился ближе к беглецу, и, не слыша команды «отставить!», Хэнк повернул свой пулемет, хмуро посмотрел в прорезь прицела и нажал спуск. Пулемет оглушительно затрещал, его лента задергалась и загремела.
Несмотря на расстояние, он точно попал в цель. Хараша Вэнеш опрокинулся на бок, дернулся и больше не встал. Его неподвижное тело продолжало сотрясаться от ударов все новых и новых пуль. Он был мёртв.
Гаррисон поспешил к телефону, чтобы скорее сообщить новость. Ему ответил О’Киф.
— Его тут нет. У него сегодня выходной день.
— А где я мог бы его найти?
— У него дома. Я дам вам номер. Он там пестует младенца.
Гаррисон позвонил по указанному номеру.
— Он… вернее, оно убито. Примерно час назад.
— Гм-м-м… Жаль! Надо было бы взять его живьем.
— Легче сказать, чем сделать! Да и как бы вы держали в заключении существо, которое могло бы заставить вас снять с него наручники и надеть их на себя?
— Над этим пусть ломают головы службы безопасности и полиция. А я работаю в министерстве финансов.
Положив трубку, Гаррисон хмуро уставился на стену. За стеной, в нескольких сотнях миль к югу, люди вышли на взлетную дорожку аэродрома, положили на бетон бурую коробочку и нажали кнопку, после чего начали ждать, наблюдая за небом.
Робот был сотворен по образу и подобию человека с потрясающей, достойной лучшего применения изобретательностью. Куда до него всем этим персонажам в любом из музеев восковых фигур! Если судить только по внешним данным, то он выглядел даже человечнее тех, кто его породил.
Возьмем, к примеру, одного из них — Шпайделя: этакий лысый тип, с заостренным черепом, жилистой шеей, орлиным носом и глазами, окаймленными красным ободком. Ни дать ни взять — живое воплощение какого-нибудь стервятника. Но в то же время он обладал проницательным, творческим, достаточно дисциплинированным умом, чтобы считаться выдающейся личностью.
Или его коллега и, так сказать, соавтор робота, Вюрмсер: неуклюжий толстяк с отвисшими щеками и брюшком. Но какой, однако, острый ум! Если он и не дотягивал до гения, то уж близок к нему был точно.
Робот, вытянувшийся как по стойке «смирно» в центре комнаты, был неопровержимым доказательством их выдающихся способностей. На вид — вылитый молодой коммерческий агент, застывший сейчас в полной неподвижности. Он был лишен каких-либо особых, выразительных черт, выглядел заурядным и банальным. Это-то и было наиболее характерным для него — все обыденно, от кожаных ботинок на каблуках до специально созданной человеческой кожи на лице и ничем не отличающихся от человеческих волос на голове.
Рост, габариты тела, черты лица — все относилось к числу наиболее распространенных. Его самое подробное описание подходило бы ко многим людям и в любом месте… как, впрочем, и было задумано. И даже его имя как нельзя лучше соответствовало его внешности. Его звали Уильям Смит.
Опершись о край стола, Шпайдель придирчиво рассматривал робота.
— В соответствии с замыслом он будет часто летать на самолетах, чтобы быстро перемещаться с одного места на другое. И это пока его слабое место. Тяжеловат.
— Укажи, как можно облегчить его оснастку, и мы начнем все с нуля, — с сарказмом парировал Вюрмсер.
— Любое изменение автоматически уменьшило бы его КПД. Ты это знаешь не хуже меня.
— Так оно и должно быть, — несколько устало заметил Вюрмсер. — Семь лет мы вкалывали, забраковали двести сорок экспериментальных моделей, прежде чем добились нужного качества! Иногда меня мучат кошмары, что все они лихо отплясывают джигу своими, сродни слоновым, ногами на моем поверженном теле.
— А мне порой снится, что мы создали такого робота, которому каждое утро необходимо даже бриться. Вот это было бы высшим мастерством. — Шпайдель посмотрел на свои карманные сверхплоские часы. — Однако Клюге опаздывает. Это на него совсем не похоже.
— Ошибаешься, вот и он, тут как тут, — воскликнул Вюрмсер.
Появился Клюге. Это был высокого роста человек, с немигающим взглядом, узкими и суровыми губами, коротко стриженный. У него была привычка щелкать каблуками при разворотах и держаться, подчеркнуто выпятив грудь.
— Итак, господа, вы закончили? — властно произнёс он. — Все готово?
— Да, генерал-полковник.
— Отлично! — Клюге четырежды обошел Уильяма Смита, холодно разглядывая его с головы до ног, как спереди, так и сзади.
Смит воспринимал это обследование абсолютно бесстрастно, как строевик на параде.
— И каково впечатление?
— Я не сужу об оружии по его внешнему виду, — с вызовом отрезал Клюге. — Для меня имеет значение лишь его оперативная польза.
— Что-что, господин генерал, а в этом смысле вы будете удовлетворены с лихвой. Принесли его документы?
— Конечно! — Клюге достал пачку бумаг. — Итак, удостоверение личности, рабочая карточка, паспорт, банковские купюры, чековая книжка, сфабрикованные письма все на месте. Паспорт настоящий. Можете не сомневаться, у нас есть возможности обеспечить надежное прикрытие.
— Тем лучше, — проронил Шпайдель. Он внимательно осмотрел бумаги и вложил их в карман Уильяма Смита, стоявшего по-прежнему невозмутимо, не шелохнувшись. — Список лиц, намеченных для первого испытания, у вас собой?
— Естественно. — Клюге достал лист с перечнем фамилий и продолжил: — Мы отобрали пятерых, в руках которых сосредоточено достаточно много власти. Все они — люди влиятельные. Если Уильяму Смиту удастся их прикончить, мировая пресса раструбит об их кончине в ближайшие же сутки.
Просматривая список, Шпайдель заметил:
— Ага! Вижу, вы прислушались к мудрым советам Вюрмсера. Среди них нет граждан враждебных нам государств.
— Действительно, все они нейтралы. Мое начальство согласилось с такой тактикой, поскольку она позволяет провести предварительные испытания, не вызывая, ни тревоги, ни подозрения у противника.
Шпайдель хохотнул:
— Это здорово — врезать по-крупному и совершенно неожиданно, без предупреждения. И уж совсем превосходно — напасть так, чтобы враг даже не догадывался, что по нему наносят удар. Это метод вампиров: пить кровь спящего человека.
— Все же я предпочитаю честного солдата механическому убийце, — отрубил Клюге.
— Честные солдаты мрут как мухи, когда дело с победой затягивается, — вмешался Вюрмсер. — Но они остаются в живых, если она достается малой кровью.
— Знаю. Поэтому и я одобряю ваши действия, а Высшее командование поддержало проект. — Клюге бросил на них ледяной взгляд и добавил: — Во всяком случае, пока.
Шпайдель вздохнул с видом человека, измученного, тупостью профанов, и произнёс:
— Ну что ж, генерал-полковник, все готово. Не желаете ли выслушать некоторые пояснения, перед тем как мы отпустим Уильяма Смита разгуливать по свету?
— Пожалуй, это будет нелишним, — согласился Клюге. — Мои коллеги наверняка забросают меня кучей вопросов, едва начнётся операция.
— Ну и чудненько. — Шпайдель с помощью Вюрмсера взгромоздил на стол кипу чертежей. — В основе нашего проекта лежат исследования Валенски, касающиеся миниатюрного скальпеля, работающего на коротких волнах. Может быть, и вы слышали об этом инструменте. Рассекая живую ткань, он тут же сшивает капиллярные сосуды.
— Да, я в курсе, — Клюге утвердительно кивнул.
— Валенски искал систему регулировки, достаточно четкую по длине, точности и чувствительности, чтобы иметь возможность проводить хирургические вмешательства без необходимости резать плоть. Такой инструмент представляется вполне естественным добавлением к рентгеновскому аппарату, работающему в трех измерениях.
— Пока что все понятно.
— Через несколько лет Валенски достиг своей цели, создав прибор, испускающий два сходящихся в одной точке луча ультракоротких волн. Каждый из них сам по себе абсолютно безопасен, но когда их направляли одновременно, да ещё и в разных фазах, они делали в точке фокуса эффективный надрез диаметром всего в одну сотую дюйма.
— Представляете, что у него получилось! — издевательски осклабился Вюрмсер.
— Но аппаратура оказалась слишком громоздкой, чтобы хирург мог с должной ловкостью воспользоваться скальпелем, — подхватил Шпайдель. — Поэтому его применяли крайне редко, только в исключительных случаях. Ведь зачастую практика весьма отличается от теории.
— В этом вопросе я достаточно просвещен, — едко заметил Клюге, многозначительно взглянув на Уильяма Смита.
Но Шпайдель проигнорировал сарказм генерал-полковника и невозмутимо продолжил:
— И все же — хотя он так никогда и не осознал этого факта — Валенски создал весьма грозное оружие. И в настоящее время оно размещено в голове Уильяма Смита в улучшенном и, понятно, миниатюрном варианте. Благодаря транзисторам нам удалось уменьшить прибор до размера кулака. Лучи-близнецы испускаются через глазные отверстия и фокусируются в постоянном режиме в одной точке в двух ярдах от робота.
— Выходит, ему необходимо приближаться к жертве на это расстояние? — с сомнением в голосе спросил Клюге.
— Более того, ещё и удерживать ее внимание как минимум в течение двадцати секунд, — подтвердил Шпайдель. — Как ему этого добиться? Во-первых, у него есть хоть и фальшивые, но все же весьма авторитетные рекомендательные письма. Это позволит роботу легко встретиться с нужным нам человеком, если ему не удастся подобраться к нему каким-либо другим путем. Во-вторых, он запрограммирован специально на то, чтобы фиксировать некоторое время внимание клиентов.
— Каким образом? Гипнозом или чем-то в этом духе?
— Нет, ничего похожего. Существует единственный способ полностью завладеть вниманием любого человека: создать угрозу, скрытно или напрямую, тому, что он ценит превыше всего в жизни. — Шпайдель улыбнулся, что ещё больше придало ему сходства, если это вообще было возможно, со стервятником. — Все намеченные нами жертвы обожают власть. Для них она имеет большую ценность, чем какие-то там бриллианты. И естественно, Уильям Смит будет беседовать с ними на эту тему, создаст угрозу потери власти и таким образом задержит внимание на время, вполне достаточное для того, чтобы прицелиться и выстрелить своим невидимым зарядом.
— А что дальше?
— Его глаза будут излучать заряд столько времени, сколько необходимо, чтобы достичь нужного результата. Жертва ничего не заметит, не почувствует и не заподозрит. Уильям Смит уйдёт… или его выставят за дверь. А вскоре разрыв сосудика в мозгу повлечет за собой неминуемую смерть. Человек отдаст концы вполне естественным образом — от кровоизлияния в мозг. Случай довольно обычный и распространенный, это вам подтвердит любой сельский врач. И его кончину будет просто невозможно связать с политическим убийством.
— В этом нет ничего военного, — огорчился Клюге. — Вынужден констатировать, господа, что методы борьбы меняются в соответствии с эпохами и что эффективность при этом выступает в качестве решающего фактора. И все же, несмотря на это, подобные тактические приемы мне не по вкусу.
— Никто не в восторге от новых способов ведения войны… особенно если противник использует их первым, — вставил Шпайдель. — Разработанный нами метод является самым хитроумным на сегодняшний день способом ликвидации противника. Присущая ему скрытность отнюдь не является недостатком. Наоборот, именно в ней — основная прелесть самой концепции.
— Почему?
— Потому что ни одно новое оружие, созданное до сего времени, не могло быть применено без того, чтобы тотчас же всем не стало известно о его существовании. И каков результат? Рано или поздно, но противник все равно осваивает основные принципы его действия, копирует это оружие, усовершенствует его и в свою очередь начинает использовать в схватке. — Он жестом указал на молчаливую фигуру, застывшую, словно манекен в витрине. — А теперь впервые появилось боевое средство, в отношении которого противник не в состоянии ни разобраться, ни воспроизвести его. И все по той простой причине, что он даже не будет догадываться о его роли.
— Меня, кстати, больше всего смущает как раз этот аспект, — признался Клюге. — Ведь может произойти столько непредвиденных случаев, когда факт существования этого робота может стать известен вечно сующим нос не в свои дела властям. Скажем, незначительное, нечаянное прегрешение против привычных элементарных правил или какое-нибудь мелкое нарушение законодательства, а то и. вовсе случайное стечение обстоятельств.
— Как прикажете вас понимать?
— Представьте себе, что он более или менее походит по приметам на какого-нибудь активно разыскиваемого преступника. Кто-нибудь замечает это сходство и стучит в полицию. Его задерживают как подозреваемого, захотят снять отпечатки пальцев…
— Но они у него есть, и преотличные. Настоящие, скопированные с одного покойника без уголовного прошлого. С другой стороны, он всегда может подтвердить свою личность официальными документами. Наконец, выпутаться благодаря своему ловкому языку.
— А если он окажется причастным к какому-либо происшествию и полиции потребуется задержать его на два — три дня? Ведь он не может ни есть, ни пить, откажется раздеваться, не даст подвергнуть себя медицинскому осмотру. Вы понимаете, что я хочу сказать?
Шпайдель, глубоко вздохнув, терпеливо разъяснил:
— Да бросьте, генерал-полковник, ничего такого просто не может произойти. Вюрмсер и я тщательно предусмотрели все возможные варианты. Уильяма Смита никогда не смогут ни поймать, ни разобрать, ни скопировать.
— Почему же?
— Если ему будут задавать вопросы, он знает, как на них отвечать. Если захотят бросить его за решетку или каким-то образом ограничить свободу, робот сможет удрать. И, между прочим, никакие пули его не остановят.
— А вдруг он не сумеет скрыться?
— Если обстоятельства потребуют от него убежать во что бы то ни стало, а он окажется не в состоянии этого сделать, значит, перед ним встанет невыполнимая задача. Для его мозга это — неразрешимая проблема. — Он подошел к Уильяму Смиту, расстегнул на нем пиджак, затем рубашку и указал на маленькую красную кнопку, вмонтированную в мощную грудь. — Вот он, выход из всех подобных ситуаций. При невозможности выполнения задания в силу того, что робот не находит выхода из создавшегося положения, он нажимает на эту кнопку.
— И?..
— Как бы ни казался незначителен по размерам заложенный в него заряд, этот сигнал вызовет взрыв огромной мощности. И все его внутренние органы буквально испарятся. Его останки разметет в виде охотничьей дроби на четверть мили вокруг. Противник сможет констатировать лишь то, что в данном случае речь шла о существе, изготовленном из металла.
— А робот надежно запрограммирован на такое решение? — не унимался Клюге.
— Конечно. Он просто не может поступить иначе. Роботы лишены инстинкта самосохранения.
— Ещё один вопрос. Это творение ваших рук невольно заставляет меня вспомнить о чудовище Франкенштейна. И вот тут-то я задаю себе вопрос: а что, если он сойдет с ума?
— Что вы подразумеваете под этим?
— По заложенной в нем программе он обязан концентрировать свои лучи на тех, в отношении кого получен приказ на устранение. Но в ваших отчетных документах вы утверждаете, что наделили его способностью к мышлению в рамках необходимого. А что, если ему придет в голову прикончить кого-либо по своей воле?
Шпайдель даже не стал утруждать себя ответом на вопрос. Он привел в порядок одежду Уильяма Смита, вставил тому в спину специальный ключ и повернул на полоборота. Фигура ожила. Шпайдель встал ровно в двух ярдах от робота и пристально взглянул ему в глаза.
— А теперь отдайте ему такой приказ, — предложил он Клюге.
— Убей его! — рявкнул Клюге, не колеблясь ни секунды.
— Я не могу сфокусировать лучи на своих создателях, — ровным, спокойным голосом ответил Уильям Смит.
— Почему не можешь?
— Это функционально не предусмотрено.
— Он наделен специальным контуром, блокирующим подобное распоряжение, — пояснил Шпайдель. исходя из принципа, что его слова доступны пониманию Клюге. — Он не сможет спровоцировать кровоизлияние в мозг ни у меня, ни у Вюрмсера. Кстати, и приказы он исполняет только те, что исходят от меня или моего коллеги. — Шпайдель любезно улыбнулся генералу. — Вот если бы Вюрмсер воскликнул: «Убей его!» — мы все полегли бы на месте.
— Почему? — сорвалось с губ ошарашенного Клюге.
— Подобное распоряжение поставило бы Смита перед неразрешимой проблемой. Результат: произошел бы отменный взрыв.
Он протянул список, составленный Клюге. Уильяму Смиту:
— Приказываю: нацелить ликвидационный взгляд вот на этих людей и вернуться сюда как можно скорее.
— Слушаюсь, — ответил Уильям Смит. Тонкими, столь похожими на человеческие пальцами он сложил лист пополам. Затем снял шляпу с вешалки, непринужденно надел ее и вышел. Клюге наблюдал за его действиями с нескрываемым интересом. Едва захлопнулась дверь, как он тут же полюбопытствовал:
— Сколько времени он может работать?
— Триста дней.
— А если произойдут непредвиденные длительные задержки в пути прежде, чем он сможет выполнить задание? Что, если иссякнет энергия до того, как он вернется сюда? Предположим, он израсходует всю энергию и встанет пень-колодой? Тогда-то уж непременно найдется кто-нибудь, кто подберет эту игрушку, способную раскрыть столько секретов, не так ли, господа?
— Это невозможно, — отмел его предположения Шпайдель. — Как только он поймет, что не сумеет вернуться в обусловленные сроки, у него немедленно возникнет мысль, что он должен действовать в режиме «невозможного приказа». Это обязательно породит проблему неразрешимости ситуации. А ответ на нее только один — самоуничтожение. — Он шмыгнул носом, проявляя явное раздражение, и добавил. — В любом случае выполнение поставленного сейчас задания не должно занять у него более шестидесяти дней. А он рассчитан на срок, превышающий этот в пять раз.
— Да, похоже, что вы действительно позаботились обо всем, — вынужденно признал Клюге.
— Обо всем, что возможно, — резковато перебил его Вюрмсер. — До сегодняшнего дня мы отправляли его дюжину раз в короткие, но сложные командировки, чтобы проверить способности решать обыденные проблемы. После каждой из этих вылазок вновь модифицировали. К настоящему моменту он настолько близок к совершенству, насколько это вообще возможно.
— Надеюсь. — Клюге подошел к окну и, раздвинув занавески, выглянул наружу. Он задумчиво всмотрелся, потом проронил: — Вон он заходит в автобус с таким видом, будто проделывает это каждый день.
— Он способен и на тысячу других поступков, — возвестил Шпайдель. — Он может, например, стать злым и язвительным, если потребуется отшить кого-нибудь, навязывающего нежелательное знакомство. Если позволит расписание, то будет продвигаться к цели как днем, так и ночью, причём в последнем случае притворяться, что спит Он прекрасно знает, как скрыть свою неспособность есть и пить. — Шпайдель тяжко и глубоко вздохнул. — Мы ничего не забыли. Никто не смог бы сделать это лучше.
— Я отдаю должное вашему изумительному мастерству, хотя пока не могу признать, что этот робот совершенен со всех точек зрения, — отчеканил Клюге, задергивая шторы. — Только смерть отобранных нами людей послужит решающим доказательством успеха.
— Уильям Смит запрограммирован на сильнейшую ненависть к концентрации личной власти, насколько вообще оказалось возможным привить машине способность что-либо органически отторгать, — ответил Шпайдель. — Таким образом, он — идеальный инструмент для уничтожения носителей такого рода власти. Подождите немного, и вы увидите, к чему это приведет!
Ньютон П. Фишер с трудом извлек грузное тело из своего громадного лимузина, надул отвислые щеки и уставился злыми рыбьими глазками на спокойного, хорошо одетого молодого человека, ожидавшего его на тротуаре.
— Никаких комментариев! — прорычал он. — Проваливайте!
— Но, мистер Фишер, мне поручили…
— Мой совет, молодой человек, откажитесь от этого поручения. Я сыт по горло репортерами.
— Пожалуйста, выслушайте, мистер Фишер. Меня зовут Уильям Смит, — потоком слов он пытался задержать эту важную особу, в то время как его взгляд стал пронзительным. — Если вы будете так любезны уделить мне всего лишь минутку вашего драгоценного времени…
— Я, кажется, ясно выразился! Без комментариев! — Фишер смотрел ему прямо в глаза, не ощущая ничего тревожного. Затем обратился к крепкому, выбритому до синевы человеку, который выскочил вслед за ним из машины: — Поусон, позаботьтесь, чтобы этот тип больше мне не досаждал, как, впрочем, и остальные прохвосты его пошиба.
Он величественно вошёл в здание. Никто не заметил непривычную неуверенность в его поступи, как только он переступил порог.
Скрестив руки на мощной груди, Поусон испепелил воинственным взглядом «репортера», вскипая яростью оттого, что Смита, казалось, совершенно не волнует его грозный вид.
— Давай вали отсюда, мальчик. Твоя газетенка сможет крупно подсуетиться с тиражом в тот день, когда мой босс преставится.
— Это не заставит себя ждать, — ответил ему Уильям Смит со странной уверенностью в голосе Он щелчком сдвинул шляпу на затылок и неспешно ушёл, сохраняя абсолютно невозмутимый вид.
— Нет, вы слышали, что он брякнул? — взорвался Поусон, обращаясь к водителю. — Вот наглец, уже готовит некролог. Ну и хитрец, а?! Нашёл над чем позубоскалить!
— Да он просто свихнулся, — бросил шофер, выразительно покрутив пальцем у виска.
Поусон стал подниматься по ступенькам в здание, куда перед ним прошёл Фишер.
— Оставайтесь на месте, Лу, — бросил он на ходу. — Босс задержится ненадолго. — И он прошёл в двери.
Облокотившись на руль, беззаботно ковыряя спичкой в зубах, водитель отрешенным взглядом окинул улицу. Он видел, как Уильям Смит свернул за ближайший угол и скрылся из виду.
Поусон появился через пару минут. Он пулей вылетел из дверей и неловко, кубарем, скатился с лестницы. Добежав до машины, он схватился за ручку дверцы, переводя дух. У него как-то сразу пожелтели глаза, а лицо приняло оттенок скисшего теста.
Наконец через несколько секунд он смог выдавить:
— Боже мой!
— Что-то не так? — очнувшись, забеспокоился водитель.
— Все рухнуло! Полетело в тартарары! — судорожно пытаясь набрать побольше воздуха в легкие, просипел Поусон. — Босс только что скончался.
Ничто в этом скромном офисе в Брюсселе не говорило о том, что его хозяин, Рауль Лефевр, был достаточно крупной фигурой, чтобы об этом узнали, взяли на заметку и решили устранить. Даже в его внешности не было ничего особенного. Стройный, элегантный брюнет, он был скорее похож на обыкновенного делового человека средней руки.
— Присаживайтесь, мистер Смит. — Его английский был безукоризнен, манеры утонченные. — Итак, вы имели деловые отношения с покойным Ньютоном П. Фишером Должен признаться, его смерть нас просто поразила. Она повлекла за собой немало потрясений.
— Как и было задумано, — словно невзначай бросил Уильям Смит.
— Что вы хотите этим сказать?
— Что внезапная кончина Фишера привела к хаосу! Опершись локтями о стол, Лефевр наклонился вперёд и медленно, четко произнёс:
— Пресса ни в коей мере не утверждает, что мистер Фишер погиб насильственной смертью. Я не ошибся, вы заявляете, что он был убит?
— Казнен, — поправил его Уильям Смит.
Лефевр рассматривал его с нарастающим интересом.
— Кто вас послал сообщить мне об этом?
— Я явился сюда автоматически.
— Почему?
— Потому что вы стоите в списке следующим.
— Что значит «следующим»? В каком списке?
— В моем.
— Ах! — Лефевр резко, с быстротой змеи, готовой нанести укус, выдернул из-под стола руку. В ней поблескивал крупнокалиберный с коротким стволом пистолет. — Я так понял, что вы добились встречи со мной мошенническим путем. И вы никак не связаны с Фишером. Вы всего лишь ещё один чокнутый в этом мире. Уже не первый раз придурки пытаются сделать меня своей мишенью. Но в моем положении от этого никуда не денешься.
— Вам не долго осталось мучиться, — успокоил его Уильям Смит.
— А я вообще не собираюсь как-то мучиться, — отрезал Лефевр. Он не отрывал глаз от Смита. Одной рукой он крепко сжимал нацеленный на того пистолет, другой нажал кнопку на столе. Человеку, ответившему ему, отдал распоряжение:
— Эмиль, проводите, пожалуйста, мистера Смита и проследите, чтобы ноги его здесь больше не было.
— А я и не собираюсь сюда возвращаться, — заявил Уильям Смит и вышел вместе с молчаливым Эмилем. Когда он переступал порог, Лефевр метнул в его сторону мрачный взгляд.
Перейдя улицу, Смит присел на свободную скамеечку в небольшом сквере напротив офиса Лефевра. Он застыл в ожидании. Время от времени он поглядывал, на телефонные провода, проходившие над его головой, словно прислушиваясь к разговорам.
Спустя двадцать четыре минуты у двери со скрипом остановился ветхий автомобиль. Из него вышел бородатый мужчина с черным докторским саквояжем. Явно очень торопясь, он бросился в здание. Уильям Смит продолжал ожидать, поглядывая на окна
Прошло ещё пять минут, и кто-то опустил на них плотные шторы. Катафалка Уильям Смит дожидаться не стал.
Игнас Татареску любовно огладил черный, плотно облегавший его фигуру мундир, поправил на шее черную с золотом ленточку с орденом, украшенным брильянтами, разместив сверкающий крест точно посредине тройного ряда обшитых галуном петлиц.
— Этот Смит мог бы выбрать момент и получше, — проворчал он, обращаясь к слуге. — Но у него слишком серьезные рекомендательные письма, чтобы не принять его. Лучше уж уделить ему пару минут. — Он внимательно изучил своё отражение в зеркале, поворачиваясь из стороны в сторону. — Я всегда могу найти несколько свободных минут для важных аудиенций. Что стало бы с этим миром, случись у меня нехватка времени?
— Это плата за величие, ваше превосходительство, — учтиво заметил слуга, изящно и легко принимая вид человека мелкого и недостойного
— Без сомнения. Ладно, впустите его. И пусть принесут сладости, а также кофе и напитки.
Он занял любимое место под гигантским портретом, изображавшим его самого во весь рост, принял излюбленную учтивую позу и остался в таком положении до тех пор, пока не вошёл посетитель.
— Мистер Смит?
— Да, ваше превосходительство.
— Будьте любезны, присаживайтесь. — Сам Татареску воссел в украшенное затейливой резьбой кресло и потрогал кончиками пальцев стрелку на своих идеально отутюженных брюках. — По какому поводу вы изъявили желание меня увидеть, мистер Смит?
— По поводу вашего могущества и власти.
— Ах, — сразу оживился Татареску и продолжал с ложной скромностью: — Моя власть, так, как она устроена, исходит только от народа, от широких слоев верноподданных, подлинных патриотов. Я больше всего сожалею о том, что этот простой факт не всегда правильно понимается…
— У вас ее слишком много, этой власти, — перебил его Смит с какой-то пугающей резкой нотой в голосе.
Татареску от удивления часто заморгал, уставился на гостя, потом, придя в себя, издал смешок.
— Ну и дипломат! Вы добиваетесь, чтобы я вас принял, дал интервью, и тут же начинаете критиковать мою позицию, за которую — смею заметить вам это, молодой человек, — я так долго и решительно боролся.
— Тем более это печально, — заметил Уильям Смит.
— Что? Что за чертовщину вы мелете? — Татареску нахмурил брови, глядя в упор на собеседника.
— Тем мучительнее вам будет ее потерять.
— Но у меня нет ни малейшего намерения отрекаться от своего поста. Татареску уйдёт с вершины власти только со смертью.
— Ну вот, вы сами это и сказали, — одобрительно согласился с ним Уильям Смит.
Не отводя от своего странного визитера взгляда, Татареску тихо продолжил:
— Учтите, мы здесь не одни. Любой враждебный жест с вашей стороны — и вы мертвы. — Он повысил голос, переходя на крик: — Эй! Вышвырните этого ненормального отсюда! — Потом он обратился к Смиту: — Вам никогда больше не удастся добиться у меня аудиенции!
— Ясное дело, нет, — согласился Уильям Смит.
Полдюжины стражей — все мрачного и сурового вида сопроводили его до главных ворот. Взобравшись по извилистой и крутой тропинке на вершину соседнего холма, Смит присел и стал наблюдать за дворцом, оказавшимся прямо под ним. Наступали сумерки, и в городке замелькали огоньки.
Ему не пришлось слишком долго ждать Скоро монотонно зазвонили колокола и через городскую радиосеть по улицам и улочкам растеклось официальное сообщение: «Маршал скончался! Наш великий вождь!»
За трущобами Танжера, при входе в пустынную Улед Наилс, начинается Шария Афмед Хассан, обширный, мрачный и грязный район. По его улочкам с большой осторожностью пробирался Уильям Смит.
Пересчитывая низкие, встроенные в массивную стену двери, он нашёл наконец нужную и дернул за шнурок звонка. Вскоре из проёма высунулась голова араба с заостренными чертами лица. Он принял его визитную карточку.
Смит услышал, как тот зашаркал шлепанцами в темноте ночи по выложенному плитами двору, затем кто-то грудным голосом прошептал:
— Это гяур![15]
Прошло немало времени, прежде чем араб вернулся и сделал знак следовать за ним. Проведя Смита по настоящему лабиринту коридоров, он в конце концов добрел до большой комнаты, завешанной коврами. Богатство ее убранства резко контрастировало с убогостью квартала. Было очевидно, что в этом убежище сосредоточена большая власть, предпочитавшая оставаться в тени.
Войдя в помещение, Уильям Смит застыл, разглядывая белобородого старца, сидевшего прямо напротив, по другую сторону восьмиугольного низкого столика. Бросались в глаза нос с горбинкой, влажные, хитрые глаза, руки, спрятанные в широких, длинных рукавах.
— Мое имя Уильям Смит, — представился посетитель.
Старец кивнул и хрипло произнёс:
— Так написано в вашей визитной карточке.
— А вы — Абу Бен Сайд эс Харума?
— Да, это так. Ну и что из этого?
— Вам придётся вернуться в ту безызвестность и тень, откуда вы выкарабкались.
Абу Бен Сайд выпростал одну руку из рукава и погладил белую бородку.
— Вы мне отправили письмо, извещая о визите. Вы явились ко мне, чтобы поговорить о делах от имени Нового Порядка. Сейчас не ведутся боевые действия, последняя война закончилась уже давно. Необходимость в шифрованных посланиях отпала. Так что говорите яснее. Мне надоело читать между строк.
— Я выразился достаточно ясно.
— В таком случае, мне не все понятно, — он поднял на посетителя влажные глаза, пытливо его рассматривая. Наступил критический момент для жертвы, которая абсолютно не догадывалась о неотвратимости гибели.
— Вы слишком долго находитесь у власти.
Абу Бен Сайд ударил в гонг, высившийся сбоку, и сухо заметил:
— Сейчас полнолуние. Именно в это время у Хакима-сапожника начинаются непорядки с головой. Прощайте, мистер Смит.
Вбежали трое слуг и, схватив Уильяма Смита за руки и за ноги, вышвырнули его на улицу. Громко хлопнула дверь. Звёзды мерцали в черно-фиолетовом небе.
Прижавшись к стене по соседству и спрятав руки в карманы, Уильям Смит выжидал, пока из тьмы не донеслись горестные, пронзительные стенания:
— Ай! Ай-й-й!
После чего он медленно удалился под тусклым светом серпа луны.
Некий Сальвадор де Марелла числился в списке клиентов пятым и последним. Сальвадор не был ни жестким боссом, как Фишер, ни умным дельцом типа Лефевра, ни беспощадным тираном наподобие Татареску, ни хитрым старцем, похожим на Абу Бен Сайда. Он являлся обыкновенным оппортунистом, которому здорово повезло в жизни, и питал иллюзии относительно того, что фортуна его больше не оставит.
Сальвадор всегда пребывал в хорошем настроении, радовался жизни, производил впечатление игрока, которого вечно дружески шлепают по спине, поскольку ему всегда везет. Он принял Уильяма Смита в комнате, где блистало разноцветье двадцати бутылок и щебетали четыре полногрудые брюнетки. Уильям Смит весьма вежливо намекнул ему о скорой кончине. Реакция Сальвадора была типичной для человека такого склада: он долго и весело хохотал.
Так долго, что умер.
Когда Уильям Смит вернулся, все трое — Шпайдель, Вюрмсер и Клюге — его уже ждали. Первые двое, изображая ложную скромность, внутренне ликовали, третий оставался непроницаемым. Необходимости заслушивать отчёт посланника не было. Газеты, радио, телевидение уже поведали обо всем, что требовалось. Великие мира сего — даже те, кто прячется в тени, — не исчезают просто так, тихо и незаметно.
Войдя в помещение, Уильям Смит повесил шляпу и осмотрелся вокруг с видом директора, удовлетворенного тем, что весь его персонал в сборе.
— Отлично! — воскликнул Шпайдель, не скрывая радости. — Все прошло превосходно, вплоть до быстрого и в полном соответствии с инструкциями возвращения. Это чем-то напоминает бумеранг, прилетающий обратно прямо в руки хозяина, чтобы тот мог пользоваться им сколь угодно, не правда ли?.. Неужели верховному командованию захочется заиметь что-нибудь иное, нежели тысчонку таких вот непобедимых Смитов?
— Стоит их только запустить в любое государство, и оно вскоре будет обезглавлено, — усердствовал со своей стороны Вюрмсер. — Их главари быстренько перемрут, а тупые толпы начнут кружить на одном месте, как стадо перепуганных овечек.
Поджав губы, Клюге заявил:
— Я уже имел честь высказать вам своё мнение, господа: признаю изобретательность и хитроумность вашей идеи, как и ее воплощение в жизнь, но не считаю, что вы достигли полного совершенства. К примеру, риск был бы намного меньше, если не делать противнику такого подарка, когда наш робот вынужден добиваться личной встречи со своими жертвами. Подобная тактика влечет за собой целую цепочку совпадений, которые умный человек подметит и начнет изучать.
— Но это неизбежно. Ему просто необходимо подойти на фокусное расстояние и некоторое время находиться близко к клиенту. А как же иначе?
— А не можете ли вы увеличить фокусное расстояние, тем самым расширив радиус действия лучей? Ну, скажем, на сотню ярдов. Высшее командование наверняка выделило бы фонды под такие исследования.
Шпайдель и Вюрмсер обменялись усталыми взглядами людей, вынужденных постоянно сталкиваться с тупостью. Затем Шпайдель все же пояснил:
— Мы можем перенести точку фокуса хоть на милю и даже больше. Но никакой выгоды от этого не получим.
— Почему?
— Чем больше расстояние, тем больше потеря энергии. При воздействии на большом расстоянии роботу понадобилась бы масса времени для полной концентрации. Даже если он, допустим, сумел бы с такого расстояния попасть в цель и сфокусировать свои лучи, результат оказался бы ничтожным. Ясно, что это невозможно. Идея абсурдна сама по себе.
— Два ярда — вот оптимальное расстояние, позволяющее получить нужный результат, — поддержал его Вюрмсер. — Сверх того эффективность падает. Если же вы хотите добиться чего-то большего, то нам придётся снабдить робота бинокулярами-прожекторами, превышающими его самого по размерам в четыре раза, а самого робота превратить в ручного слона.
— Считайте, что я не заметил вашего сарказма, — сухо отрезал Клюге. — Я буду рекомендовать немедленно принять на вооружение и начать массовый выпуск этого роботооружия.
— Но только под нашим наблюдением, — вмешался Шпайдель. — Только мы двое знаем секреты производства и хотели бы их сохранить.
— Вам предоставят такую возможность, — пообещал Клюге. — Чем меньше людей будет знать о роботах, тем меньше вероятность утечки информации.
— Вот это толковая мысль. — Шпайдель встал перед Уильямом Смитом и проговорил: — Вы отменно выполнили задание. Генерал-полковник доволен вами. Высшее командование сделает так, что вскоре у вас появится тысяча братцев.
Уильям Смит ответил монотонно и спокойно, как всегда:
— Вы снабдили меня способностью в определенной степени размышлять. Этот дар некоторой рефлексии я получил потому — и вы об этом меня предупредили, — что в ходе выполнения заданий мне придётся проявлять известную инициативу. Вследствие этого я кое о чем подумал.
— О чем же именно?
— О власти. Я такой, каким вы меня создали. Вы заложили в мою программу отвращение и ненависть к ней.
— Точно. Это главная цель вашей деятельности.
— По вашему приказу я уничтожил власть других, — неуклонно продолжал развивать свою мысль Уильям Смит. — Но, выполнив это поручение, я передал дополнительное могущество
— Естественно, — произнёс Шпайдель, забавляясь. — Силу можно уничтожить только с помощью другой силы.
— Этот вывод неоспорим и неизбежен, — согласился Уильям Смит. — Я специально создан для того, чтобы искоренять личную власть. Но, сделав это в одном месте, я возродил ее в другом. Отсюда следует, что теперь я должен уничтожить
— Мы предвидели ваши логические выводы, — Шпайделя явно интересовал этот разговор в чисто академическом плане изучения мышления своего подопечного. — Но вы не можете обратить смертоносные лучи против своих создателей, каким бы необходимым вам ни представлялось это действие, не так ли?
— Я должен был бы поступить с вами точно так же, как и с теми пятью лицами, которых вы мне указали. Но я не могу. Это запрещено. — Он постоял в глубоком раздумье, затем добавил: — В любом случае я все равно этого не совершил бы, даже имея такую возможность.
Шпайдель явно не ожидал такого поворота в рассуждениях робота. Получалось, что специально встроенные в него механизмы блокирования совсем не нужны.
— А почему бы и нет?
— Потому что это передвинет возникший вопрос всего лишь на ступеньку выше. Тогда я стану обладателем этой возросшей власти. И буду в одиночку нести то бремя, ради уничтожения которого был создан.
— Вот это задачка, не правда ли? — улыбнулся Шпайдель.
Утвердительно кивнув, Уильям Смит с мрачным видом подтвердил:
— Мой мозг подсказывает, что я обязан вас ликвидировать. Но одновременно он утверждает, что это невозможно. Он считает, что даже если б это было мне разрешено, то все равно оказалось бы делом бесполезным, так как в этом случае буду заражен я сам. Тем не менее это скорее кажущийся, чем настоящий тупик, и есть способ выйти из него. — Рука робота поднялась и потянулась к груди. —
Шпайдель бросился, как тигр, в тщетной попытке помешать роботу, Вюрмсер завыл, словно раненый волк, а Клюге бросился на пол.
Половина улицы взлетела на воздух, и туча кирпичной пыли взметнулась высоко в небо.
Да, великая мощь скрывалась под красной кнопкой.
Это был старый мир, невероятно старый, с луной, словно переболевшей оспой, с умирающим солнцем, с небом, таким бессильным, что оно даже не могло удержать летние облака. Здесь росли деревья, но совсем не такие, как в стародавние времена, им пришлось долго и постепенно приспосабливаться к новым, изменившимся условиям. Они вдыхали и выдыхали значительно меньше, чем их далёкие предки, упрямо цепляясь корнями за древнюю почву.
И трава тоже была чахлой.
И цветы.
Однако лишенные лепестков и корней дети этого шара, те, что могли передвигаться по собственной воле, не могли бы существовать, оставаясь на одном месте и забирая силу у земли. Поэтому в результате медленной, очень медленной эволюции они отказались от того, что прежде было для них важнее всего. Теперь они прекрасно обходились минимумом кислорода. А иногда, в крайнем случае, существовали и вовсе без него, испытывая лишь небольшую слабость. Так могли жить все без исключения.
Детьми этой планеты были жуки.
И птицы.
И двуногие.
Мошки, сороки и люди были родственниками. Они происходили от одной матери — древней планеты, которая вращалась вокруг сияющего оранжевого светила, того самого, что однажды вспыхнет в последний раз и погаснет навсегда. Они долго и тяжело готовились к наступлению этого дня, иногда сами того не желая, иногда сознательно. Сейчас наступило их время: век реализации возможностей, которыми обладали все.
Вот почему не было ничего странного в том, что Мелисанда разговаривала с жучком, который с самым серьезным видом сидел на ее бледной длиннопалой руке — крошечное существо, черное с малиновыми пятнышками, чистое и сверкающее, словно кто-то провел не один час, терпеливо полируя его спинку. Естественно, божья коровка не понимала ни слова из того, что ей говорили. Она была не настолько умна. Прошёл столь большой срок и атмосфера так сильно изменилась, что теперь у жучка были крылышки в два раза больше, чем у его сородичей из далекого прошлого. Малюсенький, точно булавочная головка, мозг тоже подвергся изменениям. Эта божья коровка забралась на несколько ступенек по эволюционной лестнице, и, хотя не понимала значения слов, она знала, когда к ней обращаются, старалась держаться поближе к людям, успокаивалась, слыша их голоса.
Точно так же обстояло дело и с остальными.
С птицами.
И с потомками пчёл.
Со всеми созданиями, что прежде робко прятались от людей в темноте.
Те, кому удалось выжить — а многим видам это не удалось, — больше не были робкими. Вне зависимости от того, понимали они произносимые людьми слова или нет, им нравилось, когда с ними разговаривали, словно люди признавали их существование на этом свете. Они могли слушать часами, получая необычайное удовольствие от звуков, даривших ощущение тепла и близости. А порой они даже менялись ролями с людьми, которые замирали, очарованно прислушиваясь к мелодичному языку дроздов или соловьев, изливающих миру свою душу.
И вот Мелисанда говорила на ходу, а букашка слушала ее, наслаждаясь всеми силами своей души, пока девушка не рассмеялась, легко взмахнув рукой, и не пропела: «Божья коровка, божья коровка, улетай на небо».
Букашка подняла яркие надкрылья, расправила прозрачные крылышки и скрылась из виду. Мелисанда взглянула на звёзды. Теперь они ярко сияли не только ночью, но и днем — этот феномен вызвал бы у ее предков, влюбленных в воздух, страх перед наступлением катастрофы и концом жизни.
Рассматривая звёзды, Мелисанда не испытывала никакого страха. Только легкое любопытство. Ей атмосфера, заканчивающаяся на высоте пяти миль, тусклое солнце и сияющие днем звёзды не казались чем-то необычным. Она часто смотрела на звёзды, вспоминая их названия, снова и снова задавая себе один и тот же вопрос:
— Которая?
А небеса вторили ей: «Да, которая?»
Оторвавшись от своих размышлений, Мелисанда легко зашагала по узкой лесной тропинке, которая вела в долину. Далеко слева, на горизонте, нечто длинное, стройное, с металлическим отливом спустилось с неба и скрылось за холмами. Чуть позже Мелисанда услышала приглушенный гул.
Ни сам предмет, ни звук не привлекли ее внимания. Все в порядке вещей. На эту древнюю планету часто прилетали космические корабли, иногда раз в месяц, а порой дважды в день. И очень редко они бывали похожи друг на друга. А члены команды одного судна почти никогда не походили на членов команды другого.
Они говорили на разных языках, эти гости из сияющего мрака. Некоторые могли общаться, только проецируя мощные мыслеобразы. Другие не обладали телепатическими способностями и даром речи, они изъяснялись ловкими движениями рук или сверхбыстрыми шевелениями ресниц.
Как-то раз, совсем недавно, Мелисанда провела короткое время в обществе черных, точно ночь, членов команды корабля с Кхва, мира, расположенного на немыслимом расстоянии от Андромеды. Покрытые жесткой броней, слепые и немые, они общались друг с другом, очень быстро двигая конечностями; движения эти они улавливали при помощи чувствительных специальных органов. Они говорили с ней, не имея голоса, и восхищались ее красотой, не обладая глазами.
Все это значительно осложняло обучение. Мелисанде исполнилось семьсот лет, она только что сдала свой последний экзамен и обрела статус взрослого. Давным-давно человек мог вобрать в себя мудрость поколений за один век. В более ранние, сумеречные времена он это делал за десятилетия.
Но знаний накопилось так много, что уже невозможно было усвоить их быстро. Могущественный космос с бессчетным количеством миров — неисчерпаемый источник информации. Каждый новый корабль вносит свой скромный вклад в копилку, а сколько ещё предстоит познать — если этот мир проживет достаточно долго, чтобы получить все знания.
Если.
Вот в чем заключалась проблема. Законы мироздания открылись и подчинились тем, кого они произвели на свет. Могущество атома стало орудием в руках — или других конечностях — существ, способных передвигаться и мыслить. Макромир и микромир превратились в игрушки для тех, чьи корабли без устали бороздили огромную пустоту.
Но никто не знал, как оживить умирающее солнце.
Теоретически, да и практически это невозможно было сделать.
Невозможно.
И потому в разных местах космоса время от времени старые солнца вспыхивали, гасли через мгновение, снова вспыхивали в последней слабой попытке удержать жизнь и наконец исчезали навсегда. Крошечная искорка в темноте неожиданно затухала, не замеченная великим сонмом тех, что ещё хранили в себе жизнь.
И каждая такая смерть несла с собой трагедию, иногда мгновенную, иногда растянутую во времени. Некоторые жизненные формы были в состоянии бороться с холодом дольше других, но в конце концов они тоже гибли. Используя достижения науки и техники, иные миры могли обогревать себя, пока не кончались запасы топлива. И тогда эти миры тоже исчезали, словно их никогда и не существовало.
Каждая планетарная система, чье солнце превращалось в огромный огарок, становилась добычей гигантского жадного кретина, чье имя Вечный Холод. Он не желал делить свои владения ни с кем, кроме мертвых.
Мелисанда раздумывала над этим, входя в долину. Впрочем, ее мысли не были пронизаны печалью или возмущением. Она принадлежала к народу, обладавшему многовековой мудростью и опытом, а также невероятным умом. В прошлом он много раз был вынужден сражаться с неизбежностью и давно понял, что бессмысленно нестись вперёд, очертя голову. Народ знал, как быть с валуном на дороге, который невозможно сдвинуть с места: нужно либо перебраться через него, либо прорыть под ним ход, либо обойти. Надо пользоваться мозгами, потому что они у тебя есть.
Неизбежного не стоит бояться.
Его можно победить умением и умом.
В конце долины расположился большой мраморный дворец. Его фасад был обращен к длинному ряду украшенных кустами и клумбами террас с узкими лужайками и изящными фонтанами. Тыльная сторона здания смотрела на долину. Мелисанда всегда подходила к нему с этой стороны, потому что лесная тропинка была самой короткой дорогой домой.
Здание было таким огромным, что дух захватывало. Широкие коридоры с мозаичными полами и украшенными яркой росписью стенами привели ее в восточное крыло, где звучал ровный гул голосов, прерываемый время от времени сигналом трубача.
Предвкушая удовольствие, с сияющими глазами она вошла в огромный полукруглый зал, в котором ряды скамеек поднимались почти к самому потолку. Изначально предполагалось, что зал должен вмешать четыре тысячи человек. Однако сейчас здесь сидело не больше двухсот — на каждое занятое место приходилось около двух десятков пустых. И потому возникало ощущение, что здесь слишком просторно. Несколько голосов плыли по залу, отражаясь гулким эхом от стен, переходящих наверху в купол.
Таким стал их мир. Тем, что необходимо тысячам людей для жизни, пользуется лишь несколько десятков. По планете разбросаны большие города с крошечным населением; городишки, в которых людей не больше, чем в деревне; и деревни, где встретишь три или четыре семьи. На всю улицу — полдюжины заселенных домов, а остальные пусты, безмолвны, смотрят в низкое небо блестящими окнами.
В мире жило чуть больше миллиона людей. Когда-то, очень давно, их было четыреста миллионов. Большинство отправилось в космос, не как крысы, покидающие обреченный корабль, а уверенно и отважно — их судьбы были слишком важны, им стало тесно на одной планете.
Те немногие, что остались, должны последовать за ними, как только будут готовы. Вот почему здесь собралось двести человек. Они ждали в огромном зале. Взволнованные до такой степени, что не могли молчать, они прислушивались к означающему перемену в судьбе голосу трубача.
— Восемь-два-восемь, Хьюберт, — неожиданно объявил он. — Комната номер шесть.
Светловолосый великан поднялся с места и под взглядами собравшихся пошёл по проходу. На мгновение в зале повисла тишина. Когда он проходил мимо Мелисанды, она едва слышно прошептала:
— Удачи!
— Спасибо!
И вот он скрылся за дверью. Разговоры тут же возобновились. Мелисанда села в самом конце ряда, около худого, бледного юноши, которому было примерно семь с половиной веков, иными словами, чуть старше нее самой.
— Я опоздала на минуту, — прошептала она. — Давно уже называют имена?
— Нет, — успокоил он ее. — Это четвертое, — Он нетерпеливо поерзал в кресле. — И чего тянут? Сидишь тут как на иголках.
— Девять-девять-один, Хосе Пьетро, — возвестил глашатай. — Комната номер двадцать.
Юноша выслушал это с открытым ртом, с изумлением в глазах. Потом неуверенно, медленно поднялся на ноги. Облизнул вдруг пересохшие губы, бросил жалобный взгляд на Мелисанду:
— Это я!
— Наверное, тебя услышали, — рассмеялась она, — Ну, что стоишь? Расхотелось идти?
— Хочу, конечно. — Он осторожно, не сводя глаз с двери, за которой исчез светловолосый Хьюберт, пробрался мимо нее. — Но как до дела дошло, у меня затряслись поджилки.
— Никто не собирается лишать тебя ног, — уверила она. — Просто вручат документ — может быть, с золотой печатью.
Бросив на нее благодарный взгляд, он ушёл, слегка расправив плечи.
— Семь-семь, Джослин, комната номер двенадцать.
Сразу после этого:
— Два-четыре-ноль, Бетсибель, комната номер девятнадцать.
Из зала вышли две девушки, одна темноволосая, пухленькая, с улыбкой на лице, другая высокая, стройная, рыжеволосая и очень серьезная.
Затем быстро прозвучало несколько других имен: Лертон, Айрин, Джордж, Тереза-Мария, Роберт и Элена. После короткого перерыва Мелисанда услышала то, чего так ждала:
— Четыре-четыре, Мелисанда, комната номер два!
У человека, ждавшего ее во второй комнате, были светло-серые глаза, белоснежные волосы и гладкое, без единой морщинки лицо. Он мог быть среднего возраста, а мог быть и старым, очень старым. Когда человек прожил больше тысячи лет, но сохранил гладкую кожу и густые волосы, определить его возраст невозможно.
Дождавшись, когда она сядет, он сказал:
— Ну, Мелисанда, я счастлив сообщить, что ты сдала экзамены.
— Благодарю вас, наставник.
— Я не сомневался в благополучном исходе. Более того, результат был мне известен заранее, — Он улыбнулся: — Ты наверняка хотела бы знать свои сильные и слабые стороны. Ведь это самое главное, верно?
— Да, наставник, — едва слышно ответила Мелисанда и скромно сложила на коленях руки.
— По общим дисциплинам ты получила блестящие оценки, есть чем гордиться. Тебе удалось освоить огромный объем информации, впитать мудрость, которая получила столь неподходящее название — общие дисциплины. Ты также прекрасно знаешь социологию, психологию масс, древнюю и современную философию и транскосмическую этику. — Он чуть наклонился вперёд и посмотрел на нее: — Однако ты очень сильно плаваешь в вопросах общей коммуникации.
— Мне очень жаль, наставник, — Мелисанда прикусила губу, недовольная собой.
— Ты не обладаешь телепатическими способностями и, похоже, не можешь развить в себе даже рудиментарную восприимчивость к излучениям чужого мозга. Что касается обмена визуальными сигналами, тут дела обстоят немного лучше, однако все равно недостаточно хорошо. Скорость коммуникации у тебя низкая, ты делаешь множество ошибок, и складывается впечатление, что тебе мешает тактильная неуверенность.
Мелисанда покраснела и опустила глаза.
— Я сожалею, наставник.
— Тебе не о чем сожалеть, — резко возразил он. — Человек не может давать блестящие результаты во всем, как бы сильно ему этого ни хотелось. — Он подождал, пока она поднимет глаза, а затем продолжал: — Что же до чисто звуковых форм коммуникации, то тебе удалось неплохо, но не более того, освоить гуттуральные языки. Зато ты просто великолепно овладела языками, которые построены на плавных звуках.
— Правда?! — Лицо Мелисанды прояснилось.
— Устные и письменные тесты по этой дисциплине основаны на структуре языка валреан с Сириуса. Ты говорила со скоростью триста двадцать слов в минуту и не сделала ни одной ошибки. Средний валреанин произносит триста четырнадцать слов в минуту, — Он улыбнулся, радуясь тому, что его ученица смогла превзойти носителей языка, — Итак, Мелисанда, тебе пора принять серьезное решение.
— Я готова, наставник. — Она посмотрела на него спокойно, уверенно, без намека на сомнения.
— Сначала я должен вручить тебе вот это, — Он протянул лист бумаги, свернутый в тонкую трубочку; с ее конца на алой ленте свисала золотая печать. — Поздравляю.
— Спасибо! — Она взяла драгоценное свидетельство и осторожно погладила пальцами.
— Мелисанда, — мягко спросил он, — ты хочешь иметь детей?
Она ответила ровным голосом, совершенно спокойно, нисколько не смутившись:
— Пока нет, наставник.
— В таком случае тебе ничто не мешает отправиться на задание? — И он показал на окно, за которым маняще сияли миллионы звезд.
— Да.
На его лице появилось торжественное выражение.
— Но ты не откажешься от мысли когда-нибудь родить ребёнка? Ты не уйдешь насовсем, не увлечешься делами другого мира настолько, что забудешь о своем собственном?
— Думаю, нет, — пообещала она.
— Я рад, Мелисанда. Нас мало, и мы разбросаны по всей Вселенной. Нет никакой необходимости увеличивать наше число, но нас не должно становиться меньше. Следует поддерживать статус кво. Именно в этом секрет бессмертия любого народа.
— Да, я знаю. Часто об этом думала. — Она опустила задумчивый взгляд на бумажную трубочку. — Когда придет срок, я выполню своё предназначение.
— Ты очень молода, у тебя ещё полно времени, — Он вздохнул, словно сожалел, что не может то же самое сказать и о себе. Встал, пересек комнату, открыл шкаф и достал большую стопку перфокарт, — Мы рассортируем заявки и постараемся выбрать наиболее подходящую.
Он начал вводить карточки в стоящий рядом со шкафом компьютер. Они представляли собой тонкие прямоугольные пластины из белой пластмассы, с порядковым номером у кромки. Все остальное пространство было испещрено круглыми дырочками. Когда в руках ничего не осталось, он снял крышку с клавиатуры, напечатал «неголосовые» и передвинул рычажок.
Машина щелкнула, зажужжала и начала выплевывать карточки. Когда остановилась, он посмотрел на счетчик.
— Осталось восемьдесят четыре.
Он снова повернулся к клавиатуре и набрал другое слово: «гуттуральные». Машина в ответ выбросила очередную партию карточек.
«Сверхзвуковые». Вылетело десятка два перфокарт. «Стаккато». Небольшая кучка. «Свист». Ничего.
— Двадцать одна. — Наставник посмотрел на ученицу. — Остались только языки, основанные на плавных звуках, но мне кажется, что нам следует исключить самые медленные из них. Ты согласна?
Дождавшись ответного кивка, он набрал на клавиатуре «максимум 300». Появилось несколько перфокарт. Он вертел их в тонких пальцах, задумчиво глядя на звёзды за окном.
— Одиннадцать штук. Ты можешь выбирать из одиннадцати миров.
Засунув первую карточку в другую щель в машине, он покрутил пару ручек настройки и нажал на кнопку. Прибор заворчал, готовясь выдать ответ, затем из невидимого громкоговорителя зазвучал голос:
— Заявка номер сто девять тысяч семьсот сорок семь. Валреа, союз четырех планет, расположенных в…
Голос мгновенно смолк, когда наставник нажал на другую кнопку, увидев, что Мелисанда махнула рукой.
— Тебе не интересно?
— Нет, наставник. Возможно, я не права, поскольку уже знаю их язык и это значительно облегчило бы мне жизнь. Но ведь у них уже есть наши представители?
— Есть. Они попросили прислать четыреста человек. Мы отправили тридцать семь, а потом, много позже — ещё двадцать. — Он посмотрел на нее почти с отеческим терпением. — Ты там была бы не одинока, Мелисанда.
— Пусть так, — не стала спорить она. — Но разве справедливо, что жители Валреа, чью заявку мы уже частично выполнили, получают ещё, в то время как мы отказываем другим?
— Нет, не справедливо.
Он вставил следующую перфокарту.
— Заявка номер сто восемнадцать тысяч четыреста пятьдесят один, — доложила машина. — Брэнк, одинокая планета, расположенная в туманности Лошадиная Голова, сектор А-семьдесят один, подсектор Дэ-девятнадцать. Масса одна целая, две десятых. Цивилизация типа Е. Основная жизненная форма — двуногие позвоночные. Снимок прилагается.
Экран над прибором засветился яркими красками, и на нем появилось несколько худых существ с зеленоватой кожей, длинными, тощими ногами, с семипалыми руками, безволосыми головами и большими желтыми глазами.
Голос ещё две минуты сообщал разные сведения, касающиеся Брэнка и его чахлых обитателей. Потом он смолк, и машина отключилась.
— Тридцать лет назад они попросили нас прислать сто человек, — сказал наставник Мелисанде. — Мы отправили десять. Теперь намерены послать ещё шестерых. Хочешь войти в состав отряда?
Видя, что она никак не реагирует, он засунул в машину очередную карточку.
— Заявка сто двадцать тысяч семьсот семьдесят шестая. Найл-дин, планета с одним большим спутником, густо населена, расположена в Вихре, сектор Эл-семь, подсектор Эс-Эс-три.
Начался доклад. На экране появились жители планеты — безглазые существа со щупальцами и органами осязания, которые торчали на голове, точно усики насекомых. Найлдинцы уже получили сорок представителей народа Мелисанды, но попросили прислать ещё. Она не согласилась лететь к ним. Одиннадцатая и последняя перфокарта заинтересовала ее больше других. Не в силах сдержать волнение, она подалась вперёд, глаза заблестели.
— Заявка сто сорок одна тысяча сорок восьмая. Зелам, одинокая планета, расположена на границе разведанного космоса, координаты и прочие сведения пока не внесены в файлы. Контакт установлен недавно. Масса — единица, цивилизация типа Дэ. Превалирующий вид разумной жизни — рептилии. Данные прилагаются.
Они отдаленно напоминали аллигаторов, вставших на задние лапы, хотя Мелисанда ни разу не видела аллигатора. Весь класс ящериц исчез с лица ее родной планеты миллионы лет назад. Так что ей было не с кем сравнить зеламитов, обладавших жесткой шкурой и клинообразными зубастыми челюстями. По меркам туманного прошлого они были необыкновенно уродливыми. Но с точки зрения ее современника и соотечественника — вполне нормальными. Ведь какие только формы не принимает универсальная сущность под названием Разум.
Естественно, виды мыслящей жизни далеко не всегда точно отражали эту неуловимую, пронизывающую космос сущность. Некоторым требовалось больше времени, чтобы догнать старших братьев по разуму. Одним посчастливилось стартовать раньше, другие объявили о своем существовании совсем недавно. Это походило на соревнования бегунов с разными физическими возможностями: кто-то впереди, иные отстают, но все рано или поздно пересекут финишную прямую. Зеламиты оказались в самом конце.
— Я полечу туда, — приняла Мелисанда окончательное решение.
Разложив одиннадцать перфокарт на столе, наставник, обеспокоенно хмурясь, рассматривал их.
— Они попросили прислать шестьдесят человек. Все заказывают слишком много, особенно те, кто присоединился к нам недавно. У нас нет лишних людей, но и отказывать не хочется.
— И что?
— Мы предложили для начала отправить к ним одного человека. Показать, что готовы сотрудничать.
— Я вполне подхожу! — заявила она.
— Так-то оно так, — сказал он с видом человека, которого загнали в угол, — но мы считаем, что лучше бы послать мужчину.
— Почему?
— Боже мой! — Вопрос поверг его в полнейшее замешательство, — Да нипочему. Просто мы решили, что так будет лучше.
— Настаивать на чем-то без видимой причины — это шаг назад, это недостойно нас.
— Мы могли бы сделать это с легкостью, будучи уверены, что не причиним тем самым никакого вреда, — возразил он, — Вот здесь и зарыта собака: неизвестно, к чему приведут наши действия.
— Повредит ли зеламитам наш отказ в помощи?
— Мы не отказываем им в помощи, Мелисанда. Кроме тебя, есть и другие добровольцы. Вполне возможно, что добрый десяток прошедших экзамены тоже предпочел Зелам. Но пока туда отправится только один. Возможно, остальные прибудут позже.
— Узнайте, пожалуйста, есть ли ещё добровольцы, — взмолилась Мелисанда.
Не слишком охотно он нажал на кнопку на столе и заговорил в серебристый раструб переговорного устройства:
— Сколько человек выбрало Зелам, заявка сто сорок одна тысяча сорок восьмая?
Прошло довольно много времени, прежде чем прозвучал ответ:
— Ни одного.
Выключив прибор, он откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на Мелисанду.
— Тебе будет там очень одиноко.
— На любой планете новичку одиноко.
— Тебя могут поджидать самые невероятные опасности.
— Они будут поджидать и отряд в сотню человек, — совершенно спокойно ответила она.
Тогда он привел последний довод:
— Зеламиты ведут ночной образ жизни. Тебе придётся работать по ночам и спать днем.
— Наши на Брэнке живут так уже много лет, да и на других мирах тоже. Наставник, вы считаете, что мне будет труднее, чем им?
— Нет, не считаю, — Он встал из-за стола и подошел к ней. — Вижу, мне не под силу тебя переубедить. Если такова твоя судьба, не мне мешать ее свершению. — Взяв Мелисанду за руку, он коснулся губами ее пальцев в традиционном прощании. — Удачи тебе, Мелисанда. Я рад, что ты была моей ученицей.
— Спасибо, наставник. — Бережно держа свиток с золотой печатью, она остановилась в дверях и благодарно улыбнулась ему. — Я горжусь тем, училась у вас!
Он ещё долго сидел за столом и задумчиво смотрел на дверь. Ученики приходят и уходят. Сначала они совсем чужие, зато в самом конце становятся родными, словно дети, и уносят частичку его души.
И каждый, навсегда уходя в безбрежность космоса, забирает и частичку умирающего мира, и мир все больше пустеет. Нелегко жить под любимым солнцем, видеть, как постепенно гаснет его пламя, а тени растут и окутывают все вокруг.
Даже при невероятных скоростях этого века путешествие на Зелам оказалось долгим и скучным. Дни складывались в недели, а те — в месяцы. Мелисанде пришлось сделать несколько пересадок. Вначале — с огромного гиперпространственного лайнера на корабль поменьше, доставивший ее на голубой шар, где обитали немые ксанфиане. Оттуда потрепанная ракета с командой, представляющей собой диковинную смесь разных народов, включая двуногих соотечественников Мелиссы, перевезла ее на планету халдизиан. В конце концов она попала в удивительную клиновидную штуковину, работавшую непонятно как; гибкие халдизиане летали на таких по торговым делам между планетами небольшого скопления звезд. Одной из этих планет и был Зелам.
За ним лежал сияющий звездный туман, пронизывать его предстояло более современным и мощным кораблям.
Зелам. Ещё один остров во Вселенной. Ещё одно прибежище живых существ, чьи потомки будут иметь черту, которая объединит их с другими племенами космоса и благодаря которой они смогут поделиться своими достижениями с остальными.
Впрочем, долгое путешествие пошло Мелисанде на пользу. При помощи фонетического словаря и самого простого диктофона, а также врожденных способностей она овладела языком к тому моменту, когда увидела планету.
Поскольку на корабле не было ни лестниц, ни пандуса, халдизиане просто вытолкнули Мелисанду из воздушного шлюза. Какая-то загадочная сила — может быть, поле, создаваемое невидимым прибором, — подхватила ее и аккуратно опустила на землю. Ее багаж и два члена команды были спущены точно так же. Другие двое медленно поднялись наверх, ступили на специальную платформу и занялись грузовыми люками.
Мелисанду встречала небольшая депутация зеламитов — известие о ее прибытии на несколько дней обогнало корабль. Они оказались крупнее, чем она ожидала, — экраны учебных компьютеров не позволяли судить об их истинных размерах. Самому невысокому она доходила до груди, а его острые зубы были длиной с ее руку и могли, наверное, легко перекусить ее пополам.
Крупнейший и старейший из группы встречающих, могучего телосложения рептилоид с покрытым бородавками лицом, вышел вперёд, а остальные направились к багажу.
— Вас зовут Мелисанда?
— Да, — улыбнулась она.
В ответ он угрожающе зарычал. Однако Мелисанда нисколько не испугалась. Ее народ уже тысячу веков назад понял, что не похожие на землян существа свои эмоции выражают тоже по-другому. Она не сомневалась, что сердитое рычание — это дружелюбное приветствие.
Тон, которым зеламит заговорил в следующий миг, подтвердил ее правоту.
— Мы рады видеть вас на нашей планете. — Он несколько мгновений разглядывал ее оранжевыми глазами с вертикальными зрачками, а потом с некоторым огорчением добавил: — Мы просили прислать сто представителей вашего народа, а надеялись получить двадцать или хотя бы десять.
— Сюда прилетят и другие мои соплеменники.
— Будем надеяться. — Он бросил многозначительный взгляд на корабль, из которого выгружались привезенные товары, — Хаддизиане получили двадцать землян, мы устали слушать их хвастливую болтовню. Мы считаем, что имеем право на столько же по меньшей мере.
— Но в самом начале к ним прибыло только двое, — возразила Мелисанда, — Остальные прилетели позже. Так будет и здесь. Очень уж много заявок, нам приходится соблюдать очередность.
— Ну что ж… — Он поднял руку и растопырил длинные пальцы — на его месте человек пожал бы плечами.
Глава делегации встречающих подвел Мелисанду к стоящей неподалеку шестиколесной повозке, проследил за погрузкой багажа, затем уселся на водительское сиденье рядом с землянкой.
— Я восхищен тем, как вы овладели нашим языком. Это поразительно.
— Благодарю вас.
По дороге в город — причём на довольно приличной скорости — Мелисанда рассматривала необычный пейзаж: голубые мхи и желтые цветы. От зеламита исходил чуть горьковатый запах, на который она не обращала внимания. Ещё один древний урок: у каждого метаболизма свои побочные эффекты. Какой скучной была бы Вселенная, если бы все ее обитатели оказались совершенно одинаковыми!
Они остановились около низкого каменного здания, с высокой черепичной крышей и окнами из пластика. Оно выглядело внушительно — по меньшей мере в полумилю длиной. Земля перед фасадом поросла синим мхом, а огражден был этот двор забором.
— Здесь институт, — указал на ближние окна зеламит, — а здесь ваш дом. — Заметив на ее лице новое выражение, он добавил извиняющимся тоном: — Разумеется, мы не ждем от вас больше того, что в состоянии сделать один человек. Мы строили в расчете на десятерых и очень быстро сложили бы ещё несколько зданий, если бы наш заказ был выполнен полностью.
— Понятно.
Мелисанда выбралась из повозки и стала смотреть, как заносят в здание ее вещи. Она училась несколько веков; она сама выбрала планету и провела в пути несколько месяцев — и все же ей не сразу удалось осознать происходящее. «А здесь ваш дом», — сказал зеламит. Сколько уйдёт времени — неделя, месяц, — прежде чем она начнет считать это место своим домом? Может, и больше, ведь ее жизнь перевернута с ног на голову — придётся работать по ночам, а днем отсыпаться.
— Не желаете ли подкрепиться?
— Увольте! — Мелисанда звонко рассмеялась. — Халдизиане устроили прощальный обед, который продолжался до бесконечности. Кажется, я наелась на несколько дней вперёд.
— Фр-р-р! — Лицо рептилоида перекосилось — понятно, зеламита больше устроило бы, если бы халдизиане не лезли не в своё дело.
— В таком случае, единственное, что я могу вам предложить, это отдых, в котором вы наверняка нуждаетесь. Сможете ли вы приступить к работе завтра вечером?
— Вне всякого сомнения.
— Можно отдохнуть и подольше, никакой спешки…
— К завтрашнему вечеру буду готова, — заверила она его.
— Хорошо, я передам Натаму, это наш министр культуры. Он навестит вас перед тем, как вы приступите к работе.
Одарив ее широкой зубастой улыбкой, он уехал. Мелисанда проводила его взглядом и повернулась к двери, которую носильщики оставили гостеприимно открытой. Она оказалась совсем простой, поднималась и опускалась при помощи рычага, выступающего сбоку из стены, и запиралась только изнутри, на маленький засов.
За дверью начинался коридор — пустой, примитивный, — по нему придётся ходить, транспортировка не предусмотрена. И свет нужно включать-выключать, потому что местные жители ничего не знают о постоянном освещении. Но теперь это ее дом. И Мелисанда вошла внутрь.
Натам явился на следующий день, когда спустились сумерки. И явился не один — представитель Зелама, на плечах которого сверкали знаки отличия, держался властно и уверенно.
Несколько минут он болтал о пустяках, не сводя внимательного взгляда умных глаз с ее лица, затем ворчливо заявил, что если один человек, по мнению другою, равен ста, то, видимо, зеламитам надо было попросить десять тысяч.
Помолчав немного в задумчивости, он сказал:
— Пока мы не вступили в контакт с другими народами космоса, у нас не было никакой истории, кроме собственной. Теперь же мы должны изучать законы и особенности Вселенной. Для этого мало одной жизни. Однако я свою жизнь посвятил именно этому и теперь знаю: народ, к которому вы принадлежите, исключительно умен.
— Вы так считаете? — Мелисанда с интересом за ним наблюдала.
— Я так не считаю. Я это знаю. — Натам вдруг оживился. — Известно, что около шестидесяти или семидесяти народов космоса сошли со сцены. Одни в сражениях друг с другом уничтожили свои миры, другие пали жертвой космических катаклизмов, которых было невозможно ни предвидеть, ни избежать. Они перестали существовать — и все. Многие погибли, когда погасли их солнца и тепло сменилось чудовищным холодом. — Оранжевые глаза по-прежнему не мигая смотрели на нее. — Это доказывает одну вещь: что целый народ может исчезнуть, как будто его и вовсе не было.
— Не обязательно, — возразила Мелисанда. — Потому что…
— Вот именно! — перебил он, вскинув руку. — Только земляне вправе говорить такие слова. Какая сила способна уничтожить народ, разбросанный по сотням миллионов планет? Не существует такой силы!
— Сомневаюсь, что у кого-то могло бы возникнуть такое желание.
— Если только он не сошел с ума, — согласился с ней Натам. — Вы сделали себя бессмертными. Вы сохранили себя для вечности. Я называю это высшим разумом. — Он поморщился. — И как вам такое удалось?
— А вы как думаете? — предложила она ему ответить на его же вопрос.
— Вы применили свой бесценный опыт, свою великую мудрость, играя на снобизме других, менее развитых народов.
— Я так не считаю.
Он, словно не услышав возражения, продолжал:
— Вы предвидели катастрофу. И прекрасно понимали: когда погаснет ваше солнце, никакой другой мир не сможет, да и не захочет принять миллионы беженцев. Но никто не откажет нескольким десяткам или даже сотням, если их присутствие значительно поднимет престиж тех, кто их приютил. И вот вы убеждаете всех в том, что они должны бороться за такую честь, а мы уподобляемся детям, выпрашивающим подарки у взрослых.
— Ну что вы…
Он снова резким жестом заставил ее умолкнуть, пересек комнату и заговорил, растягивая гласные, явно подражая кому-то, с кем Мелисанда ещё не была знакома.
— Помилуйте, Тасалми, мы даже и мысли не допускаем о том, чтобы послать детей в государственную школу. Мы отправили их в центральный колледж, в Хей. Ужасно дорого, конечно. Но там есть преподаватели с Земли, а это так важно, когда твоё чадо может похвастаться, что его учили земляне!
Он вышел из образа и сказал:
— Вы видите? С тех пор как халдизианские корабли обнаружили наш мир, здесь побывало десятка два представителей различных народов. И каждый прямо-таки лучился спесью. Как, у вас нет землян? О, какие вы отсталые! На нашей планете их сорок, нет, даже пятьдесят… — Он фыркнул, раздув ноздри. — Они так хвалятся и важничают, что у моих соотечественников развился страшный комплекс неполноценности. Чем мы хуже других! — кричат мне со всех сторон. — Немедленно дайте нам землянина.
— Мы не воспитываем хвастунов и зазнаек, — заявила Мелисанда.
— Возможно. Но именно так действует ваше присутствие на тех, кого вы ещё не учили. Они сияют в лучах вашей славы. Так что я снова отдаю должное вашей мудрости. Во-первых, вы поняли: чем народ умнее, тем меньше ему нравится, когда его считают глупым. Во-вторых, таким способом вы обеспечили бессмертие своего народа. И в-третьих, не увеличивая свою численность, вы не вызываете беспокойства у тех, кто дает вам убежище. Инопланетная диаспора не опасна, если она не растет.
Мелисанда улыбнулась:
— Вы ждёте, чтобы я спросила: «Разве я говорила что-нибудь подобное?»
— Да, вы превосходный дипломат. — Подойдя к ней поближе, он сменил тон на ещё более серьезный: — Мы просили прислать сто землян. Если бы мы их получили, то заказали бы ещё. А потом ещё. Не ради престижа, но ради другой, гораздо более важной цели.
— А именно?
— Мы хотим заглянуть в далекое будущее. Халдизиане, которые знают больше нас, утверждают, что наше солнце недолговечно. А это означает такой же конец, как и тот, что грозит вашему миру. Мы должны воспользоваться вашим опытом; поскольку не можем придумать ничего другого. Дорога, выбранная вами, годится и для нас. Я слышал, вас осталось совсем немного?
— Немного, — подтвердила Мелисанда. — Около миллиона. Земля доживает последние столетия.
— Наступит день, когда нам придётся сказать то же самое о своем мире. И было бы прекрасно, если бы зеламиты стали преемниками землян. Вот в чем ваша задача. Она непроста. Вы начнете заниматься с самыми умными детьми, чтобы наш народ обрел мудрость, которая поможет ему выжить.
— Мы сделаем все, что в наших силах, — пообещала Мелисанда, сознательно использовав множественное число.
Натам это заметил, и на его лице появилось благодарное выражение. Попрощавшись с Мелисандой, он удалился. А она, обдумывая поставленную перед ней задачу, быстро зашагала по коридору к комнате, из которой доносились пронзительные голоса.
Когда она вошла, в классе повисла напряженная тишина. Заняв своё место за учительским столом, Мелисанда окинула взглядом сотню маленьких лиц с длинными тонкими носами и щелочками-глазами, которые рассматривали ее с детским любопытством.
— Мы начнем с главного предмета, который называется космической этикой, — сообщила она.
Повернувшись к широкому темному прямоугольнику — такому же точно, как в любом классе любой школы, в которой преподают земляне, — она сняла с его основания белую палочку и твердой рукой написала на доске: «Урок номер один. Разум можно сравнить с конфетами. Он имеет бесконечное количество форм, размеров и цветов, и ни один из его представителей не хуже другого».
Она оглянулась — слушают ли ученики — и увидела, что они, опустив оранжевые глаза, старательно переписывают в тетрадки ее первый постулат. Один даже язык высунул из усердия, его пурпурный кончик шевелился в одном ритме с рукой.
Мелисанда невольно перевела взгляд на прозрачную крышу, сквозь которую на нее смотрела галактика. Где-то там, далеко, крошечная алая точка, теряющая последние силы, постепенно затухающая. А рядом — другая, серебристо-голубая, которая будет сиять до самого конца.
Морфад сидел в центральном отсеке корабля и угрюмо глядел на стену. На душе было тревожно, и он не собирался этого скрывать. По сути, их поймали в ловушку. В большую хитроумную ловушку. И выскользнуть из нее можно только сообща.
Хуже всего, что остальные члены экипажа этого не понимали. Похоже, им было наплевать на свои жизни, не говоря уже о жизни Морфада. Он это чувствовал. Его соплеменники даже не понимают, что увязли по уши, и потому все его доводы бесполезны. Ну чем ещё пробить их благодушие?
Зверь старается избежать ловушки лишь потому, что прекрасно сознает ее реальность. В противном случае он впадет в такое же благодушие, в каком ныне пребывали соплеменники Морфада. Да что говорить о них, если все эти, казалось бы, разумные чужеземцы с незапамятных времен сами сидят в той же ловушке? Можно ли верить, что пятьдесят скептически настроенных альтаирцев не повторят ошибки трех миллиардов землян?
Морфад продолжал тупо разглядывать стену, когда в отсеке появился Харака и сообщил:
— Вечером мы улетаем домой.
Морфад молчал.
Рослый, крепко сбитый альтаирец, Харака был капитаном корабля. Потирая свои длинные, гибкие пальцы, он продолжал:
— Мне грустно улетать. Встретить такую планету! Это же удача, причём редкая удача. Мы успели побрататься с землянами. Их разум развивался в том же направлении, что и наш. Как и мы, они бороздят космос. А сколько в них дружелюбия и готовности прийти на помощь!
Морфад молчал.
— С какой сердечностью они нас приняли! — восторгался Харака. — Представляю, как обрадуются дома, когда мы представим отчёт об экспедиции. Несомненно, нас и землян ожидает большое будущее. Мы создадим непобедимый союз Альтаира и Земли. Совместными усилиями мы исследуем и завоюем всю галактику.
Морфад молчал.
Его состояние охладило Хараку, заставив капитана нахмуриться.
— Да что с тобой? Почему у тебя такой понурый вид?
— Просто я не прыгаю от радости.
— Вижу. Твоё лицо похоже на кислый-прекислый шамсид. Такие бывают на старых кустах, которым недостает жизненных соков. И это — в минуту величайшего триумфа! Может, ты заболел?
— Нет. — Морфад медленно повернулся и вперился в него взглядом. — Скажи, ты веришь в сверхъестественные способности?
Вопрос несколько ошеломил Хараку.
— Не знаю, что и сказать. Я ведь капитан корабля, моя сфера — астронавигация, а потому я не стану корчить из себя знатока разных там паранормальных способностей. Короче говоря, я не могу тебе дать адекватного ответа. А ты-то сам как? Ты в них веришь?
— Верю. Точнее, теперь верю.
— Что значит «теперь»?
— Эта уверенность просто свалилась на меня. — Морфад помолчал и с отчаянием в голосе добавил: — Я обнаружил у себя телепатические способности.
Харака с некоторым недоверием поглядел на него.
— Говоришь, обнаружил? Раньше их у тебя не было, а потом вдруг появились?
— Да.
— И с какого времени?
— С момента нашей посадки на Землю.
— Подожди, давай по порядку, а то я ничего не пойму, — сказал сбитый с толку Харака. — Ты утверждаешь, что какие-то здешние особенности неожиданно позволили тебе читать мои мысли?
— Нет, твои мысли я читать не могу.
— Но ты только что объявил себя телепатом.
— Это действительно так. Я легко читаю мысли, как будто мне их выкрикивают прямо в уши. Но не твои и не мысли остальных членов экипажа.
Харака подался вперёд, лицо его стало серьезным.
— А, так значит, ты улавливаешь мысли землян? И что-то из услышанного тебя насторожило, так? Морфад, я же капитан корабля, твой непосредственный начальник. Ты просто обязан сообщать мне обо всех своих подозрениях, касающихся землян. Давай, выкладывай все, что узнал! — приказал он Морфаду.
— Об этих гуманоидах я знаю не больше твоего, — возразил Морфад. — У меня есть все основания считать, что их дружелюбие не является наигранным, однако про их мысли мне ничего не известно.
— Ох, звездочки яркие, но ведь ты только что…
— Тут есть одна особенность, — перебил его Морфад. — «Землянин» — понятие достаточно широкое. Правильнее будет сказать, я улавливаю мысли не всех землян.
— Хорошо, тогда кого именно?
Набравшись решимости, Морфад выпалил:
— Я улавливаю мысли земных собак.
— Собак? — Харака откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на соплеменника. — Собак? — ещё раз переспросил он. — Ты это серьезно?
— Мне не до шуток. Я слышу мысли земных собак и больше ничьи. Не спрашивай меня, почему это так. Я и сам не знаю. Зигзаг обстоятельств, другого слова не подберешь.
— И ты слушаешь их мысли с тех самых пор, как мы прилетели на Землю?
— Да.
— Ну и что же интересного в собачьих мыслях?
— Там настоящие крупицы мудрости другой расы, — заявил Морфад, — Знаешь, чем больше я вслушиваюсь в эти мысли, тем сильнее они меня пугают.
— Давай, напугай-ка меня несколькими примерами, — предложил Харака, подавляя улыбку.
— Вот тебе пример: «Высшая проверка на разумность — это способность жить в своё удовольствие, не утруждая себя работой», — процитировал Морфад. — Вот ещё пример: «Искусство возмездия заключается в умении тщательно скрыть своё желание отомстить так, чтобы никто ничего не заподозрил». А вот ещё пример: «Самым острым, самым незаметным и самым эффективным оружием во всей Вселенной является лесть».
Харака не удержался от удивленного возгласа.
— А как тебе понравится такой образец собачьей мудрости? «Мыслящему существу нравится считать себя богом. Отнесись к нему, как к богу, и оно станет твоим преданным рабом».
— Быть этого не может! — замотал головой Харака.
— Может! — упрямо возразил Морфад. Он махнул рукой в сторону ближайшего иллюминатора. — Там живут три миллиарда божков, за которыми бегают по пятам, перед которыми лебезят и на которых глядят преданными глазами. Божки исключительно милосердны к тем, кто их любит.
Морфад чмокнул губами: видимо, ему хотелось плюнуть.
— И любимцы божков это знают, а потому любовь им достается дешево.
— По-моему, ты тронулся умом, — мрачно произнёс Харака.
— Тогда как тебе понравится такой образец собачьей мудрости? «При успешном управлении управляемые даже не осознают, что ими управляют». — Морфад снова издал звук, как будто хотел плюнуть на пол. — Похоже на бред сумасшедшего? По-моему, нет. Вполне разумный принцип. И действенный. Самое главное — сейчас он вовсю действует.
— Но…
— Взгляни вот на эту штучку. — Морфад бросил на ладонь Хараки небольшой предмет. Узнаёшь?
— Да. Земляне называют это крекером.
— Правильно. Ради его изготовления земляне в любую погоду вспахивают свои поля, засевают их пшеницей, собирают урожай с помощью машин, постройкой которых усердно занимаются другие земляне. Потом пшеница перевозится в специальные хранилища, размалывается в муку. Мука смешивается с необходимыми компонентами, превращается в тесто, из которого нарезают эти квадратики. Затем их выпекают, остужают, укладывают в пакеты и отправляют по всей планете. Прежде чем хрустеть крекерами, землянам приходится изрядно потрудиться.
— Ну и что?
— А вот когда собака хочет получить крекер, ей достаточно встать на задние лапы и повилять хвостом, умильно глядя в глаза своему богу. И все. Проще не придумаешь.
— Не понимаю, почему ты восторгаешься собачьей мудростью. По-моему, собаки — довольно глупые существа.
— Это лишь кажется, — сухо ответил Морфад.
— Они и делать-то ничего не могут. Ведь у них нет рук.
— Им и не нужны руки. Достаточно иметь мозги.
— А теперь послушай меня, — с нескрываемым раздражением произнёс Харака. — Мы, альтаирцы, придумали и построили корабли, способные летать между звездами. И земляне тоже. Но здешние собаки не сделали даже простенькой машины и в течение ближайшего миллиона лет не сделают. Когда хотя бы одной собаке хватит мозгов и способностей, чтобы совершить космическое путешествие, я съем свою капитанскую фуражку.
— Можешь начинать ее есть, — предложил Морфад, — У нас на борту уже пара земных собачек.
— Эти не в счёт. Земляне сделали нам памятный подарок, — недовольно проворчал Харака.
— А чья воля заставила их сделать этот подарок?
— Кому-то из землян вдруг пришла в голову мысль подарить нам собак.
— Ты в этом уверен?
— А ты считаешь, что собаки сами внушили эту мысль землянам? — сердито бросил Харака.
— Я не считаю, я знаю, что так оно и было, — с мрачным видом ответил Морфад. — Причём земляне не подарили нам двух самцов или двух самок. Нет, уважаемый капитан, собаки все предусмотрели. Нам подарили самца и самку. Земляне сказали, что собаки прекрасно размножаются. Пройдет какое-то время, и наш мир расцветет от неиссякаемой любви четвероногих друзей землян.
— Чепуха! — отмахнулся Харака.
— Ты находишься в плену устаревших представлений! — не остался в долгу Морфад. — Ты по-прежнему считаешь, будто завоевание предполагает агрессию. Неужели ты не понимаешь, что расы с чуждой нам психологией используют совершенно иные, непривычные для нас методы? У собак — собственная стратегия, в корне отличающаяся от нашей. У них нет ни военных кораблей, ни вооруженной армии. Они не могут выставить нам ультиматум и начать войну. Зато они способны тихо вползти в наши жилища, и их глаза будут излучать искреннюю преданность. Если мы не проявим бдительность, то окажемся под властью этих любящих и преданных тварей.
— Знаешь, у тебя какая-то… собакобоязнь. Иного слова тут не подберешь, — сказал Харака. — Ты панически боишься собак.
— Боюсь. И не без оснований.
— Они вымышленные.
— Вчера я заглянул в косметический салон для собак. Кто, спрашивается, мыл, поливал духами, пудрил и прихорашивал этих тварей? Другие собаки? Как бы не так! Этим занимались земные женщины. И после этого ты говоришь, что мои опасения вымышленные?
— Я бы назвал это причудами землян. Ничего особенного. Ведь и у нас тоже есть свои чудачества.
— Здесь ты совершенно прав, — согласился Морфад. — И одно из твоих чудачеств мне хорошо известно. Да и всему экипажу — тоже.
Харака сощурился.
— Не стесняйся, назови его. Я не боюсь увидеть себя глазами других.
— Хорошо. Ты сам попросил об этом. Мы все знаем, что Кашим ходит у тебя в любимчиках. Ты всегда прислушиваешься к его мнению, хотя мнение других спокойно можешь пропустить мимо ушей. Что бы Кашим ни сказал — тебе это кажется заслуживающим внимания.
— Уж не завидуешь ли ты Кашиму?
— Ни в коей мере, — брезгливо отмахнулся Морфад. — Я просто презираю его. И не я один, остальные тоже его не жалуют. Профессиональный подхалим — вот кто этот Кашим. Он только и знает, что лебезить перед тобой, говорить льстивые слова, которые приятно щекочут твоё самолюбие. В этом он ничем не отличается от земной собаки. И тебе это нравится. Ты купаешься в его льстивых речах. Они обволакивают тебя, как дурман, и у тебя нет сил им противиться. И стратегия Кашима приносит свои плоды. Не говори мне, будто это не так. Мы все знаем, что это так.
— Я не настолько очарован Катимом, чтобы не иметь своего мнения о нем. И его влияние на меня не так сильно, как тебе кажется.
— Три миллиарда землян тоже имеют своё мнение относительно четырех миллиардов собак, и им, скорее всего кажется, что у собак хватает ума лишь на выпрашивание крекеров.
— Я все равно не верю в высокоразвитый собачий разум.
— Ещё бы ты верил. Я на это и не рассчитывал. Услышав от меня подобные вещи, ты думаешь, что Морфад либо спятил, либо заврался. Вот если бы то же самое ты услышал от Кашима, да ещё преподнесенное в льстиво-заискивающей манере, ты бы мгновенно поверил. У Кашима разум и логика земной собаки, понимаешь?
— Кашим тут ни при чем. Мое недоверие к твоим словам имеет более прочную основу.
— Какую же?
— Среди землян тоже есть телепаты. Так что, если бы миф о тайном владычестве собак был реальностью, они бы знали об этом. Они ни одну четвероногую тварь не оставили бы в живых. — Харака сделал паузу. — Значит, это просто миф, — с выражением докончил он.
— Земляне способны читать мысли людей, но не собак. Я способен улавливать лишь собачьи мысли и больше ничьи. Почему — не знаю. Но я улавливаю их мысли.
— Мне это представляется совершеннейшей бессмыслицей.
— Неудивительно. Вряд ли тебя можно за это упрекнуть.
Я сам понимаю всю сложность своего положения. Я — как будто единственный слышащий в мире абсолютно глухих.
Харака некоторое время размышлял над словами Морфада, потом сказал:
— Предположим, я поверил бы всему, что ты мне сообщил. И что, по-твоему, я должен был бы предпринять?
— Отделаться от собак, — не задумываясь, ответил Морфад.
— Это легче сказать, чем сделать. Нам жизненно необходимы хорошие отношения с землянами. Могу ли я, не обидев хозяев, отказаться от подарка, сделанного со всей душой?
— Хорошо, не надо отказываться. Достаточно незначительных изменений. Попроси у них только двух самок или двух самцов. Сошлись на альтаирский закон, запрещающий ввоз инопланетных животных, способных к размножению.
— Не могу. Теперь слишком поздно. Мы уже приняли подарок и искренне поблагодарили землян. К тому же им было важно подарить нам не первых попавшихся собак, а именно породистых самца и самку, чтобы положить начало собачьей популяции на Альтаире. Они хотели дополнить нашу фауну собачьей расой.
— Вот-вот, собачьей расой! — подтвердил Морфад.
— И мы едва ли сможем помешать этой паре размножаться, когда привезем их домой, — продолжал Харака. — Теперь мы начнем часто летать на Землю, а альтаирцы — навещать нас. И как только они увидят, что подаренные собачки не прижились, они горестно вздохнут и тут же осчастливят нас не одной парой, а целым десятком, если не сотней пар. Согласись, это намного хуже.
— Да, конечно, — обреченно пожал плечами Морфад. — Если ты собрался противиться любому возможному решению, нам лучше сдаться без боя. Давай забудем о своих интересах и станем очередной расой, подпавшей под власть собак. Напомню тебе перл собачьей мудрости: «При успешном управлении управляемые даже не осознают, что ими управляют».
Морфад невесело усмехнулся.
— По мне, так я дождался бы, пока мы окажемся в открытом космосе, а потом выбросил бы этих милых собачек за борт.
Похоже, Хараке надоело выслушивать своего подчиненного, и он решил прекратить этот бессмысленный разговор.
— И это наглядно подтвердило бы, что ты стал жертвой своих заблуждений.
— Почему? — со вздохом спросил Морфад.
— А как же иначе? Ты попытался бы избавиться от первых представителей расы хозяев. Насильственно прервал бы их владычество, так? — Харака хитро улыбнулся. — Если верить твоим словам, ты узнал нечто такое, о чем двуногие раньше и знать не знали и даже не догадывались. И ты — единственный, кто это знает. Ты сразу бы превратился в серьезную угрозу для всего собачьего племени. Думаю, дни твои были бы сочтены. Собаки не позволили бы тебе вмешаться в их замыслы и поделиться раскрытыми тайнами с другими альтаирцами. Словом, вскоре ты был бы не живее камня.
Харака подошел к двери и открыл ее, собравшись уйти.
— Ты вполне в здравом уме. Просто не давай волю фантазиям, — посоветовал он.
— Если я читаю собачьи мысли, это ещё не значит, что собаки читают мои, — крикнул в закрывающуюся дверь Морфад. — Я сомневаюсь в этом, поскольку…
Дверь с шумом захлопнулась. Морфад сердито поглядел на дверь и стал мерить шагами отсек. Пройдя раз двадцать взад-вперёд, он вновь опустился на стул и замер. Мозг его тем временем продолжал напряженно работать в поисках удовлетворительного решения.
«Самым острым, самым незаметным и самым эффективным оружием во всей Вселенной является лесть».
Да, Морфад искал сейчас способ одолеть четвероногих воинов, виртуозно владеющих самым грозным во Вселенной оружием. Как победить прирожденных льстецов, давно научившихся вползать в души землян? Как справиться с этими источниками бескорыстной любви, с этими раздувателями человеческой гордости? В течение многих поколений собаки довели свои боевые навыки почти до совершенства. Как защититься от этой опасности, как сдержать и отбить натиск? Попробуй это сделать, если изворотливые твари относятся к тебе, как к богу, всем своим видом подчеркивая, что ты для них — высшее существо! «Да, мой бог. Непременно, мой бог. Только так, как ты скажешь, мой бог».
И всё-таки, как защититься от этой изощренной тактики, как изолировать их ухищрения?
Звёзды ясные! Вот оно, решение! Нужно изолировать не их ухищрения, а самих этих тварей. Поместить их на какую-нибудь никчемную, заброшенную планету, и пусть себе размножаются. Пусть управляют травами и букашками. А для излишне любопытных визитеров с Земли всегда будет готов убедительный ответ. Вы спрашиваете про собак? Как же, они живы и плодятся в своё удовольствие. Мы обеспечили им замечательные условия жизни. Мы отдали им всю Пладамину. Да, целую планету. Если желаете навестить собачек, мы вас туда свозим.
Великолепная идея. Она разрешит все возникшие сложности и не вызовет неодобрения со стороны землян. Вскоре соплеменники по достоинству оценят замысел Морфада. Простое решение, способное навсегда избавить альтаирцев от угрозы собачьего владычества. Ни одна четвероногая тварь не сможет выбраться с Пладамнны. Ну а если кто-то из землян явится в гости вместе с собакой, их сумеют убедить на время оставить своё сокровище в собачьем раю, созданном заботливыми альтаирцами. Вот и пусть собаки правят собаками, пусть сражаются друг с другом хоть лестью, хоть клыками.
Морфад решил не раскрывать свой замысел Хараке. Зачем лишний раз выслушивать насмешки предвзято настроенного капитана? Когда они вернутся домой, он обратится к тем, кто стоит выше Хараки. Даже если власти не до конца поверят ему, они все равно предпримут необходимые меры, памятуя известный принцип: лучше вовремя обезопасить себя, чем потом сожалеть.
В интересах безопасности государственные чиновники будут просто вынуждены отдать собакам Пладамину.
Встав на стул, Морфад посмотрел из иллюминатора на земной космопорт. Внизу стояла внушительная толпа землян, пришедших проводить альтаирский корабль и пожелать новообретенным братьям по разуму счастливого пути. В конце толпы Морфад заметил неказистую собачонку, тащившую на тонкой цепочке какую-то земную женщину. Должно быть, эта бедняжка уверена, что является хозяйкой собаки, хотя на самом деле собачонка тащит ее, куда надо, а женщина покорно следует по пятам.
Морфад достал фотокамеру, заряженную цветной плёнкой, повернул нужные рычажки и прошёл по коридору к открытому люку. Не помешает сделать несколько снимков братьев по разуму, заполонивших пространство вокруг альтаирского корабля. Морфад подошел к самой кромке люка и… Он был готов поклясться, что ещё мгновение назад в коридоре не было этой четвероногой твари, умильно виляющей коротким хвостиком. Но клясться было поздно: Морфад шёл слишком быстро, а потому, споткнувшись о собаку, вылетел прямо в открытый люк, продолжая сжимать в руках фотокамеру. Последнее, что он слышал, был свист ветра и пронзительные крики земных женщин.
— Из-за похорон нам пришлось задержаться на два дня, — сказал Харака. — Теперь необходимо как можно поскорее наверстать упущенное время.
Он замолчал.
— Я очень скорблю по поводу гибели Морфада, — продолжал капитан. — У него был блестящий ум. Какая злая насмешка судьбы, что его голова вдребезги разбилась о поверхность земного космопорта. Одно утешает, что он погиб в результате несчастного случая.
— Дорогой капитан, все могло быть куда хуже, — сказал Кашим. — На месте Морфада могли оказаться вы. Хвала небесам, что этого не случилось.
— Да, я вполне мог оказаться на его месте. — Харака с любопытством поглядел на Кашима. — И ты бы горевал, если бы я погиб?
— Ещё как горевал бы, дорогой капитан. Думаю, ни для кого другого эта потеря не была бы столь тяжелой и невосполнимой, как для меня. Мое уважение к вам и восхищение вами таковы, что…
Он не договорил. По полу кабины мягко застучали лапы. Вскоре в колени капитана уткнулся влажный нос, и на Хараку уставилась пара преданных глаз. Кашим сердито нахмурился.
— Хороший мальчик, — похвалил Харака, почесывая псу уши.
— Мое уважение к вам и восхищение вами, — уже громче повторил Кашим, — таковы, что…
— Хороший мальчик, — снова произнёс Харака.
Он слегка подергал собаку за одно ухо, потом за другое и с наслаждением уставился на виляющий хвостик.
— Как я уже говорил, мое уважение…
— Какой хороший мальчик!
Глухой ко всему остальному, Харака опустил руку пониже и стал чесать собачий подбородок.
Кашим с нескрываемой ненавистью поглядел на «хорошего мальчика». Пес равнодушно скосил на него один глаз. С этого мгновения участь Кашима была предрешена.
Облетев планету, он внимательно осмотрел ее. Без сомнения, эту планету населяли существа с высокоразвитым интеллектом. Доказательством тому были легко узнаваемые с высоты судоверфи, переплетения железнодорожных рельсов в сортировочных пунктах, энергостанции, каменоломни, заводы, шахты, комплексы жилых строений, мосты и ещё немало других свидетельств обитания на планете быстро размножающихся существ, наделенных разумом. Крайне важно было наличие космопортов. Он их насчитал три.
Глядя вниз через небольшой иллюминатор рубки, он понял, что контакт чреват опасностью. За множество столетий освоения человеком космического пространства было открыто более семисот планет, пригодных для жизни. Их обследовали. На всех обитали живые существа. Разумные — на немногих. Но до этого самого мгновения ещё никто не сталкивался со столь высокоразвитой формой жизни.
Он послал бы радиограмму с подробным описанием увиденного, если бы находился в пределах досягаемости пограничного сторожевого поста. Даже теперь ещё не поздно полететь обратно и через семнадцать недель оказаться в зоне, откуда его сигнал будет принят этим постом. Но в таком случае ему придётся искать планету, где он сможет дозаправиться, а ведь сейчас до нее рукой подать. На этой планете, несомненно, было горючее. Быть может, они поделятся с ним.
Сейчас же запаса горючего ему хватит только на то, чтобы совершить посадку и потом вернуться на базу. Э! Синица в руках лучше журавля в небе. Он изменил направление полета, и корабль нырнул в атмосферу чужой планеты, взяв курс на самый большой космопорт из трех.
Казалось, будто они выскочили из-под земли, как это случается у людей, когда на пустынной дороге происходит автокатастрофа.
Аборигены были низкорослы — самые высокие не превышав ли пяти футов. Не будь этого, они походили на него, розовощекого и голубоглазого, не менее, чем монголоиды, обросшие мягкой серой шерстью.
Окружив плотным кольцом космолет, они тараторили, жестикулировали, подталкивали друг друга локтями, о чем-то спорили, пожимали плечами — словом, вели себя как толпа зевак, собравшаяся на краю глубокой темной ямы, из которой доносятся странные звуки. Их поведение было примечательно тем, что ни один из аборигенов не выказал и тени страха, никто даже украдкой не пытался отойти подальше от космолета. Единственное, чего они опасались, — это внезапного выхлопа газов из молчавших сейчас сопел реактивных двигателей.
Он вышел не сразу. Согласно правилу № 1 перед выходом необходимо проверить состав атмосферы чужой планеты. Воздух, которым дышат аборигены, вполне может оказаться для него непригодным.
Анализатору Шрибера требовалось четыре минуты, чтобы сообщить своему повелителю, может ли тот милостиво снизойти до того, чтобы дышать этой смесью.
Выключив анализатор, он открыл входной люк, уселся, свесив ноги, которые теперь свободно болтались в восьмидесяти ярдах от поверхности планеты. С этого удобного наблюдательного пункта он спокойно разглядывал толпу, как человек, который может плюнуть кому-нибудь в физиономию, зная, что на ответный плевок никто не осмелится. Шестое правило дьявологики гласит: чем выше, тем недоступнее. Доказательство: тактическое преимущество чаек перед людьми.
Поскольку те, внизу, были существа разумные, они быстро оценили невыгодность своего положения. Не имея возможности вскарабкаться наверх по полированной поверхности корабля, они практически были не в состоянии добраться до пришельца. Впрочем, они жаждали приблизиться к нему, не имея при этом каких-либо враждебных намерений. Ведь желание тем сильнее, чем меньше возможности его удовлетворить.
Чтобы ещё больше раздразнить их, он повернулся к ним боком, обхватив руками согнутую в колене ногу, и продолжал разглядывать их с видом полного превосходства. А они должны были стоять и пялить на него глаза, рискуя вывихнуть себе шеи.
Чем дольше это продолжалось, тем большее нетерпение проявляли аборигены. Некоторые уже что-то кричали ему скрипучими голосами. Этим он снисходительно улыбался. Другие пытались объясниться с ним жестами. Он отвечал им тоже жестами, что отнюдь не радовало тех, кто поумнее. По какой-то непонятной причине ни одного ученого не заинтересовал вопрос, почему в любом уголке Вселенной одни и те же жесты вызывают у тех, к кому они обращены, только отрицательные эмоции. Те, кто изучал основы дьявологики, проходили курс, известный под названием «Уязвление с помощью жестов». Усвоив его, человек в любой ситуации был способен выразить своё презрительное отношение к любому инопланетянину наиболее обидным для того жестом.
Какое-то время толпа беспокойно шевелилась; аборигены покусывали серую шерсть на пальцах рук, тихо переговаривались и иногда бросали в его сторону злобные взгляды. Они по-прежнему держались вне опасной зоны, похоже, думая, что у существа, разлегшегося у входного люка, может оказаться напарник, который дежурит у пульта управления.
Так продолжалось до тех пор, пока не подъехало несколько неуклюжих громоздких автомашин, из которых высыпали солдаты. Вновь прибывшие, одетые в униформу цвета вывалявшейся в грязи свиньи, были вооружены дубинками и ручными пулеметами. Они построились в три ряда, повинуясь лающим звукам команды, резко повернулись направо и зашагали вперёд. Толпа расступилась, пропуская их.
Они окружили корабль, отрезав его от скопища зевак. Трое офицеров торжественно прошлись по кругу и внимательно все осмотрели, соблюдая, однако, безопасную дистанцию. Потом они вернулись на исходные позиции и, задрав головы, устремили взгляд на инопланетянина.
Старший из трех офицеров похлопал себя по тому месту, где у него, должно быть, находилось сердце, наклонился и постучал рукой по земле, а когда снова поднял глаза на сидевшего высоко над ним гостя, придал своему лицу безмятежно-миролюбивое выражение. С его запрокинутой головы слетела фуражка, и, повернувшись, чтобы ее поднять, он на нее наступил.
Как видно, это маленькое приключение доставило удовольствие тому, кто находился на восемьдесят ярдов выше, — он хихикнул и свесился наружу, чтобы получше рассмотреть неуклюжего офицера. Офицер с покрасневшим под серой шерстью лицом повторил свой призывный жест. На этот раз тот, другой, соизволил его понять. Небрежным кивком он выразил своё согласие и скрылся в корабле. Спустя несколько секунд по поверхности корабля змеей скользнула нейлоновая лестница, и нарушитель спокойствия спустился по ней с ловкостью обезьяны.
Когда он предстал перед ними, солдат и толпу любопытных поразили безволосое лицо, огромное могучее тело и то, что, насколько они могли судить, у него не было никакого оружия. Следовало ожидать, что его внешность окажется необычной. В конце концов, они сами сделали несколько вылазок в космос и видели ещё более диковинные формы жизни. Но какое, спрашивается, живое существо обладает таким высокоразвитым интеллектом, чтобы выстроить космолет, и вместе с тем настолько неразумно, что пренебрегает какими бы то ни было средствами защиты?
Их мышление всегда подчинялось законам логики.
Убогие недоумки.
Офицеры и не пытались завести разговор с этим экспонатом из необозримых просторов космоса. Они не обладали телепатическими способностями, а опыт, приобретенный в космических путешествиях, открыл им одну простую истину: от издаваемых ртом звуков нет никакой пользы, пока та или иная сторона не научится понимать их значение. Поэтому они жестами объяснили ему, что хотят отвезти его в город, где с ним встретятся другие аборигены, более сведущие в вопросах установления контактов. Они прекрасно объяснялись с помощью рук, что естественно для чуть ли не единственных, по их мнению, разумных существ, которым удалось открыть новые миры.
Он согласился на это с высокомерием владыки, который снисходит до общения со своими подданными, он повёл себя так с первой же минуты встречи с аборигенами. Быть может, под влиянием анализатора Шрибера он немного перегибал палку. Когда охранники повели его к грузовикам, толпа расступилась снова. Он прошествовал через образовавшийся проход, одарив всех язвительным жестом № 17 — кивком, которым дал понять, что признает их право на существование и уж как-нибудь вытерпит их примитивный интерес к своей персоне.
Грузовики покатили прочь, оставив позади космолет с открытой дверью и болтающейся в воздухе лестницей. Не осталось незамеченным, что пришелец не принял никаких мер, чтобы помешать им проникнуть внутрь корабля. Пусть, мол, специалисты обыскивают его и беспрепятственно воруют идеи у других мыслящих существ, которые, подобно им самим, проторили дорогу в космос.
Ни один из представителей таких высокоразвитых существ не мог быть столь преступно небрежен. Следовательно, тут и речи не было ни о какой небрежности. Отсюда логический вывод: принцип устройства корабля не стоит того, чтобы его засекречивать, ибо это устройство безнадежно устарело. Или же, напротив, позаимствовать какие-либо идеи невозможно, потому что существа, не достигшие определенного уровня развития, все равно в них не разберутся. За кого он их принимает? Уж они его проучат, тому свидетель сам Кас, владыка преисподней.
Один из младших офицеров влез по лестнице наверх, осмотрел корабль, спустился на землю и доложил, что не обнаружил больше ни одного пришельца; там не было даже ручного лансима и ни крошки съестного. Выходит, незнакомец прибыл сюда один. Эта новость облетела толпу. На аборигенов она не произвела особого впечатления. Вот если б их посетила целая флотилия боевых кораблей с десятью тысячами солдат на борту, такое они бы поняли. Ведь это была бы демонстрация военной мощи, превосходящей их собственную.
Тем временем грузовики покинули территорию космопорта, промчались миль двадцать по сельской местности и въехали в город. Здесь машина, которая шла во главе колонны, отделилась от остальных, свернула к западному предместью и наконец остановилась перед похожим на крепость зданием, окруженным высоченной стеной. Пришелец вылез из машины, и его тут же препроводили в тюремную камеру.
Здесь он тоже повёл себя странно. Ему следовало бы возмутиться: никто ведь ещё не объяснил ему, почему с ним так обошлись. А он вот не возмутился. Полюбовавшись на аккуратно застеленную койку, словно она являла собой предмет роскоши, предоставленный ему в знак признания его полномочий, он, как был — в одежде, в ботинках, — улегся на нее, глубоко, с удовлетворением вздохнул и погрузился в сон. Рядом с его ухом висели часы, и их тиканье заменило ему неумолчное тиканье автопилота, без которого в космосе по-настоящему не заснешь.
В камеру не раз заглядывали охранники, чтобы проверить, не пытается ли он потихоньку отпереть замки или распылить на атомы каким-нибудь своим, неизвестным им способом прутья решетки. Но он все храпел, отрешенный от мира, не подозревая, что тревожный озноб мало-помалу охватывает всю космическую империю.
Он ещё спал, когда пришел Пэрмис, нагруженный книгами с картинками. Пэрмис уселся на стул около кровати и стал терпеливо ждать, пока от соседства со спящим не отяжелели его собственные веки, и он поймал себя на том, что мысленно прикидывает, удобно ли лежать на застеленном ковром полу. Тут он решил, что ему следует либо взяться за работу, либо улечься на пол. И он разбудил спящего, потыкав его в бок пальцем.
Они взялись за книги. «Ах» — это «ахмад» — резвящийся в траве. «Ай» — это «айсид» — запаянный в стекле. «Оом» — это «оом-тук» — найден на Луне. «Ухм» — это «ухмлак» — смешит толпу везде. И так далее.
Прерывая урок только для того, чтобы поесть, они заучивали слова весь день напролет и достигли немалых успехов. Пэрмис был первоклассным педагогом, пришелец — наиспособнейшим учеником, который мгновенно схватывал все и ничего не забывал. В конце этого первого урока они уже могли немного побеседовать, обменяться несколькими простыми фразами.
— Меня зовут Пэрмис. А как зовут вас?
— Уэйн Гилдер.
— Два имени?
— Да.
— А как зовут вас во множественном числе?
— Землянами.
— А мы называем себя вардами.
Из-за недостатка слов разговор на этом закончился, и Пэрмис ушёл. Через девять часов он вернулся в сопровождении некоего Герки, который был помоложе и специализировался на декламации — он бубнил одни и те же слова и фразы до тех пор, пока его слушателю не удавалось повторить их с безукоризненным произношением. Они занимались этим ещё четыре дня с утра и до позднего вечера.
— Вы не пленник.
— Знаю, — сказал Гилдер мягко, но достаточно самоуверенно.
Пэрмис несколько растерялся.
— Откуда вам это известно?
— Вы б не осмелились посадить меня в тюрьму.
— Но почему?
— У вас недостаточно информации обо мне. Поэтому вы обучаете меня своему языку — вам ведь нужно побольше выведать у меня и как можно скорее.
Это было настолько очевидно, что крыть было нечем. Пэрмис пропустил слова Гилдера мимо ушей и промолвил:
— Вначале мне казалось, что нам потребуется девяносто дней, чтобы научить вас говорить бегло. А сейчас похоже, что хватит и двадцати.
— Если б мои соплеменники не отличались необычайной живостью ума, обучение продвигалось бы не так быстро, — заметил Гилдер.
На лице Герки отразилось беспокойство, Пэрмис смущенно заерзал.
— Нам ещё не приходилось обучать вардов, — ехидно добавил Гилдер. — Пока что ни один не пожаловал к нам в гости.
Пэрмис торопливо произнёс:
— Мы должны продолжить наш урок. Одна высокая комиссия хочет задать вам несколько вопросов и ждёт, когда вы научитесь говорить бегло и внятно. Займемся-ка повторением звукосочетания «фс», произношение которого вы ещё до конца не усвоили. Поупражняйтесь на одной весьма трудной фразе. Вслушайтесь, как ее произносит Герка.
— Фсон дис фслимен фсангафс, — нараспев продекламировал Герка, терзая свою нижнюю губу.
— Фусонг дис…
— Фсон, — поправил Герка. — Фсон дис фслимен фсангафс.
— На языке цивилизованных людей это звучит лучше: «Вечерняя сырость гонит прочь комаров». Фусонг…
— Фсон! — настойчиво повторил Герка, стреляя звуками как из рогатки.
Комиссия расположилась в пышно убранном зале с полукруглыми рядами сидений, которые были установлены на десяти ступенях амфитеатра. Присутствовало четыреста аборигенов. По тому, как вокруг них увивались слуги и всякая чиновничья мелюзга, можно было заключить, что здесь собрались самые важные чины.
Так оно и было на самом деле. Четыреста аборигенов представляли политическую и военную власть планеты, возглавлявшей космическую империю из двух десятков солнечных систем и вдвое большего количества обитаемых миров. Совсем недавно они были твёрдо убеждены, что являются чуть ли не творцами Вселенной. А теперь у них на этот счёт возникли кое-какие сомнения.
Когда два охранника ввели Гиддера и усадили его лицом к поднимающимся вверх ступеням амфитеатра, разговоры смолкли. Варды впились глазами в пришельца. Одни смотрели на него с любопытством, другие — с недоверием, некоторые — вызывающе, большинство — с откровенной неприязнью.
Усевшись поудобнее, Гиддер оглядел присутствующих с выражением человека, который, придя в зоопарк, задержался у одной из наиболее вонючих клеток. Иными словами — с легким отвращением. Он потёр указательным пальцем нос и принюхался. Язвительный жест № 22 — им пользовались в присутствии многочисленного собрания инопланетян, облеченных властью, и сейчас он вызвал именно ту реакцию, на которую был рассчитан. С полдюжины наиболее воинственно настроенных аборигенов, рассвирепев, готовы были растерзать его.
Пожилой вард с покрытым шерстью нахмуренным лицом поднялся с места и обратился к Гилдеру, словно продекламировал вызубренную заранее речь:
— Только особи с высокоразвитым интеллектом и мыслящие сугубо логически способны покорить космос. Поскольку не вызывает сомнений, что вы относитесь именно к такой категории живых существ, для вас не составит труда понять нашу позицию. Само ваше присутствие здесь вынуждает нас со всей серьезностью обсудить вопрос о том, какая из взаимоисключающих категорий лучше: сотрудничество или борьба за первенство, мирное соседство или война.
— Ни одному явлению не свойственны две взаимоисключающие крайности, — заявил Гилдер. — Есть черный цвет и есть белый, да вдобавок ещё множество оттенков перехода одного в другой. Есть слово «да» и есть слово «нет», а кроме них, всякие «если», «однако» и «быть может». Вот вам пример: «Отодвинувшись, вы могли бы стать недосягаемыми».
Они, существа с упорядоченным мышлением, без особого удовольствия восприняли то, как он запутал нить их логических рассуждений. Не понравился им и узелок на конце этой нити — последняя фраза, в которой явно крылся какой-то намек. Пожилой абориген ещё больше нахмурился, голос его стал резче.
— Вам следовало бы оценить и своё собственное положение. Вы здесь один, а нас миллионы. И какой бы силой ни обладал каждый представитель вашего племени, лично вы абсолютно беспомощны. Поэтому спрашивать будем мы, а вы — отвечать. Если б мы с вами поменялись местами, было бы наоборот. Такова логика вещей. Вы готовы ответить на наши вопросы?
— Да.
Одних такой ответ явно удивил. Другие же приуныли, не сомневаясь, что, само собой, он скажет только то, что найдет нужным, а остальную информацию утаит.
Опустившись на свой стул, пожилой абориген сделал знак варду, сидевшему слева от него. Тот встал и спросил:
— Где находится ваша базовая планета?
— Сейчас я этого не знаю.
— Не знаете? — Судя по его тону, вард предвидел, что трудности возникнут уже в самом начале допроса, — А как вы сможете вернуться на нее, если вам неизвестно, где она находится?
— Когда я окажусь в радиусе распространения радиоволн ее маяка, я поймаю сигнал и полечу в нужном направлении.
— Но разве, чтобы найти ее, вам недостаточно ваших космических карт?
— Нет.
— Почему?
— Потому что она перемещается в пространстве вне зависимости от какого-нибудь крупного космического тела.
— Вы имеете в виду, что это планета, которая вырвалась за пределы своей солнечной системы?
— Вовсе нет. Это база космолетов-разведчиков. Вы же наверняка знаете, что это такое, не правда ли?
— Нет, не знаю! — рявкнул вард, который вёл допрос. — Объясните.
— Это небольшая искусственная планетка сферической формы. Что-то вроде пограничного сторожевого поста.
Присутствовавшие, пытаясь оценить значение полученной информации, вполголоса заговорили между собой и шумно заерзали.
Абориген с невозмутимым видом продолжал:
— Вы назвали это пограничным сторожевым постом, но ведь такое определение ничего не говорит о координатах вашей родной планеты.
— А вы об этом не спрашивали. Вы спросили о моей базе. Я это слышал собственными ушами.
— Допустим. Так где же находится ваша родная планета?
— Без карты я не могу указать вам ее местоположение. У вас есть карты не обследованных районов космоса?
— О да. — Его противник улыбнулся, с нарочитой торжественностью он достал и развернул карты. — Мы раздобыли их на вашем корабле.
— И правильно сделали, — обрадованно сказал Гилдер, отчего у всех вытянулись лица. Встав со стула, он приблизился к картам, ткнул пальцем в ту, что лежала сверху, и воскликнул: — Вот она, добрая старушка Земля! — после чего вернулся на место.
Вард посмотрел на указанную точку на карте, потом окинул взглядом присутствующих, собрался было что-то сказать, но передумал и промолчал. Достав авторучку, он сделал на карте пометку.
— Планета, которую вы называете Землей, — это она основала вашу империю и является ее центром?
— Да.
— И на ней возник ваш род?
— Да.
— А сколько таких, как вы? — твердым голосом продолжал вард.
— Этого никто не знает.
— Разве вы не ведете счёт себе подобным?
— Когда-то давным-давно мы этим занимались. А в настоящее время мы слишком рассредоточены, нас разбросало по всей Вселенной. — Гилдер призадумался и добавил: — Впрочем, могу вам сообщить, что четыре миллиарда моих соплеменников обосновались на трех планетах нашей солнечной системы. А сколько их за ее пределами — это загадка. Нас можно разделить на две группы. Одна — это пустившие корни в родной почве, другая — оторвавшиеся от нее, и сколько этих последних — сосчитать невозможно. Да они сами бы воспрепятствовали такому подсчету: а вдруг кому-нибудь придет в голову заставить их платить налог. В итоге получается четыре миллиарда плюс неизвестное число.
— Это нам ничего не говорит, — возразил вард. — Мы же не знаем число, которое следует приплюсовать.
— Мы тоже, — сказал Гилдер. — Порой нас эта неизвестность просто пугает. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Если по сей день это дополнительное число лишь иногда вызываю страх, сейчас самое время прийти от него в ужас.
Ещё больше нахмурившись, вард сформулировал вопрос иначе:
— Вы сказали, что какая-то часть ваших соплеменников обитает в других солнечных системах. Сколько планет они освоили?
— По последним статистическим данным, семьсот четырнадцать. Но эти сведения уже устарели. Пока готовят очередной доклад, таких планет становится на восемь-десять больше.
— И вы полностью освоили такое огромное количество планет?
— А разве какую-нибудь планету можно освоить полностью? Да мы ещё не добрались до ядра своей собственной, и сомневаюсь, что нам это когда-нибудь удастся. — Гилдер пожал плечами и закончил свою мысль: — Нет, мы просто разгуливаем по поверхности этих планет и слегка их при этом общипываем.
— Вы хотите сказать, что ведете на них разработки полезных ископаемых?
— Да, если такая формулировка вас больше устраивает.
— А случалось, что аборигены оказывали вам сопротивление?
— Очень незначительное, друг мой, очень незначительное.
— И что вы в таких случаях предпринимали?
— Это зависело от обстоятельств. На одних аборигенов мы просто не обращали внимания, других наказывали, третьих просвещали.
— Просвещали? — недоуменно переспросил вард.
— То есть прививали им наше мировоззрение.
Какой-то пузатый субъект, сидевший в третьем ряду, не выдержал и вскочил на ноги.
— Вы надеетесь, что и мы будем смотреть на вещи вашими глазами? — раздраженно спросил он.
— Ну, не сразу, конечно, — ответил Гилдер.
— Может, вы считаете, что мы несло…
Пожилой абориген, который выступал первым, поднялся с места и заявил:
— Либо мы будем вести допрос по всем правилам логики, либо откажемся от него вообще. Он должен идти без отступлений: пока кто-нибудь один задает вопросы, другие не вмешиваются. — Он властно кивнул варду, который держал при себе карты: — Продолжайте, Тормин.
И Тормин продолжил допрос, затянувшийся на целых два часа. Видимо, он был экспертом-астрономом, так как все его вопросы в той или иной степени имели отношение к этой области науки. Гилдер охотно ответил на часть вопросов, а что касается остальных — сослался на свою некомпетентность.
Наконец Тормин сел и с глубокомысленным видом погрузился в изучение сделанных им пометок в блокноте. Теперь вопросы стал задавать вард по имени Грасуд, который за последние полчаса прямо-таки извертелся от нетерпения.
— Является ли ваш корабль новейшей моделью космолетов такого класса?
— Нет.
— Есть более усовершенствованные?
— Да.
— Намного ли они лучше?
— Откуда я знаю? Мне ведь ещё не поручали пилотировать такой космолет.
— Не странно ли, — многозначительно проговорил Грасуд, — что нашу планету обнаружил космолет устаревшей конструкции, а не более современный?
— Нисколько. Это чистая случайность. Так сложилось, что я полетел сюда, а другие разведчики — кто на старых, кто на новых кораблях — отправились по другим маршрутам. Сколько направлений в глубинах космоса? Сколько радиусов может быть у сферического тела?
— Поскольку я не математик, мне…
— Будь вы математиком, — перебил его Гилдер, — вам было бы известно, что их число выражается цифрой 2
Сбитый с толку Грасуд попытался было вникнуть в смысл сказанного, но сразу же сдался и спросил:
— Значит, этим числом определяется количество ваших кораблей-разведчиков?
— Нет. Нам ни к чему проводить разведку во всех направлениях. Эти корабли отправляются только к тем звездам, которые нам видны.
— А разве звёзды не везде?
— Разумеется, везде, если рассматривать этот вопрос без учета расстояния до них. Разведчиков посылают в самые близкие, ещё не исследованные солнечные системы, тем самым сокращая до минимума число холостых полетов.
— Вы уклоняетесь от темы, — сказал Грасуд. — Сколько таких кораблей, как ваш, совершают сейчас разведывательные полеты?
— Двадцать.
— Двадцать? — Он притворился, будто утратил интерес к этому вопросу. — И только-то?
— А что, этого недостаточно? До каких же пор, по-вашему, можно использовать устаревшие модели?
— Я спрашиваю не о космолетах устаревшей конструкции. Сколько у вас действующих разведывательных кораблей вообще?
— Честно говоря, не знаю. И сомневаюсь, знает ли это кто-нибудь другой из моих соплеменников. Помимо самой Земли, у которой свои флотилии, разведывательные экспедиции в космос снаряжают и некоторые из наиболее технически развитых колоний. Более того, два-три других вида разумных существ кое-чему у нас научились и, вдохновившись нашим примером, начали осваивать космическое пространство. Поэтому подсчитать количество космолетов для нас теперь так же невозможно, как произвести перепись себе подобных.
Ни словом не возразив Гиддеру, Грасуд продолжал:
— По нашим меркам, ваш корабль не так уж велик. У вас, несомненно, есть и побольше. — Он наклонился вперёд и пристально посмотрел на Гилдера. — Какова величина вашего самого большого космолета, если его сравнить с тем, на котором вы прилетели сюда?
— Самый большой из тех, что я видел, — это линейный космолет «Ланс». Его масса в сорок раз превышает массу моего корабля.
— Какова численность живой силы на борту?
— Членов экипажа — свыше шестисот, но в случае необходимости этот корабль может вместить втрое большее число моих соплеменников.
— Итак, вам точно известно, что существует как минимум один космолет, который при критических обстоятельствах может взять на борт около двух тысяч ваших соплеменников, верно?
— Да.
Присутствующие снова заерзали, раздался гул приглушенных голосов. Не обращая внимания на этот шум, Грасуд, внешне полный решимости во что бы то ни стало выудить самые подробные сведения, продолжал допрос.
— А есть у вас ещё корабли такого же размера?
— Да.
— Сколько?
— К сожалению, не знаю. Если б знал, я бы сказал.
— Может, у вас даже есть космолеты размером и побольше?
— Вполне вероятно, — не стал отрицать Гилдер. — Но если такие есть, я ещё ни одного не видел. Впрочем, это ничего не значит. Сколько бы ты ни прожил, а всего не увидишь. Если вы пересчитаете предметы, которые у вас перед глазами, прибавите количество тех, что вы уже видели, то останется какое-то число предметов, которые вам ещё предстоит увидеть. И если на осмотр каждого из них вы потратите по секунде, потребуется…
— Меня это не интересует! — рявкнул Грасуд, боясь запутаться в непривычных для его мышления доводах пришельца.
— И напрасно, — сказал Гилдер. — Ведь если от бесконечного числа отнять сколько-то миллионов, останется все то же бесконечное число. Следовательно, вы можете отнять от целого какую-то часть, а целое не станет меньше. Получается, что один пирог можно съесть дважды. Разве нет?
Грасуд шлепнулся на своё сиденье и с выражением крайнего недовольства обратился к престарелому варду:
— Я хочу получить конкретные сведения, а не выслушивать громогласное опровержение основных правил логики. Его болтовня нарушает стройный ход моих мыслей. Пусть им займется Шахдинг.
Осторожно поднявшись со стула, Шахдинг начал расспрашивать о разных видах оружия, которым располагают земляне, и способах обращения с ним. В своем допросе он твёрдо держался одной линии, чтобы у землянина не возникло соблазна увести его в сторону от основной темы. Задавая вопросы, он проявил хитрость и проницательность. Гилдер отвечал свободно, без запинки, и выложил все, что мог.
— Выходит, — сказал Шахдинг, подводя итог допросу, — вы отдаете предпочтение силовым полям, неким лучам, парализующим центральную нервную систему, бактериологической войне, демонстрации военной мощи и бесконечным переговорам с целью убедить противника принять ваши условия. Поскольку вы в столь значительной степени пренебрегаете баллистикой, эта наука у вас наверняка отстаёт в развитии.
— Да она и не могла бы развиться, — сказал Гилдер. — Поэтому мы перестали ею заниматься. По той же причине мы в своё время прекратили возню с луками и стрелами. Ни один разовый удар не может превзойти непрерывное и длительное воздействие. — И, словно с некоторым запозданием ему в голову пришла ещё одна мысль, добавил: — Во всяком случае, можно доказать, что никакая пуля не попадает в бегущего.
— Чушь! — воскликнул Шахдинг, который сам некогда дважды сумел увернуться от пуль.
— Когда пуля достигнет точки, в которой находился бегущий в момент выстрела, тот уже будет далеко впереди, — сказал Гилдер. — В этом случае пуле нужно преодолеть это дополнительное расстояние, но окажется, что там его нет — он уже убежал дальше. Она покрывает и это расстояние — и вновь его не находит. Так оно и продолжается.
— Но ведь пуля постепенно теряет пробивную силу и перестает отвечать своему назначению, — ехидно заметил Шахдинг.
— На любое расстояние, которое преодолевает пуля, уходит определенный, пусть очень малый, отрезок времени, — разъяснял Гилдер. — И даже если делить частицу времени на все уменьшающиеся доли, все равно в результате получится не ноль, а бесконечный ряд небольших отрезков времени, составляющий в сумме бесконечный временной период. Подсчитайте-ка сами, и вы поймете, что пуля не попадет в бегущего, потому что не сможет его настигнуть.
Судя по реакции присутствующих, им до сих пор никогда не приходилось выслушивать такие доводы или самим додуматься до чего-либо подобного. Однако ни один из них не был настолько глуп, чтобы принять это утверждение за непреложный факт. Все были достаточно сообразительны и распознали в нем логическое или псевдологическое отрицание само собой разумеющегося и легко доказуемого явления.
Они сразу же стали искать слабое место в этом чуждом для них рассуждении пришельца и, обсуждая между собой этот вопрос, так расшумелись, что Шахдинг был вынужден молча ждать, пока они утихнут. Сидевшие в первом ряду амфитеатра вскочили со своих мест, опустились на колени и принялись чертить на полу диаграммы, все больше распаляясь и надрывая голоса до хрипа. Нескольких вардов в последнем, верхнем, ряду амфитеатра, казалось, вот-вот хватит удар.
Наконец пожилой вард, Шахдинг и ещё двое одновременно проревели:
— Молчать!!!
Члены следственной комиссии неохотно расселись по своим местам, продолжая что-то бормотать себе под нос, жестикулировать и показывать друг другу листки бумаги с набросками схем. Шахдинг гневно взглянул на Гилдера и открыл было рот, чтобы продолжить допрос. Опередив его, Гилдер небрежно произнёс:
— Это кажется глупостью, не так ли? Но ведь может произойти все, что угодно, абсолютно все. К примеру, особь мужского пола может жениться на сестре своей вдовы.
— Нет, не может, — заявил Шахдинг, чувствуя, что в состоянии опровергнуть это, особо не мудрствуя. — Чтобы жена стала вдовой, муж должен умереть.
— Представьте себе, что особь мужского пола женится на особи женского пола, и та вскоре умирает. Тогда он женится на ее сестре и умирает сам. Разве его первая жена не является в этом случае сестрой его вдовы?
— Я здесь не для того, чтобы своими хитросплетениями меня дурачил пришелец с чуждым для нас образом мышления! — выкрикнул Шахдинг. Он решительно опустился на свой стул и чуть погодя, немного успокоившись, сказал сидевшему рядом с ним варду: — Ладно, Кадина, теперь будьте любезны, займитесь им вы.
С выражением полной уверенности в себе Кадина встал и окинул властным взглядом окружающих. Ростом он был выше других вардов, одет в мундир с темно-красного цвета отделкой на рукавах. Впервые за последние полчаса все умолкли.
Удовлетворенный впечатлением, которое он произвел, Кадина повернулся к Гилдеру и заговорил; голос у него был ниже тоном и не такой скрипучий, как у тех, кто беседовал с Гиддером до него.
— Кроме кое-каких маловажных проблем, которых вы, забавы ради, коснулись и тем самым поставили в тупик моих соотечественников, — вкрадчиво начал он, — вы, не увиливая и не колеблясь, ответили на наши вопросы. Вы снабдили нас обильной информацией, весьма полезной с точки зрения военных специалистов.
— Я рад, что вы оценили это, — сказал Гилдер.
— О да, мы это ценим. И даже очень. — В улыбке Калины было что-то зловещее. — Однако есть один вопрос, в который не мешало бы внести ясность.
— Какой же?
— Если б все было наоборот, если б какой-нибудь разведчик-вард подвергся перекрестному допросу перед собранием ваших соплеменников и так же охотно, как вы, сообщил разного рода сведения… — Кадина не закончил фразу, взгляд его стал жестким, и он прорычал: — В этом случае мы б сочли, что он предал свой народ, и приговорили бы его к смертной казни.
— Как же мне повезло, что я не вард, — сказал Гилдер.
— Рано радуетесь, — отрезал Кацина. — Смертный приговор ничего не значит только для тех, кому он уже вынесен.
— Куда вы клоните?
— Я вот думаю, а не совершили ли вы там, у себя, тягчайшее преступление и потому ищете у нас убежища? Впрочем, возможно, что вы сбежали по какой-нибудь другой причине, но, как бы там ни было, вы без малейшего колебания предали своих соплеменников. — На его лице появилась все та же зловещая улыбка. — И всё-таки приятно было бы узнать, почему вы ответили на наши вопросы.
— Все очень просто, — сказал Гилдер, в свою очередь улыбнувшись, но так, что Кадине эта улыбка не очень-то понравилась. — Дело в том, что я неисправимый лжец.
И, сказав это, он встал и смело пошёл к выходу. Охранники проводили его в камеру.
Он провел в ней три дня, съедая регулярно приносимую ему пищу с раздражающим аборигенов удовольствием, развлекал себя, записывая какие-то цифры в маленький блокнот, и, казалось, так же наслаждался жизнью, как легендарный разведчик космоса по имени Ларри. На исходе третьего дня ему нанёс визит какой-то незнакомый вард.
— Меня зовут Булак. Быть может, вы помните меня. В том зале, где вы отвечали на вопросы комиссии, я сидел в конце второго ряда.
— Там присутствовало четыреста ваших соплеменников, — сказал Гилдер. — Я не могу помнить каждого, — Он подвинул варду стул. — Впрочем, это не имеет значения. Присаживайтесь и поднимите для удобства ноги, если внутри этих ваших странных ботинок вообще есть ноги. Чем могу быть вам полезен?
— Сам не знаю.
— Но ведь что-то побудило вас прийти ко мне, не так ли?
Булак был сама печаль.
— Я бегу от тумана.
— Какого тумана?
— Того, который вы здесь напустили. — Он поскреб волосатое ухо, внимательно осмотрел пальцы и уставился на стену, — Главной целью комиссии было определить уровень вашего интеллекта. От этого, и только от этого, зависит наше отношение к контакту с другими завоевателями космоса.
— Я сделал все, чтобы помочь вам, разве нет?
— Помочь? — эхом отозвался Булак, как бы повторяя какое-то новое и непонятное для него слово. — Помочь? И вы называете это помощью? На самом-то деле допрос должен был выявить, шагнула ли ваша логика вперёд по сравнению с нашей и можно ли вывести из ваших посылок более совершенные умозаключения.
— Ну и как?
— Кончилось тем, что вы попрали все законы логики. Оказывается, пуля не может никого убить! Прошло уже три дня, а пятьдесят членов комиссии все ещё не пришли по этому поводу к единому мнению, а сегодня утром один из спорящих доказал, что никто не может подняться по приставной лестнице. Друзья перессорились, родственники начинают ненавидеть друг друга. Состояние остальных трехсот пятидесяти членов комиссии немногим лучше.
— А их-то что тревожит? — поинтересовался Гилдер.
— Они спорят о том, что есть истина, и едва удерживаются, чтобы не пустить в ход кулаки, — сказал Булак таким тоном, будто был вынужден упомянуть о чем-то непристойном, — По вашим словам, вы — неисправимый лжец. Отсюда следует, что само это заявление — ложь. Тогда выходит, что вы не являетесь неисправимым лжецом. Вывод: вы можете быть неисправимым лжецом, только не будучи им. И ещё — вы можете быть неисправимым лжецом только в том случае, если вы неисправимы.
— Плохо дело, — посочувствовал Гилдер.
— Чем дальше, тем хуже, — продолжал Булак, — потому что если вы и вправду неисправимый лжец — с позиции логики это заявление само себя опровергает, — то все сведения, которые вы нам сообщали, не стоят и мешка с гнилым зерном. Если же вы на допросе говорили правду, то ваше последнее утверждение, что вы лжец, тоже должно соответствовать истине. Но если вы неисправимый лжец, то все, что вы нам сказали, — ложь.
— Вздохните-ка поглубже, — посоветовал Гилдер.
— Однако, — продолжал Булак, сделав глубокий вздох, — поскольку ваше последнее заявление лживо, все остальное, сказанное вами, может оказаться правдой. — В глазах его появилось безумное выражение, и он принялся размахивать руками. — Но из-за того, что вы признаете себя неисправимым, ни одну вашу фразу нельзя счесть ни ложной, ни правдивой, потому что тщательный анализ выявляет неразрешимое противоречие, которое…
— Успокойтесь, — сказал Гилдер, похлопав его по плечу, — ведь это же естественно, когда стоящий на более высокой ступени развития приводит в замешательство того, кто ещё не достиг этого уровня. Беда в том, что вы пока недостаточно развиты и мыслите несколько примитивно, — Он поколебался и таким тоном, будто решился высказать смелое предположение, добавил: — Честно говоря, меня не удивит, если я узнаю, что до сих пор вы мыслите логически.
— Во имя Великого Солнца! — воскликнул Булак. — А как ещё мы можем мыслить?
— Как мы, — ответил Гилдер. — Когда ваш интеллект для этого созреет.
Он дважды обошел вдоль стен свою камеру и задумчиво произнёс, словно эта мысль только что пришла ему в голову:
— Кстати, в настоящее время вам не удалось бы разобраться в проблеме: «Почему это мышь, когда вертится волчком».
— Почему это мышь, когда вертится волчком? — как попугай повторил Булак, и у него отвисла челюсть.
— Или возьмем задачу полегче, которую на Земле может решить любой ребёнок.
— Какую же?
— Общеизвестно, что островом называется часть суши, со всех сторон окруженная водой.
— Совершенно верно.
— А теперь представим себе, что все Северное полушарие планеты занято сушей, а все Южное — водой. Является ли Северное полушарие островом, а Южное — океаном?
Булак минут пять размышлял над этим. Потом на листке бумаги нарисовал круг, разделил его пополам, заштриховал одну из половин и несколько минут рассматривал свой рисунок, после чего сунул эту бумагу в карман и встал.
— Некоторые из нас с удовольствием перерезали бы вам глотку, если б не опасались, что ваши соплеменники, возможно, точно знают, где вы находитесь, и способны за это покарать. Остальные охотно дали бы вам улететь и проводили бы вас с почестями, если б не боязнь уронить себя в глазах существ с более низким уровнем интеллекта.
— Рано или поздно им всё-таки придётся принять какое-либо определённое решение, — заметил Гилдер, внешне не выказав никакого интереса к тому, какая из сторон возьмет верх в этом споре.
— А за это время, — с подавленным видом продолжал Булак, — мы осмотрели ваш космолет, который может быть космолетом устаревшей конструкции или новейшей — в зависимости от того, солгали вы или сказали правду. Мы имеем доступ ко всему, кроме двигателей и дистанционного управления, ко всему, кроме самого главного. Чтобы определить, превосходят ли они по своим параметрам наши двигатели и нашу систему дистанционного управления, нам пришлось бы разобрать ваш корабль на части, а значит, разрушить его и сделать вас пленником.
— Что же вас останавливает?
— То, что ваш прилет может быть провокацией. Если ваши соплеменники обладают значительной военной мощью и хотят развязать с нами войну, им нужен предлог. А наше дурное к вам отношение как раз и явится таким предлогом. Той искрой, которая взорвет бочку с порохом. — Он безнадежно махнул рукой. — Что можно предпринять, если приходится работать в потемках?
— Можно попробовать решить вопрос, сохранит ли зеленый лист свой цвет в беспросветном мраке.
— С меня достаточно, — заявил Булак и пошёл к двери. — Более чем достаточно. Остров или океан, а? Да не все ли равно? Пойду-ка я к Мордэфе.
С этими словами он удалился, беспокойно шевеля пальцами, а на его покрытом шерстью лице содрогался каждый волосок. После его ухода двое охранников боязливо заглянули в камеру сквозь решетку. У них был такой вид, будто им поручили присматривать за опасным маньяком.
Мордэфе пришел к нему на следующий день после полудня. Это был пожилой, тощий и какой-то очень уж морщинистый вард с не соответствующими его внешности живыми молодыми глазами. Усевшись, он внимательно оглядел Гилдера и спокойно заговорил, взвешивая каждое слово.
— Исходя из того, что доходило до моих ушей, я вывел основной закон, касающийся живых существ, которые, по нашим представлениям, наделены разумом.
— Вы его вывели умозрительно?
— А как же иначе? У меня нет другой возможности. Все живые существа, которых нам пока что удалось обнаружить на других планетах, не являются по-настоящему разумными. Некоторые из них кажутся таковыми, но это только видимость. Что касается вас, то вы, безусловно, обладаете таким запасом знаний, который, быть может, рано или поздно накопим и мы, но это время пока не пришло. И если вдуматься, нам ещё повезло, раз мы сознаем, что контакт с вами — дело крайне рискованное. Не предскажешь, чем он может обернуться.
— В чем же суть этого закона?
— В том, что правящая верхушка в любых подобных нашему обществах в большинстве случаев состоит из властолюбцев, а не специалистов в той или иной области.
— Неужели?
— К сожалению, это так. Места в правительстве захватывают алчущие власти; они не достаются тем, кого интересуют иные проблемы. — Он немного помолчал, — Однако из этого не следует, что нами правят дураки. Как организаторы масс, они достаточно умны, но при всем при том слишком невежественны за пределами этого узкого поля деятельности. Слабое место власти в том, что неуважение к ней ее обессиливает. Стоит раструбить о невежестве правителей, и их голос будет едва слышен.
— Хм! — Гилдер смотрел на него с возрастающим уважением. — Из всех, с кем я здесь общался, вы первый, кто видит дальше собственного носа.
— Благодарю, — сказал Мордэфе. — Так вот, сам факт, что вы рискнули посадить здесь свой корабль, на котором, кроме вас, никого не было, а позже вконец заморочили головы нашим высокопоставленным деятелям, — сам этот факт указывает на то, что ваши соплеменники разработали методику поведения в подобной ситуации с учетом комплекса возможных случайностей или даже целую серию таких методик, каждая из которых применяется в зависимости от обстоятельств.
— Давайте дальше! — нетерпеливо воскликнул Гилдер.
— Такие методики разрабатываются, скорей всего, на основе практики, а не теоретических выкладок, — продолжал Мордэфе. — Иными словами, они — результат огромного опыта, многочисленных исправленных и учтенных ошибок, испытаний на пригодность для тех или иных условий, настойчивых попыток добиться максимального успеха при минимальных затратах сил. — Он взглянул на своего собеседника. — Ну как, прав я или нет?
— Пока придраться не к чему.
— К настоящему времени нам удалось прочно утвердить стою власть на сорока двух планетах, причём без особых трудностей, если не считать стычек с примитивными формами жизни. Однако мы можем обнаружить равного нам по силе врага на сорок третьей планете, когда она будет открыта. Кто знает? Так вот, ради того, чтобы обосновать одну идею, давайте допустим, что разумные существа заселяют одну из сорока трех обитаемых планет.
— А что нам даст эта посылка? — живо спросил Гилдер.
— Лично я полагаю, — задумчиво проговорил Мордэфе, — что для разработки правильных методик общения с разумными существами, обитающими в любой точке Вселенной, необходим опыт, который можно приобрести лишь в результате контакта по крайней мере с шестью их разновидностями. Отсюда следует, что ваши соплеменники открыли и обследовали не менее двухсот пятидесяти планет. И это по скромному подсчету. Истинное же их число вполне может соответствовать тому, которое вы назвали.
— Так, значит, я не являюсь неисправимым лжецом? — улыбнувшись, спросил Гилдер.
— Это несущественно, и наши правители, если будут ещё какое-то время в здравом рассудке, придут к такому же выводу. Быть может, вы в своих интересах несколько исказили кое-какие факты и кое-что преувеличили. Если так, не в нашей власти это изменить. Вдобавок это все равно не повлияет на истинное положение вещей, а именно: совершенно очевидно, что вы намного опередили нас в области освоения космоса. Отсюда следует, что ваш род старше нашего, обладает более развитым интеллектом и превосходит нас численно.
— Звучит достаточно логично, — признал Гилдер.
— Пощадите! — взмолился Мордэфе. — Если вы загоните меня в тупик какими-нибудь ложными выводами, я не успокоюсь, пока из него не выберусь. А это не пойдет на пользу ни вам, ни мне.
— Вот как! Значит, вы намерены сделать что-то полезное для меня?
— Кто-то же должен наконец принять то или иное решение, если ясно, что правительство на это неспособно. Я собираюсь посоветовать им освободить вас и отпустить на все четыре стороны, пожелав вам всех благ.
— Вы считаете, что они прислушаются к вашему совету?
— Разумеется. И вам это известно — вы же рассчитываете именно на такой исход. — Мордэфе бросил на Гилдера проницательный взгляд. — Они ухватятся за мое предложение, чтобы вернуть чувство собственного достоинства. Если все обойдется благополучно, они присвоят себе честь такого мудрого решения. Если же нет — вся вина падет на мою голову. — Он задумался, затем с искренним любопытством спросил: — А вам случалось наблюдать подобный расклад где-нибудь ещё, у других разумных существ?
— Везде одно и то же, — заверил его Гилдер. — И у всех всегда находится свой Мордэфе, который улаживает дело таким же образом, как вы. Власть имущие и козлы отпущения шагают рука об руку, как супружеские пары.
— Хотел бы я когда-нибудь встретиться со своим двойником-инопланетянином. — Встав со стула, Мордэфе пошёл к двери. — Если б я сегодня не посетил вас, как долго могли бы вы с вашей сложной психологической структурой пребывать в ожидании, не впадая в депрессию?
— До тех пор, пока в это дело не вмешался бы кто-нибудь другой вроде вас. Если никто не берет на себя эту роль добровольно, великие мира сего теряют терпение и кому-нибудь ее навязывают из среды себе подобных. Власть существует за счёт пожирания собственных внутренностей.
— Это уже похоже на парадокс, — с легким укором заметил Мордэфе и ушёл.
Гилдер стоял, глядя сквозь решетку, которая закрывала верхнюю половину двери. Два охранника, прислонившись к стене напротив его камеры, не спускали с него глаз.
Обращаясь к ним, он произнёс шутливо-добродушным тоном:
— Ни у какой кошки нет восьми хвостов. У любой кошки на один хвост больше, чем у кошки несуществующей. Поэтому у каждой из них по девять хвостов.
Охранники сердито насупились.
К космолету он прибыл в сопровождении внушительного эскорта. Зрелище было впечатляющее: присутствовали все четыреста членов правительственной комиссии, около ста из них были в роскошных парадных мундирах, остальные — в своих лучших праздничных одеяниях. Вооруженный конвой под лай команды прожонглировал винтовками. Кадина елейным голосом произнёс речь, заверив Гилдера в братской любви и яркими красками расписав, какое их всех ждёт лучезарное будущее. Кто-то преподнес ему букет дурно пахнущих растений, и Гилдер про себя отметил, что люди и варды воспринимают один и тот же запах по-разному.
Поднявшись по нейлоновой лестнице на корабль, он посмотрел вниз с высоты в восемьдесят ярдов. Кадина все ещё махал ему на прощанье рукой. Гилдер высморкался в носовой платок — язвительный жест № 9, задраил люк и уселся в кресло перед пультом управления.
Из сопел с глухим рокотом вырвалось пламя. Струя пара, ударив в землю, осыпала толпу сопровождающих комьями грязи. Это получилось случайно, не по инструкции. «А жаль, — подумал он. — В инструкции должно быть предусмотрено все. Такого рода вещи мы обязаны систематизировать. Грязевой ливень необходимо упомянуть в разделе, посвященном прощанию космонавта с аборигенами».
Корабль с ревом взмыл в небо, оставив позади планету вардов. Когда космолет вырвался из гравитационного поля этой солнечной системы, Гилдер взял курс на тот сектор, где можно было поймать волну радиомаяка, и включил автопилот.
Какое-то время он неподвижно сидел, вперив взгляд в усыпанную блестками звезд непроглядную тьму. Потом сделал запись в бортовом журнале.
«Куб К-49, сектор 10, солнце класса Д7, третья планета. Название — Вард. Аборигены именуют себя вардами; уровень интеллекта по космической шкале — ВВ; осваивают космос, имеют колонии на сорока двух планетах. Примечание: до некоторой степени укрощены».
Он взглянул на свою маленькую полку с книгами, прикрепленную к стальной переборке. Не хватало двух томов. Варды украли книги, в которых было много всевозможных иллюстраций и диаграмм. Остальные они не тронули — у них ведь не было Розеттского камня, который помог бы им расшифровать текст. Они и не прикоснулись к стоявшей на самом виду книге, озаглавленной: «Дьявологика — наука об одурачивании существ, наделенных разумом».
Вздохнув, Гилдер вынул из ящика лист бумаги и в сотый, двухсотый, а может, и в трехсотый раз попытался вывести некую формулу с числом «Алеф», в которой оно было бы больше А, но меньше С. Он так взъерошил себе пальцами волосы, что вскоре они уже торчали вихрами во все стороны, а сам он, того не ведая, не очень-то походил на человека с уравновешенной психикой.
Он был один во тьме — и никого больше. Ни голоса, ни шепота. Ни прикосновения руки. Ни тепла другого сердца. Кромешный мрак. Одиночество.
Заточение навечно во тьму, молчание и безучастность. Кара. Тюрьма без приговора. Наказание без преступления.
И нет надежды на помощь и спасение извне. Нет жалости или симпатии в другой душе, в другом сердце. Нет дверей, которые можно было бы отворить, нет замков, которые можно было бы отпереть, нет запоров, которые можно было сорвать. Лишь мрачная, траурная ночь, в которой ищи не ищи — не найдешь ничего.
Взмахни направо — и уткнешься в ничто. Взмахни налево — и встретишь пустоту, полную и абсолютную. Ступи во тьму, словно слепец, и не будет ни пола, ни стен, ни эха шагов; ничего, способного указать путь.
Лишь одно он воспринимал — себя.
А раз единственные доступные средства и силы лежали внутри, значит, он сам должен стать инструментом своего спасения.
Как?
Всякая задача имеет решение. Этим постулатом живёт наука. Он был настоящим ученым и потому не мог не принять вызова своим способностям. Пытками ему служили скука, одиночество, духовная и физическая стерильность. Их невозможно терпеть. Простейший выход — воображение. И, сидя в смирительной рубашке, можно вырваться из материальной западни в мир собственных фантазий.
Но фантазий недостаточно. Они нереальны и слишком быстротечны. Свобода должна быть перманентной и истинной. Значит, он должен превратить мечтания в строгую реальность, настолько яркую и достоверную, чтобы она существовала и самопродлевалась.
И так он сидел в великой тьме и бился над задачей. Часов не было, и не было календаря, чтобы отметить длительность мысли. Не было ничего, кроме ожесточенной работы мозга. И одного тезиса: всякая задача имеет решение.
Решение нашлось случайно и сулило спасение от вечной ночи. Оно обещало друзей, приключения, веселье, тепло, любовь, звуки голосов, прикосновения рук.
План никак нельзя было назвать элементарным. Напротив, он был невообразимо сложен. Иначе — быстро возвращение в тишину, молчание, в горький мрак.
Адская работа. Нужно продумать миллион аспектов и проанализировать влияние друг на друга всех побочных эффектов. А потом предстояло справиться ещё с одним миллионом, и ещё, и ещё…
Он создал обширнейшую грезу, мечтание неизмеримой сложности, конкретное и воплотимое до последней точки и запятой. И там он снова будет жить. Но не как прежняя личность — он собирался рассеяться на бесчисленные части, на великое множество форм бороться со своей конкретной средой. И он обострит и ожесточит борьбу до предела, наделяя свои формы невежеством, но давая способности, заставляя всему учиться заново. Он посеет вражду между ними и утвердит правила игры. Тех, кто соблюдает правила, назовут хорошими. Остальных — плохими. И будут бесконечные мелкие конфликты внутри одного большого.
Наступила пора перестать быть личностью как целое, а разделиться и воплотиться в бесчисленные частицы бытия. Тогда эти частицы смогут стремиться к единению и целостности. Но сперва из фантазии нужно сделать реальность.
Время настало. Эксперимент должен начаться.
Наклонившись вперёд, он устремил взгляд во тьму и произнёс:
— Да будет свет.
И стал свет.
В тот день, отпустив секретаршу после обеда, доктор Блейн был вынужден выйти к посетителю лично. Мысленно выругав Тома Мерсера, служившего у него мастером на все руки, который где-то запропастился, он завернул кран бюретки, осторожно поддел пробирку с нейтрализованной жидкостью и отнес ее на полку.
Поспешно сунув складной шпатель в карман пиджака, доктор Блейн потёр руки и бегло оглядел свою небольшую лабораторию. И только после этого, худой и долговязый, двинулся к двери в приемную.
Визитер, развалившись, сидел в кресле. Доктора Блейна поразил трупный цвет лица клиента, его глаза дохлой рыбы, испещренная пятнами кожа, мертвенно-бледные и отекшие руки. По своей элегантности его одежда ничем не отличалась от напяленного на чучело мешка.
Блейн отнес этот крайне непрезентабельный вид на счёт злокачественной язвы, хотя и не исключил, что перед ним просто преисполненный надежд представитель страховой компании, тут же решив, что ни за что на свете не подпишет с этим типом ни одного документа, что бы тот ни предлагал. Но кто бы он ни был, решил доктор, все равно выражение его лица было абсолютно ненормальным. При виде этого страшилища по спине Блейна непроизвольно пробежал холодок.
— Надеюсь, вы и есть доктор Блейн, — произнёс посетитель, не меняя позы. От этого странно булькающего, тягучего и противоестественного голоса холод, разлившийся вдоль позвоночника, сменился мурашками.
Не дожидаясь ответа и вперив в Блейна безжизненный взгляд, незнакомец добавил:
— Мы — клиент с трупным цветом лица, глазами дохлой рыбы, испещренной пятнами кожей, мертвенно-бледными и отекшими руками.
Плюхнувшись в кресло, доктор Блейн так крепко сжал подлокотники, что побелели суставы. А визитер продолжал урчать как ни в чем не бывало:
— Наша одежда по своей элегантности ничем не отличается от напяленного на чучело мешка. У нас застарелая язва, хотя, быть может, мы и преисполненный надежд представитель страховой компании, с Которым вы решили не подписывать никаких документов. Выражение нашего лица — абсолютно ненормальное, отчего вас подирает мороз по коже.
Человек повёл до жути невыразительным и тусклым взглядом, подмигнув застывшему в ужасе Блейну. Потом подбросил ещё:
— У нас странно булькающий, тягучий и противоестественный голос, от которого у вас по спине забегали мурашки. У нас до жути невыразительные, потухшие глаза.
В каком-то сверхусилии, дрожа, без кровинки в лице, доктор Блейн подался вперёд. Его жесткие, с проседью волосы встали дыбом. Но прежде чем он успел раскрыть рот, этот тип уже выдал:
— «Боже мой! Да вы читаете мои мысли!»
Незнакомец не спускал ледяного взгляда с разом осунувшегося лица Блейна, вскочившего на ноги. Затем коротко рявкнул:
— Сядьте!
Но Блейн остался стоять. Мелкие капли пота, зародившись где-то над бровями, покатились по усталому, покрытому морщинами лицу.
Голос, на сей раз с угрозой, прогремел:
— Сядьте!
Ноги доктора сами подкосились, и он безвольно повиновался. Глядя на типичную для привидения физиономию посетителя, Блейн, заикаясь, выдавил:
— К-кто вы?
— Вот это.
И он бросил Блейну несколько скрепленных листков бумаги.
Тот сначала бегло, затем более внимательно пробежал их и возмутился:
— Но это же вырезки из газет о похищенном из морга трупе.
— Совершенно верно, — невозмутимо подтвердил его визави.
— Тогда я отказываюсь что-либо понимать! — На лице Блейна читалось напряженное удивление.
Его собеседник ткнул желтым пальцем в болтавшийся на нем бесформенный пиджак:
— Это и есть труп, самолично, — буднично сказал он.
— Что?! — Блейн вторично рывком вскочил. Статьи выпали из его ослабевших пальцев и, кружась, спланировали на ковёр. Доктор навис над этой распластавшейся в кресле массой, тяжело, со свистом, дыша, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл подобающих случаю слов.
— Да труп это, труп, — повторило существо. Звук его голоса напоминал бульканье маслянистого варева. Он показал на газетную вырезку. — Вы забыли взглянуть на фотографию. Всмотритесь и сравните с нашим видом.
— «Нашим»? — В голове Блейна помутилось.
— Верно: нашим. Поскольку нас много. А тело это мы изъяли для наших нужд. Да садитесь же!
— Но…
— Сядете вы, наконец?
Разболтанно развалившаяся в кресле тварь неловко сунула безжизненную руку во внутренний карман своего пиджака и, вытащив на свет тяжеловесный на вид пистолет, неуклюже направила его на доктора.
Доктор Блейн тупо уставился на зиявшую чернотой опасную дырочку ствола, потом, рухнув обратно в кресло, подобрал с пола листочки и рассмотрел напечатанную там фотографию.
Подпись под ней гласила: «Джеймс Уинстенли Клегг, чей труп таинственно исчез минувшей ночью из морга в Симмстауне».
Блейн внимательно посмотрел на визитера, потом перевёл взгляд на фото, снова поднял глаза. Да, никаких сомнений не оставалось. Горячо, толчками в висках запульсировала кровь.
Пистолет клюнул, заходил из стороны в сторону, потом вернулся в прежнее положение.
— Позвольте предвосхитить ваши вопросы, — забулькал усопший Джеймс Уинстенли Клегг. — Нет, нет, это не тот случай, когда внезапно воскресают впавшие в каталепсию люди. Идея, несомненно, достойная, но никак не объясняющая чтение ваших мыслей.
— Тогда что же это на самом деле? — неожиданно осмелел Блейн.
— Просто конфискация тела. — Глаза существа противоестественно вылезли из орбит. — Мы всего лишь завладели этой оболочкой. Перед вами классический случай одержимости. — Тип позволил себе зловеще заквохтать, — Похоже, что при жизни мозг в этой черепушке был не лишен юмора.
— И все же я не…
— Молчать! — Пистолет задвигался в подкрепление приказа. — Говорить будем мы, а вы извольте сидеть и слушать. Нам доступны все ваши мысли.
— Отлично! — Доктор Блейн откинулся в кресле, метнув взгляд в сторону двери. Он был искренне убежден, что напоролся на чокнутого. Да, на маньяка, несмотря на то что тот легко считывал его мысли, и вопреки фото на вырезке.
— Пару дней тому назад, — утробно возвестил Клегг (или то, что от него осталось), — недалеко от этого города упал так называемый метеорит.
— Я что-то читал по этому поводу, — согласился Блейн. — Его настойчиво разыскивали, но никаких следов обнаружить так и не удалось.
— Неудивительно, поскольку это был космический корабль. — Пистолет в ватной руке качнулся вниз, и его обладатель поспешил прижать оружие к бедру. — Тот, что доставил нас сюда с Глантока, нашего родного мира. Он имел ничтожные по вашим меркам размеры, но мы и сами невелики. Крошечные. Субмикрескопические. Но зато нас миллиарды.
Нет, мы — не мыслящие микробы. — Существо-привидение ухватило мысль, мелькнувшую у Блейна. — Мы даже меньше их. — Некто запнулся, подыскивая подходящее слово. — В целом мы похожи на жидкость. Можете считать нас разумными вирусами.
— О! — Блейн, стараясь не выдать своих мыслей, лихорадочно просчитывал, во сколько прыжков он мог бы подскочить к двери.
— Мы, глантокяне, являемся паразитами в том смысле, что поселяемся в телах низших созданий и контролируем их. На вашу планету мы добрались в теле зверька из нашего мира.
Он кашлянул с каким-то глубоким и вязким надрывом в глотке. Потом продолжил:
— Когда мы приземлились и покинули наш корабль, какая-то ошалевшая псина набросилась на нашу зверушку и вцепилась в нее зубами. Но мы не промах, и сами быстренько внедрились в эту собаку. А то животное, которое служило нам до этого носителем, окочурилось, как только мы оставили его тело. В принципе, для нашей цели подвернувшаяся случайно шавка была нам ни к чему, но мы воспользовались его как транспортным средством и, добравшись до вашего города, обнаружили этот труп, коим и завладели. А собачонка после нашего из нее исхода завалилась на бок и околела.
Коротко звякнула, потом заскрипела наружная калитка, и эти звуки взвинтили и без того напряженные нервы Блейна до предела. По асфальту застучали легкие шаги в направлении входной двери. Он выжидал, затаив дыхание, с расширившимися от страха глазами.
— Вселившись в это тело, мы разжижили его замороженную кровь, размягчили окостеневшие суставы, сделали гибкими омертвевшие мускулы и полностью восстановили его способность передвигаться. Выяснилось, что при жизни это был довольно-таки сообразительный малый, а его воспоминания сохранились и после физической кончины. Так что мы воспользовались накопленными им знаниями, чтобы овладеть способом мышления людей и научиться разговаривать с вами.
Между тем шаги приближались, приближались… Вскоре они зазвучали у самой двери. Блейн поджал ноги для стремительного прыжка, покрепче впился в подлокотники, стараясь изо всех сил контролировать свои мысли. Его собеседник никак не реагировал на развитие событий, вперившись в Блейна пустым взглядом и жуя слова, будто размокшую грязь.
— Находясь всецело под нашим контролем, это тело удачно стащило чью-то одежду и раздобыло пистолет. В его угасшем мозгу сохранились все понятия, относящиеся к оружию, и мы разузнали, как его использовать но назначению. Он-то нам и сообщил ваше имя.
— Мое? — Доктор Блейн вздрогнул, но тут же наклонился вперёд, напряг мускулы, просчитывая, как одолеть расстояние до двери на долю секунды раньше, чем вскинется пистолет. Шаги уже раздавались на ступеньках крыльца у самого входа.
— Это просто глупо с вашей стороны, — предупредило его вдруг существо, обозначившее себя в качестве трупа. Оцепеневшей рукой оно с усилием вскинуло пистолет. — Мы не только внимательно следим за ходом ваших мыслей, но и предвосхищаем выводы, к которым вы приходите.
Блейн сник. Шаги, преодолев ступеньки, замерли у входной двери.
— Мертвое тело — это, конечно, не выход. Мы нуждаемся в живом обличье, желательно и физически, и умственно совершенно полноценном. По мере нашего бурного размножения нужда в подобных телах возрастает. К сожалению, чувствительность нервных систем напрямую зависит от умственного потенциала их обладателей. — Существо слегка запыхтело, затем и вовсе захлебнулось с тем же отвратным бульканьем. — Разумеется, мы не в состоянии гарантировать, что в процессе нашего переселения в умы интеллигентных людей те сохранят разум. Так вот, поврежденный мозг нам подходит меньше, чем мозг недавно скончавшегося человека; точно так же, как поломанная машина вам не очень-то нужна.
Никаких, даже приглушенных, звуков более не было слышно. Но вот входная дверь распахнулась, впустив кого-то в вестибюль. Потом она громко захлопнулась, а по ковру, ведущему в приемную, снова зазвучали шаги.
— Следовательно, — невозмутимо продолжало подобие человека, — нам надлежит вселяться в тела лиц с развитым интеллектом в тот момент, когда они будут находиться в глубокой отключке и не смогут отдавать себе отчёт в нашем проникновении. К тому времени, когда они очнутся, мы должны уже полностью их контролировать. Для этого нам нужен помощник, способный, не вызывая подозрений, обходиться с такими разумными людьми. Иными словами, нам требуется квалифицированная помощь медика.
Наводящие ужас глаза мертвеца слегка выкатились из орбит. Их владелец добавил:
— Учитывая, что вы не в состоянии помочь нам удерживать контроль над этим неэффективным телом, нам нужно срочно заменить его на свежее, живое и в добром здравии.
Шаги в коридоре замерли перед дверью. Она открылась. В тот же миг усопший Клегг, наставив на Блейна бледный до синевы палец, выдохнул:
— Именно сейчас вы и окажете нам нужную помощь, — перст мертвеца дернулся в сторону двери, — так как, для начала,
На пороге возникла миловидная пухленькая девушка-блондинка. От изумления она застыла как вкопанная, заслонив ладошкой приоткрытый в немом крике розовый от помады ротик. Ее глаза расширились от страха, не в силах оторваться от призрачного лица.
На какое-то время воцарилась тишина, фатальный жест указывал на жертву. Труп явно вступил в стадию прогрессирующего обесцвечивания, буквально с каждой секундой становясь все более пепельным. Его ледяные глаза в омертвевших впадинах внезапно сверкнули и на мгновение озарились каким-то дьявольским зеленым огнем. Существо нескладно и ломко привстало, переступая с пяток на носки.
Девушка часто-часто задышала. Она опустила глаза и только сейчас заметила пистолет, который сжимала ускользнувшая от могилы рука. Она испустила сдавленный вопль, насмерть перепуганная угрожающе нависающим над ней призраком. Это был даже не крик, а вздох, с которым отдают душу. И пока этот живой труп продолжал раскачиваться, грозно возвышаясь над ней, девушка, закрыв глаза, мягко осела на пол.
Блейн мгновенно, в три стремительных прыжка, подскочил к ней и успел подхватить ее в последний момент, не дав девушке стукнуться при падении. Доктор аккуратно опустил ее на ковёр, слегка приподнял голову и энергично потрепал по щекам.
— Она потеряла сознание, — гневно бросил он. — Она либо сама больна, либо заехала за мной, чтобы отвезти к человеку, которому плохо. И не исключено, что надо действовать самым срочным образом.
— Хватит! — На сей раз голос, несмотря на мерзкое урчание, прозвучал сухо и хлестко. Пистолет смотрел прямо в переносицу Блейна. — Судя по вашим мыслям, обморок носит временный характер. В любом случае он очень даже кстати. Вам предлагается воспользоваться ситуацией и подвергнуть ее анестезии. А там уж дело за нами.
Стоя перед девушкой на коленях, Блейн вскинул глаза на ходячего мертвеца и медленно, но решительно выплеснул в тусклые глаза:
— Пошёл к черту!
— Это незачем было произносить — достаточно подумать, — поправила его тварь. Мертвое лицо исказила безобразная гримаса, и существо, покачиваясь, сделало два неуверенных шага. — Вы сейчас же сделаете то, что приказано, иначе мы справимся с этим сами, используя ваши знания, — собственно говоря, вашими же руками. Мы попросту прострелим вашу голову, перейдем в ваше тело, быстренько восстановим его функции — и вы как миленький будете полностью под нашим контролем.
Блейн не успел произнести ни слова.
— Катитесь вы в преисподнюю! — проурчал труп, предвосхищая слова, готовые сорваться с губ доктора. — Мы в любом случае в силах использовать вас, но предпочитаем иметь дело с живым, а не с мертвым телом…
В отчаянии оглядевшись, доктор Блейн мысленно вознес молитву, чтобы кто-нибудь пришел на помощь, но гримаса понимания, промелькнувшая на лице врага, тут же положила конец его надеждам. Он приподнял обмякшее тело девушки и пронес его через коридор в свой кабинет. Нечто, являвшееся трупом Клегга, последовало за ним, нелепо спотыкаясь на каждом шагу.
Доктор Блейн осторожно положил свою ношу на кресло. Он энергично потёр девушке кончики пальцев и запястья, снова потрепал по щекам. Ее кожа слегка порозовела, она приоткрыла глаза. Блейн подошел к шкафчику с лекарствами, сдвинул стеклянные дверцы и протянул руку к флакону с нюхательной солью. Но тут же почувствовал, что что-то твердое уперлось ему между лопаток. Ясно, пистолет.
— Вы по-прежнему забываете, что ваша мыслительная деятельность для нас — раскрытая книга. Сейчас, например, вы пытаетесь оживить это тело и выиграть время. — Омерзительная карикатура на человека с пистолетом в руках заставила свои лицевые мускулы изобразить кривую улыбку. — Положите тело на этот стол и анестезируйте его!
Скрепя сердце доктор Блейн поставил флакон на прежнее место и задвинул дверцы шкафа. Он вернулся к девушке, поднял ее и, положив на медицинский стол, включил мощный электрический рефлектор.
— Эй, зачем все эти штучки, — тут же отреагировал ходячий труп. — Выключите лампу. Для анестезии достаточно и обычного освещения.
Блейн повиновался. С напряженным лицом, но высоко поднятой головой и сжатыми кулаками, он бесстрашно развернулся к угрожающе наставленному на него оружию и произнёс:
— Выслушайте меня. Я хочу вам кое-что предложить.
— Глупости! — То, что когда-то было Клеггом, медленно, волоча ноги, обошло стол. — Как мы уже вам предварительно заметили, вы пытаетесь потянуть время. Нас оповещает об этом ваш мозг. — Существо поперхнулось, так как в этот момент лежавшая на столе девушка что-то невнятно прошептала и попыталась приподняться. — А ну живо! Анестезируйте ее!
Но прежде чем кто-то успел пошевелить пальцем, девушка стремительным рывком выпрямилась. Сидя неестественно прямо, она уперлась взглядом в гримасничавшую в футе над ней фантастическую физиономию. Ее пронзила дрожь, и девушка взмолилась:
— Пожалуйста, отпустите меня отсюда, ну пожалуйста!
Бледная рука потянулась к ней, чтобы опрокинуть в прежнее положение. Но она, избегая прикосновения гнусной плоти, откинулась сама.
Воспользовавшись секундным замешательством, Блейн завел руку за спину и потянулся к висящей на стене декоративной кочерге. Но дуло пистолета ткнулось в него раньше, чем его пальцы нащупали это импровизированное оружие и сумели сомкнуться на его холодной рукоятке.
— Вы забылись! — В глазах, принадлежавших Клеггу, вспыхнули огненные точки. — Наша восприимчивость к ментальной деятельности не связана с какой-то направленностью нашего внимания. Мы все равно видим вас, даже тогда, когда эти глаза смотрят в другую сторону. — Пистолет дернулся, показывая на девушку. — Немедленно закрепите неподвижно это тело.
Подчиняясь приказу, Блейн взял ремни и начал тщательно привязывать ее к столу. Его волосы с проседью упали на лоб, лицо покрылось испариной, пока он, наклонившись над жертвой, затягивал пряжки. Он взглянул на девушку, стараясь приободрить ее, и прошептал:
— Потерпите… не бойтесь! — и он многозначительно посмотрел на настенные часы. Стрелки показывали без двух восемь.
— Так-так, значит, вы все ещё надеетесь на помощь, — проклокотал коллективный голос несметного числа прибывших извне существ. — Точнее, взываете к Тому Мерсеру, вашему работничку на все руки, который должен был бы уже появиться. Вы надеетесь на какое-то содействие с его стороны, хотя осознаете весьма ограниченные умственные способности Мерсера. Как вы отмечаете про себя, он настолько глуп, что даже не в состоянии отличить свои ноги от собственных рук.
— Ну и демон! — взъярился доктор Блейн, услышав из уст кадавра мелькнувшие было у него мысли.
— Пусть он приходит, этот Мерсер. На что-нибудь да сгодится — для нас, конечно! Нас достаточно много, чтобы разместиться в двух телах. В любом случае живой дурак лучше, чем умница-труп. — И анемичные губы исказились в ухмылке, обнажившей сухие зубы. — А пока что продолжайте заниматься делом.
— Кажется, у меня нет необходимого для анестезии эфира, — протянул доктор Блейн.
— Но у вас есть заменители. Об этом буквально вопит ваша кора головного мозга! Живо за дело, иначе наше терпение лопнет и вы поплатитесь!
Блейн с трудом сглотнул слюну, снова открыл шкафчик с лекарствами и взял там маску для наркоза. Отщипнув клочок ваты, он подложил его под маску и накрыл ею лицо девушки, с ужасом следившей за его манипуляциями. Доктор успокаивающе подмигнул ей, что обошлось без комментариев экс-Крегга: мигать — не думать!
Блейн снова подошел к шкафчику и, открыв дверцу, застыл на мгновение, собираясь с духом. Он вынудил себя мысленно повторять одно и то же слово: «Эфир, эфир, эфир», одновременно заставляя руку тянуться к флакону с концентрированной серной кислотой. Для достижения этой двойной цели ему пришлось чертовски напрячься, продвигая пальцы все ближе и ближе к заветному предмету, пока наконец не удалось ухватить пузырек.
Гигантским усилием воли он заставлял своё тело производить одни действия, а думать совершенно о другом. Вынул стеклянную пробку. Застыл, держа открытый флакон в правой руке. Но мертвец тут же скользнул к нему, потрясая оружием.
— И это называется эфир! — издевательски взвизгнули голосовые связки Клегга. — Ваш разум вопил: «Эфир!» — в то время как подкорка нашептывала: «Кислота». Неужели вы считали, что малейшая мысль сможет ускользнуть от нас? Неужто вы всерьез полагали, что сможете причинить физический ущерб тому, что уже умерло? Дурень! — Пистолет, дрогнув, уставился на него. — Немедленно доставайте анестезирующее средство, слышите? И на сей раз — без промедлений!
Не говоря ни слова, доктор Блейн завинтил пробку и поставил флакон на прежнее место. Затем, еле-еле переставляя ноги, направился к шкафчику более скромных размеров. Открыв его, он взял пузырек с эфиром, подошел к радиатору отопления и поставил сосуд на него. А сам вернулся закрыть дверцу шкафчика.
— А ну снимите оттуда эту штуку! — тут же каркнул замогильный голос, а пистолет при этом нехорошо щелкнул.
Блейн поспешил исполнить приказ.
— Вы понадеялись, что радиатор достаточно горячий, чтобы от выделяемого им тепла эфир начал испаряться и взорвал пузырек, верно?
Доктор Блейн промолчал. Максимально медленно он понес к столу летучую жидкость. Девушка следила за его движениями расширившимися от страха глазами. Она сдавленно всхлипнула. Блейн бросил взгляд на часы, но, как ни быстро он это сделал, его мучитель успел ухватить мелькнувшую при этом мысль и насмешливо пробулькал:
— Да он уже здесь.
— Вы о ком это? — спросил Блейн.
— О вашем человеке на побегушках, Мерсере. Подходит в этот момент к двери. Мы улавливаем несерьезность и незначительность излучаемых его мозгом мыслей. Следует признать, что вы не переоценили убогость его интеллекта.
Подтверждая пророчество, открылась входная дверь. Встрепенулась на столе девушка, пытаясь приподнять голову с надеждой в глазах.
— А теперь каким-нибудь предметом удерживайте рот открытым, — проурчал контролируемый чужаками голос. — Через него мы и войдем в это тело. — Пришельцы замолчали, в то время как о коврик, лежавший перед входной дверью, шумно вытирал ноги Мерсер. — Пусть этот придурок идет сюда. Используем и его.
Сердце доктора сильно забилось, на лбу набухла вена. Он громко позвал: — Том! Идите сюда!
Он взял хирургический инструмент, которым пользовались, чтобы открывать ротовую полость, и стал возиться с защелкой.
Его колотило от волнения — буквально с головы до ног. Не существует такого пистолета, который способен одновременно поражать две цели. Ах, если бы ему удалось каким-нибудь хитрым образом увлечь этого идиота Мерсера в нужном направлении и дать понять ему… Если бы он, например, оказался с одной стороны от этого трупа, а Том — с другой…
— И не пытайтесь! — охладил его пыл тот, кто некогда был Клеггом. — Вообще выбросьте эту дурь из головы. Только попытайтесь — и мы прикончим обоих.
В кабинет неуклюже протиснулся Том Мерсер, громко топая толстыми подошвами. Это был крепыш с завидно развернутыми крутыми плечами, круглолицый, с двухдневной щетиной. Он замер, увидев стол и распростертую на нем девушку. Его вытаращенные без всякого выражения глаза перебегали с нее на доктора.
— Эй, док, — виноватым тоном начал он, — у меня спустило колесо, и его пришлось менять прямо на улице.
— Не расстраивайтесь из-за подобных пустяков, — произнёс за его спиной насмешливый голос, смахивающий на бульканье. — Вам незачем было спешить.
Том медленно, будто каждый его ботинок весил по тонне, повернулся. Он узрел нечто, бывшее в своё время Клеггом, и брякнул:
— Простите, мистер. Не знал, что вы здесь.
Его тупой взгляд равнодушно переместился с кадавра на пистолет, затем с оружия на встревоженное лицо Блейна. Том раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же опять закрыл. Некоторое удивление оживило крупное небритое лицо. Его глаза вновь остановились на пистолете.
Но на этот раз задержались на нем на какую-то ничтожную долю секунды. Достаточную, чтобы он сообразил, в чем дело. С поразительной быстротой вскинулся его огромный кулачище и со всей силой врезал по мерзкому телу того, кого ранее звали Клеггом. Удар был подобен взрыву тонны динамита. Труп рухнул, да так, что от удара о пол ходуном заходил весь кабинет.
— Быстро! — вскричал доктор Блейн. — Возьмите пистолет! — Он лихо перескочил через хирургический стол и распростертую на нем девушку, неловко и тяжело приземлился рядом с кадавром и что было мочи нанёс ногой удар по вялой руке, все ещё сжимавшей оружие.
Том Мерсер не двигался, смущенно ворочая глазами. Оглушительно грохнул выстрел, пуля, срикошетив от металлического края стола с визгом дисковой пилы, вырвала кусок штукатурки из противоположной стены.
Блейн в ярости попытался ещё раз двинуть ногой по призрачной руке, но промахнулся, так как ее обладатель, приподнявшись в отчаянном рывке, сумел сесть. В самом дальнем шкафу звякнули стеклянные сосуды. Пронзительно завизжала девушка, привязанная к столу.
Этот визг проник даже сквозь толстенную черепушку Мерсера, который, очнувшись, немедленно вступил в схватку. Придавив каблуком одного из своих громадных ботинок мягкую, словно резиновую руку бывшего Клегга, он ловко выхватил пистолет и наставил его на тварь.
— Эту дрянь так не прикончишь! — крикнул Блейн, слегка подталкивая Мерсера, чтобы слова побыстрее дошли до его сознания. — Сейчас же удалите отсюда девушку. Да побыстрее же, господи!
Яростный тон Блейна был недвусмыслен и категоричен. Посему Мерсер протянул ему пистолет, подошел к столу, споро развязал ремни и, подхватив громадными ручищами девушку, вынес ее из кабинета.
Распластанное на полу тело, похищенное из морга, бешено извивалось, отчаянно пытаясь встать на ноги. Его прогнившие глаза куда-то исчезли. В глазницах сияли ослепительно изумрудным светом два огромных блюдца. Рот твари судорожно открывался и закрывался, она срыгнула чем-то светящимся зеленым с блестками. Искринки из Глантока поспешно выметались из приютившего их тела.
Труп уселся на полу, опершись о стену. Он конвульсивно корчился, его конечности дергались, тело принимало самые немыслимые позы, словно привидевшиеся в горячечном бреду. Сейчас это была лишь вызывавшая ужас и отвращение карикатура на человеческое существо. Из глазниц и рта, извиваясь взвихренными струйками, изливалась живая, сверкавшая зеленым, субстанция, образуя лужицы на ковре.
Блейн одним гигантским прыжком преодолел расстояние до двери, сумев по пути подхватить пузырек с эфиром. Его била мелкая дрожь, когда он, остановившись на пороге, оглянулся назад. Резким движением выдернув пробку, он метнул флакон прямо в середину бурлящего зеленого пятна. Чиркнув зажигалкой, он швырнул туда же и ее. Вслед за ослепительной вспышкой последовал страшный взрыв, и все помещение мгновенно превратилось в огненный ад.
Стоя на тротуаре, девушка судорожно вцепилась в руку доктора Блейна; оба заворожено смотрели, как весело полыхал дом. Она обронила:
— Подумать только: ведь я пришла за вами, чтобы попросить помочь заболевшему корью братишке.
— Ничего, мы сейчас же навестим его, — откликнулся Блейн.
С ревом откуда-то вынырнула машина и, взвизгнув тормозами, резко остановилась возле них. Из нее высунулся полицейский, прокричав:
— Вот это пожар! Видно за милю отсюда. Пожарных мы уже вызвали.
— Боюсь, что они явятся поздно, — буркнул Блейн.
— Вы застрахованы? — участливо поинтересовался полицейский.
— Да.
— Все успели выскочить?
Блейн кивнул, а словоохотливый полицейский добавил:
— А мы тут совершенно случайно: ищем сбежавшего из психушки чокнутого.
И он рванул с места.
— Эй! — крикнул ему вслед Блейн. Машина остановилась. — А этого чудика, случаем, звали не Джеймс Уинстенли Клегг?
— Клегг? — задумчиво повторил водитель. — Нет, это имя покойничка, драпанувшего из морга, как только служащий отвернулся на секунду. Самое потешное в этой истории то, что в отсеке, где пребывал отдавший концы Клегг, почему-то обнаружили дохлого бродячего пса. Журналисты тут же заговорили об оборотне, но лично я считаю, что это была самая обыкновенная шавка, и ничего более.
— В любом случае тип, которого мы разыскиваем, — уточнил первый полицейский, — это не Клегг. Его знали как Уилсона. Росточком не вышел, но очень опасен. Кстати, взгляните-ка на его фото.
И он, не выходя из машины, протянул Блейну фотографию. Тот всмотрелся в снимок при свете разгулявшегося пламени. Нет, этот человек ничуть не походил на его визитера.
— Я на всякий случай запомню это лицо, — пообещал Блейн, возвращая фотографию.
— А вам что-нибудь известно о тайне исчезновения Клегга? — полюбопытствовал полицейский-водитель.
— Я знаю только, что он и в самом деле мёртв, — искренне заверил его Блейн.
Доктор Блейн задумчиво вглядывался в огненный вихрь, охвативший его дом и взметнувший языки пламени высоко вверх. Повернувшись к тяжело дышавшему Мерсеру, он недоуменно произнёс:
— Знаете, Том, я до сих пор никак не могу уразуметь, как вам удалось врезать этому типу так, что тот не сумел предугадать ваше намерение.
— Увидел пушку — и тюкнул, — развел извиняющимся жестом руки тот. — Я как увидел этот сучок, так и дал этому хмырю наркозу, тут и думать-то нечего!
— Значит, даже
Закусив нижнюю губу, доктор уставился на набиравший силу огненный смерч. С треском рухнули потолочные балки, разметав вокруг сноп искр, некоторые из которых упали почти у самых их ног.
За гулом разгулявшегося пламени Блейну послышалось — он воспринял это скорее разумом, чем слухом, — что-то вроде погребальной мелодии, чьи-то странные стенания, постепенно слабеющие, а вскоре и стихшие вовсе.
Диаметр космического крейсера был восемьсот футов, длина — немногим больше мили. Растянулся он через все поле, прихватив половину соседнего. Земля осела под его тяжестью футов на двадцать.
Две тысячи людей на борту четко делились на три группы. Высокие, подтянутые, с прищуренными глазами — экипаж. Коротко стриженные, с тяжелыми челюстями — десантники. И наконец, лысеющие, близорукие, с невыразительными лицами — штатские чиновники.
Экипаж разглядывал этот мир с профессиональным, но безразличным интересом людей, привыкших окидывать планету быстрым цепким взглядом, прежде чем устремиться к другой. Солдаты взирали на него со смесью грубоватого презрения и скуки. Чиновники — с холодным властным выражением.
Эти люди привыкли к новым мирам, посетили десятки их и ничего необычного не испытывали. Освоение новой планеты, как и предыдущих, было всего лишь повторением хорошо отработанной, четко выполняемой программы. Но на этот раз они здорово влипли, хотя ещё не знали об этом.
С корабля высаживались в строго установленном порядке. Первым — имперский посол. За ним — капитан крейсера, командир десантного подразделения, старший гражданский чиновник.
Ну и потом, разумеется, сошка помельче, но в том же порядке: личный секретарь его превосходительства, старший помощник капитана, заместитель командира десантников и канцелярские крысы соответствующего ранга.
И так ступень за ступенью, исключая самых низших: парикмахера его превосходительства, чистильщика сапог и слуги, рядовых и нескольких канцелярских служек, взятых временно и мечтающих о постоянном месте. Это сборище несчастных оставалось на борту для уборки корабля под приказом воздерживаться от курения.
Будь планета неизвестной и враждебной, высадка проходила бы в обратном порядке, выполняя библейские предсказания о том, что последние будут первыми, а первые будут последними. Но неизвестной эта планета была только формально, потому что давно уже числилась в пыльных гроссбухах и папках в двухстах с лишним световых лет отсюда, как поспевший для сбора плод. Задержка объяснялась только сверхобилием других переспевших плодов.
Согласно архивным данным планета лежала на самой дальней границе гигантского скопища миров, заселенных во время Великого Взрыва — переселенческой лихорадки, охватившей Терру, когда двигатель Блидера практически преподнес ей космос на блюдечке.
В те времена каждая семья, клан или племя, решившие поискать счастья, выходили на звездные тропы. Мятущиеся, честолюбивые, недовольные, эксцентричные, антиобщественные, непоседливые и просто любопытные срывались с места десятками, сотнями, тысячами.
Около двухсот тысяч бывших жителей Терры обосновались лет триста тому назад на этой планете. Как обычно и случается, процентов на девяносто поселенцы были знакомыми, родичами или друзьями пионеров, людьми, решившими последовать примеру дяди Эдди или доброго старого Джо.
Если с тех пор они раз в шесть или семь размножились, то к настоящему времени их здесь было несколько миллионов. А то, что они размножились, стало ясным ещё при подходе к планете: больших городов не наблюдалось, но обнаружилось изрядное количество мелких городков и деревень.
Его превосходительство одобрительно глянул на дерн под нога-ми, наклонился и, ворча, выдернул травинку.
— Трава-то как у нас на Терре, капитан! Это что, совпадение или они завезли с собой семена?
— Совпадение, наверное, — высказал своё мнение капитан Грейдер. — Я уже бывал на четырех травоносных планетах. Есть, наверное, и другие, где трава растет.
— Да, вероятно. — Его превосходительство осмотрелся вокруг с хозяйственной гордостью. — Похоже, там кто-то пашет землю. Маленький двигатель, два широких колеса. Неужели они такие отсталые? — Он потёр пару подбородков. — Приведите его сюда. Побеседуем, выясним, с чего лучше начинать.
— Есть, — Капитан Грейдер повернулся к полковнику Шелтону, командиру десанта: — Его превосходительство желает говорить с фермером, — Он показал на далекую фигурку.
— Вот тот фермер, — сказал Шелтон майору Хейму. — Его превосходительство требует фермера немедленно.
— Доставить фермера сюда, — приказал Хейм лейтенанту Дикону. — Быстро.
— Взять этого фермера, — сказал Дикон старшему сержанту Бидворси. — Да поживее. Его превосходительство ждёт.
Старший сержант, огромный краснолицый человек, поискал взглядом кого-нибудь рангом пониже, но вспомнил, что все низшие чины убирают сейчас корабль под запретом курить. Миссия, видимо, выпала ему.
Бухая башмаками по полю и подбежав на расстояние окрика к указанному объекту, он, продемонстрировав образцовую строевую стойку, испустил казарменным басом вопль: «Эй ты, здорово!» — и призывно замахал руками.
Фермер остановился, вытер пот со лба, оглянулся. По его поведению было похоже, что громада крейсера для него не более чем мираж. Бидворси опять замахал, делая весьма повелительные жесты. Фермер спокойно помахал в ответ и продолжал пахать.
Бидворси выругался и подошел поближе. Теперь ему было хорошо видно обветренное лицо фермера и его густые брови.
— Здорово!
Снова остановив плуг, фермер опёрся на него, ковыряя в зубах.
Осененный мыслью, что за последние три века старый земной язык мог уступить место какому-нибудь местному наречию, сержант спросил:
— Ты меня понимаешь?
— А может один человек понять другого? — осведомился фермер на чистейшем земном языке и повернулся, чтобы продолжать работу.
Бидворси несколько растерялся, но, придя в себя, торопливо сообщил:
— Его превосходительство имперский посол желает говорить с тобой.
— Ну? — Фермер окинул его задумчивым взглядом. — А чем это он превосходен?
— Он особа значительной важности, — заявил Бидворси, который никак не мог решить, издевается ли этот тип над ним или был тем, что принято называть «характером».
— Значительной важности, — повторил фермер, переводя взор на горизонт. Он, видимо, пытался понять смысл, вкладываемый чужаком в эти слова. Подумав немного, он спросил: — Что случится с твоим родным миром, когда эта особа умрет?
— Ничего, — признал Бидворси.
— Все будет идти как прежде?
— Конечно.
— В таком случае, — заявил фермер решительно, — нечего его считать важной особой. — С этими словами моторчик загудел, колеса закрутились, и плуг начал пахать.
Вонзая ногти в ладони, Бидворси с полминуты вбирал в себя кислород, прежде чем сумел выдавить хрипло:
— Я не могу вернуться к его превосходительству без ответа.
— Да ну? — Голос фермера звучал недоверчиво. — Что же тебя держит? — Потом, заметив опасное увеличение интенсивности окраски лица Бидворси, добавил сочувственно: — Ну ладно, передай ему, что я сказал. — Он запнулся и добавил: — Благослови тебя боже и прощай!
Старший сержант Бидворси, мощный человек весом в двести двадцать фунтов, носился по космосу уже два десятка лет и ничего не боялся. В жизни на его голове и волосок не дрогнул, но сейчас, когда он вернулся к кораблю, его била дрожь.
Его превосходительство уставился на Бидворси холодным взором и требовательно спросил:
— Итак?
— Не идет. — У Бидворси на лбу жилы выступили. — Его бы в мою роту, сэр, на пару месяцев. Я б его так обтесал, что он скакал бы галопом.
— Я в этом не сомневаюсь, старший сержант, — утешил его превосходительство. И шепнул полковнику Шелтону: — Он хороший парень, но не дипломат. Слишком резок и голосом груб. Идите лучше вы сами и приведите этого фермера. Не сидеть же нам вечно и ждать, пока найдем, с чего начать.
— Есть, ваше превосходительство. — Полковник Шелтон двинулся через поле и поравнялся с плугом. Любезно улыбаясь, он сказал: — Доброе утро, дорогой мой.
Остановив плуг, фермер вздохнул, как бы покоряясь судьбе, которая иногда приносит и неприятные моменты, и повернулся к пришельцу. Глаза его были темно-карими, почти черными.
— А чем это я вам дорог? — поинтересовался он.
— Это просто выражение такое, — объяснил Шелтон. Теперь он понял, в чем дело. Повезло Бидворси, наткнулся на раздражительного типа. Вот и сцепились. Шелтон продолжал: — Я просто старался быть вежливым.
— Что ж, — рассудительно заметил фермер. — Я думаю, что ради такого дела стоит постараться.
Несколько порозовев, Шелтон решительно продолжал:
— Мне приказано просить вас почтить своим присутствием наш корабль.
— Думаете, на корабле будут почтены моим присутствием?
— Я уверен в этом, — ответил Шелтон.
— Врете, — сказал фермер.
Побагровев, полковник Шелтон отрезал:
— Я никому не позволю называть меня лжецом.
— Только что позволили, — отметил его собеседник.
Пропустив это мимо ушей, Шелтон продолжал настаивать:
— Пойдете вы на корабль или нет?
— Нет.
— Почему?
— Зассд, — сказал фермер.
— Что?!
— Зассд, — повторил фермер.
От этого словечка попахивало чем-то оскорбительным.
Полковник Шелтон отправился обратно.
— Строит кого-то из себя, — сказал он послу. — Все, чего я добился в конце концов, было «зассд», что бы оно ни значило.
— Местный жаргон, — вмешался капитан Грейдер, — за три-четыре столетия развивается со страшной силой. Видывал я парочку планет, где жаргон так распространился, что практически приходилось учить новый язык.
— Вашу речь он понимал? — спросил посол, глядя на полковника.
— Так точно, ваше превосходительство. И сам говорил чисто. Но никак не соглашался прекратить пахать, — Подумав немного, он добавил: — Если бы решение вопроса предоставили на мое усмотрение, я бы его доставил сюда силой под вооруженным конвоем.
— Чем, конечно, поощрили бы его дать ценную информацию, — прокомментировал посол с нескрываемым сарказмом. Он погладил себя по животу, расправил пиджак, взглянул на свои начищенные туфли, — Ничего не остается, кроме как пойти самому с ним побеседовать.
Полковник Шелтон был шокирован:
— Ваше превосходительство, но вам не следует этого делать!
— Почему не следует?
— Идти самому не подобает вашему званию!
— Я отдаю себе в этом отчёт, — сухо ответил посол. — Вы можете предложить что-либо другое?
— Мы можем выслать поисковую группу найти кого-нибудь посговорчивее.
— И потолковее, — высказался капитан Грейдер. — От этого деревенского лапотника мы все равно много не узнаем. Я сомневаюсь, известна ли ему хоть толика сведений, которые нам нужны.
— Хорошо. — Его превосходительство оставил мысль об экспедиции собственными силами. — Организуйте группу и давайте наконец добьемся каких-нибудь результатов.
— Поисковая группа, — сказал полковник Шелтон майору Хейму. — Выделить немедленно.
— Назначить поисковую группу, — приказал Хейм лейтенанту Дикону. — Сейчас же.
— Поисковую группу вперёд, старший сержант, — распорядился Дикон.
Бидворси подошел к кораблю, вскарабкался по трапу, сунул голову в люк и прорычал:
— Отделение сержанта Глида, на выход, да поживей!
Он с подозрением принюхался и пролез дальше в люк. Голос его набрал ещё несколько децибел:
— Кто курил? Клянусь Черным Мешком, если поймаю…
С поля доносились звук работающего двигателя и шуршание толстых шин. Рявкнула команда — две шеренги по восемь человек развернулись и зашагали по направлению к носу корабля. Солдаты ступали в ногу, бренчала амуниция, и сверкало на пряжках оранжевое солнце.
Сержанту Глиду не пришлось вести своих людей далеко. Промаршировав ярдов сто, он заметил справа от себя идущего через поле человека. Не обращая абсолютно никакого внимания на корабль, тот шёл к фермеру, продолжавшему пахать.
— Отделение, напра-аво! — завопил Глид. Дав своим людям обойти путника, он скомандовал им: — Кругом! — сопровождая команду выразительным жестом.
Ускорив шаг, отделение разомкнуло строй, образуя две шеренги, марширующие по обеим сторонам одинокого пешехода. Игнорируя этот неожиданный эскорт, пешеход продолжал идти своей дорогой, убежденный, видимо, в том, что все происходящее не более чем мираж.
— Нале-во! — заорал Глид, пытаясь направить всю эту компанию в сторону посла.
Молниеносно выполнив команду, двойная шеренга развернулась налево, демонстрируя образцовый воинский маневр. Одно лишь нарушило его безупречность: человек посредине продолжал идти своим путем и непринужденно проскользнул между четвертым и пятым номерами правой шеренги.
Глида это расстроило, тем паче что за отсутствием другого приказа отделение продолжало маршировать по направлению к послу. На глазах его превосходительства происходила недостойная армии сцена: конвой тупо чеканил шаг в одну сторону, а пленник беззаботно шёл себе в другую. У полковника Шелтона найдется много чего сказать по этому поводу, а если он что и упустит, то Бидворси припомнит уж наверняка.
— Отделение! — завопил Глид, негодующе тыча пальцем в сторону беглеца, причём все уставные команды мгновенно выскочили из его головы. — Взять этого хмыря!
Разомкнув строй, солдаты окружили путника так плотно, что он не мог двигаться дальше. Поэтому он застыл на месте.
Глид подошел к нему и сказал, несколько запыхавшись:
— Слушай, с тобой всего-навсего хочет поговорить наш посол.
Абориген ничего не ответил, лишь уставился на него мягкими голубыми глазами. Тип он был весьма забавный, давно небритый, рыжие баки, окаймлявшие лицо, торчали во все стороны. И вообще он был похож на подсолнух.
— Пойдешь ты к его превосходительству? — стоял на своем Глид.
— He-а. — Туземец кивнул в сторону фермера. — Я иду поговорить с Заком.
— Сначала с послом, — твёрдо ответил Глид. — Он — фигура.
— Я в этом не сомневаюсь, — заметил «подсолнух».
— Ты у нас большой умник, да? — сказал Глид, состроив отвратительную физиономию и приблизив ее к лицу собеседника. — А ну, ребята, тащи его. Мы ему покажем.
«Большой умник» сел на землю. Сделал он это очень основательно, приняв вид статуи, прикованной к этому месту на веки вечные. Рыжие баки, правда, особого благородства ситуации не придавали. Но сержанту Глиду иметь дело с такими сидунами было не впервой. С той только разницей, что этот был абсолютно трезв.
— Поднять его и нести, — приказал Глид.
Солдаты подняли его и понесли, ногами вперёд, баками назад.
Не сопротивляясь и расслабившись, абориген повис в их руках мертвым грузом. В такой неблаговидной позе он и предстал перед послом.
Как только его поставили на ноги, он сразу же устремился в сторону Зака.
— Задержать его, чтоб вас… — заорал Глид.
Солдаты скрутили туземца. Его превосходительство оглядел аборигена с хорошо воспитанным умением скрывать неудовольствие, деликатно кашлянул и заговорил:
— Я искренне сожалею, что вам пришлось прибыть ко мне подобным образом.
— В таком случае, — предложил пленник, — вы могли бы избежать душевной муки, просто не позволив этому произойти.
— Другого выхода не было. Нам надо как-то установить контакт.
— Не понимаю, — ответили «рыжие баки», — почему именно сейчас?
— Сейчас? — Его превосходительство нахмурился от растерянности. — При чем здесь это?
— Так я об этом и спрашиваю.
— Вы понимаете, о чем он говорит? — обернулся посол к полковнику Шелтону.
— Позвольте высказать предположение, ваше превосходительство. Я думаю, что он имеет в виду следующее: если мы оставили их без контактов с нами более чем на триста лет, то нет особой спешки в том, чтобы устанавливать контакт именно сегодня. — Он обернулся к «подсолнуху» за подтверждением.
Эта достойная личность подтвердила правильность его логики следующим образом:
— Для недоумка вы соображаете не так уж плохо.
Не говоря уже о Шелтоне, это было слишком для багровеющего поблизости Бидворси. Грудь его раздувалась, глаза извергали огонь, с командным металлом в голосе он рявкнул:
— Не сметь проявлять непочтительность, обращаясь к старшим офицерам!
Мягкие голубые глаза пленника обратились на него в детском изумлении, медленно изучая с головы до ног. Потом они вернулись к послу.
— Что это за нелепая личность?
Нетерпеливо отмахнувшись от вопроса, посол сказал:
— Послушайте, в наши намерения не входит беспокоить вас из чистого своенравия, как вы, кажется, склонны думать. Никто не намерен задерживать вас более чем необходимо. Все мы…
Подергивая себя за бородку, что придавало его поведению особое нахальство, туземец перебил посла:
— А решать, что необходимо, будете, разумеется, вы?
— Напротив, решение будет предоставлено вам, — ответил посол, демонстрируя достойное восхищения самообладание. — Все, что от вас требуется, — это сказать…
— В таком случае я уже решил, — опять перебил его пленник и попытался сбросить с себя руки конвоиров. — Дайте мне наконец пойти поговорить с Заком.
— Все, что от вас требуется, — стоял на своем посол, — это сказать нам, где мы можем найти представителя местной администрации, который нас свяжет с центральным правительством, — Слова эти сопровождались строгим начальственным взглядом. — Ну, например, укажите, где находится ближайший полицейский участок.
— Зассд, — ответил туземец.
— Сам зассд, — ответил посол, терпение которого начало иссякать.
— Именно этого я и добиваюсь, — загадочно заверил его пленник. — Только вы мне всё время мешаете.
— Если можно внести предложение, ваше превосходительство, — вмешался полковник Шелтон, — позвольте мне…
— Никаких предложений мне не требуется, и я вам не позволю, — неожиданно грубо ответил посол. — Хватит с меня этого шутовства. Мы, наверное, приземлились в зоне для умалишенных, нужно это понять и без задержки покинуть ее.
— Вот теперь вы говорите дело, — одобрили «рыжие баки». — И чем дальше уберетесь, тем лучше.
— Я отнюдь не намерен покидать планету, если именно такая мысль пришла в вашу неразумную голову, — с глубоким сарказмом заверил его посол. Он по-хозяйски топнул ногой. — Эта планета — часть нашей Империи. И как таковая она будет зарегистрирована, изучена и реорганизована. Корабль лишь переместится в другой район, где люди лучше соображают. — Он сделал жест конвоирам, — Отпустите его. Он, без сомнения, спешит одолжить у кого-нибудь бритву.
Туземец, не сказав ни слова, сразу же направился к фермеру, как будто был намагниченной стрелкой компаса, непреодолимо притягиваемой к Заку. На лицах наблюдавших за ним Глида и Бидворси вырисовались отвращение и разочарование.
— Немедленно готовить корабль к перелету, — приказал посол капитану Грейдеру. — Сядем у какого-нибудь приличного городка, а не в глуши, где эта деревенщина принимает пришельцев из космоса за цыганский табор.
С важным видом он поднялся по трапу. За ним капитан Грейдер, за ним полковник Шелтон, за ним в должном порядке все остальные чины. Последними поднялись люди сержанта Глида.
Убрали трап. Задраили люк. Несмотря на огромную массу, корабль взлетел без оглушительного шума и языков пламени.
Тишину нарушали лишь звук работающего плуга и голоса двух человек, разговаривающих подле него. Ни один из них не удосужился даже повернуться, чтобы проводить корабль взглядом.
— Семь фунтов первосортного табака — это очень много за ящик бренди, — протестовали «рыжие баки».
— За мой бренди это ещё мало, — отвечал Зак.
На этот раз корабль приземлился на широкой равнине в миле севернее городка, населенного на первый взгляд двенадцатью-пятнадцатью тысячами жителей. Капитан Грейдер предпочел бы перед посадкой произвести обстоятельную разведку с низких высот, но тяжелым космическим крейсером не сманеврируешь, как атмосферной посудиной. На таком расстоянии от поверхности корабль может пойти или на взлет, или на посадку, и ничего более.
Так что Грейдер прицелил своё судно в лучшее место для посадки, которое он мог выбрать в считанные секунды. Спустили трап и в прежнем порядке повторили церемонию высадки.
Его превосходительство бросил на городок оценивающий взгляд, дал окружающим отметить своё разочарование и сообщил:
— Что-то здесь не то. Вот город. Мы на виду у всех, и корабль торчит как стальная гора. Не менее тысячи людей видели, как мы идем на посадку, даже если остальные в это время занимались спиритизмом за опушенными шторами или дулись в карты в подвалах. И что же, взволнованы они?
— Похоже, нет, — признал полковник Шелтон.
— Я не спрашивал вас. Я указывал вам. Они не взволнованы. Они не удивлены. Им просто-напросто даже неинтересно. Да что же с ними такое?
— Должно быть, им не хватает любопытства, — предположил Шелтон.
— Может быть. А может, они просто боятся, Или все они чокнутые. Не одна планета была колонизирована всякими чудаками, которые искали свободы для своих чудачеств. Ежели психов триста лет никто не одергивает, то их отклонения превращаются в норму. Это да соответствующее воспитание из поколения в поколение могут создать весьма странных типов. Но мы их вылечим!
— Разумеется, ваше превосходительство, конечно.
Посол указал на юго-восток:
— Я вижу там дорогу. Она кажется широкой и хорошо мощенной. Послать туда поисковую группу. Если они не приведут никого, кто желал бы побеседовать, мы немного подождем и пошлем в город батальон.
— Группу, — повторил полковник Шелтон майору Хейму.
— Вызвать поисковую группу, — приказал Хейм лейтенанту Дикону.
— Выслать их опять, старший сержант, — сказал Дикон.
Бидворси выкликнул Глида и его людей, показал направление, обложил их парой выражений и приказал отправляться.
Глид маршировал во главе колонны. До дороги было не больше полумили, она углом выгибалась к городу. Левая шеренга, которой хорошо были видны городские окраины, жадно их рассматривала.
Объект появился, как только они дошли до шоссе. Он довольно быстро передвигался со стороны города на конструкции, отдаленно напоминающей мотоцикл. Два больших резиновых колеса приводились в действие чем-то вроде вентилятора в клетке. Глид расставил своих людей поперек шоссе.
Приближавшаяся машина вдруг испустила резкий, пронзительный звук, смутно напоминающий голос Бидворси при виде нечищеных сапог.
— Стоять по местам! — скомандовал Глид. — Кто сойдет с места — шкуру спущу.
Опять резкий сигнал. Никто не шелохнулся. Машина замедлила ход, подползла ближе и остановилась. Вентилятор продолжал вращаться на малых оборотах, можно было различить издающие тихое шипение лопасти.
— В чем дело? — осведомился водитель. Он был худ, лет за тридцать, носил в носу золотое кольцо, а волосы его были заплетены в косичку.
При виде его Глид заморгал от изумления, но все же собрался с силами, ткнул пальцем в сторону стальной горы и сказал:
— Корабль из космоса!
— Ну и что я, по-вашему, должен теперь делать?
— Сотрудничать, — ответил Глад, все ещё ошарашенный косой. Ничего похожего ему раньше встречать не приходилось. И ее хозяин отнюдь не выглядел женоподобно. Скорее наоборот, коса придавала его лицу свирепое выражение.
— Сотрудничать, стало быть, — размышлял вслух туземец. — Что ж, красивое слово. И вам, разумеется, известно, что оно означает?
— Я не остолоп.
— Точная степень вашего идиотизма не является предметом обсуждения в настоящий момент, — ответил туземец. Кольцо в его носу чуть покачивалось, когда он говорил. — Сейчас предметом обсуждения является «сотрудничество». Сдается мне, вы сами всегда готовы сотрудничать?
— А то как же, — заверил его Глид. — И все другие тоже, если не хотят неприятностей.
— Давайте не будем уклоняться от темы, ладно? — Туземец прибавил вентилятору оборотов, потом снова замедлил его вращение. — Вам отдают приказы, и вы их выполняете?
— Конечно. Мне так всыплют, если…
— Это и есть то, что вы именуете «сотрудничеством»? — перебил Глида собеседник. Он пожал плечами и отрешенно вздохнул. — Ну что ж, всегда приятно проверить историков. Книги ведь могли и ошибаться. — Вентилятор завертелся вовсю, и машина двинулась вперёд. — Извините, пожалуйста.
Переднее резиновое колесо врезалось в двух солдат, отбросив их в стороны без какого-либо ущерба для их здоровья. Машина с воем рванулась вперёд по дороге.
— Кретины чертовы! — вопил Глид, пока его солдаты поднимались и отряхивались. — Я вам приказал стоять по местам, как вы посмели его выпустить?
— А что было делать, сержант? — ответил один из них, бросив на Глида угрюмый взгляд.
— Заткнись! Надо было держать оружие наизготовку и прострелить ему шину. Никуда бы он тогда не делся.
— А вы нам не приказывали держать оружие наизготовку.
— Да и вообще, ваше-то где? — добавил кто-то из солдат.
Глид круто развернулся и прорычал:
— Кто это сказал? — Его разгневанные глаза обшарили длинный ряд безразличных, пустых лиц. Найти виновного было невозможно. — Ну ничего, всыплю я вам нарядов вне очереди, — пообещал Глид. — Я вам…
— Старший сержант идет, — предупредил один из солдат.
Подошел Бидворси, окинул отделение холодным, презрительным взглядом.
— Что здесь происходит?
Изложив вкратце обстановку, Глид закончил угрюмо:
— Он был похож на Чикасова, который владеет нефтяным колодцем.
— Что такое «Чикасова»? — потребовал объяснения Бидворси.
— Я про них читал где-то ещё пацаном, — пояснил Глид, радуясь возможности блеснуть познаниями. — Они носили длинные прически, одеяла и разъезжали в автомобилях, отделанных золотом.
— Шиза какая-то, — сказал Бидворси. — Я плюнул на всю эту муру про волшебные ковры, когда мне было семь. К двенадцати я знал назубок баллистику, а к четырнадцати — тыловое обеспечение. — Он громко фыркнул, окидывая собеседника ехидным взглядом. — Некоторые страдают, правда, замедленным развитием.
— Они действительно существовали, — стоял на своем Глид. — Они…
— И феи тоже, — отрезал Бидворси. — Мне о них мамочка рассказывала. А мамочка была хорошей женщиной и не врала. По крайней мере, часто. — Он сплюнул на дорогу. — Не будь младенцем! — И затем он окрысился на солдат: — Ну-ка, держать оружие как следует, если вы знаете, что это такое. Следующим, кто попадется, я лично займусь.
Он присел на большой камень у дороги и вперил в город нетерпеливый взгляд. Глид примостился рядом, несколько задетый. Полчаса прошло без каких-либо событий.
Один из солдат спросил:
— Закурить можно, старший сержант?
— Нет.
Все смотрели на город, сохраняя мрачное молчание, облизывая губы и думая. Им было о чем подумать. Город, любой город, где живут люди, обладает многими привлекательными чертами, которых лишен космос: огнями компаний, свободой, смехом, всеми проявлениями жизни, по которым они изголодались.
Наконец из пригорода выехал большой экипаж и направился в их сторону. Длинная машина, битком набитая людьми, катилась на двадцати колесах (по десять с каждой стороны) и издавала такой же вой, как ее маленькая предшественница, но вентиляторов не было видно.
Когда она подошла ярдов на двести к заграждению на шоссе, из рупора, установленного под крышей, раздалось:
— С дороги, с дороги!
— Ага, — с удовлетворением пробурчал Бидворси, — целая орава катит к нам в руки. Или один из них заговорит, или я подам в отставку, — Он встал со своего камня и приготовился действовать.
— С дороги, с дороги!
— Стрелять по шинам, если они попытаются прорваться, — приказал Бидворси солдатам.
Делать этого не пришлось. Экипаж замедлил ход и остановился в ярде от цепи, водитель высунулся из кабины, а пассажиры, наоборот, отвернулись от окон.
Бидворси, решивший начать по-хорошему, подошел к водителю и сказал:
— Доброе утро.
— Чувство времени у вас ни к черту, — заметил водитель. Нос у него был перебит, уши похожи на цветную капусту, а на липе прямо-таки светилась любовь к темпераментным шоссейным гонкам. — Что бы вам не обзавестись часами?
— Как?
— Сейчас не утро. Сейчас поздний полдень.
— Ну да, ну да, — согласился Бидворси, выдавливая кривую улыбку. — Добрый день.
— Я-то в этом не уверен, — хмыкнул водитель, ковыряя в зубах. — Ещё одним днем ближе к могиле.
— Может, оно и так, — согласился Бидворси, ничуть не задетый этим пессимизмом. — Но у меня других забот хватает, и я…
— Да, не стоит беспокоиться ни о прошедшем, ни о настоящем, — посоветовал водитель, — Впереди ещё большие заботы.
— Да, наверное, — ответил Бидворси, чувствуя, что сейчас не время и не место для обсуждения теневых сторон бытия. — Но я предпочитаю решать свои проблемы в угодное мне время и угодным мне образом.
— Ни про одного человека нельзя сказать, что его проблемы — это только его проблемы. И время и методы тоже, — заявил этот боксерского вида оракул. — Разве не так?
— Я не знаю, да и наплевать мне, — ответил Бидворси, выдержка которого убывала по мере того, как поднималось давление. Он помнил, что за ним наблюдают Глид и солдаты. Наблюдают, слушают и, вполне возможно, посмеиваются над ним про себя. Да и пассажиры тоже.
— Я думаю, ты тянешь резину специально, чтобы меня задержать. Не выйдет. Посол ждёт…
— И мы тоже, — подчеркнуто ответил водитель.
— Посол желает говорить с вами, — продолжал Бидворси, — и он будет говорить с вами!
— Я был бы последним человеком, если не дал бы ему говорить. У нас здесь свобода слова. Пусть выйдет и скажет, что хочет, чтобы мы могли наконец ехать по своим делам.
— Ты, — сообщил Бидворси, — пойдешь к нему. И вся твоя компания, — он показал на пассажиров, — тоже.
— Только не я, — сказал высунувшийся из бокового окна толстяк в очках с толстыми стеклами, за которыми его глаза были похожи на яйца всмятку. Более того, голову его украшала высокая шляпа в красную и белую полоску.
— И не я, — поддержал его водитель.
— Хорошо. — В голосе Бидворси прозвучала угроза… — Только попробуй сдвинуть с места свою птичью клетку, мы тебе сразу шины в клочья разделаем. Вылезай из машины!
— Вот ещё! Мне и здесь уютно. А вы попробуйте меня вытащить.
Бидворси сделал знак шести солдатам, стоящим возле него.
— Слышали, что он сказал? А ну тащи его наружу!
Распахнув дверь кабины, они вцепились в водителя. Он и не пытался сопротивляться. Схватив его, они дернули все разом и наполовину вытащили податливое тело из кабины. Дальше вытянуть они не могли.
— Давай, давай! — понукал нетерпеливо Бидворси. — Покажем ему, что к чему. Не прирос же он там.
Один из солдат перелез через тело, разглядел кабину и сказал:
— Почти что.
— То есть как?
— Он прикован к рулевой колонке.
— Что? А ну дай посмотреть.
Нога водителя была прикована к рулевой колонке цепочкой и маленьким, но тяжелым и замысловатым замком.
— Где ключ?
— А ты меня обыщи, — заржал водитель.
Но обыск оказался тщетным. Ключа не было.
— У кого ключ?
— Зассд.
— Сунуть его обратно в кабину, — приказал, свирепея, Бидворси. — Возьмем пассажиров. Что один болван, что другой, какая разница! — Он подошел к дверям и рывком распахнул их. — Вылезать, и живо!
Никто даже не пошевельнулся. Все молча изучали его, и выражения их лиц отнюдь не были ободряющими. Толстяк в полосатой шляпе уставился на него сардонически. Бидворси решил, что толстяк совсем не в его вкусе и что курс строгой армейской муштры мог бы помочь ему сохранить фигуру.
— Либо выйдете, — предложил Бидворси пассажирам, — либо поползете. Как вам больше нравится. Решайте сами.
— Если ты не можешь шевелить мозгами, то, по крайней мере, шевели глазами, — посоветовал толстяк. Он изменил позу, и это движение сопровождалось звяканьем металла.
Бидворси просунул голову в дверь. Потом залез в машину, прошёл по салону и оглядел каждого пассажира. Когда он вышел обратно и заговорил с сержантом Глидом, багровая окраска его лица сменилась темно-серой.
— Они все прикованы. Все до одного. — Он посмотрел на водителя. — Что это за гениальная мысль всех приковать?
— Зассд, — беззаботно ответил водитель.
— У кого ключи?
— Зассд.
Глубоко вздохнув, Бидворси сказал, ни к кому не обращаясь:
— Пока этот болван сидит на водительском месте, мы не сможем подогнать машину к кораблю. Нужно найти ключи или достать инструменты и расковать их.
— Или сделать нам ручкой и пойти принять таблетку, — предложил водитель.
— Молчать! Даже если я застряну здесь на следующий миллион лет, я тебе…
— Полковник идет, — буркнул Глид, дергая Бидворси за рукав.
Подошедший полковник Шелтон медленно и церемонно прошествовал вокруг экипажа, изучая его конструкцию и пассажиров. Вид полосатой шляпы заставил его вздрогнуть. Потом он подошел к своим разъяренным подчиненным.
— В чем дело на этот раз, старший сержант?
— Опять психи, сэр. Порют чушь, говорят «зассд» и знать не хотят его превосходительство. Выходить отказываются, а вытащить мы их не можем, потому что каждый прикован к креслу.
— Прикован? — Брови Шелтона поползли вверх. — За что?
— Не могу знать, сэр. Прикованы, как каторжники при транспортировке в тюрьму, и…
Шелтон отошел, не дослушав до конца. Осмотрев все сам, он вернулся обратно.
— Может быть, вы и правы, старший сержант. Но я не думаю, что это преступники.
— Нет, сэр.
— Нет. — Шелтон многозначительно посмотрел на красочный головной убор толстяка. — Они больше похожи на группу чокнутых, которых везут в дурдом. Спрошу-ка я водителя.
Подойдя к кабине, он сказал:
— Не будете ли вы против объяснить мне, куда вы едете?
— Да, — сухо ответил водитель.
— Итак, куда же?
— Слушайте, — сказал водитель, — мы с вами на одном языке говорим?
— Что?
— Вы спросили, не буду ли я против, и я сказал «да». Я очень даже против.
— Вы отказываетесь говорить?
— Ты делаешь успехи, сынок.
— Сынок? — вмешался Бидворси, дрожа от возмущения, — Да ты понимаешь, что говоришь с полковником?
— Предоставьте это мне, — успокоил старшего сержанта Шелтон. Взгляд его был холоден, когда он вновь посмотрел на водителя, — Следуйте дальше. Я сожалею, что мы задержали вас.
— Пусть это вас не беспокоит, — ответил водитель преувеличенно вежливо. — Когда-нибудь и я вам тем же отплачу.
С этим загадочным ответом он тронул машину с места. Солдаты расступились. Вой двигателей достиг верхней ноты, машина рванулась и исчезла вдали.
— Клянусь Черным Мешком, — выругался Бидворси, уставившись ей вслед, — на этой планете больше разгильдяев, отвыкших от дисциплины, чем на…
— Успокойтесь, старший сержант, — посоветовал Шелтон. — Я чувствую то же, что и вы, но забочусь о своих артериях. Даже если они раздуются, как морские водоросли, это вряд ли облегчит решение наших проблем.
— Должно быть, так, сэр, но…
— Мы столкнулись здесь с чем-то очень странным, — продолжал Шелтон. — И мы должны выяснить, с чем именно и что будет лучшим способом действий. Видимо, нужна новая тактика. Пока что мы ничего не добились, высылая поисковую группу. Только время зря теряем. Придется изыскать другой, более эффективный метод установления контакта с власть предержащими. Прикажите своим людям возвращаться на корабль, старший сержант.
— Есть, сэр. — Бидворси отдал честь, круто повернулся, щелкнул каблуками и открыл свою пещероподобную пасть:
— Отделение, напра-во!
Совещание затянулось на всю ночь до следующего утра. За эти наполненные спорами часы по шоссе проследовало много различных экипажей, в основном колесных, но ни один водитель не остановился, чтобы посмотреть на гигантский корабль, никто не подошел к нему, чтобы перекинуться с командой парочкой приветственных слов. Странные обитатели этого мира страдали, казалось, какой-то особой формой умственной слепоты: ничего не видели, пока вещь не совали им прямо под нос, но и тогда рассматривали ее искоса.
Пассажирами одного из грузовиков, промчавшихся мимо корабля ранним утром, были девушки в цветастых косынках. Девушки пели что-то вроде: «Поцелуй меня на прощанье, дорогой». С полдюжины солдат завопили, замахали и засвистали. Все зря. Пение не прервалось ни на секунду, и ни одна даже не подумала помахать в ответ.
Зато Бидворси, к ещё большему унынию любвеобильных рядовых, показался из люка и рявкнул:
— Если вам, козлы вы этакие, энергию девать некуда, я для вас работенку сыщу. Да погрязнее.
И окинул всех по очереди уничтожающим взглядом, прежде чем убраться.
За подковообразным столом в навигаторской командный состав продолжал обсуждение обстановки. По большей части присутствующие подчеркнуто настоятельно повторяли, что уже говорили не раз, так как ничего нового сказать не могли.
— Вы уверены, — спросил посол капитана Грейдера, — что никто не посещал эту планету с тех пор, как триста лет назад на нее высадились поселенцы?
— Абсолютно уверен, ваше превосходительство. Любой такой рейс был бы зафиксирован.
— Если это был рейс земного корабля. Но ведь могли быть и другие. Меня не оставляет впечатление, что в истории этой планеты было что-то неприятное, связанное с пришельцами из космоса. Ее жители страдают аллергией к космическим кораблям. То ли их пытались оккупировать, то ли им пришлось отбиваться от налета космических пиратов. А может быть, они стали жертвой шайки мошенников торговцев.
— Абсолютно исключено, ваше превосходительство, — заявил Грейдер. — Эмиграция распространилась на такое огромное количество миров, что и по сей день каждый из них недонаселён, только одну сотую из них можно считать развитыми, и ни на одном не научились ещё строить космические корабли, даже самые элементарные. На некоторых планетах хотя и помнят, как их строят, но не обладают технической базой для строительства.
— Ну да, и я так всегда считал.
— Частных кораблей подобного радиуса действия просто не существует, — заверил Грейдер. — И космических пиратов тоже. По нынешним ценам кандидат в пираты должен быть миллиардером, чтобы обзавестись кораблем с двигателем Блидера.
— Тогда, — сказал посол веско, — нам придётся вернуться к моей первоначальной теории, что из-за каких-то особых условий этой планеты и из-за специфичных форм воспитания все ее население свихнулось.
— Многое подтверждает это, — вставил полковник Шелтон. — Видели бы вы пассажиров в экипаже, который мы остановили на дороге. Один — типичный гробовщик, да ещё в разных туфлях: коричневой и желтой. Другой — этакий пижон с лунообразной физиономией, в шляпе прямо как с вывески парикмахерской, да ещё и полосатой к тому же. Ему только соломинки для мыльных пузырей не хватало, да и ту, наверное, дадут, когда доставят на место.
— А куда именно?
— Не могу знать, ваше превосходительство. Все они отказывались отвечать.
Окинув полковника ироническим взглядом, посол заметил:
— Это, безусловно, ценный вклад в информацию, которой мы располагаем. Мы обогащены сообщением, что неизвестный индивидуум, возможно, получит в подарок бесполезный предмет неизвестно для чего, когда этот индивидуум будет доставлен неизвестно куда.
Шелтон сник, искренне сожалея о том, что вообще повстречался с тем импозантным толстяком.
— Есть же у них где-то столица, центр, резиденция правительства, — утвердительно заявил посол. — Чтобы принять управление планетой на себя и реорганизовать ее на нужный лад, мы должны этот центр найти. Столица должна быть большой. Маленькое заштатное поселение никогда не сделают столицей. У столицы всегда есть какие-то внешние признаки, придающие ей значимость. С воздуха ее будет легко заметить. Следует приступить к ее поискам, именно с этого вообще и следовало начинать. На других планетах найти столицу никогда не было проблемой. В чем же дело сейчас?
— Извольте взглянуть сами, ваше превосходительство, — Капитан Грейдер разложил на столе фотографии. — Это снимки обоих полушарий, сделанные при подходе к планете. Ни на одном не видно ничего похожего на большой город. Не видно даже ни одного городка, хотя бы чем-то отличающегося от других или чуть большего, чем другие.
— Не очень-то я верю снимкам, особенно сделанным с большого расстояния. Невооруженным глазом увидишь больше. У нас на борту четыре шлюпки, с которых можно прочесать всю планету от полюса до полюса. Почему бы не воспользоваться ими?
— Потому, ваше превосходительство, что они не предназначены для подобных целей.
— Какое это имеет значение?
Грейдер терпеливо ответил:
— Наши ракетные шлюпки старого образца, предназначены для запуска с борта корабля в космосе и развивают скорость до сорока тысяч миль в час. Произвести толковый обзор планеты можно только со скоростью не выше четырехсот миль в час. Попытка маневрировать шлюпками с такой малой скоростью приведет к неэкономному расходу горючего, порче дюз и неминуемой катастрофе.
— В таком случае на блидеровских кораблях давно пора иметь блидеровские шлюпки.
— Полностью с вами согласен, ваше превосходительство, но самая маленькая модель двигателя Блидера превышает триста тонн, для шлюпки это слишком много. — Грейдер собрал фотографии и положил их обратно в ящик. — Что нам действительно нужно, так это древний аэроплан с пропеллером. Он обладал преимуществом, которого мы лишены: мог медленно летать.
— Вы бы ещё по велосипеду затосковали, — фыркнул посол за неимением лучшего аргумента.
— Велосипед как раз у нас есть, — доложил Грейдер. — У десятого инженера Гаррисона.
— И он привёз его с собой?
— Он его повсюду с собой таскает. Поговаривают, что он даже спит с ним.
— Космонавт на велосипеде? — Посол громко высморкался, — Я полагаю, он получает наслаждение от чувства огромной скорости, развиваемой этим видом транспорта, приходит в экстаз от гонки через космос.
— Не могу знать, ваше превосходительство.
— Вызвать сюда этого Гаррисона. Пошлем психа ловить психов.
Грейдер моргнул, подошел к микрофону и объявил:
— Десятому инженеру Гаррисону немедленно прибыть в навигаторскую.
Гаррисон прибыл через десять минут. Ему пришлось прошагать почти три четверти мили от двигателя. Это был худой человечек с темными обезьяньими глазками и с такими ушами, что при попутном ветре ему можно было не жать на педали. Посол изучал его с любопытством зоолога, увидевшего розового жирафа.
— Мне стало известно, что вы обладаете велосипедом.
Гаррисон ответил осторожно:
— Сэр, в инструкциях не сказано ничего, что…
— К чертям инструкции, — сделал нетерпеливый жест посол. — Мы оказались в идиотской ситуации, и выпутываться из нее придётся по-идиотски.
— Так точно, сэр.
— Поэтому я хочу дать вам поручение. Поезжайте в город на своем велосипеде, найдите мэра, шерифа, самую большую шишку, или верховное ничтожество, или кто там у них есть. И передайте ему мое официальное приглашение на ужин. Ему и всем официальным лицам, которых он сочтет нужным с собой привести. С женами, разумеется.
— Слушаюсь, сэр.
— Партикулярное платье, — добавил посол.
Гаррисон выставил вперёд одно ухо, опустил другое и сказал:
— Прошу прощения, сэр?
— Могут одеваться, как хотят.
— Понятно, сэр. Мне можно отправляться прямо сейчас, сэр?
— Немедленно. Возвращайтесь как можно скорее и доставьте мне ответ.
Неуклюже откозыряв, Гаррисон вышел. Его превосходительство удобно раскинулся в кресле, игнорируя взгляды присутствующих.
— Только и всего. — Посол вытянул из ящика длинную сигару и тщательно откусил кончик. — Если мы не можем подобрать ключ к их головам, то подберем к желудкам. — Он хитро сощурился. — Капитан, проследите, чтобы выпивки было вдоволь. И покрепче. Венерианский коньяк или что-нибудь в этом роде. Час за обильным столом, и языки развяжутся. Мы их потом всю ночь остановить не сможем. — Посол закурил сигару и с удовольствием затянулся. — Старый испытанный дипломатический прием: незаметное обольщение путем набивания желудка. Всегда срабатывает безотказно, сами увидите.
Энергично давя на педали, десятый инженер Гаррисон въехал на улицу, по обеим сторонам которой стояли маленькие дома, окруженные аккуратными садиками. Пухленькая, миловидная женщина подстригала в одном из них газон. Он подкатил к ней, вежливо прикоснувшись пальцами к пилотке.
— Прошу прошения, мэм. Кто у вас в городе самый большой человек?
Она обернулась, скользнула по нему взглядом и указала ножницами на юг.
— Джефф Бэйнс. Первый поворот направо, второй налево. У него кулинарная лавка.
— Спасибо.
Он двинулся дальше. Первый поворот направо. Он объехал грузовик на резиновых колесах, стоящий у угла. Второй налево. Трое ребятишек тыкали в него пальцами, хрипло вопя, что заднее колесо его велосипеда вихляет. Он нашёл лавку, прислонил велосипед педалью к обочине и похлопал его ободряюще, прежде чем войти и взглянуть на Джеффа.
А посмотреть было на что. У Джеффа было четыре подбородка, шея объемом в двадцать два дюйма и выпирающее на пол-ярда брюхо. Простой смертный запросто мог нырнуть в одну штанину его брюк, не снимая при этом акваланга. Без сомнения, он действительно был самым большим человеком в городе.
— Хочешь чего-нибудь? — извлек Джефф вопрос откуда-то из глубины своей утробы.
— Да не совсем. — Десятый инженер Гаррисон окинул взглядом обильные запасы еды, и ему пришло в голову, что если ее всю к вечеру не раскупят, то вряд ли выкинут кошкам. — Я ищу определенного человека.
— Вот как. Я-то сам держусь обычно от таких подальше, но у каждого свой вкус. — Джефф подергал толстую губу, собираясь с мыслями, а потом предложил: — Почему бы тебе не обратиться к Силу Вилкону на Дэйд-авеню? Он самый определенный из всех людей, которых я знаю.
— Я не совсем это имел в виду. Я хотел сказать, что ищу человека особенного.
— Так какого же рожна ты не скажешь прямо? — Поразмыслив над новой проблемой, Джефф Бэйнс предложил: — По этой части годится Тод Грин. Ты его найдешь в обувной мастерской на углу. Он-то уж точно особенный. И ещё какой!
— Вы меня не понимаете, — объяснил Гаррисон. — Я охочусь за большой шишкой, чтобы пригласить его откушать.
Усевшись на высокий табурет, со всех сторон которого его тело свисало не меньше чем на фут, Джефф Бэйнс окинул Гаррисона любопытным взглядом и сказал:
— Что-то здесь не то. Во-первых, тебе придётся не один год искать человека с шишкой, особенно если тебе обязательно нужна именно большая шишка. И какой смысл тратить на него об только из-за этого?
— Тратить что?
— По-моему, это само собой разумеется. Об нужно устраивать так, чтобы им гасить старый об. Разве нет?
— Разве? — Гаррисон даже не закрыл рот. Мозг его пытался разобраться в странном вопросе: как устраивать об?
— Ты, стало быть, не знаешь? — Джефф Бэйнс зевнул. — Слушай, это на тебе что, униформа, что ли?
— Да.
— Самая что ни на есть настоящая униформа?
— Конечно.
— А, — сказал Джефф. — На этом-то я и купился: пришел ты один, сам по себе. Если бы вы приперлись целой оравой, да ещё одинаково одетые, я бы сразу понял, что это униформа. Ведь в этом и есть смысл униформы, чтобы все были одинаковые» Так, что ли?
— Должно быть, так, — согласился Гаррисон, никогда раньше над этим не задумывавшийся.
— Значит, ты с того корабля. Я мог бы и сразу догадаться, да что-то туго соображаю сегодня. Но никак уж не ожидал увидеть кого-нибудь из вас, шатающегося в одиночку на этой штуке с педалями. Это о чем-то говорит, разве нет?
— Да, — сказал Гаррисон, поглядывая в сторону велосипеда, проверяя, не увел ли его кто, пока хозяину заговаривают зубы. Машина была на месте. — Это о чем-то говорит.
— Ну ладно, выкладывай, зачем пришел.
— Да я же все время пытаюсь объяснить. Меня послали, чтобы…
— Послали? — Глаза Джеффа полезли на лоб. — Ты хочешь сказать, что ты действительно позволил кому-то послать себя?
Гаррисон уставился на него:
— Конечно. А почему нет?
— Кажется, я наконец понял, — сказал Джефф, и его обескураженное лицо мгновенно прояснилось. — Ты меня просто сбил с толку своей странной манерой выражаться. Ты хочешь сказать, что имеешь об?
В отчаянии Гаррисон спросил:
— Да что это такое — об?
— Он не знает, — прокомментировал Джефф Бэйнс, вперив в потолок молитвенный взгляд. — Он даже этого не знает! — И отрешенно вздохнул. — Ты случаем не голоден?
— Скоро буду.
— Лады. Я, конечно, мог бы тебе сказать, что такое об, но сделаю лучше. Я тебе покажу, что это такое. — Джефф сполз с табурета и переместился к задней двери. — Не знаю даже, с чего это я должен стараться и учить уму-разуму человека в униформе. Так, разве что от скуки. Иди за мной.
Гаррисон покорно последовал за ним во двор. Джефф Бэйнс показал на груду ящиков:
— Консервы. — Потом показал на склад рядом. — Вскрой ящики и сложи консервы в складе. Тару сложи во дворе. Хочешь — делай, хочешь — нет. На то и свобода, не так ли?
Он потопал обратно в лавку.
Предоставленный самому себе, Гаррисон почесал уши и задумался. Дело пахло каким-то розыгрышем. Кандидата Гаррисона искушали сдать экзамен на диплом сопляка. Но, с другой стороны, стоило посмотреть, в чем дело, и перенять трюк. И вообще, риск — благородное дело. Поэтому он сделал все, как было сказано. Через двадцать минут энергичного труда он вернулся в лавку.
— Так вот, — объяснил Бэйнс, — ты сделал что-то для меня. Это значит, что ты на меня имеешь об. За то, что ты для меня сделал, я тебя благодарить не буду. Это ни к чему. Все, что я должен сделать, это погасить об.
— Об?
— Обязательство. Я тебе обязан. Но зачем тратиться на длинное слово, когда и короткого хватает? Обязательство — это об. Я с ним обхожусь таким путем: здесь через дом живёт Сет Вор-бертон. Он мне должен с полдюжины обов. Так что я погашу об тебе и дам возможность один об погасить Сету следующим образом: пошлю тебя к нему, чтобы он тебя покормил. — Джефф нацарапал что-то на клочке бумаги. — Отдашь это Ворбертону.
Гаррисон уставился на записку. Очень небрежным почерком там было написано: «Накорми этого обормота».
Несколько ошарашенный, он выбрался за порог, остановился у велосипеда и перечитал записку. «Обормот», — гласила она. А на корабле подобное выражение многих бы привело в ярость. Но внимание Гаррисона привлекла витрина через дом от лавки Джеффа. Она ломилась от яств, а над ней висела вывеска из двух слов: «Харчевня Сета». Приняв (не без подстрекательства со стороны желудка) твердое решение, инженер вошёл в харчевню, все ещё сжимая записку в руке, как смертный приговор. С порога его встретил запах кушаний и звон посуды. Он подошел к мраморному столику, за которым сидела сероглазая брюнетка.
— Вы не против? — вежливо осведомился он, опускаясь в кресло.
— Против чего? — Ее взгляд обследовал уши Гаррисона, как будто они были чем-то особенным. — Детей, собак, старости или прогулок под дождем?
— Вы не против того, чтобы я здесь сидел?
— Посмотрим, как мне это понравится. На то и свобода, не так ли?
— Ну да, — сказал Гаррисон, — конечно.
Пока он думал, что бы ещё сказать, появился худенький человек в белой куртке и поставил перед ним тарелку с жареным цыпленком и гарниром из трех сортов неизвестных Гаррисону овощей. Содержимое тарелки привело его в изумление. Он и не помнил, когда в последний раз видел жареного цыпленка или когда ел овощи, кроме как в порошке.
— В чем дело? — спросил официант, не понявший, почему клиент уставился на тарелку пораженным взглядом. — Не нравится?
— Нравится. — Гаррисон отдал ему записку. — И ещё как.
Взглянув на нее, официант крикнул кому-то, почти невидимому в струях пара за стойкой:
— Ты погасил Джеффу ещё один.
И разорвал бумажку в мелкие клочки.
— Быстро это ты, — прокомментировала брюнетка, кивая на полную тарелку. — У кого-то об тебя накормить, и ты его сразу отоварил, так что все квиты. А мне придётся за мой обед мыть посуду или погасить какой-нибудь об за Сета.
— Я перетаскал груду ящиков с консервами. — Гаррисон взял нож и вилку, чувствуя, как у него слюнки потекли. На корабле ножей и вилок не было: когда питаешься пилюлями и порошками, столовые приборы просто ни к чему. — А здесь особого выбора нет? Ешь, что дают?
— Есть, если имеешь об на Сета. Тогда он должен в лепешку для тебя разбиться. Так что, вместо того чтобы полагаться на судьбу, а потом жаловаться, сделал бы лучше что-нибудь для него.
— Я не жалуюсь.
— А это твоё право. На то и свобода, не так ли? — Девушка поразмыслила немножко, потом добавила: — Не так уж часто бывает, чтобы Сет мне был обязан. Но когда такое случается, я требую ананасного мороженого, и он летит на всех парах. А когда я ему обязана, бегать приходится мне.
Ее серые глаза вдруг сузились от неожиданной догадки.
— Ты слушаешь, как будто это все тебе в диковинку. Ты не здешний?
Он кивнул, поскольку рот его был набит цыпленком. Прожевав, добавил:
— Я с того корабля.
— Ничего себе! — На лице девушки сразу же появилось ледяное выражение. — Антиганд! Кто бы мог подумать, ты же выглядишь почти по-человечески.
— Всегда гордился этим сходством. — Вместе с ощущением сытости к Гаррисону возвращалось чувство юмора.
Снова подошел официант.
— Что есть из питья? — спросил Гаррисон.
— Дис, двойной дис, шемак и кофе.
— Кофе. Черный и большую чашку.
— Шемак вкуснее, — посоветовала брюнетка, когда официант отошел. — Но с чего, собственно, я тебе буду подсказывать?
Кофейная кружка была объемом в пинту. Поставив ее на стол, официант сказал:
— Поскольку Сет погашает свой об, то выбирай сам, что тебе на десерт. Яблочный пирог, импик, тертые тарфельсуферы или канимелон в сиропе?
— Ананасное мороженое.
Официант моргнул, укоризненно посмотрел на брюнетку и пошёл за мороженым.
— Угощайтесь, — подвинул Гаррисон тарелочку через стол.
— Это твоё.
— Не могу даже пробовать.
Он откусил ещё кусок цыпленка, помешал ложечкой кофе и почувствовал себя в ладах со всем миром.
— В меня больше не влезет. Давай угощайся, и черт с ней, с талией.
— Нет. — Девушка решительно отодвинула лакомство обратно. — Если я его приму, то буду тебе обязана.
— Ну и что с того?
— Я не позволяю чужакам делать меня им обязанной.
— Ну и правильно. Очень с твоей стороны разумно, — одобрил Гаррисон. — Чужаки часто бывают со странностями.
Мороженое опять передвинулось на ее сторону стола.
— Если ты полагаешь, что я на тебя буду иметь за это об, то ты можешь погасить его вполне пристойным образом. Все, что мне нужно, — это некоторые сведения. Где мне найти самую важную птицу в городе?
— Иди к Алеку Питерсу, он живёт на десятой улице. — С этими словами брюнетка запустила ложечку в тарелку.
— Спасибо. А то я уже начал думать, что здесь все придурковатые.
Гаррисон допил кофе и лениво откинулся на спинку кресла. Непривычная сытость обострила его мыслительный процесс, ибо через минуту лицо его затуманилось подозрением, и он спросил:
— А у этого Питера что, птицеферма?
— Конечно. — Переведя с удовольствием дух, она отодвинула пустую тарелку.
Тихо простонав, Гаррисон сообщил ей:
— Я ищу мэра.
— Это ещё что такое?
— Человек номер один. Большой босс, шейх, пахан или кто У вас здесь есть.
— Я так ничего и не поняла, — сказала девушка в непритворном изумлении.
— Человек, который руководит городом. Ведущий гражданин.
— Объясни, пожалуйста. — Она честно пыталась ему помочь. — Кого или что этот гражданин должен вести?
— Тебя, Сета и всех остальных. — Гаррисон описал рукой круг для вящей убедительности.
Нахмурившись, брюнетка спросила:
— Куда он нас должен вести?
— Куда бы вы ни шли.
Девушка обратилась за помощью к официанту:
— Мэтт, мы куда-нибудь идем?
— Откуда мне знать?
— Тогда спроси Сета.
Официант исчез и тотчас вернулся.
— Сэт сказал, что он идет домой в шесть часов, а тебе что до этого?
— Его кто-нибудь ведет?
— Рехнулась, что ли? — спросил Мэтт. — Дорогу домой он знает, да и трезвый к тому же.
Гаррисон вмешался в разговор:
— Слушайте, я не понимаю, почему это все так сложно. Вы только скажите мне, где я могу найти какое-нибудь официальное лицо, любого чиновника, начальника полиции, городского казначея или, на худой конец, хоть мирового судью?
— Что такое «официальное лицо»? — спросил в изумлении Мэтт.
— Что такое «мировой судья»? — добавила брюнетка.
Голова у Гаррисона пошла крутом, и он решил зайти с другой стороны.
— Предположим, — сказал он Мэтту, — что ваше заведение загорится. Что вы все тогда будете делать?
— Раздувать пожар, — ответил Мэтт, не считая нужным скрывать, что эта беседа ему осточертела. Он вернулся к стойке с видом человека слишком занятого, чтобы тратить время на всяких недоумков.
— Он будет его гасить, — сообщила брюнетка. — Что же ещё, по-твоему, ему делать?
— А если он один не справится?
— Тогда позовет других на помощь.
— А они помогут?
— Конечно, — заверила она, глядя на инженера с жалостью, — кто же упустит такой случай заработать об?
— Похоже, что так. — Гаррисон чувствовал себя прижатым к стенке, но сделал последнюю попытку. — Но всё-таки, что случится, если пожар не удастся погасить?
— Тогда Сет вызовет пожарную команду.
— Ага, значит, есть всё-таки пожарная команда. Это я имел в виду, когда спрашивал об официальных организациях. Это-то мне и нужно. Ну-ка скажи мне, как найти пожарное депо?
— Конец Двенадцатой улицы. Ты его не сможешь не заметить.
— Спасибо. — Гаррисон вскочил и помчался вперёд.
Пожарное депо было большим зданием, в котором содержались четыре раздвижные лестницы, водомет и два мощных насоса — все моторизованное, на шасси с толстыми резиновыми колесами. Внутри Гаррисон столкнулся нос к носу с маленьким человечком, одетым в чересчур просторный комбинезон.
— Ищешь кого? — осведомился человечек.
— Брандмейстера.
— Это ещё кто?
Уже наученный опытом, Гаррисон разговаривал так, как будто его собеседник был ребёнком.
— Слушайте, мистер, это ведь пожарная команда. Кто-то ею командует. Кто-то же руководит всем балаганом, заполняет бумаги, нажимает на кнопки, повышает в чине, увольняет, приписывает себе все заслуги, валит вину на других и вообще хозяйничает. Он во всей ораве самый важный, и все это знают, — Палец Гаррисона уперся человеку в грудь. — И он тот человек, с которым я намерен поговорить, чего бы мне это ни стоило.
— Ни один человек не может быть важнее другого. Такого просто не бывает, а ты, по-моему, спятил.
— Думай, что хочешь, но я тебе говорю, что…
Хриплый звон колокола прервал фразу. Двадцать человек, выросшие как будто из-под земли, в мгновение ока заняли свои места на машинах с лестницей и насосом, и машины выкатились на улицу. Единственной общей деталью в их туалетах были плоские, похожие на тазики каски. Во всем же остальном они демонстрировали глубины падения портновского искусства. Человек в комбинезоне, одним бравым прыжком догнавший насос, скрылся из поля зрения за спинами толстого пожарного, перетянутого кушаком всех цветов радуги, и тощего, щеголяющего юбкой желто-канареечной окраски. Их опоздавший коллега, украшенный сережками в форме маленьких колокольчиков, отчаянно преследовал машину, пытался ухватиться за задний борт, промахнулся и грустно посмотрел вслед удаляющейся бригаде. Потом побрел обратно, раскачивая каску на руке.
— Везет как утопленнику, — сообщил он обескураженному Гаррисону — Лучшая тревога года. Горит винзавод. Чем быстрее ребята туда доберутся, тем больше об. — При этой мысли он облизнулся, садясь на бухту брезентового шланга. — Но, может, оно и лучше для здоровья, что я опоздал.
— Объясни мне, — стоял на своем Гаррисон, — как ты себе обеспечиваешь жизнь?
— Что за вопрос? Ты, по-моему, и сам видишь. Работаю в пожарной команде.
— Это я знаю. Но кто тебе платит?
— Платит?
— Ну, деньги дает за работу?
— Странно ты выражаешься; что такое деньги?
Гаррисон почесал череп, чтобы усилить приток крови к мозгу. Что такое деньги? Ничего себе. Он решил попробовать другой подход.
— Предположим, твоей жене нужно новое пальто. Где она его возьмет?
— Пойдет в лавку, которая обязана пожарным. Взяв пальто, она погасит пару-другую обов.
— А что, если в лавках, торгующих одеждой, пожаров не было?
— Братец, да откуда ты такой темный взялся? Почти каждая лавка имеет обы пожарным. Если они не дураки, то каждый месяц выделяют определённое количество обов. Для страховки. Предусмотрительные они, понял? В какой-то мере они и наши обы имеют, так что, когда мы несемся их спасать, нам приходится гасить обы им, прежде чем получим на них новые. Это не позволяет нам злоупотреблять. Вроде бы сокращает задолженность лавочников. Толково, правда?
— Может, и да, но…
— Я понял наконец, — перебил абориген, сузив глаза. — Ты с того корабля. Ты — антиганд.
— Я с Терры, которая когда-то называлась Землей, — с подобающим достоинством сказал Гаррисон. — Более того, первые поселенцы на этой планете тоже были землянами.
— Будешь меня истории учить? — Пожарный ехидно рассмеялся. — Ошибаешься, пять процентов из них были марсианами.
— Марсиане тоже произошли от земных поселенцев, — парировал Гаррисон.
— Ну и что? Это было черт знает как давно. Все меняется, если ты раньше этого не знал. На этой планете нет уже ни марсиан, ни землян. Мы все здесь ганды. А вы, которые суете свой нос, куда вас не просят, антиганды.
— Мы вовсе не анти что-то, насколько мне известно. С чего ты все это взял?
— Зассд, — ответил его собеседник, неожиданно решивший прекратить дискуссию. Он перебросил каску в другую руку и плюнул на пол.
— Что?
— Что слышал. Катись отсюда на своем драндулете.
Так отчаявшийся Гаррисон и сделал. Расстроенный, он покатил обратно на корабль.
Его превосходительство вперил в Гаррисона повелительный взгляд.
— Итак, вы вернулись наконец. Сколько человек придет и когда?
— Никто не придет, сэр, — сказал Гаррисон, начиная чувствовать дрожь в коленках.
— Никто? — Посол грозно нахмурил брови. — Вы хотите сказать, что никто не принял мое приглашение?
— Никак нет, сэр.
Посол подождал секунду, потом сказал:
— Выкладывайте, в чем дело. И перестаньте таращиться. Вы сказали, что мое приглашение никто не отвергал, но никто не придет тем не менее. Как я должен все это понимать?
— Я никого не пригласил.
— А, так вы никого не пригласили! — Обернувшись к Грейдеру, Шелтону и другим офицерам, посол сказал: — Не пригласил, видите ли. — Потом он повернулся к Гаррисону. — Я полагаю, вы просто-напросто забыли это сделать? Опьяненный свободой и властью человека над техникой, вы носились по городу, наплевав на все их правила движения, создавая угрозу для жизни пешеходов, не утруждая себя даже дать гудок или…
— На моем велосипеде нет гудка, сэр, — опроверг его слова Гаррисон, внутренне протестуя против этого списка преступлений, — У меня есть свисток, который приводится в действие вращением заднего колеса.
— Ну вот, — сказал посол с видом человека, потерявшего всякую надежду. Он рухнул в кресло, хватаясь за голову: — Одному только соломинки для мыльных пузырей не хватало… — Он трагически выставил указательный палец. — А у другого — свисток!
— Я его сам изобрёл, сэр, — сообщил ценную информацию Гаррисон.
— Я в этом и не сомневаюсь. Вполне могу себе представить… Я ничего другого от вас и не ожидал. — Посол взял себя в руки. — Скажите мне под строжайшим секретом, абсолютно между нами. — Он наклонился вперёд и спросил шепотом, повторенным семикратным эхом: — Почему вы никого не пригласили?
— Не нашёл никого, сэр. Я старался изо всех сил, но они, кажется, не понимали, о чем я говорю. Или притворялись, что не понимают.
— Так. — Его превосходительство посмотрел в иллюминатор, потом на часы. — Уже смеркается. Скоро наступит ночь. Сейчас уже поздно приступать к дальнейшим действиям. — Последовало раздраженное хмыканье. — Ещё один день впустую. Мы здесь уже два дня, а все тыкаемся без толку. — Кислый взгляд посла остановился на Гаррисоне. — Ну хорошо, сударь. Поскольку мы все равно теряем время зря, мы могли бы выслушать ваш рассказ и полностью. Расскажите все подробности. Может быть, мы сумеем таким путем найти в нем хоть какой-нибудь смысл.
Гаррисон завершил свой рассказ следующими словами:
— Мне показалось, сэр, что болтать с ними можно хоть до второго пришествия, даже по-дружески и с удовольствием, но все равно каждый будет нести своё, не понимая собеседника.
— Похоже, что так оно и есть, — заметил посол сухо. Он обернулся к капитану Грейдеру. — Вы изрядно попутешествовали, много чего повидали на своем веку. Что вы думаете обо всей этой болтовне?
— Думаю, дело в семантике, — ответил капитан, которого обстоятельства заставили некогда изучать этот предмет. — Подобная проблема возникает почти на каждой планете, надолго оторванной от связей со всем остальным миром, но обычно все рано или поздно разъясняется, — Он помолчал, припоминая что-то. — Первый абориген, которого мы встретили на Базилевсе, сказал очень сердечно: «Сымай башмаки сей минут!»
— И что же это означало?
— «Заходите, пожалуйста, обуйте мягкие тапочки и будьте как дома». Другими словами — «добро пожаловать». Не так уж трудно разобраться, ваше превосходительство, когда знаешь, чего ожидать. — Грейдер бросил задумчивый взгляд на Гаррисона и продолжал: — Здесь, вероятно, процесс дошел до крайности. Сохраняется беглость языка, сохраняется и внешнее сходство, маскирующее, однако, глубокие изменения в значениях слов, отброшенные концепции, заменившие их новые реалии и мыслительные ассоциации, не говоря уже о неизбежном влиянии развивающегося местного слэнга.
— Как, например, зассд, — ответил его превосходительство. — Вот ведь странное словцо! И никаких видимых связей с земными корнями!
— Разрешите, сэр? — вмешался Гаррисон робко. Он замялся, видя, что привлек к себе общее внимание, но потом смело продолжил: — На обратном пути я встретил даму, указавшую мне дорогу к дому Бэйнса. Она спросила, нашёл ли я его. Я ответил: «Да, спасибо». Мы немного поболтали. Я спросил ее, что такое зассд. Она сказала, что это сокращение. — Здесь Гаррисон запнулся.
— Продолжайте, — приказал посол. — После тех соленых выражений, которые доносились до меня из машинного отделения через вентиляционную трубу, меня уже ничто не смутит. Что же означает это сокращение?
— 3-а-с-с-д, — сообщил, моргая, Гаррисон, — «занимайся своим собственным делом».
— Вот как! — Его превосходительство порозовел. — То есть не суйся, куда не просят? Вот, значит, что они мне все время говорили?
— Боюсь, что так, сэр.
— Им, совершенно очевидно, придётся многому поучиться, — В неожиданном припадке отнюдь не дипломатической ярости шея посла вздулась, а кулак громко вошёл в соприкосновение с крышкой стола. — И они научатся!
— Да, сэр, — не стал возражать Гаррисон, все больше чувствуя себя не в своей тарелке и желая поскорее смыться. — Могу ли я идти и заняться своим велосипедом?
— Убирайтесь с глаз долой! — заорал посол. Сделав пару бессмысленных жестов, он повернулся багровой физиономией к капитану Грейдеру: — Велосипедом! А пращи ни у кого на этом корабле нет?
— Сомневаюсь, ваше превосходительство, но могу узнать, если прикажете.
— Не будьте идиотом, — приказал посол. — Свою порцию идиотизма на сегодня мы уже получили.
Следующее совещание, отложенное до рассвета, было относительно коротким. Его превосходительство занял председательское кресло, принял удобную позу и обвёл присутствующих хмурым взглядом.
— Давайте рассмотрим ситуацию с другой стороны. Мы знаем, что населяющие эту планету лошаки именуют себя гандами, не придают никакого значения своему происхождению и настаивают на том, что мы — антиганды. Это свидетельствует о системе воспитания, результатом которой и явилось неприязненное отношение к нам. С детства здешних жителей приучили к мысли, что мы, появившись на их планете, будем противниками всего их образа жизни.
— Однако мы не имеем ни малейшего понятия о том, в чем именно заключается их образ жизни, — вставил полковник Шея-тон.
Ничего нового он этим не мог сказать, но зато напомнил лишний раз о своем присутствии и продемонстрировал внимание к обсуждаемому вопросу.
— Я осознаю наше прискорбное неведение, — поддержал его посол. — Они держат в тайне принципы своего общественного устройства. Мы должны до них как-то докопаться, — Прочистив горло, он продолжал: — Они создали странную безденежную экономику, которая, по-моему, способна функционировать только благодаря материальным избыткам. Она и дня не продержится, когда перенаселенность принесёт свои обычные проблемы. Похоже, что их экономическая система держится на кооперации, частном предпринимательстве и какой-то детсадовской честности. По сравнению с ней даже идиотская экономика четырех внешних планет Эпсилона выглядит образцом разумной организации.
— Однако, — заметил Грейдер подчеркнуто, — она функционирует.
— Это как смотреть. Велосипед нашего лопоухого инженера тоже функционирует. Но с мотором ему не пришлось бы так потеть. — Удовлетворенный своей аналогией, посол немного посмаковал ее. — Эта система экономики, если ее вообще можно назвать системой, почти наверняка возникла в результате беспорядочного и бесконтрольного развития какого-то эксцентричного отклонения, завезенного первыми поселенцами; она давным-давно нуждается в модернизации. Аборигены знают это, но отказываются признавать, потому что в умственном развитии отстали на триста лет. Как и все отсталые народы, они с опаской относятся к переменам, прогрессу, улучшениям. Более того, некоторые из них определенно заинтересованы в сохранении существующего порядка вещей. — Он презрительно фыркнул. — Антагонизм по отношению к нам объясняется их нежеланием позволять беспокоить себя.
Посол оглядел лица присутствующих, ища желающих предложить другую версию, но все были слишком хорошо вышколены, чтобы угодить в подобную ловушку. Поскольку никакой реакции не последовало, посол продолжал:
— В должное время, после того как мы окончательно разберемся, что к чему, нам придётся заняться длительной и нудной работой. Придется перестроить всю их педагогическую систему и воспитывать людей на уровне современных требований. Мы уже имеем опыт аналогичной деятельности на нескольких планетах, хотя ни разу ещё перед нами не вставала задача такого масштаба, как здесь.
— Справимся! — заверил кто-то.
Не обращая на реплику внимания, посол закончил:
— Тем не менее все это вопросы завтрашнего дня. Сегодня же нам предстоит решить другую проблему. А именно: где бразды правления и кто их держит? Это необходимо установить, чтобы успешно двигаться дальше. Как нам быть? — Он откинулся в кресле и добавил: — Пошевелите-ка мозгами и подскажите мне что-нибудь толковое.
Поднялся капитан Грейдер, держа в руках большую книгу в кожаном переплете.
— Ваше превосходительство, я не думаю, что нам придётся напряженно искать новые пути контакта и сбора информации. Похоже, что следующий ход просто будет нам навязан.
— Что вы имеете в виду?
— Среди членов моего экипажа много старослужащих. Они прямо-таки собаку съели на космическом праве. — Капитан похлопал по книге. — И все уставы космослужбы знают не хуже меня. Я даже думаю, что они знают слишком много.
— То есть?
Грейдер раскрыл книгу.
— Параграф сто двадцать семь гласит, что при посадке на враждебную планету экипаж выполняет свои обязанности согласно инструкциям о несении службы в боевой обстановке вплоть до отлета в космос. На не враждебной планете экипаж выполняет свои обязанности согласно инструкциям о несении службы в не боевой обстановке.
— Ну и что с того?
— Параграф сто тридцать один «а» гласит, что в не боевой обстановке весь экипаж, за исключением дежурной вахты, имеет право на увольнение на берег сразу же после разгрузки корабля или в течение семидесяти двух часов после посадки на планету. — Грейдер поднял взгляд от книги. — К полудню все настроятся на увольнение и будут гореть нетерпением. Если увольнения они не получат, может возникнуть недовольство.
— Недовольство? — переспросил, криво улыбаясь, посол. — А если я объявлю эту планету враждебной? Это сразу пресечет недовольство, не так ли?
Невозмутимо сверившись с книгой, Грейдер дал ответ:
— Параграф сто сорок восемь гласит, что враждебной может считаться планета, систематически оказывающая землянам противодействие силой. — Он перевернул страницу. — В настоящем уставе противодействие силой определяется как любое действие, направленное на причинение физических повреждений, независимо от того, имело ли данное действие успех или нет.
— Я не согласен. — Посол принял выражение глубокого недовольства. — Неизвестный мир может быть враждебен психологически, даже если он не прибегает к противодействию силой. Пример у вас перед глазами. Это отнюдь не дружественная планета.
— Устав космослужбы не предусматривает классификации планет как «дружественных» или «не дружественных», — сообщил Грейдер. — Все планеты классифицируются только как «враждебные» или «не враждебные». — Он опять похлопал по переплету. — В этой книге все указано.
— Мы получим первый приз на конкурсе дураков, если позволим руководить собой какой-то книжонке или команде. Вышвырните свой талмуд в иллюминатор. Или суньте в мусоросборник. Избавьтесь от него любым угодным вам путем и забудьте о нем.
— Прошу, ваше превосходительство, простить меня, но я не имею на это права. — Грейдер открыл книгу на первой странице, — Основные параграфы один «а» и шестнадцать гласят: «Как в космосе, так и на берегу весь личный состав корабля подчиняется только капитану или назначенному им лицу, которые действуют исключительно на основании устава космослужбы и несут ответственность только перед Главным штабом космического флота, расположенным на Терре. То же касается десантных войск, официальных гражданских лиц и пассажиров, находящихся на борту космических кораблей (как в полете, так и на берегу). Вне зависимости от их ранга и полномочий они подчинены капитану или назначенному им лицу. Этим лицом является один из офицеров корабля, исполняющий обязанности своего непосредственного начальника в случае отсутствия последнего или его выхода из строя».
— И все это означает, что хозяин в замке вы, — сказал не очень этим обрадованный посол. — А кому такой порядок не нравится, может сойти и дальше не ехать.
— Со всем должным к вам уважением я вынужден признать, что дела обстоят именно так. Я ничего не могу изменить: устав есть устав. И личному составу он хорошо известен. — Грейдер с шумом захлопнул книгу и отложил ее в сторону. — Могу поставить десять против одного, что все сейчас гладят брюки, причесываются и наводят лоск. Я знаю, что они обратятся ко мне, как положено по уставу, и я не имею права им отказать. Согласно правилам они попросят старпома представить мне на утверждение список увольняемых. — Он глубоко вздохнул. — Единственное, что я смогу сделать, это вычеркнуть несколько фамилий или изменить очередность увольнений, но отменить их совсем я не могу.
— Может быть, это даже будет полезным — пустить ребят погулять в город, — предложил полковник Шелтон, который и сам был бы не прочь гульнуть. — Прибытие флота всегда хорошая встряска для захолустного порта. Контакты будут устанавливаться десятками, а мы именно этого и добиваемся.
— Мы добиваемся контактов с руководством этой планеты, — отметил посол. — Мне как-то трудно себе представить руководящее лицо, примеряющее свою лучшую шляпку, пудрящее нос и выскакивающее на улицу, чтобы подцепить изголодавшегося забулдыгу матроса, — Его пухлое лицо передернулось. — Мы должны искать иголку в стогу сена. Это работа не для матросни.
— Я не могу не согласиться с вами, ваше превосходительство, нам придётся рискнуть, — сказал Грейдер. — Личный состав ожидает увольнения, а обстановка лишает меня власти препятствовать ему. Подобную власть мне может дать только одно.
— Что именно?
— Факты, которые позволят мне классифицировать планету как враждебную в том смысле, как определено уставом.
— Можно ли как-нибудь это устроить? — И, не дожидаясь ответа, посол продолжил: — В каждом экипаже всегда есть неисправимый бузотер. Найдите его, поднесите двойную чарку венерианского коньяка, обещайте немедленное увольнение на берег, но выскажите сомнение в том, что оно придётся ему по душе: мол, эти ганды на нас смотрят как на отбросы. Потом выпихните его из корабля. Когда он вернется с подбитым глазом и будет хвастать, как он отделал того парня, объявите планету враждебной. — Посол сделал выразительный жест, — Что ещё? Физическое насилие. Все согласно уставу.
— Параграф сто сорок восемь «а» особо подчеркивает, что устав имеет в виду систематическое противодействие силой. Индивидуальные же стычки не рассматриваются уставом как факты, доказывающие враждебность планеты.
Посол разгневанно обернулся к старшему гражданскому чиновнику:
— Когда вернетесь на Терру, если вы вообще доберетесь обратно, можете сообщить руководству соответствующего ведомства, что космическая служба дезорганизована, парализована и не способна к выполнению своих функций благодаря составляющим уставы бюрократам.
Прежде чем чиновник смог придумать ответ, достаточно благоприятный для себя, но и не противоречащий словам посла, раздался стук в дверь. Вошедший старший помощник Морган молодцевато откозырнул и протянул капитану Грейдеру лист бумаги.
— Список первой группы увольняемых, сэр. Прошу утвердить.
Четыреста двадцать матросов ринулись на город ранним утром. Как все моряки, истосковавшиеся по берегу, они горели надеждами и нетерпением.
Глид примкнул к Гаррисону. Среди отпускников он был единственным сержантом, а Гаррисон — единственным десятым инженером. К тому же только они двое были в штатском. Без мундира Глид чувствовал себя не в своей тарелке, а Гаррисону не хватало велосипеда. Этих мелочей было достаточно, чтобы свести их вместе хотя бы на один день.
— Лафа, ей-богу, — с энтузиазмом заявил Глид. — Немало было на моем веку приятных увольнений, но это просто лафа. На всех остальных планетах всегда возникала проблема, что брать с собой вместо денег. Ребята выкатывались из корабля, как батальон дедов-морозов, нагруженные всякой всячиной для меновой торговли. На девять десятых это барахло никому не было нужно, и приходилось потом переть все обратно.
— На Персефоне, — сказал Гаррисон, — один длинноногий милик предлагал мне двадцатикаратовый бриллиант чистой воды в обмен на мой велосипед.
— И ты отказался?
— Конечно. Мне бы пришлось возвращаться за шестнадцать световых лет, чтобы достать другой велосипед.
— Мог бы некоторое время и без велосипеда обойтись.
— Я мог обойтись и без бриллианта.
— Ну и балда же ты. За такой камень мог бы огрести тысяч двести, а то и двести пятьдесят кредитов, — Глид даже облизнулся, вообразив такую уйму денег, — Кредиты, и побольше! Это я уважаю! Потому и говорю, что здесь лафа! Обычно перед увольнением Грейдер нас накачивает насчет хорошего поведения, чтобы мы производили благоприятное впечатление и все такое прочее. А на этот раз он говорил о кредитах.
— Это его посол настропалил.
— Неважно кто, мне это все равно пришлось по душе, — сказал Глид, — Десять кредитов и внеочередное увольнение каждому, кто сумеет привести на корабль взрослого ганда, мужчину или женщину, согласных дать информацию.
— Не так-то просто будет их заработать.
— Сто кредитов тому, кто установит имя и адрес руководителя городской администрации. Тысячу кредитов за название и координаты столицы! — Сержант присвистнул и продолжал: — Кто-то огребет всю эту кучу денег!
Он замолчал, заглядевшись на проходившую мимо высокую гибкую блондинку. Гаррисон дернул его за рукав.
— Вот лавка Бэйнса, про которую я тебе говорил. Зайдем?
— Давай. — Глид не очень охотно последовал за ним, не отрывая глаз от улицы.
— Добрый день, — бодро сказал Гаррисон.
— Вот уж нет, — возразил Джефф Бэйнс. — Торговля плохо идет. Сегодня полуфинальные игры, и добрая половина города смоталась туда. А о брюхе вспомнят, когда я уже закрою лавку. Значит, набегут завтра и навалят мне работенки.
— Как может торговля идти плохо, если ты не берешь денег даже тогда, когда она идет хорошо? — поинтересовался Глид, выводя разумный вопрос из полученной ранее от Гаррисона информации.
Джефф медленно обшарил его взглядом, потом повернулся к Гаррисону.
— Ещё один обормот с твоего корабля? О чем эго он говорит?
— Деньги, — сказал Гаррисон, — это то, что мы используем для упрощения торговли. Их печатают. Что-то вроде документированных обов различного достоинства в письменном виде.
— Понятно. Отсюда можно сделать вывод, что людям, которые письменно документируют каждый об, доверять нельзя, потому что они сами себе не доверяют. — Добравшись до своего высокого табурета, Джефф плюхнулся на него. Дышал он хрипло и тяжело, — Это подтверждает все, чему нас учили в школе: антиганд надует и собственную мать.
— В ваших школах учили неправильно, — заверил его Гаррисон.
— Может, и неправильно. — Джефф не считал нужным спорить на эту тему. — Но мы будем осторожными, пока не убедимся в обратном, — Он ещё раз окинул их взглядом. — Ну ладно, вам-то двоим чего надо?
— Совета, — быстренько вклинился в разговор Глид, — Где можно лучше всего поесть и повеселиться?
— А времени у вас много?
— До завтрашнего вечера.
— Ничего не выйдет, — Джефф печально покачал головой. — За это время вы только и успеете заработать достаточное количество обов на то, что вас интересует. К тому же немного найдется желающих дать антигандам иметь на себя об.
— Слушай, — сказал Гаррисон, — но можем мы заработать хоть на приличный обед?
— Не знаю. — Джефф подумал над вопросом, потирая свои подбородки. — Может, вы и пристроитесь, но я вам на этот раз помочь не сумею. Мне от вас сейчас ничего не надо, так что ни один из обов, которые я имею на других, я вам передать не могу.
— Посоветуй нам, как быть.
— Если бы вы были местные — дело другое. Вы бы могли получить все, что вам нужно, прямо сейчас за долгосрочные обы, которые вы бы погасили в будущем при первой же возможности. Но кто же даст кредит антиганду, который сегодня здесь, а завтра весь вышел?
— Полегче насчет «весь вышел», — посоветовал Глид. — Если сюда прибыл имперский посол, то это значит, что мы пришли на веки вечные.
— Кто это сказал?
— Империя. Ваша планета — часть Империи.
— Нет, — сказал Джефф. — Не были мы ничьей частью и не будем. Более того, мы и не дадим никому сделать нас своей частью.
Глид облокотился на прилавок и рассеянно уставился на большую банку свинины.
— Поскольку я не в мундире и вне строя, я тебе сочувствую, хотя и не должен этого говорить. Мне и самому бы не понравилось, если бы мною стали править чужеземные чинуши. Но вам, ребята, от нас не отделаться. Такие вот дела.
— Ты так говоришь, потому что ты не знаешь, чем мы располагаем. — Джефф казался очень уверенным в себе.
— Да чем вы можете располагать? — фыркнул сержант Глид тоном скорее дружески-критическим, чем открыто презрительным. Он обернулся к Гаррисону. — Как ты думаешь?
— Кажется, ничем.
— Не судите поверхностно, — посоветовал Джефф, — До того, что у нас есть, вам никогда не додуматься.
— Например?
— Для начала могу тебе сказать, что мы обладаем самым могущественным оружием, изобретенным когда-либо. Мы — ганды, понял? Поэтому мы не нуждаемся в кораблях, пушках и прочих игрушках. Наше оружие эффективнее. От него нет никакой защиты.
— Хотел бы я его увидеть, — бросил перчатку Глид. За сведения о новом сверхмощном оружии можно получить намного больше, чем за адрес мэра. Грейдер за такое дело отвалит тысяч пять, не меньше. Не без сарказма он добавил: — Но конечно, ты не можешь выдать военную тайну.
— Никакой тайны здесь нет, — спокойно ответил Джефф. — Можешь получить наше оружие за так, когда пожелаешь. Попроси только, тебе его любой ганд отдаст. Хочешь знать, почему?
— Ещё бы.
— Потому что это оружие одностороннего действия. Против вас мы его использовать можем. А вы против нас — нет.
— Такого не бывает. Невозможно изобрести оружие, которым человек не сможет воспользоваться, если заполучит его в руки и будет знать, как с ним обращаться.
— Ты в этом уверен?
— Абсолютно, — без всякого сомнения сказал сержант. — Я уже двадцать лет в десантных войсках, а в них какое только оружие не освоишь! От луков до водородных бомб. Тебе меня не провести. Оружия одностороннего действия просто не может быть в природе.
— Не спорь с ним, — сказал Гаррисон Бэйнсу. — Он никогда ничему не верит, пока не убедится собственными глазами.
— Оно и видно. — Лицо Джеффа расползлось в медленной ухмылке. — Я ведь тебе сказал, что ты можешь получить наше чудо-оружие, если попросишь. Что же ты не просишь его?
— Хорошо, я прошу, — сказал Глид без особого энтузиазма. Оружие, которое демонстрировалось по первому требованию и за которое не приходилось отрабатывать даже самый пустяковый об, вряд ли уж было таким могучим. Воображаемые пять тысяч кредитов съежились до пяти, а потом до нуля. — Дай мне испытать его.
Тяжело повернувшись вместе с табуретом, Джефф протянул руку, снял со стены маленькую сверкающую плашку и протянул ее через прилавок.
— Можешь взять себе. Надеюсь, пойдет на пользу.
Глид повертел плашку в пальцах. Всего-навсего продолговатый кусочек вещества, напоминающего слоновую кость. С одной стороны гладко полированный. На другой стороне выбиты три буквы: «С — Н. Т.».
Глид спросил обескураженно:
— И это ты называешь оружием?
— Конечно.
— Ничего не понимаю. — Сержант передал плашку Гаррисону, — А ты?
— Я тоже. — Гаррисон внимательно осмотрел плашку и спросил Бэйнса: — Что означает «С — Н. Т.»?
— Всеобщий лозунг. Вы его повсюду увидите, если не замена* ли ещё.
— Я его встречал несколько раз, но не придавал ему значения. Теперь припоминаю: эти буквы были написаны на стене в ресторанчике Сета и у входа в пожарное депо.
— И на бортах автобуса, из которого мы не смогли вытряхнуть пассажиров, — добавил Глид. — Только мы не поняли, что это значит.
— Это очень много значит, — ответил Джефф. — Это значит: «Свобода — Нет и Точка».
— Я убит, — заявил ему Глид. — Убит наповал.
Он посмотрел на Гаррисона, который с задумчивым видом засовывал плашку в карман.
— Абракадабра какая-то. Тоже мне оружие!
— Блажен не ведающий, — заметил уверенный в себе Бэйнс. — Особенно когда и не подозревает, что играет с детонатором бомбы неизвестного устройства.
— Ладно, — поймал его на слове Глид. — Объясни нам, как она устроена.
— Нет, и точка. — Лицо Бэйнса снова расплылось в ухмылке. Он явно был чем-то доволен.
— Хорошая помощь. — Глид чувствовал себя обманутым, особенно из-за минутного упоения воображаемыми пятью тысячами, — Нахвастал каким-то оружием одностороннего действия, сунул кусок какого-то барахла с тремя буквами и замолк. Наболтать каждый может. А доказательства где?
— Не будет доказательств, и точка, — сказал Бэйнс, ухмыляясь ещё шире. Его жирная бровь многозначительно мигнула следящему за разговором Гаррисону.
Гаррисона вдруг осенило. Раскрыв в изумлении рот, он вынул плашку из кармана и уставился на нее, как будто до этого вообще не видел.
— Отдай мне ее обратно, — потребовал Бэйнс, наблюдая за ним.
Засунув плашку обратно в карман, Гаррисон твёрдо ответил:
— Нет, и точка.
Бэйнс прищелкнул языком:
— Одни соображают быстрее, чем другие.
Глиду это замечание явно не понравилось. Он протянул руку к Гаррисону.
— Дай-ка мне ещё раз взглянуть.
— Нет, и точка, — ответил Гаррисон, глядя ему прямо в глаза.
— Слушай, так не… — Внезапно негодующие нотки исчезли из его голоса. Он замер на месте, по слегка остекленевшим глазам было видно, что голова у него идет кругом. Потом он прошептал: — Черт возьми.
— Вот именно, — одобрительно буркнул Бэйнс. — Долго ты раскачивался.
Ошеломленный потоком обрушившихся на него вольнодумных мыслей, Глид хрипло сказал Гаррисону:
— Уйдем отсюда. Мне надо подумать. Давай найдем какое-нибудь спокойное местечко.
Неподалеку они нашли скверик со скамейками и ухоженными газончиками, в котором у фонтана играли ребятишки. Сев напротив лужайки с непривычно яркими для земного глаза цветами, оба погрузились в раздумья.
Через некоторое время Глид сказал:
— Если один человек будет так вести себя, ему обеспечен мученический венец, но если всем миром… — Голос его дрогнул, но он продолжал говорить: — Когда я думаю, к чему это может привести, у меня сердце екает.
Гаррисон хранил молчание.
— Вот тебе пример, — продолжал Глид. — Предположим, я возвращаюсь на корабль, и этот рыкающий носорог Бидворси отдает мне приказ. А я ему отвечаю, не моргнув глазом: «Нет, и точка». Тут либо его кондрашка хватит, либо он меня бросит в карцер.
— То-то тебе будет здорово!
— Да подожди, я же не кончил ещё. Так вот, я сижу в карцере, но работа-то остается несделанной. Значит, Бидворси приказывает кому-то другому. А другой, будучи со мной заодно, смотрит на него ледяным взглядом и отвечает: «Нет, и точка». Его тоже бросают в карцер, и у меня появляется компания. Бидворси отдает приказ следующему. Повторяется та же история. В карцер влезает только двадцать человек. Значит, им придётся теперь сажать арестованных в инженерскую столовую.
— При чем здесь наша столовая? — запротестовал Гаррисон.
— Именно в столовую, — стоял на своем Глид, преисполненный решимости покарать инженеров. — Скоро и она будет битком набита отказчиками. А Бидворси продолжает их сажать одного за другим, если только у него к этому времени сосуды не полопаются. Следующую партию придётся запирать в инженерский кубрик.
— Да чего ты привязался к инженерам?
— Их там придётся штабелями укладывать до самого потолка, — сказал не без садистского удовольствия Глид. — А кончится все это тем, что придётся Бидворси самому взять ведро и швабру и драить медяшки, пока Грейдер, Шелтон и вся остальная братия будут караулить карцеры. А его пузатое превосходительство и его блюдолизы попрутся на камбуз стряпать арестантам обед. — Глид перевёл дух и добавил: — Вот это да!
К ногам его подкатился цветастый мяч. Глид наклонился и подобрал его. Тут же подбежал мальчишка лет семи.
— Отдайте, пожалуйста, мой мяч.
— Нет, и точка, — ответил Глид.
Никакого протеста, никакого гнева, никаких слез. Мальчик просто разочарованно отвернулся и пошёл прочь.
— Эй, сынок, держи. — Глид бросил ему мяч.
— Спасибо. — Схватив мяч, мальчишка убежал.
Гаррисон сказал:
— Что произойдёт, если каждый гражданин Империи на всей ее территории от Прометея до Кальдора, на всех ее 1800 световых годах космического пространства разорвет полученное им извещение об уплате подоходного налога и скажет: «Нет, и точка»? Что случится тогда?
— Тогда правительству потребуется ещё одна Вселенная для карцера и другая для караульных.
— Начнётся хаос, — продолжал Гаррисон. Он кивнул на фонтан и на играющих около него детей. — Но непохоже, чтобы здесь у них был хаос. Я, во всяком случае, этого не замечаю. Отсюда можно сделать вывод, что они не перебарщивают с этим бескомпромиссным отказом. Они применяют его рассудительно, на основании какого-то общепринятого соглашения. Но что это за соглашение — не пойму, хоть убей.
— И я тоже.
Пожилой человек остановился у их скамейки, посмотрел на них, колеблясь, потом решил обратиться к проходившему мимо юноше:
— Не скажете, где остановка роллера на Мартин-стаун?
— В конце Восьмой улицы. Отходит каждый час. Перед отъездом вам прикуют конечности.
— Конечности? — Старик поднял недоуменно брови. — Это ещё зачем?
— Этот маршрут проходит мимо корабля антигандов. Они могут попытаться вытащить вас из машин.
— Да-да, конечно. — Проходя мимо Глида и Гаррисона, он окинул их взглядом и сказал: — Эти антиганды такие зануды!
— Это уж точно, — поддержал его Глид. — Им говорят: «Убирайтесь», а они отвечают: «Нет, и точка».
Пожилой джентльмен сбился с ноги, странно посмотрел на него и скрылся за углом.
— Они всё-таки замечают наш акцент, — сказал Гаррисон. — Хотя, когда я обедал в тот раз у Сета, никто на это внимания не обратил.
— Где удалось поесть один раз, — неожиданно оживился Глид, — можно попробовать и другой. Что мы теряем?
— Ничего, кроме терпения, — ответил Гаррисон и поднялся со скамейки. — Попытаем счастья у Сета. Не получится, пойдем куда-нибудь ещё. А если нигде не получится, то успеем похудеть, прежде чем помрем голодной смертью.
— Похоже, что именно до этого они нас и хотят довести, — ответил Глид. Потом проворчал: — Но они добьются своего только через мой труп.
— Именно так, — согласился Гаррисон, — только через твой труп.
С салфеткой через руку подошел Мэтт.
— Антигандов я не обслуживаю.
— Но в прошлый раз ты меня обслужил, — сказал Гаррисон.
— Тогда я не знал, что ты с того корабля. Зато теперь знаю! — Он смахнул салфеткой крошки со стола. — Антигандов я не обслуживаю.
— А нет другого места, где мы бы могли пообедать?
— Если вам удастся обязать кого-нибудь. Никто, конечно, этого не сделает, если поймет, кто вы, разве что ошибется, как я ошибся в прошлый раз. Но я два раза подряд ошибок не делаю.
— Как раз сейчас и делаешь, — сказал жестким командным голосом Глид. Он толкнул Гаррисона локтем. — Смотри. — И выхватил из кармана маленький бластер. Направив его Мэтту в живот, он продолжал: — В нормальной обстановке меня отдали бы за это под суд, но сейчас начальство вряд ли расположено поднимать шум из-за этих двуногих ослов. — Он значительно повёл оружием. — Ну живо, тащи нам две порции.
— Нет, и точка, — выпятив челюсть и не обращая внимания на бластер, ответил Мэтт.
Глид щелкнул предохранителем.
— Учти, он сейчас от кашля сработать может. Шевелись!
— Нет, и точка, — ответил Мэтт.
Глид с отвращением сунул бластер обратно в карман.
— Я просто тебя пугал. Он не заряжен.
— Заряжен или не заряжен, значения не имеет. Антигандов я не обслуживаю, и точка.
— А если бы я психанул и всадил в тебя полный заряд?
— А как бы я тогда мог тебя обслужить? Что с мертвеца возьмешь? Пора бы вам, антигандам, поучиться логике.
Выпустив эту последнюю стрелу, он ушёл.
— Что-то в этом есть, — сказал Гаррисон уныло. — Что ты сделаешь с мертвецом? Над ним ты не властен.
— Не скажи. Вид нескольких трупов может привести остальных в чувство. Сразу забегают.
— Ты рассуждаешь по-земному, — сказал Гаррисон. — Это неправильно. Как ни крути, они давно уже не земляне. Они — ганды, хоть я и не понимаю, что они под этим имеют в виду. — Он задумался, потом добавил: — Создание Империи привело к образу мышления, согласно которому Терра неизменно права, в то время как остальные шестнадцать тысяч сорок две планеты неизменно не правы.
— От твоих разговорчиков мятежом попахивает.
Гаррисон не ответил. Глид, заметив, что внимание собеседника отвлечено чем-то другим, оглядел комнату и увидел только что вошедшую брюнетку.
— Хороша, — одобрил сержант. — Не слишком юна, не слишком стара. Не слишком толста, не слишком худа. В самый раз.
— Я с ней уже знаком.
Гаррисон помахал ей в знак приветствия. Она подошла легкой походкой и села за их стол. Гаррисон представил:
— Мой друг сержант Глид.
— Артур, — поправил его Глид, пожирая брюнетку взглядом.
— Меня зовут Илисса. А что такое «сержант»?
— Вроде шишки на ровном месте. Я только передаю парням приказы, кому что делать.
Ее глаза широко раскрылись.
— Неужели люди действительно позволяют другим людям указывать себе, что им делать и как?
— Разумеется. Как же иначе?
— Мне это кажется диким. — Девушка перевела взгляд на Гаррисона. — А твоего имени я так и не узнаю?
— Джим.
— Мэтт подходил к вам?
— Да. И отказался нас обслуживать.
Она передернула полными плечиками.
— Это его право. Каждый человек имеет право отказаться. На то и свобода.
— У нас такая свобода называется бунтом.
— Не будь ребёнком, — упрекнула девушка инженера и поднялась со стула. — Подождите здесь. Я пойду поговорю с Сетом.
— Ничего не понимаю, — сказал Глид, когда Илисса отошла. — Судя по тому, что говорил толстяк в лавке, нас все должны игнорировать, пока мы не дадим деру с тоски. Но эта дамочка ведет себя дружелюбно. Она не ганд.
— Ошибаешься, — возразил Гаррисон. — Она просто пользуется своим правом сказать: «Нет, и точка».
— Верно! Я об этом и не подумал. Они могут его применить, как им нравится.
— Конечно, — Инженер снизил голос. — Тихо, она идет обратно.
Сев снова за столик, девушка поправила прическу и сказала:
— Сет лично вас обслужит.
— Ещё один предатель, — усмехнулся Глид.
— Но с условием, — продолжала она, — что вы оба поговорите с ним перед уходом.
— Цена подходящая, — решил Гаррисон. — Но это значит, что тебе придётся погашать обед за нас троих своими обами?
— Нет, только за себя.
— Как так?
— У Сета свои соображения. Он такого же мнения об антигандах, как и все остальные, но обладает склонностью к миссионерству. Он не согласен с тем, что всех антигандов нужно игнорировать. По его мнению, так можно относиться только к слишком глупым и упрямым, кого не перевоспитаешь. Сет уверен, что каждый разумный антиганд является потенциальным гандом.
— Да что это такое «ганд»? — вопросил Гаррисон.
— Обитатель нашего мира.
— Но от чего происходит это слово?
— От имени Ганди.
Гаррисон наморщил лоб.
— Это ещё кто?
— Человек, который изобрёл оружие.
— Никогда о нем и не слышал.
— Меня это не удивляет, — заметила Илисса.
— Не удивляет? — Гаррисон почувствовал раздражение. — Позволь тебе заметить, что в наше время на Терре все получают такое образование…
— Успокойся, Джим. Я просто хотела сказать, что это имя наверняка вычеркнуто из ваших учебников истории. Оно могло вызвать у вас нежелательные настроения. Поэтому меня и не удивляет, что ты о нем не слышал. Не можешь же ты знать того, чему тебя никогда не учили.
— Если ты подразумеваешь, что на Терре история подвергается цензуре, то я в это не верю.
— Это твоё право, верить или нет. На то и свобода.
— До известной степени. У человека есть обязанности, отказываться от которых он не имеет права.
— Да? А кто определяет ему эти обязанности — он сам или другие?
— По большей части люди, стоящие выше его.
— Ни один человек не может стоять выше другого. Ни один человек не имеет права указывать другому, в чем состоят его обязанности. Если на Терре кто-то обладает подобной идиотской властью, то только потому, что идиоты это ему позволяют. Они боятся свободы. Они предпочитают получить указания. Они любят выполнять приказы. Ну и люди!
— Мне бы не следовало тебя слушать, — вмешался в разговор Глид. Его дубленое лицо горело. — Ты настолько вредная, насколько хорошенькая.
— Боишься своих собственных мыслей, — уколола она, подчеркнуто игнорируя комплимент.
Глид покраснел ещё больше.
— Никогда в жизни. Но я…
Он не договорил, потому что появился Сет и поставил на стол три полные тарелки.
— После обеда поговорим, — напомнил Сет. — Мне вам надо кое-что сказать.
Сет подсел к их столику, как только они кончили есть.
— Что вы уже знаете?
— Они уже знают достаточно, чтобы поспорить, — вставила Илисса, — Они беспокоятся об обязанностях, о том, кто их определяет и кто выполняет.
— И не без оснований, — парировал Гаррисон. — Вы ведь тоже не можете этого избежать.
— То есть? — спросил Сет.
— Ваш мир держится на какой-то странной системе обмена обязательствами. Но что заставит человека гасить об, если он не будет это считать своим долгом?
— Долг здесь ни при чем, — ответил Сет — А если и возникает вопрос о долге, то каждый определяет его для себя сам. Было бы в высшей степени возмутительной наглостью со стороны одного человека напоминать об этом другому, а одному приказывать другому — просто неслыханно.
— Так можно очень хорошо устроиться, — перебил его Глид. — Как вы справитесь с гражданином, у которого совсем нет совести?
— Проще пареной репы.
— Расскажи им сказочку о Ленивом Джеке, — предложила Илисса.
— Это детская сказочка, — пояснил Сет. — Ее все детишки наизусть знают. Классика вроде как… как… — Он сморщил лоб, — Совсем забыл сказки, которые привезли пионеры.
— Красная Шапочка, — подсказал Гаррисон.
— Вот-вот, — благодарно кивнул Сет.
Он провел языком по губам и начал рассказ:
— Этого Ленивого Джека привезли сюда с Терры ребёнком, он вырос в нашем новом мире, изучил нашу экономическую систему и решил, что он всех перехитрит. Он решил стать хапугой. Мы так называем тех, кто хватает обы и пальцем не шевелит, чтобы их погасить или дать другим иметь об на себя. Человек, который брать берет, а давать не хочет. Ну так вот, до шестнадцати лет это ему сходило с рук. Он ведь был ребёнком. А у детей всегда есть к этому склонность. Мы это понимаем и делаем определённые скидки. Но после шестнадцати он влип.
— Каким образом? — спросил Гаррисон, которого сказочка заинтересовала больше, чем он хотел показать.
— Он хапал все, что попадалось под руку. Еду, одежду. А городки у нас небольшие, в них все друг друга знают. Месяца через три Джек стал известен как самый настоящий хапуга. И куда бы он ни пришел, везде получал отказ. Ни еды, ни крова, ни друзей. Проголодавшись, он вломился ночью в чью-то кладовую и в первый раз за неделю поел по-человечески.
— И как его наказали за это?
— А никак. Ничего ему не сделали.
— Но безнаказанность наверняка только поощрила его.
— Да нет, — усмехнулся Сет, — Люди просто стали все запирать. В конце концов ему пришлось перебраться в другой город.
— Чтобы там начать все сначала, — сказал Гаррисон.
— На некоторое время… А потом пришлось перебираться в третий город, в четвертый, в двадцатый. Он был слишком упрям, чтобы делать выводы.
— Но ведь он устроился, — сказал Гаррисон. — Брал все, что надо, и передвигался с места на место.
— Не совсем. Городки у нас, как я говорил, маленькие. Люди часто ездят друг к другу в гости. Все всё знают. — Сет перегнулся через стол и сказал выразительно: — До двадцати лет Джек кое-как протянул, а затем…
— Затем?
— Он пытался прожить некоторое время в лесу на подножном корму. А потом его нашли висящим на дереве. Одиночество и презрение к самому себе погубили его. Вот что случилось с Ленивым Джеком, хапугой.
— У нас на Терре людей за лень не вешают, — сказал Глид.
— У нас тоже. Им предоставляют свободу сделать это самим. — Сет обвёл собеседников проницательным взглядом и продолжал: — Но пусть вас это не беспокоит. За всю мою жизнь я не припомню, чтобы случалось что-либо подобное. Люди уважают свои обязательства в силу экономической необходимости, а не из чувства долга. Никто никому не приказывает, никто никого не заставляет, но сам по себе образ жизни на нашей планете содержит в себе определённое принуждение. Либо будешь играть по правилам, либо пострадаешь. А страдать никому не хочется, даже дуракам.
— Похоже, что ты прав, — вставил Гаррисон, ум которого в эту минуту напряженно упражнял свои способности.
— Не похоже, а наверняка, — заверил его Сет, — Но я хотел с вами поговорить о более важном. Скажите, чего вы хотите больше всего в жизни?
Не задумываясь, Глид ответил:
— Путешествовать по космосу, оставаясь целым и невредимым.
— И я тоже, — сказал Гаррисон.
— Так я и думал. Но вы не можете остаться во флоте на веки вечные. Все рано или поздно приходит к концу. Что потом?
Гаррисон заерзал обеспокоенно.
— Я не люблю об этом думать.
— Но ведь рано или поздно придётся, — сказал Сет, — Сколько тебе осталось летать?
— Четыре с половиной года.
Сет перевёл взгляд на Глида.
— А мне три.
— Немного, — заметил Сет, — Значит, когда вы доберетесь обратно до Терры, для вас это будет концом пути?
— Для меня — да, — признался Глид, которому эта мысль никакой радости не доставляла.
— Чем старше становишься, тем быстрее бежит время. Однако ты будешь ещё относительно молод, когда уйдешь в отставку. Ты, наверное, приобретешь собственный корабль и будешь продолжать путешествовать по космосу?
— Откуда? Даже самые богатые не смогут себе позволить больше, чем лунный катер. Но болтаться между Землей и спутником скучно для того, кто привык к глубокому космосу. А двигатель Блидера по карману только правительству.
— И что же ты будешь делать после увольнения?
— Я не такой, как Большие Уши, — ткнул пальцем в Гаррисона Глид, — я солдат, а не специалист. У меня выбор ограничен. Но я родился и вырос на ферме. Я ещё помню фермерскую работу. Хорошо бы осесть и обзавестись маленьким хозяйством.
— Это возможно? — спросил Сет, внимательно глядя на него.
— На какой-нибудь из развивающихся планет, но не на Терре. Для Терры мне и половины суммы не наскрести.
— Вот, значит, как Терра вознаграждает за годы верной службы! Либо забудь о своей сокровенной мечте, либо выметайся?
— Заткнись.
— Не заткнусь, и точка. Как ты думаешь, почему ганды эмигрировали на эту планету, духоборы на Хайгею, а квакеры на Центавр Б? Потому что Терра так награждала своих верноподданных — либо гни шею, либо выметайся. Вот мы и вымелись.
— Оно и к лучшему, — вставила Илисса. — Избавили Терру от перенаселения.
— Это к делу не относится, — ответил Сет и вернулся к Глиду. — Ты хочешь ферму. Хочешь ее на Терре, но получить ее там не можешь. Терра говорит тебе: «Выметайся». Значит, тебе нужно искать ферму где-то в другом месте. А здесь ты можешь получить ферму просто за так. — Он выразительно щелкнул пальцами.
— Меня не обманешь, — ответил Глид, хотя по лицу его было видно, что ему очень хочется быть обманутым, — За так не бывает.
— На нашей планете земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Пока человек продолжает на ней работать, никто не оспаривает его права на этот участок. Все, что тебе нужно, — найти свободный участок, а их здесь сколько хочешь, и начать работать на нем. С этой минуты он твой. Как только ты перестанешь на нем работать и покинешь его, он принадлежит кому угодно.
— Святые метеоры! — Глид уставился на него неверящим взглядом.
— Более того, если тебе повезёт, можешь наткнуться на брошенную ферму, которую оставили из-за болезни, смерти или желания перебраться куда-нибудь, где подвернулось что-то поинтереснее. В таком случае тебе достанется готовая ферма с сараями, коровниками и всем хозяйством.
— А что я буду должен предыдущему владельцу?
— Ничего. Ни единого оба. С какой стати? Если он ушёл оттуда, то он рассчитывает на что-то лучшее. Не может же он пользоваться выгодами и от одного и от другого.
— Бессмыслица какая-то. Где-то здесь ловушка. Кому-то мне придётся выкладывать на бочку либо деньги, либо кучу обов.
— Несомненно. Ты заводишь ферму. Соседи помогают тебе построить дом. Это накладывает на тебя солидные обы. Будешь, к примеру, два года снабжать плотника и его семью продуктами с фермы и погасишь об. А потом будешь поставлять ему продукты ещё два года и тем самым будешь иметь об на него. И так со всеми остальными.
— Но не всем же нужны сельскохозяйственные продукты.
— Ну и что? Вот, к примеру, жестянщик сделал для тебя маслобойку. Продукты ему не нужны. Его жена и трое дочерей на диете, и одна только мысль о еде приводит их в ужас. Но у него есть портной или сапожник, которые имеют на него обы. Он переводит эти обы на тебя. Поставляя продукты портному или сапожнику, ты погасишь об жестянщику. И все довольны.
Насупившись, Глид разжевывал услышанное.
— Ты меня подстрекаешь, Не следовало бы делать этого. Попытка подстрекательства к дезертирству является на Терре уголовным преступлением и сурово наказывается.
— Так то на Терре, — сказал Сет презрительно.
— Все, что вам надо сделать, — мило и убедительно вставила Илисса, — это объяснить себе, что пора возвращаться на корабль, что это ваш долг, что ни на корабле, ни на Терре без вас не обойдутся. — Она поправила кудряшку. — А потом стать свободной личностью и сказать: «Нет, и точка!»
— С меня за это с живого шкуру спустят. Под личным руководством Бидворси.
— Вряд ли, — усомнился Сет. — Этот Бидворси, который мне кажется человеком отнюдь не жизнерадостным, находится в таком же положении, как и ты, и все остальные: на распутье. Рано или поздно он либо во всю прыть уберется отсюда, либо будет в своем грузовичке доставлять тебе на ферму молоко, потому что в глубине души ему всегда хотелось заниматься именно этим.
— Ты его не знаешь, — хмуро буркнул Глид. — У него вместо сердца кусок ржавого железа.
— Занятно, — взглянул на него Гаррисон, — я всегда думал то же самое о тебе, вплоть до сегодняшнего дня.
— Я сейчас не на службе, — ответил Глид, как будто такой ответ все объяснял.
Он встал и сжал челюсти.
— Но я возвращаюсь на корабль. Прямо сейчас.
— У тебя увольнение до завтрашнего вечера, — запротестовал Гаррисон.
— Возможно. Но я вернусь сейчас.
Илисса открыла рот, но тут же закрыла, потому что Сет толкнул ее. Они сидели молча и смотрели, как Глид выходил за дверь решительной походкой.
— Это хороший знак, — сказал Сет со странной уверенностью в голосе. — Задели его за живое. — Потом повернулся к Гаррисону. — А у тебя какое главное желание в жизни?
— Спасибо за еду. — Гаррисон, явно обеспокоенный, поднялся со стула, — Постараюсь догнать его. Если он пошёл на корабль, мне, пожалуй, тоже лучше вернуться.
Опять Сет остановил Илиссу. Оба хранили молчание, пока Гаррисон выходил на улицу, аккуратно затворяя за собой дверь.
— Бараны, — сказала непонятно чем опечаленная Илисса. — Один за другим, ну прямо стадо баранов.
— Нет, — возразил Сет, — это люди, движимые теми же мыслями и чувствами, что и наши предки, которые баранами отнюдь не были, — Повернувшись в кресле, он крикнул Мэтту: — Принеси нам два шемака! — Потом сказал Илиссе: — Сдается мне, что этому кораблю не поздоровится, если он здесь задержится.
Динамик внутренней сигнализации рявкнул:
— Гаррисон, Глид, Грегори… — и так далее в алфавитном порядке.
В коридорах и на палубах разговаривали между собой вернувшиеся из увольнения.
— Ни единого слова ни от кого не добьешься, кроме «зассд». Просто осточертело!
— Надо было разделиться, как мы. Там, в цирке, на окраине никто про нас и знать не знал. Я просто вошёл и сел.
— Слышал про Майка? Он починил крышу, взял в уплату бутылку двойного диса и нажрался. Был в полной отключке, когда его нашли. Пришлось тащить его обратно на себе.
— Везет же некоторым. А нас отовсюду гнали.
— Так я ж и говорю, что надо было разделиться.
— Половина увольнения, наверное, все ещё валяется по канавам.
— Грейдер психанет, когда узнает, что столько народа опоздало.
Каждую минуту старпом Морган выходил в коридор и выкрикивал одну из фамилий, только что объявленных по радио. По большей части никто не отзывался.
— Гаррисон! — завопил он.
Гаррисон вошёл в навигаторскую с недоуменным выражением на лице.
Его превосходительство расхаживал взад и вперёд, бормоча в свои подбородки: «Всего пять дней, а разложение уже началось». Резко повернувшись к вошедшему Гаррисону, он выпалил:
— А, это вы, сударь! Давно вернулись из увольнения?
— Позапрошлым вечером, сэр.
— Досрочно, не так ли? Это интересно. Прокололи шину?
— Никак нет, сэр. Я велосипед не брал.
— Тоже неплохо. Если бы вы его взяли, вы были бы уже за тысячу миль отсюда.
— Почему, сэр?
— Почему? Он меня спрашивает, почему? Да я именно это и хочу знать — почему? Вы в городе были один или с кем-нибудь?
— С сержантом Глидом, сэр.
— Вызвать его, — приказал посол.
Морган послушно открыл дверь и позвал:
— Глид! Глид!
Ответа не последовало. Он попробовал ещё раз, но безрезультатно. Потом опять вызвал Глида по радио. Сержант Глид исчез.
— Он отметился, когда возвращался?
Капитан Грейдер сверился с лежащим перед ним списком.
— Вернулся на двадцать четыре часа раньше срока. Видимо, выскользнул со второй группой, не отметившись. Это двойное преступление.
Морган вернулся в навигаторскую.
— Ваше превосходительство, один из десантников видел сержанта Глида в городе совсем недавно.
— Вызвать этого солдата. — Его превосходительство повернулся к Гаррисону. — А вы стойте, где стоите, и постарайтесь не хлопать своими чертовыми ушами. Я с вами ещё не кончил.
Вошёл испуганный таким обилием начальства солдат и вытянулся по стойке «смирно».
— Что вам известно о сержанте Глиде? — потребовал посол.
Солдат облизал губы, явно сожалея, что вообще ляпнул о встрече с Глидом.
— В общем, ваше благородие, я…
— Называйте меня «сэр».
— Есть, сэр. Я пошёл в увольнение со второй группой рано утром, но через пару часов решил вернуться, потому что брюхо схватило. На обратном пути я встретил сержанта Глида, с ним разговаривал.
— Где? Когда?
— В городе, сэр. Он сидел в одной из этих ихних междугородных колымаг. Мне это сразу показалось странным.
— Он вам что-нибудь говорил?
— Немного, сэр. Он был в возбужденном состоянии. Кто-то ему что-то сказал о молодой вдове, которой трудно управиться с участком в двести акров. Он решил поехать посмотреть.
— Ваш человек, — сказал посол полковнику Шелтону. — Вроде бы дисциплинированный, с выслугой лет, тремя нашивками, с пенсией на носу. — Он снова повернулся к солдату. — Глид сказал, куда именно он едет?
— Никак нет, сэр. Я спрашивал, но он только усмехнулся и сказал: «Зассд».
— Хорошо, можете идти. — Его превосходительство возобновил разговор с Гаррисоном: — Вы были в первой группе?
— Так точно, сэр.
— Позвольте вам сообщить кое-что, сударь. Из четырехсот двадцати человек вернулись только двести. Сорок из них в различных стадиях алкогольного опьянения. Десять сидят в карцере и вопят: «Нет, и точка!» Без сомнения, они будут орать, пока не протрезвеют.
Он уставился на Гаррисона так, как будто эта достойная личность была виновата в происходящем, затем продолжал:
— В этом есть что-то парадоксальное. Пьяных я могу понять. Всегда найдутся несколько человек, которые, сойдя с корабля, первым делом налижутся в стельку. Но из двух сотен, соизволивших вернуться, почти половина вернулась раньше времени, как и вы. И все давали примерно одинаковые объяснения: местные относились к ним недружелюбно, игнорировали их.
Гаррисон ничего не сказал.
— Итак, налицо две крайности. Одни с отвращением возвращаются на корабль, а другие находят туземный городок настолько гостеприимным, что набираются до бровей какой-то дрянью, именуемой двойным дисом, или дезертируют совершенно трезвыми. Есть же какое-то объяснение всему этому? Вот вы были в городе два раза. Что вы можете сказать?
Гаррисон осторожно ответил:
— Все зависит от того, признают они нас или нет. А также от того, на какого ганда вы наткнетесь: есть такие, которые попытаются обратить вас в свою веру вместо того, чтобы игнорировать. Многих наших выдает униформа.
— У них что, аллергия к униформам?
— Более или менее, сэр.
— А почему?
— Не могу сказать точно, сэр. Я о них не так уж много знаю. Думаю, потому, что униформа у них ассоциируется с тем режимом на Терре, от которого бежали их предки.
— А у них никто униформы не носит?
— Не замечал. Им, по-моему, доставляет удовольствие выражать своё «я», одеваясь и украшаясь на любой лад — от косичек до розовых сапог. Странности во внешнем виде у гандов — норма. А униформа им кажется ненормальной, они ее считают проявлением угнетения.
— Вы их все время именуете гандами. Откуда взялось это слово?
Гаррисон объяснил, возвращаясь при этом мыслями к Илиссе и к ресторанчику Сета с накрытыми столами, с баром за стойкой, с вкусными запахами из кухни. Сейчас, вспоминая это место, он понимал, что там было что-то неуловимое, но очень важное, чего никогда не было на корабле.
— И этот человек, — закончил он, — изобрёл то, что они называют «оружием».
— И они утверждают, что он был землянином? А как он выглядит? Вы видели его портреты или памятники ему?
— Они не воздвигают памятников, сэр. Они говорят, что ни один человек не может быть выше другого.
— Чушь собачья, — отрубил посол. — Вам не пришло в голову осведомиться, в какой период истории проводились испытания этого чудо-оружия?
— Никак нет, сэр, — сознался Гаррисон. — Я не придал этому значения.
— Конечно, куда вам. Я не ставлю под сомнение ваши качества космонавта, но как разведчик вы ни к черту не годитесь.
— Прошу извинить, сэр, — ответил Гаррисон.
«Извинить? Ты ничтожество, — прошептал голос в его душе.—
За что ты просишь прощения? И у кого? Эго всего лишь помпезный толстяк, которому в жизни не погасить ни одного оба, как бы он ни старался. Чем он тебя лучше? Тем, что у него бочкообразное брюхо? И перед этой бочкой ты вытягиваешься и лепечешь: «Простите, сэр, извините, сэр!» Да попробуй он прокатиться на твоем велосипеде, он свалится, не проехав и десяти ярдов. Плюнь ему в рожу и скажи: «Нет, и точка!» Что же ты, струсил?»
— Нет! — громко выпалил Гаррисон.
Капитан Грейдер оторвал глаза от своих бумаг.
— Если вы решили сначала отвечать, а потом выслушивать вопросы, то вам лучше зайти к врачу. Или у нас на борту появился телепат?
— Я думал… — пояснил Гаррисон.
— Это я одобряю, — сказал посол. — Думайте, и побольше. Может быть, это постепенно войдет в привычку. Когда-нибудь вы даже добьетесь того, что этот процесс будет проходить безболезненно.
Он снял с полки толстую книгу.
— Вот он, на этой странице. Жил четыреста семьдесят лет тому назад. Ганди, именуемый Отцом. Основатель системы гражданского неповиновения. Последователи этого учения покинули Терру во время Великого Взрыва.
— Гражданское неповиновение, — повторил посол, закатывая глаза, — Но нельзя же использовать его как социальный базис! Такая система просто не сработает!
— Сработала, да ещё как, — утверждающе сказал Гаррисон, забыв добавить «сэр».
— Вы возражаете мне?
— Просто констатирую факт.
Посол свирепо впился в него глазами.
— Вы отнюдь не специалист по социально-экономическим проблемам. И зарубите это себе на носу. Любого такого, как вы, ничего не стоит обвести вокруг пальца.
— Система работает, — стоял на своем Гаррисон, удивляясь собственному упрямству.
— Как и ваш идиотский велосипед. У вас образ мышления на уровне велосипеда.
Что-то щелкнуло, и голос, очень похожий на голос Гаррисона, сказал: «Чушь».
— Что?!
— Чушь, — повторил Гаррисон.
Посол потерял дар речи. Встав из-за стола, капитан Грейдер применил свои полномочия:
— Вам запрещается покидать корабль. Убирайтесь отсюда и ждите дальнейших распоряжений.
Гаррисон вышел. Мысли его были в смятении, но в душе он испытывал странное удовлетворение.
Прошло ещё четыре долгих, томительных дня. Всего девять со времени посадки на этой планете.
На борту назревали неприятности. Увольнения третьей и четвертой групп постоянно откладывались, что вызывало нарастающее недовольство и раздражение.
— Морган опять представил третий список, но капитан снова отложил увольнение, хотя и признал, что этот мир нельзя классифицировать как враждебный и что нам положено увольнение.
— Так какого же черта нас не выпускают?
— Предлог все тот же. Он не отменяет увольнение, он только откладывает его. Здорово придумал, а? Говорит, что даст увольнение немедленно, как только вернутся все, кто не пришел из первых двух групп. А они никогда не вернутся.
Претензии были законными и обоснованными. Недели, месяцы, годы заключения в непрерывно дрожащей бутылке неважно какого размера требуют полного расслабления хотя бы на короткое время. Люди нуждаются в свежем воздухе, в твердой земле под ногами, в широких горизонтах, в обильной еде, в женщинах, в новых лицах.
— Только мы сообразили, как здесь надо себя вести, а он уже хочет навострить лыжи. Одевайся в штатское и веди себя как ганд, и все дела. Даже ребята из первого увольнения не прочь попробовать ещё раз.
— Грейдер побоится рисковать. Он уже и так многих потерял. Если не вернется ещё хотя бы половина следующей группы, у него не хватит людей довести корабль обратно. Застрянем тогда здесь. Что ты на это скажешь?
— А я бы не возражал.
— Пусть обучит чиновников. Хоть раз в жизни займутся честным трудом.
Подошел Гаррисон с маленьким конвертом в руках.
— Смотри, это он уел его превосходительство и остался без берега, прямо как мы.
— Мне так больше нравится, — заметил Гаррисон. — Лучше быть наказанным за что-то, чем ни за что!
— Это ненадолго, вот увидишь. Мы терпеть не намерены. Скоро мы им покажем.
— Как именно?
— Подумать надо, — уклонился его собеседник, не желая раскрывать раньше времени свои карты. Он заметил конверт, — Это что, дневная почта?
— Вот именно.
— Как знаешь, я вовсе не хотел совать нос в чужие дела. Думал, просто что-нибудь ещё случилось. Вам, инженерам, все письменные распоряжения обычно поступают в первую очередь.
— Да нет, это действительно почта, — сказал Гаррисон.
— Откуда же это ты получаешь письма?
— Воррал принес из города час назад. Мой приятель угостил его обедом и передал письмо для меня, чтобы он погасил об за обед.
— А как это Ворралу удалось уйти с корабля? Что он, привилегированный?
— Вроде. У него жена и трое детей.
— Так что с того?
— Посол считает, что одним можно доверять больше, чем другим. Когда у человека есть, что терять, он вряд ли уйдёт. Поэтому он кое-кого отобрал и послал их в город собрать информацию о дезертирах.
— Они что-нибудь выяснили?
— Не очень много. Воррал говорит, что это пустая трата времени. Он нашёл там нескольких наших, пытался уговорить их вернуться, но они на все отвечают: «Нет, и точка». А от местных, кроме «зассд», ничего не услышишь.
— Что-то в этом есть, — заметил один из присутствующих. — Хотел бы я сам на это взглянуть.
— Вот этого-то Грейдер и боится.
— Ему скоро многого придётся бояться, если он не образумится. Наше терпение иссякает.
— Мятежные речи, — упрекнул его Гаррисон. — Вы меня шокируете.
Он прошёл в свою каюту и вскрыл конверт. Почерк мог бы быть и женским, во всяком случае, он надеялся на это. Но письмо было от Глида: «Где я и чем занимаюсь — значения не имеет: письмо может попасть в чужие руки. Скажу тебе одно — все вырисовывается по первому классу, надо только выждать, нужно время для укрепления знакомства. Остальное в этом письме касается тебя. Я тут наткнулся на одного толстячка. Он представитель фабрики, выпускающей эти двухколёски с вентилятором. Им нужен постоянный торговый агент фабрики и мастер станции обслуживания. Толстячку уже подали четыре заявления, но ни у одного из желающих нет требуемых технических данных. По условиям тот, кто получит место, имеет на город функциональный об, что бы это ни значило. Так или этак — место это для тебя. Не будь дураком. Прыгай — вода хорошая».
— Святые метеоры! — сказал себе Гаррисон и увидел приписку:
«Адрес получишь у Сета. Этот городишко — родина твоей брюнетки. Она собирается обратно сюда, чтобы жить поближе к своей сестре, и я тоже. Упомянутая сестра — просто душечка».
Гаррисон прочитал письмо ещё раз, встал и начал расхаживать по каюте. Потом вышел и, не привлекая к себе внимания, прошёл в склад инженеров, где целый час смазывал и чистил свой велосипед. Вернувшись в каюту, он вынул из кармана тонкую плашку и повесил ее на стенку. Потом лег на койку и уставился на нее.
«с-н. т.».
Динамик системы оповещения кашлянул и сообщил: «Всему личному составу корабля быть готовым к общему инструктажу завтра в восемь ноль-ноль».
— Нет, и точка, — ответил Гаррисон.
Грейдер, Шелтон, Хейм и, разумеется, его превосходительство собрались в рубке.
— Никогда не думал, — мрачно заметил последний, — что настанет день, когда мне придётся признать себя побежденным.
— Со всем должным уважением позволю себе не согласиться, ваше превосходительство, — ответил Грейдер. — Потерпеть поражение можно от руки врага, но ведь эти люди не враги. Именно на этом мы и попались. Их нельзя классифицировать как врагов.
— И тем не менее это поражение. Как ещё назвать?
Грейдер пожал плечами.
— Нас перехитрили родственнички. Не драться же дяде с племянниками только потому, что они не желают с ним разговаривать.
— Вы рассуждаете со своей точки зрения. Для вас данная ситуация исчерпывается тем, что вы вернетесь на базу и представите отчёт. У меня же положение иное — мое поражение дипломатическое.
— Я не могу брать на себя смелость и рекомендовать наилучший образ действий. На борту моего корабля находятся войска и вооружение для проведения любых полицейских и превентивных операций, которые представятся необходимыми. Но я не могу их применять против гандов, поскольку у меня нет никаких оснований для этого. Более того, одному кораблю не справиться с двенадцатимиллионным населением планеты, для этого потребуется целая эскадра.
— Я это все уже пережевывал, пока меня не затошнило.
— Ваше превосходительство, прошу вас сообщить своё решение по возможности скорее. Морган дал мне понять, что, если к десяти часам я не дам третьей группе увольнения, экипаж уйдёт в самоволку.
— Это ведь грозит им суровым наказанием?
— Не таким уж суровым. Они заявят в Дисциплинарной комиссии, что я умышленно игнорировал устав. Поскольку формально увольнений я не запрещал, а только лишь откладывал, им это может сойти с рук, если члены комиссии будут в соответствующем настроении.
— Эту комиссию не мешало бы послать пару раз в длительный полет. Они бы узнали кое-что такое, о чем и не слыхивали за своими канцелярскими столами.
Грейдер подошел к иллюминатору.
— У меня не хватает четырехсот человек. Некоторые из них, возможно, вернутся, но ждать их мы не можем. Задержка приведет к тому, что у меня не хватит людей, чтобы вести корабль. Выход один — отдать приказ о подготовке к взлету. С этого момента корабль будет подчиняться полетному уставу.
— Полагаю, что так, — сказал посол.
Грейдер взял микрофон.
— Личному составу приготовиться к взлету немедленно! Старший сержант Бидворси! Кто это там стоит у люка? Немедленно прикажите им подняться на борт.
Носовой и кормовой трапы были давно уже убраны. Кто-то из офицеров позаботился быстренько убрать и центральный трап, отрезая путь вниз и тем, кто хотел бы в последний момент уйти. Бидворси, желая выполнить приказ, высунулся из люка. Пятеро, стоящие внизу, были дезертиры из первой группы увольнения. Шестой был Гаррисон со своим начищенным до блеска велосипедом.
— Немедленно на борт! — зарычал Бидворси.
— Ты это слышал? — сказал один из стоявших внизу, подталкивая другого. — Дуй обратно на борт. Если не можешь прыгнуть на тридцать футов вверх, то взмахни крылышками и лети.
— У меня приказ! — продолжал вопить Бидворси.
— Надо же, в таком возрасте, а ещё позволяет кому-то собой командовать, — заметил бывший солдат его роты.
— Да, удивительно, — ответил другой, сокрушенно качая головой.
Бидворси царапал рукой гладкую стенку, пытаясь найти что-нибудь, чем можно было бы швырнуть в стоявших внизу людей.
— Не кипятись, Бидди! — крикнул его бывший солдат, — Я теперь ганд.
С этими словами он повернулся и пошёл по дороге. Остальные четверо последовали за ним. Гаррисон поставил ногу на педаль велосипеда. Задняя шина осела с протяжным звуком. Побагровевший Бидворси наблюдал, как Гаррисон затягивал клапан и качал воздух ручным насосом. Завыла сирена, Бидворси отпрянул назад, и герметическая дверь люка закрылась. Гаррисон опять поставил ногу на педаль, но не двигался с места, а стоял и наблюдал за кораблем. Металлическое чудовище задрожало, величественно взмыло вверх, превратилось в еле видимую точку и исчезло совсем.
На секунду Гаррисон почувствовал сожаление. Но оно очень быстро прошло. Он посмотрел на дорогу.
Пять самозваных гацдов голосовали на шоссе. Первый же экипаж остановился, чтобы их подобрать, что было очевидным результатом отлета корабля. Быстро они соображают.
«Твоя брюнетка», — написал ему Глид. И с чего он взял?
Может быть, она сказала что-нибудь такое, из чего можно было это предположить?
Он ещё раз оглянулся на вмятину, оставленную кораблем. Здесь были две тысячи землян.
Потом тысяча восемьсот.
Потом тысяча шестьсот.
Потом ещё на пять меньше.
«Остался один я», — подумал Гаррисон.
Пожав плечами, он заработал педалями и поехал по направлению к городу.
И не осталось никого.
Они выбрались из маленькой обшарпанной космошлюпки кто как сумел: одни выползли, другие вышли, а некоторые даже выпрыгнули. Их было девять. Космошлюпка была рассчитана на двадцать мест, но покинули ее только девять пассажиров, и ещё двое остались внутри.
Стеной, уходящей в небо, со всех сторон их окружали непроходимые джунгли чужой и, скорее всего, враждебной человеку планеты. В вышине пылало пронзительно-голубое солнце; в его свете лица людей казались мертвенно-бледными, и оно вынуждало их смотреть на мир сквозь щелки между почти сомкнутыми веками. Плотный воздух был насыщен запахами растений с легкой примесью какого-то смрада. Погрузившись в зловещее раздумье, джунгли безмолвно ждали, ждали, ждали…
Как само собой разумеющееся, обязанности командира взял на себя старший помощник капитана космолета Элике Саймс. Никто не стал оспаривать его право на руководство отрядом. Высокий, седой, немногословный, он был старшим по рангу. Впрочем, едва ли ранг чего-то стоил при таких критических обстоятельствах, а если б и стоил, то быстро бы обесценился.
Повернувшись лицом к остальным, он сказал:
— Насколько я могу судить, мы с вами находимся на Вальмии, шестой планете системы ЗМ17.— Прищурившись, он быстро взглянул на пламенеющее в небе светило. — Однако не думайте, что нам повезло. В космосе есть множество планет получше этой.
— Мы живы, — подал голос Макс Кесслер, командир третьей вахты. — А это уже кое-что.
— Главное сейчас — выжить, — возразил Сайме. — А это уже нечто иное. — Он внимательно оглядел каждого, изучая, оценивая. — На Вальмии есть спасательная станция под защитным куполом. На сороковой параллели. Доберемся до нее — уцелеем. Это наша единственная надежда. — Он подождал, пока его слова дойдут до остальных, и добавил: — Полагаю, что идти нам до нее тысяча семьсот — две тысячи миль.
— Если, скажем, делать сорок миль в день, — рискнул высказаться Кесслер, — то получается пятьдесят дней. Справимся.
— Зорок милев! — эхом отозвалась миссис Михалич, и ее широкое пухлое лицо покраснело от волнения. Она ощупью нашла руку мужа и вцепилась в нее. — Григор, в наз не ездь зила деладь зорок милев.
Коренастый и пухлолицый, как она, Григор ласково похлопал ее по руке.
— Лучше взего шдадь и змодредь, как будед.
Разглядывая эту пару, Билл Молит пришел к выводу, что судьба могла бы, да и должна была распорядиться поумнее. По его убеждению, в выборе тех, кому удалось спастись после катастрофы, случай сыграл неизмеримо большую роль, чем справедливость. Слишком уж много погибло настоящих людей, когда метеорит вмазал в «Стар Куин», расколов корабль, как орех. Адский грохот, раздирающий уши свист улетучившегося воздуха — и их вмиг не стало: Эйнсворта, Олкока, Бэнкаса, Балмера, Блэндела, Касартелли, Кейза, Корригэна; замечательные люди отправились к праотцам.
А взгляните-ка на этот сброд, который уцелел. Из всех спасшихся чего-то стоили только трое. Или четверо, если считать Фини, ирландского терьера покойного капитана Риджуэя. Он, Билл Молит, помощник инженера первой вахты, двести фунтов мускулов, покрытых густой вязью татуировки, оказался в числе тех, кто выжил. И ещё Сайме и Кесслер, оба отличные парни, настоящие люди, белые, грамотные, отменные специалисты.
Что касается остальных, то в космосе сейчас плыли раздувшиеся безжизненные тела людей, в тысячу раз более достойных, чем эта шушера. Взять, к примеру, Михаличей. Приземистые, близорукие, бестолковые. Всего-навсего простые земледельцы. Старые, уродливые, с какого боку ни глянь — полные ничтожества. Даже не умеют по-английски правильно говорить.
Ещё в первый день полета он повстречался в коридоре с миссис Михалич, и она, испуганная раздавшимся вдруг жужжанием и глухим постукиванием, обеспокоенно спросила:
— Эда шдо дакой?
— Эда, — ответил ей Молит с презрением, которого она по своей тупости не заметила, — водяные назозы, кодорый кашаед вода.
— Ах, вод шдо, — с каким-то идиотским облегчением сказала она. — Ошен благодарю.
— Не здоид благодарнозд, — фыркнул он.
Парочка избранных, выхваченных из пучины смерти, ни за что ни про что получивших право на жизнь, в котором было отказано другим. Уж как-нибудь Вселенная обошлась бы без них. А теперь они станут немалым бременем в предстоящем долгом путешествии — о них ведь придётся заботиться, нести за них ответственность, тогда как любые два члена погибшего экипажа космолета стали бы теперь подспорьем.
А вот ещё один, кому посчастливилось остаться в живых: рабочий машинного отделения Гэннибэл Пейтон, долговязый негр с удивительно мягким голосом. Единственный черномазый на борту космолета. Он-то спасся, а более достойные люди навсегда вычеркнуты из жизни. И в этом Молиту тоже виделась какая-то необъяснимая несправедливость.
Такое же чувство вызывала желтолицая обезьяна по прозвищу Малыш Ку. Худое, как дистрофик, существо с поразительно тощими конечностями — до катастрофы он выполнял разного рода черную работу в офицерской столовой. Неизменно вежливый субъект, большезубый, с раскосыми глазами-щелочками, молчаливый как пень, открывавший рот только тогда, когда к нему обращались. Невозмутимый и скрытный. Никто не знал его настоящего имени. Возможно, его звали Квок Синг или как-нибудь похоже. Но для всех он всегда был Малышом Ку.
И последний — пассажир с Земли Сэмми Файнстоун, моложавый, смуглый, черноволосый, крикливо одетый, по слухам — преуспевающий торговец редкими драгоценными камнями. В представлении Билла Молита — один из тех, кто не марает себе руки честным трудом. Когда произошла эта катастрофа, уж Сэмми, надо думать, первым оказался в спасательной шлюпке и занял самое безопасное место, жадно стиснув в своих загребущих лапах мешок с бриллиантами.
Тем временем Саймс продолжал говорить:
— О Вальмии у меня очень смутное представление, и едва ли мне удастся вспомнить что-нибудь существенное. А сведения о ней почерпнуть нам неоткуда. — В его взгляде, устремленном на них, не было ни тени надежды, — Может, волею случая среди вас найдется человек, знающий об этой планете больше, чем я?
Все угрюмо молчали, один Молит пробурчал:
— Только слышал, что такая существует.
— Ну что ж. — Саймс нахмурился. — Мне лично помнится, что здесь, как я говорил вам, есть спасательная станция, да ещё то, что эта планета никогда не предназначалась для заселения людьми. Отсюда следует, что условия на ней признаны непригодными для жизни человека.
— Вы не помните, почему? — спросил Кесслер.
— К сожалению, нет. Полагаю, причины тут обычные: опасные для человека формы жизни, несъедобные или даже ядовитые плоды, ягоды, коренья, состав атмосферы, которая быстро или постепенно убивает человека, солнечное излучение, воздействующее на него таким же образом.
— А вы не знаете, на Вальмии действует один из перечисленных вами факторов или все скопом?
— Нет, не знаю, — помрачнев, ответил Саймс. — Впрочем, если не ошибаюсь, над спасательной станцией возведен воздухонепроницаемый купол, а это уже говорит само за себя. Ведь на трудности и расходы, связанные с сооружением защитного купола, идут лишь в том случае, если без этого человек жить не может.
— Вы пытаетесь дать нам понять, — произнёс Кесслер, поймав взгляд Саймса, — что времени в нашем распоряжении немного, так?
— Да.
— И неизвестно, сколько нам осталось жить — недели, дни или часы?
— Да. — Саймс наморщил лоб, отыскивая в дальних закоулках памяти необходимую сейчас информацию: он раньше и не предполагал, что она ему когда-нибудь понадобится. — Здесь вроде бы что-то неладно с атмосферой, но так ли это — не уверен.
— На запах и на вкус — воздух как воздух, — сделав глубокий вдох, заметил Билл Молит. — Вот только густоват, душно здесь, но это же чепуха, не повод для беспокойства.
— Так не определяют состав воздуха, — сказал Саймс. — То, чем мы дышим, может убить через полгода, а то и раньше.
— Стало быть, чем скорей мы выберемся отсюда, тем лучше, — сказал Сэмми Файнстоун.
— Это относится ко всем! — взвился Молит, метнув в сторону Сэмми взгляд, полный глубокой неприязни.
— Он зказаль «мы», а не «я», — уточнила миссис Михалич.
— Ну и шдо? — Молит и ее одарил таким же взглядом.
— Замолчите! — раздраженно потребовал Саймс. — Вот окажемся в безопасном месте, тогда ссорьтесь. А до тех пор у нас есть к чему приложить свою энергию — и с большей пользой. — Он указал на космошлюпку. — Прежде всего мы должны вынести оттуда двух покойников и похоронить их честь по чести.
Все умолкли. Макс Кесслер и Гэннибэл Пейтон вошли в шлюпку, вынесли тела погибших и положили на ковёр фиолетового мха. Когда за пять секунд до того, как шлюпка оторвалась от обломка корпуса корабля и ушла в космос, Кесслер втащил их в тамбур. Им уже ничем нельзя было помочь. Теперь они лежали на мху чужой планеты, и с неба на них злобно пялилось огромное голубое солнце, придавая их коже жуткий зеленоватый оттенок.
В числе немногих имевшихся на космошлюпке аварийных инструментов была лопата. Сменяя друг друга, они вырыли две могилы в темно-красной почве, которая пахла старым проржавевшим железом. Потом опустили тела в эти ямы, ставшие местом их последнего упокоения; Малыш Ку с непроницаемым лицом наблюдал за происходящим, а миссис Михалич громко сморкалась.
Держа в руке фуражку с глянцевым козырьком, Саймс поднял взгляд к пламенеющему небу и произнёс:
— Флеерти был католик. Когда он скончался, рядом с ним не было священника. Господь, ведь ты не осудишь его за это, правда? Тут нет его вины.
Он умолк, смущенный своей ролью и громкими неудержимыми всхлипываниями миссис Михалич. Однако взгляд его по-прежнему был обращен к небу.
— Что касается Мадоча, то он был неверующий и не скрывал этого. Но человек он был хороший, такой же, как Флеерти. Они оба были честные, порядочные люди. Господь, прости им те незначительные прегрешения, которые могут умалить их достоинства, и даруй им отдохновение в последней гавани добрых моряков.
Мистер Михалич пытался успокоить жену, похлопывая ее по плечу и приговаривая:
— Ну, мамушка, ну, полно дебе.
Помолчав немного, Саймс произнёс:
— Аминь! — и надел фуражку.
— Аминь! — тихо повторили остальные.
— Аминь! — пролепетал Малыш Ку с видом человека, который изо всех сил старается вести себя уместно и пристойно.
Фини обнюхал могилы, по очереди подошел к каждому из безмолвно стоявших вокруг них людей и тоскливо завыл.
Снаряжение космошлюпки было непоправимо скудным. Впрочем, винить в этом было некого. В момент катастрофы суденышко как раз проходило еженедельную ревизию. Когда корпус «Стар Куин» раскололся от удара, большая часть инвентаря, входившего в обязательное снаряжение космошлюпки, лежала в коридоре корабля. Даже контейнеры с топливом не успели дозаправить.
Ни масок. Ни баллонов с кислородом. Ни портативного лучевого оружия. Один карманный компас, да и тот с разбитой шкалой. Радиопередатчик, не работавший из-за какой-то загадочной неисправности, которую в два счета ликвидировал бы Томсон, не плыви его труп вместе с остальными в космосе. Три автоматических пистолета, коробка с зарядами, солидный аварийный запас продовольствия, несколько металлических инструментов — среди них полдюжины тяжелых, острых как бритва мачете. И ничего больше.
Саймс надел пояс с пристегнутым к нему пистолетом и сказал:
— Себе я беру это оружие и компас. Мы пойдем цепочкой — я впереди, а вы, по одному, следом за мной, — Его взгляд остановился на Кесслере. — Если в пути нас подстерегает какая-нибудь опасность, первый удар я возьму на себя. И не исключено, что при этом погибну. Тогда, Макс, руководство нашим отрядом перейдет к тебе. — Он бросил ему автомат. — Держи. А пока пойдешь последним и будешь охранять нас с тыла.
Саймс внимательно оглядел остальных, прикидывая, кому отдать третий пистолет. Молит, с его на редкость могучим телосложением, нуждался в нем меньше всех — и мачете могло стать в его руках грозным оружием. На ту же мысль наводило черное тело Пейтона с великолепно развитой мускулатурой. Что до Ми-халичей, то если они и умеют стрелять из пистолета, едва ли в острой ситуации возьмут точный прицел. А Фини, даже если б захотел, не мог пустить в ход оружие.
Оставались Сэмми Файнстоун и Малыш Ку. Последний был ростом поменьше и, как член экипажа, наверняка обучен обращению с огнестрельным оружием. Малыш Ку при случае смекнет, куда нацелить дуло перед тем, как спустить курок. Третий автомат Саймс отдал Малышу Ку.
— Остальным — взять эти палаши, — приказал он, кивнув в сторону мачете. — Поделите между собой провиант с таким расчетом, чтобы на долю каждого пришлось столько, сколько по силам нести. Наполните фляги водой из резервуара космошлюпки. И в путь.
Они сделали все, что им было велено, каждый вскинул на спину свою ношу, с тревогой посматривая на поджидавшие их джунгли и в душе протестуя против необходимости покинуть убежище, которым стала для них космошлюпка. Всю эту ужасную неделю небольшой металлический цилиндр был для них домом, созданной человеком крепостью, которая защищала их от космоса, столь внезапно обрушившего на них свой гнев.
Им казалось черной неблагодарностью покинуть ее, обречь на медленную гибель.
Поняв их чувства, поскольку сам он в какой-то степени разделял их, Саймс сказал:
— Если мы доберемся до спасательной станции, они пошлют сюда геликоптер с запасом горючего и приведут суденышко в порядок. Оно слишком дорого стоит, чтобы бросить его здесь на съедение ржавчине.
Это их немного успокоило. Они тронулись с места и, держа путь на север, зашагали по неизвестно кем или чем проложенной тропинке шириной в ярд. Саймс с автоматом в руке возглавлял шествие. За ним следовали Гэннибэл Пейтон и Фини. Потом один за другим шли Малыш Ку, чета Михаличей, Сэмми Файнстоун, Билл Молит и Макс Кесслер.
Со всех сторон их теперь окружали джунгли — безудержный разгул красок с преобладанием темно-зеленого цвета, местами почти черного. Растительность защищала их от свирепого голубого солнца, однако кое-где оно проникало сквозь редкие просветы между ветвями, разрезая гущу листвы сверкающими столбами света, как лучами прожекторов.
Они прошли милю, спотыкаясь о корни деревьев и путаясь в стеблях ползучих растений, сворачивая вместе с тропинкой то вправо, то влево, рассекая мачете перекинутые через нее плети лиан, похожие на толстые веревки. Иногда куски их, извиваясь, уползали прочь, как обрубки червей.
Цепочка людей вдруг остановилась, и Саймс, обернувшись назад, крикнул:
— Берегитесь этой цветущей орхидеи — она чуть было не укусила меня!
Они побрели дальше. Тропинка резко сворачивала влево, и на самом ее изгибе стояло гигантское растение, все в малиновых раструбах огромных цветов. Молит видел, с каким ужасом, стараясь держаться от него подальше, обходит куст миссис Михалич. Глаза ее были широко раскрыты, очки в металлической оправе сползли «а нос. Муж подбадривал ее, хоть и волновался не меньше.
— Уше взе, мамушка. Не нушна зебя безбокоидь. Ды уше броходидь.
— Я безбокойзя за дебя, Григор. Иди быздро!
Григор, как и она, бочком обошел куст, ни на секунду не спуская с него глаз и двигаясь на возможно большем от него расстоянии, но с таким расчетом, чтобы не подставить себя под удар сзади.
Сэмми Файнстоун осторожно приблизился к повороту, замедлил шаг и, рванувшись, одним отчаянным скачком обогнул куст.
Презрительно фыркнув, Молит поднял руку с готовым к удару мачете и пружинистой походкой направился к кусту. Теперь он видел, что несколько малиновых раструбов, напрягая стебли, с жадностью тянутся к тропинке. Один цветок, срубленный ножом Пейтона в тот миг, когда он попытался напасть на Саймса, лежал на земле.
Молит поравнялся с кустом, остановился почти в пределах досягаемости и тем самым побудил растение к действию. К нему тотчас же рванулся один из цветов-раструбов. Глазам Молита на мгновение открылась обширная малиновая утроба, усеянная несметным количеством тонких игл, а в следующую секунду сверкнуло его мачете и снесло цветок со стебля. Падая, он как-то жутко всхлипнул.
Кесслер, который шёл следом за Молитом, сухо сказал:
— На твоем месте я б не стал этого делать.
— Но почему? Я же не разбазариваю патроны.
— Зато ты разбазариваешь свои силы и энергию нервных клеток.
— Скажи это Сэмми. Видел, как он шпарил мимо куста? Точно струсивший заяц, ей-богу! — Молит захохотал и разрубил на части кусок стебля, который извивался на тропинке, то свертываясь в кольца, то распрямляясь. — У Сэмми одна забота — благополучие сыночка миссис Файнстоун, да ещё его мешок с бриллиантами.
Ускорив шаг, Молит увидел впереди того, о ком они только что говорили. Сэмми поджидал их у следующего поворота тропинки, в его темных глазах была тревога.
— Мне вдруг показалось, будто что-то случилось.
— И ты развил бешеную деятельность, — ехидно заметил Молит.
— Я как раз собирался вернуться и посмотреть, в чем дело, но тут услышал ваши голоса.
— У тебя часом не горели уши? — осклабясь, спросил Молит.
— Нет. — На лице Сэмми отразилось недоумение. — А должны были?
— Вообще-то могли. Мы тут животики надорвали, вспоминая, как ты шустро проколесил мимо этого…
Где-то впереди, довольно далеко от них, прозвучал сердитый голос Саймса:
— Вы что там?
— Идем! — крикнул Кесслер.
И они молча пошли дальше.
Смерть посетила их ночью, когда голубое солнце уступило место трем карликовым лунам, за одной из которых тянулся обрывок тумана, точно крадущийся во мраке бледный призрак, закутанный в тончайшую полупрозрачную ткань. Звёзды казались болезненно искаженными на небе, которое не желало чернеть и упрямо хранило слабые следы опустившегося за горизонт пылающего шара.
Девять путников разожгли костер на небольшой поляне. Семеро уселись вокруг него, а двое остались стоять, бдительно следя в полумраке за тем, что происходит вокруг. Фини безуспешно пытался заснуть, клал голову на лапы, часто моргая, смотрел на пламя костра, задремывал, но не проходило и минуты, как он вскакивал, настороженно навострив уши. Беспокойство собаки передавалось людям, у которых и без того было тревожно на душе.
Настроение у всех было подавленное. По приблизительному подсчету за день они прошли миль восемь — десять. А с учетом многочисленных поворотов тропинки, которая редко шла по прямой свыше ста ярдов, они продвинулись к северу не более чем на пять-шесть миль. При такой скорости им понадобится около года, чтобы добраться до сороковой параллели.
К тому же у них не было уверенности, что с помощью карманного компаса и полагаясь на память одного-единственного человека они окажутся тогда вблизи спасательной станции. В противном случае им ещё долго придётся мерить шагами саму параллель, при том условии, естественно, что, выйдя на нее, они будут знать, где находятся.
Вот если б в космошлюпке было чуть больше горючего, ну, скажем, чтобы его хватило на один орбитальный облет планеты. Или если б радиопередатчик продолжал работать после посадки и посылал в эфир сигнал бедствия до тех пор, пока по этому сигналу их местоположение не запеленгует спасательная станция. Если б только вместе с ними спасся Томсон или один из младших радистов, который сумел бы починить передатчик, что дало бы им возможность остаться возле космошлюпки, пока за ними не прилетят со станции…
Из этих «если бы» складывался длинный, наводящий тоску перечень. В романах иногда пишут о людях, которые знают все. На самом же деле таких людей не больно-то много, а то и совсем нет. Первоклассный инженер мало что знает об астронавигации или не знает ровным счетом ничего; опытный офицер космофлота слабо разбирается в радиотехнике либо вообще в ней не смыслит. Каждый должен выжать все возможности из того, чем располагает. На большее человек не способен.
А чем, спрашивается, располагает Гэннибэл Пейтон, кроме большого толстогубого рта для пожирания драгоценных продуктов? Чем располагают эти Михаличи, кроме усталых натруженных ног, из-за которых все они вынуждены идти медленнее? Какая польза от Сэмми и Малыша Ку? Да ведь у них нет ни крупицы знаний, которые помогли бы найти выход из положения, ничего, кроме желания, чтобы их заботливо привели за ручку в безопасное место, если такое вообще возможно.
Билл Молит, лежа на боку, прокручивал в мозгу эти невеселые мысли и ждал, когда наконец заснет, а сон все не приходил. В свете костра видна была полуголая танцовщица, вытатуированная на его волосатой руке. Поиграв мускулами, он заставил ее разок-другой соблазнительно вильнуть бедрами. Пальцы его вытянутой руки почти касались лежащего рядом острого блестящего мачете.
Справа от него иногда вспыхивали два маленьких красных шарика — это то открывал, то закрывал глаза Фини. А по ту сторону костра Молит видел развалившихся на земле в нелепых позах Михаличей: веки сомкнуты, рты разинуты. Если б не потрескивание и шипение огня, он наверняка услышал бы, как они храпят. «Точно свиньи, — подумал он, — которые вперевалку топают по двору в надежде набрести на корыто с отбросами».
Из полумрака вынырнул Кесслер, неслышно ступая, подошел к костру и подбросил в него хворост и две гнилые ветки. Сырое дерево зашипело, затрещало, и во все стороны полетели искры. А Кесслер вернулся на свой сторожевой пост в тени деревьев. Время все ползло да ползло, и две луны теперь стояли низко над горизонтом, а третья лениво тянула полупрозрачный шлейф через зенит.
Из чащи доносился непонятный шорох и шелест. Слабый, но едкий запах, просачивающийся из джунглей на поляну, усилился, когда едва слышные звуки приблизились. Этот запах чем-то напоминал тяжелый дух, который исходит от коз, распарившихся на летнем солнцепеке. Похрустывание и шуршание слышались совсем близко, те же звуки, удаляясь, доносились со значительного расстояния, и это наводило на мысль, что производит их нечто невероятно длинное.
Ненадолго все стихло, только потрескивали, выплевывая искры, горящие ветки да иногда, словно чуя недоброе, скулил Фини.
Из полумрака украдкой нацелились на поляну органы вне-зрительного восприятия, обследовали ее, костер, спящих и тех, кто бодрствовал на сторожевой вахте. Существо, затаившееся в тени, приняло решение.
Стремительный бросок вперёд, треск попавшейся на пути ветки и примятого к земле кустарника, отчаянный вопль Кесслера и резкий щелчок выстрела. Начиная от края поляны на протяжении трехсот ярдов в глубь чащи закачались деревья и полег измолоченный подлесок.
Только обнаружив, что он, ошеломленный, уже стоит и держит в руке мачете, Молит понял, что ему в конце концов удалось заснуть. Он вспомнил, как, вздрогнув, внезапно проснулся от того, что кто-то криком подал сигнал тревоги и выстрелил. А мгновение спустя над ним пролетело гибкое черное тело со стиснутым в кулаке ножом. Это бросился в бой Пейтон.
Молит прыгнул вслед за ним туда, где в джунглях шла борьба, даже не посмотрев, что делают другие. Пистолет продолжал стрелять, озаряя тьму неяркими бледно-желтыми вспышками света. Вдруг в ночи раздался какой-то хриплый кашель, треск ломаемых веток и шелест осыпающихся листьев.
И тут, словно в кошмарном сне, Молит заметил стоящего рядом Саймса, который держал факел из пылающего хвороста. В зыбком свете они увидели свернувшееся кольцами чудовище толщиной фута в четыре, которое быстро скользило назад, в темноту. Омерзительно извиваясь, эта живая спираль тащила за собой массивную безглазую голову, отдаленно напоминавшую усеянную бородавками тыкву. Из небольших отверстий и резаных ран на голове сочилась молочно-белая жидкость.
В нескольких шагах от них, нагнувшись над неподвижным телом Пейтона и изрыгая проклятия, стоял Кесслер. Он подхватил тело под мышки. Молит взял его за ноги, они отнесли Пейтона на поляну и положили около костра, Саймс опустился рядом с ним на колени и принялся его осматривать.
— Эта тварь потихоньку подкралась и схватила меня, — размахивая автоматом, рассказывал Кесслер, ещё не оправившийся от потрясения. — Когда она потащила меня в джунгли, я закричал и выстрелил в упор в ее отвратительную голову. Гэнни перепрыгнул через костер и спящих и, как безумный, набросился на чудовище. Он попытался отсечь ему голову. Тогда оно отпустило меня, обвилось вокруг Гэнни, проволокло его ярдов двадцать и бросило. Я выстрелил ещё два раза, прямо в его морду, но, видно, это мало что дало… — Он вытер лоб, но на нем тут же выступили свежие бусинки пота, — Если б не Гэнни, я сейчас был бы уже у него в брюхе и в миле отсюда.
Миссис Михалич начала перевязывать глубокую рваную рану на правой руке Пейтона. Где она раздобыла бинт, осталось загадкой. Во всяком случае не в походной аптечке. Вероятно, она оторвала полоску ткани от своего нижнего белья. Миссис Михалич раскачивалась взад-вперёд и что-то тихонько напевала распростертому перед ней черному телу, без чьей-либо просьбы делая то, что посчитала нужным.
Саймс осторожно тронул ее за плечо и сказал:
— Очень сожалею, но вы тратите время впустую. Он мёртв. Насколько могу судить, у него перелом шейных позвонков.
Она медленно поднялась на ноги, посмотрела на него, потом перевела взгляд на тело Пейтона. В ее глазах за толстыми стеклами очков сперва отразилось недоверие, потом из них вдруг хлынули слезы. Она попыталась совладать с собой, но не смогла. Тогда она сняла очки и стала молча вытирать глаза. Саймс взял ее за руку и отвел от мёртвого. Наблюдавший за ними Молит повернулся к Кесслеру.
— Удачно же ты вывернулся, а?
— Удача тут ни при чем, — буркнул Кесслер.
Он достал лопату и принялся рыть яму под высоким деревом.
Они обыскали Гэннибэла Пейтона, чтобы узнать имя и место жительства ближайших родственников, потом похоронили его. Кесслер сделал грубый деревянный крест и установил на могиле. Саймс, стоя навытяжку, с фуражкой в руке, попросил небо принять душу одного из своих сыновей.
— Аминь! — гаркнул Молит.
— Аминь, — эхом повторил за ним Малыш Ку.
И все остальные.
Миссис Михалич снова заплакала.
На следующий день их тропинка начала отклоняться к западу. Они вынуждены были свернуть на другую, которая вела севернее. Немного погодя тропинка стала пошире, и они зашагали быстрей. Подавленные трагедией минувшей ночи, все держались ближе друг к другу и шли в том же порядке, что и накануне, только Фини бежал сегодня впереди, рядом с Саймсом.
Тропа медленно, но упрямо поднималась в гору. Джунгли вокруг были такие же непроходимые и грозные, но уменьшилось количество раскидистых деревьев. Просветы в листве стали шире и попадались все чаще, и на освещенных участках тропы жгучие лучи голубого солнца обдавали людей нестерпимым жаром. От пота у них слиплись волосы, взмокли спины. Становилось душно; казалось, будто с подъемом воздух уплотняется, а не разрежается, как того следовало бы ожидать.
Незадолго до полудня миссис Михалич отказалась идти дальше. Она опустилась на ствол упавшего дерева, лицо ее выражало тупую покорность судьбе, стекла очков запотели.
— Мои ноги.
— Боледь двои ноги, мамушка? — обеспокоенно спросил Григор.
— Мои ноги конец, — Она сбросила туфли и глубоко вздохнула. — Ходидь больше не мошно.
Тут подошел замыкавший шествие Кесслер и вернулся назад Сайме. Все столпились вокруг миссис Михалич.
— Что случилось? — спросил Саймс.
— Говорит, что у нее разболелись ноги, — ответил Молит.
— Тогда немного отдохнем, — твёрдо сказал Сайме, не показывая виду, насколько его огорчает эта вынужденная задержка. — Быть может, мы даже выгадаем, если будем почаще останавливаться.
— Много лудше без меня, — твёрдо произнесла миссис Михалич. — Вы пойдед дальше. Я оздавайзя.
— Что? Бросить вас здесь одну?
— Не одну, — заявил Григор и решительно уселся рядом с женой. — Я оздавайзя доже.
— Чтобы обречь себя на верную смерть, — с сарказмом заметил Саймс.
— Умирадь вмезде, — резко возразил Григор, точно это раз и навсегда решало вопрос.
Ее толстые пальцы с нежностью погладили его руку.
— Не нушна оздавадзя для меня, Григор. Ды иди дальше.
— Я оздавайзя, — упрямо повторил Григор.
— Мы останемся все, — заявил Саймс тоном, не терпящим возражения. Он глянул на часы. — Посмотрим, в какой мы будем форме через час. А пока можно и перекусить, — Его взгляд скользнул по спутникам и остановился на Молите. Немного повременив, он раздраженно спросил: — А ты-то из-за чего маешься? Брось-ка, приятель, эти штучки! Нечего стоять с таким видом, будто вот-вот с головой да в омут!
— Я… Я…
— Послушай, Билл, — промолвил Саймс. — Если хочешь сказать что-нибудь дельное — выкладывай. А жалобы можешь оставить при себе.
Молит, вконец смутившись, выпалил:
— Давно, ещё в спортивной школе, меня считали хорошим массажистом.
— Ну и что?
Стараясь не встретиться взглядом с миссис Михалич, он быстро проговорил:
— Я умею снимать усталость ног.
— Правда? — Лицо Саймса засветилось надеждой. — Клянусь Всевышним, это же для нас спасение. Как по-твоему, ты сумел бы помочь миссис Михалич?
— Если она разрешит мне попробовать.
— Конечно разрешит. — Саймс взглянул на нее. — Ведь вы согласны?
— Мамушка, ды ведь зоглазная? — умоляюще спросил Григор, подтолкнув ее локтем.
— Я доздавлядь много друднозди, — запротестовала она.
— Этих трудностей, будь они прокляты, станет куда больше, если сидеть сложа руки, вместо того чтобы двигаться к цели, — отрезал Саймс и повернулся к Молиту: — Билл, постарайся помочь ей.
— Перво-наперво мне нужна чуть теплая вода, — сказал Молит. — Пожалуй, мы…
Тут его перебил Сэмми Файнстоун.
— Воды предостаточно в том ручье, что остался позади, ярдах в трехстах отсюда. — Он порылся в куче беспорядочно сваленных мешков с поклажей и нашёл брезентовое ведерко. — Пойду принесу.
— Ну нет, один вы не пойдете! — с неожиданной жесткостью остановил его Саймс. — Ведро воды не стоит человеческой жизни. — Он быстро повернулся к Кесслеру. — Пойдешь с ним, Макс. На всякий случай.
Они ушли и вскоре вернулись с двумя галлонами воды, уже согретой дневным пеклом. Миссис Михалич робко опустила в ведерко свои распухшие ноги и минут двадцать они отмокали. Потом она кое-как вытерла их, и Молит зажал одну ее ногу между коленями, точно ногу лошади, которую собираются подковать.
Молит взялся за дело с профессиональной ловкостью: он сгибал и разгибал ногу, разминал суставы, массировал пальцами связки и мышцы. Прошло немало времени, пока, довольный достигнутым результатом, он принялся за другую ногу и проделал с ней то же самое.
— У кого походная аптечка?
— У меня.
Сэмми передал ему сумку.
Молит расстегнул молнию водонепроницаемого чехла, быстро перебрал какие-то пакетики, свертки, банки и запечатанные пузырьки, нашёл эфир и плеснул немного жидкости на обе ноги.
— Ах! — У миссис Михалич перехватило дыхание. — Она холодный, как лед.
— Быстро испаряется, — объяснил Молит.
Он открыл банку с вазелином, обильно смазал им изнутри ее туфли на толстой подошве, хорошенько отбил деревянной палкой пропитавшуюся жиром кожу, ещё раз смазал туфли изнутри вазелином и стал сгибать и разгибать то одну, то другую подошву, пока ему не удалось при сгибании легко свести носы туфель с каблуками. Тогда он отдал их миссис Михалич.
— Примерьте. Только туго не зашнуровывайте. Пусть они сидят посвободнее.
Она обулась, как он велел, встала и немного прошлась. Ее глаза засияли от восторженного удивления, и впервые Молит заметил, что они у нее ясные и голубые, как у куклы.
— Зами-ша-дильна! — сообщила она. Она сделала ещё несколько шагов, радуясь, как ребёнок, словно каким-то чудом ей достались новые ноги. — Мой большой зпазиба!
— Мой доше, — с огромным облегчением проговорил Григор.
— Да будет вам, — сказал Молит. — Не за что.
Дня два назад он бы рявкнул: «Нишиво ездь за шиво зпазиба». А сейчас у него почему-то язык не повернулся сказать что-нибудь эдакое. Широкое крестьянское лицо Григора выражало такую трогательную благодарность. А в мозгу Молита снова и снова, сменяя друг друга, звучали услышанные им недавно фразы:
«Удача туг ни при чем».
«Ведро воды не стоит человеческой жизни».
«Много лудше без меня».
«Я оздавайзя».
И они действительно собирались остаться одни в этих страшных джунглях, чтобы бок о бок ждать неминуемой гибели.
Да, век живи, век учись…
День четвертый, пятый, шестой, седьмой. Длина всего пройденного пути неизвестна. Продвинулись к северу миль на пятьдесят. Они брели так неделю, но им казалось, что прошёл уже месяц, а то и больше. В их представлении покинутая ими космошлюпка находилась все равно что на другой планете.
А на рассвете восьмого дня Саймс заставил их пуститься в путь пораньше, пребывая в милосердном неведении, что пробил его час. Он опять свернул на боковую тропинку: если верить компасу, идти по ней было для них удобнее, чем по той, по которой они шли накануне. Они двигались довольно быстро, чтобы успеть пройти возможно большее расстояние до того времени, когда солнце достигнет зенита и вновь примется жечь их беспощадными лучами.
Во время дневного привала Малыш Ку вдруг оставил еду, вылез из-под дерева, в тени которого они сидели, и попытался взглянуть на невыносимо сверкающее небо.
Зашевелился и Фини: сел, навострил уши и жалобно заскулил.
— Что-нибудь неладно? — спросил Саймс, хватаясь за свой пистолет.
— Мало-мало слышно звук, высоко-высоко. — Малыш Ку вернулся в тень, сел и с бесстрастным лицом снова принялся есть, — Вроде моя его слышать вчера или позавчера. Моя не уверена.
— А какой он, этот звук?
— Уйоум-уйоум-уйоум! — продемонстрировал Малыш Ку.
— Что? А ну-ка ещё раз.
— Уйоум-уйоум! — послушно повторил тот.
— А я ничего такого не слышал, — сказал Сайме.
— Я тоже, — поддержал его Кесслер. — Впрочем, слух у него наверняка получше, чем у нас.
— Очень-очень хорошая слух, — заверил Малыш Ку.
Билл Молит вышел из тени дерева, посмотрел из-под руки на небо и, разочарованный, вернулся назад.
— Мне показалось, что он подражает звуку летящего геликоптера.
— И мне.
Саймс пристально вгляделся в слепящее небо.
— Нам только галлюцинаций не хватало, — сказал Кесслер. — С чего бы здесь взяться геликоптеру? Спасательная станция не получила от нас сигналов с просьбой о помощи. У нас ведь не было возможности послать их.
— А не мог ли Томсон послать сигнал бедствия со «Стар Куин» до того, как его передатчик разлетелся вдребезги?
— Нет. Метеорит отправил его на тот свет мгновенно.
— Едва ли это был геликоптер, — решительно сказал Саймс и вернулся к прерванной еде.
— Я тоже так думаю.
— Моя слышать звук, — упорствовал Малыш Ку. — Уйоум, уйоум.
Больше они об этом не говорили. Звук не повторился, а если и повторился, они его не услышали. Билл Молит провел с миссис Михалич очередной сеанс лечения, который стал теперь ежедневным ритуалом. У Сэмми всегда наготове была вода, вазелин, эфир. Григор благодарил Молита взглядом. Миссис Михалич всякий раз неизменно произносила:
— Зами-ша-диль-на! Мой большой збазиба!
К вечеру цепочка людей неожиданно остановилась, да в таком месте, где особенно густо переплелись ветви и стебли окаймлявшей тропинку растительности. Фини надрывался от лая. Саймс с собакой уже скрылись за крутым изгибом тропинки, а Малыш Ку задержался у самого поворота.
— В чем дело, Эликс? — крикнул Кесслер, который шёл позади всех.
В голосе Саймса, когда он ответил ему, звучали сомнение и настороженность.
— Да вот Фини разошелся. Так передо мной и выплясывает. — И тоном повыше: — Уймись ты, кобель безмозглый, чего доброго порвешь мне штанину!
— Ты там поосторожнее, Эликс. Этот пёс не дурак.
— Знаю. Только понять не могу, почему он так бесится.
— Нет ли чего подозрительного впереди?
— Ровным счетом ничего. Мне отсюда виден весь путь до следующего поворота. Тропа свободна.
— Нам нельзя возвращаться! — крикнул Кесслер. — Мы должны идти только вперёд. Не трогайся с места. Мы подтянемся к тебе и, что бы там нас ни ожидало, встретим это вместе.
— Ничего не получится, — донесся голос Саймса. — Мы все на тропе не поместимся. Придется мне действовать одному.
— Может, опасность миновала? — с надеждой предположил Кесслер. — Ведь Фини вроде бы успокоился.
Его слова тут же опроверг яростный захлебывающийся лай.
Саймс упавшим голосом произнёс:
— Слышали? Это я попытался шагнуть вперёд.
— Мне не нравидзя, — заявила миссис Михалич, проявив неожиданное чутье. — Лудше бы…
Она умолкла, потому что снова заговорил Саймс, на этот раз обращаясь к Малышу Ку, единственному, кто его сейчас видел.
— Подстраховывай меня. Понравится это Фини или нет, а я всё-таки двинусь вперёд.
В тот же миг Фини залился таким бешеным лаем, как никогда прежде, но чуть погодя лай этот перешёл в жуткий вой убитого горем пса. Одновременно раздался страшный треск, шум точно от обвала и короткий приглушенный вскрик Саймса. Потом наступила тишина, нарушаемая только жалобным повизгиванием собаки.
Малыш Ку оглянулся назад и сказал:
— Упала в яма.
Сунув Сэмми свой пистолет, Кесслер прохрипел:
— Стой здесь и охраняй нас с тыла.
Он, а следом за ним Молит обогнали остальных и выскочили за поворот. Впереди, в четырех-пяти ярдах от них во всю ширину тропинки, пересекая ее, зияла черная яма. По эту сторону ямы вдоль ее края метался Фини, издавая горлом какие-то непривычные звуки: стоны вперемежку с рычанием. Веки его покраснели, шерсть на загривке вздыбилась.
Бросив на землю мачете, Молит лег на живот и осторожно пополз к неровному краю обвала.
— Держи меня за ноги, слышишь?
Он потихоньку, дюйм за дюймом, продвигался вперёд, попутно сильным шлепком отбросил в сторону Фини, наконец подполз к яме, и под его тяжестью земля на ее краю осела и начала осыпаться. Глянув вниз, он увидел лишь беспросветный мрак.
— Эликс!
Никакого ответа.
— Эликс!!!
Молчание.
Ещё громче:
— Эликс, ты жив?!
Снова ничего, только с большой глубины доносилось слабое непонятное постукивание. Молит ощупью нашёл рядом с собой камень, бросил его в яму и начал медленно считать. Ему показалось, что время тянется бесконечно долго, пока он наконец не услышал, как камень упал на дно. Постукивание и шуршание снизу сразу же стали громче. Эти звуки навели его на мысль о чем-то огромном, одетом в хитиновый панцирь. О гигантском крабе.
— А может, упав, Эликс потерял сознание, — нарушил молчание Кесслер, который, вцепившись в ботинки Молита, находился в двух ярдах от ямы.
— Боюсь, дело тут похуже.
— Он мёртв?
— Надеюсь.
— Ты что, спятил? Как это понимать: ты надеешься, что он мёртв?
— Яма очень глубокая, — ответил Молит. — Это ловушка. А на дне какое-то чудовище поджидает добычу.
— Ты в этом уверен? — Кесслер дышал с трудом.
— Я слышу, как оно там шевелится.
— Моя тоже слышит, — подтвердил Малыш Ку с невозмутимым выражением на плоском смуглом лице. — Она делает «стук-стук».
Кесслер оттащил Молита назад. Тот встал и стряхнул с себя землю.
— Чтобы спуститься в эту яму, нам понадобится большой моток веревки.
Кесслер лег животом на тропинку и сказал:
— А теперь ты меня держи. — Он пополз вперёд и, когда его голова оказалась над ямой, во весь голос крикнул вниз:
— Эликс! Эликс! Ты меня слышишь?
Из зловещей черноты не последовало никакого ответа — оттуда слышались только звуки, которые издает при движении существо, одетое в панцирь. Кесслер ползком вернулся назад, встал на ноги и вытер с лица пот. У него был вид человека, которому наяву снится кошмарный сон.
— Мы не можем уйти, не попытавшись сделать хоть что-нибудь.
— Связать стебли и получайся длинный-длинный веревка, — предложил Малыш Ку. — Моя пойдет вниз.
— Тебе даже из бумажного кулька не выбраться, — зарычал на него Молит. — Если уж кто спустится в эту яму, так только я.
— Много вес, — решительно возразил Малыш Ку, бесстрашно взирая на широкую волосатую грудь Молита. — Слишком много.
— Он прав, — сказал Кесслер. — Ты тяжелей его вдвое. Спуститься в эту преисподнюю должен самый из нас лёгкий.
— Значит, моя, — заявил Малыш Ку, рассматривая такую возможность с вежливым безразличием.
Потрясенный Кесслер был на грани отчаяния.
— Если Эликс действительно погиб, командую теперь я, — продолжал он. — А у меня нет полной уверенности, что Малышу Ку следует спускаться в эту яму.
— Почему? — спросил Молит.
— Это может привести к ещё одному несчастному случаю. Кроме того, если на дне засела какая-то тварь, ясно, что для обороны ему недостаточно иметь при себе только мачете. Он должен будет прихватить и пистолет. Один мы уже потеряли. Он внизу, с Эликсом. А если мы потеряем и второй…
— Останется один-единственный, — подсказал Молит. — Тот, который ты пока отдал Сэмми.
Кесслер удрученно кивнул.
— С одним пистолетом и без компаса наши и без того ничтожные шансы добраться до станции практически сведутся к нулю.
— Есть компас, — сообщил Малыш Ку, показывая прибор, о котором шла речь. — Она падать возле яма. Моя поднимать.
Вид компаса несколько успокоил Кесслера, и он наконец принял решение.
— Риск — благородное дело. Спустим его в яму с горящим факелом, но лишь до той глубины, с которой удастся разглядеть, что делается на дне. А потом прикинем, можно ли туг что-нибудь предпринять.
Обливаясь потом, трое начали поспешно рубить и затем вытягивать из окружающей их чащи тонкие, но крепкие стебли лиан.
Опоясанный петлей из стебля лианы, с пистолетом в правой руке и тугим пучком длинных горящих прутьев в левой Малыш Ку перешагнул через край ямы. Какие бы чувства он при этом ни испытывал, на его лице ничего нельзя было прочесть. И вообще, глядя на него, можно было поручиться, что это ежедневное его занятие.
Веревка из плетей лианы медленно поползла через край ямы вниз, потрескивая и начиная угрожающе расслаиваться в местах, где были узлы. Дрожащий свет факела растворился во мраке. Фини осторожно бродил вокруг ямы, а когда его чуткие уши улавливали шум, который производило двигающееся внизу неведомое существо, он рычал и злобно скалил зубы.
Посоветовавшись, они приостановили спуск и крикнули вниз:
— Уже что-нибудь видно?
— Очень-очень темно, — приглушенным эхом прозвучал из ямы ровный, без всякого выражения голос Малыша Ку. — Должна спускаться ещё.
Они осторожно отмотали ещё кусок самодельной веревки, и с каждым ее ярдом, который, потрескивая и натягиваясь, скользил через край ямы, их все сильней охватывало недоброе предчувствие.
— Быстро-быстро! — поторопил их голос из ямы. — Огонь почти погаснуть. Уже рядом пальцы.
Ещё шесть-семь ярдов веревки скрылось в яме. Мучительно стегнув по нервам, из глубины ямы вдруг грянула очередь выстрелов, следовавших один за другим с невероятной быстротой. Всего их было шестнадцать — столько, сколько зарядов в магазине.
Молит и Кесслер изо всех сил рванули на себя веревку, Михаличи схватились за ее конец и принялись тянуть вместе с ними. От усилий, которые они прилагали, чтобы как можно быстрее вытащить Малыша Ку на поверхность, с лица Кесслера ручьями стекал пот, могучие мускулы Молита вздулись буграми. Натянутые до предела куски лианы расслаивались от трения о край ямы. Волокнистые пряди с треском лопались, отделяясь от основного стебля. А люди все тянули эту импровизированную веревку и, затаив дыхание, молились, чтобы она выдержала, чтобы не оборвалась в последний момент.
Внезапно, как чертик из шкатулки, из ямы выскочил Малыш Ку. Он сбросил опоясывавшую его петлю, быстро вытащил из автомата пустой магазин и вставил на его место другой, с зарядами. Излишне говорить, что держался он с непостижимым спокойствием, ибо он держался так почти всегда.
— Что с Эликсом? — выдохнул Кесслер.
— Нет голова, — без всяких эмоций ответил Малыш Ку.~ Откусила животный, которая сидеть внизу.
Кесслер, которому стало дурно, спросил:
— А ты разглядел, что там на дне?
Малыш Ку кивнул.
— Большой животный. Вся красный. Толстый панцирь. Много-много ног, как паук. Два глаза — вот такие! — Разведя руками, он показал, что они были дюймов восемнадцать в диаметре. — Плохой глаза. Смотреть на меня как на ещё одна кусок мяса. — Он с благодарностью взглянул на свой автомат, — Моя их вышибать.
— Ты убил его?
— Нет, только вышибать глаза. — Он указал на яму. — Сейчас она двигаться туда-сюда. Вы слушать!
Они прислушались, и их уши уловили постукивание, глухие удары и какие-то царапающие звуки, словно нечто громоздкое и неуклюжее пытается выкарабкаться из ямы и каждый раз обратно падает на дно.
— Какой страшный конец! — воскликнул глубоко потрясенный Кесслер, — Какой страшный конец! — В бешенстве он ударом ноги зашвырнул в яму кусок гнилого высохшего дерева. И тут его осенило. — А мы ведь можем отомстить за Эликса, хоть это в нашей власти.
— Уже отомстила, — негромко произнёс Малыш Ку. — Вышибать глаза.
— Этого мало. Слепое или зрячее, чудовище живо, садит в яме и может сожрать Эликса. Мы должны его убить.
— Каким же образом?
— Накидаем в яму побольше сухой травы, потом бросим вязанку хвороста и факел. И поджарим его заживо.
— Есть способ получше. — Молит указал на большой валун, полускрытый густой растительностью, — Если б нам удалось сдвинуть его и перевалить через край ямы, мы бы эту тварь расплющили.
С бешеной энергией они стали рубить преграждавшие им путь растения, зашли за камень и дружно навалились на него. Камень дрогнул, приподнялся и перевернулся вверх основанием. На обнажившейся земле извивались толстые ярко-желтые личинки.
Ещё одно усилие, и камень, покатившись, оказался в футе от ямы. Люди прислушались, желая убедиться, что намеченная жертва все ещё там. Из глубины по-прежнему доносились скребущие звуки и возня. Камень перевалился через край ямы, увлекая за собой комья сухой земли. Казалось, он летел вниз невероятно долго, но в конце концов они услышали звук его падения, сопровождавшийся громким хрустом и всплеском, точно камень раздавил нечто мягкое и водянистое, заключенное в твердую оболочку. Потом наступила тишина.
Кесслер торжественно отряхнул руки, как бы говоря: «Вот так-то». Он взглянул на компас и скрылся за поворотом тропинки, чтобы позвать остальных.
Теперь их отряд возглавил Кесслер, рядом с которым бежал Фини. За ними следовал Малыш Ку, потом шли Михаличи и Сэмми Файнстоун. В арьергарде шествовал вооруженный мачете Билл Молит.
К вечеру десятого дня упала миссис Михалич. Упала как подкошенная, не издав ни звука, не подав никакого знака, — только что она ковыляла своей тяжелой неуклюжей походкой, а в следующий миг лежала на тропинке, точно выброшенный кем-то узел тряпья.
Отчаянный крик Григора: «Мамушка!» остановил движущуюся цепочку людей.
Они окружили ее, подняли, отнесли на небольшую поляну и стали поспешно рыться в походной аптечке. Глаза ее были закрыты, а широкое лицо крестьянки приобрело багровый оттенок. По внешним признакам невозможно было определить, дышит она или нет. Кесслер взял ее за запястье, но не смог нащупать пульс. Помрачнев, они обменялись беспомощными взглядами: врача среди них не было.
Кто-то положил ей на лоб мокрую тряпицу. Ещё кто-то поднес к ее носу бутылочку с ароматическими солями. Третий похлопал ее по щекам и принялся растирать ее короткопалые, загрубевшие от черной работы руки. Отчаянными усилиями они пытались вернуть ее в этот полный трудностей суматошный мир, который она так внезапно покинула, но все их старания были тщетны.
Наконец Кесслер снял фуражку и произнёс, обращаясь к белому как мел, потерявшему дар речи Григору:
— Сочувствую вам! Глубоко сочувствую!
— Мамушка! — душераздирающим тоном вымолвил Григор. — О, моя бедная замученная… — Дальше он пробормотал что-то на непонятном для остальных и изобиловавшем гортанными звуками языке, упал на колени, обнял жену за плечи и изо всех сил прижал к себе. Рядом на земле лежали ее растоптанные очки, до которых теперь никому не было дела, а Григор все сжимал ее в объятиях, словно никогда не собирался выпустить ее из рук. Никогда.
— Моя маленькая Герда! О, моя…
Пока Григор, сломленный горем, навсегда прощался с половиной своей жизни, своей души, с половиной самого своего существа, остальные отошли на несколько шагов и, держа наготове оружие, повернулись лицом к джунглям. Потом они бережно отвели Григора в сторону, а ее похоронили под тенистым деревом и поставили на могиле крест.
Часа через два, пройдя ещё семь миль, они расположились на ночлег. За все это время Григор не проронил ни слова. Он шагал по тропе, как автомат, ничего не слыша, ничего не видя, безразличный к тому, куда он идет и дойдет ли когда-нибудь до цели.
При ярком свете костра Сэмми Файнстоун наклонился к нему и сказал:
— Не надо так убиваться. Ей бы это не понравилось.
Григор ничего не ответил. Он пристально глядел на пламя, но перед глазами его была тьма.
— Она ушла быстро, с незамутненной душой, самым легким путем, — утешал его Сэмми. — У нее ведь было больное сердце, верно? — Не получив ответа, он продолжал: — Идя следом за ней, я не раз замечал, как она вдруг начинала задыхаться и прижимала руку к левому боку. Я-то думал, что, может, ее беспокоит невралгия. А оказывается, это было сердце. Почему она нам об этом не сказала?
— Не ходела деладь друдноздь, — без всякого выражения произнёс Григор.
Это он в первый раз заговорил после ее погребения.
И в последний.
Никогда больше он не вымолвил ни слова.
К четырем часам утра в лагере его уже не было. Когда две луны стояли ещё высоко, а третья склонилась к горизонту, Кесслеру надоело неподвижно стоять на посту, и он, тихо ступая, обошел вокруг лагеря и увидел, что место, где до этого спал Григор, пустует. Кесслер не поднял тревогу сразу: для людей отдых и сон были настолько необходимы, что нельзя было будить их, предварительно все не обдумав. Поэтому он, осторожно перешагивая через спящих вповалку людей, вначале обыскал лагерь и прилегающую к нему местность.
Григора нигде не было.
Со всех сторон их грозно обступали джунгли. Какое-то фосфоресцирующее существо, широко раскинув крылья, бесшумным призраком пронеслось между верхушками деревьев. Кесслер поразмыслил над создавшимся положением. Как и когда удалось Григору скрыться, установить было невозможно. Он мог уйти и час назад, и раньше. А теперь он, возможно, находился в нескольких милях от лагеря, если, конечно, ещё был жив.
Зато угадать, куда он ушёл, было несложно. Так что же делать? Если он, Кесслер, отправится в погоню один, ему следует разбудить кого-нибудь из спящих, чтобы тот сменил его на вахте. И тогда их маленький отряд на время разделится, а это вдвое увеличит вероятность нападения какого-нибудь существа, а то и нескольких, которые, вполне возможно, все эти одиннадцать дней незаметно следят за людьми в ожидании такого благоприятного случая; это снизит их обороноспособность. При таких плачевных обстоятельствах их сила в единстве. Разобщенность может привести к катастрофе.
С большой неохотой Кесслер вынужден был принять единственное приемлемое решение: он разбудил всех.
— Григор ушёл.
— Когда?
— Не знаю. Либо он бесшумно уполз с поляны, когда я стоял спиной к лагерю, либо его уже не было здесь, когда я заступил на вахту, а я этого не заметил. — Он угрюмо уставился на костер. — Мы не можем бросить его на произвол судьбы в этом страшном лабиринте.
— Я схожу и приведу его, — вызвался Сэмми, подняв с земли своё мачете.
— Для нас слишком большая роскошь по очереди в одиночку рисковать жизнью, — заявил Кесслер, отвергая его предложение. — Вперёд ли, назад ли, но пойдем мы все вместе.
Билл Молит поднялся на ноги, взвалил на спину свой тяжелый мешок, широко зевнул и схватил мачете.
— Тогда это вопрос решенный. Мы все пойдем обратно. Идти нам всего-навсего миль семь. А что такое семь миль? — Он снова зевнул и сам ответил на свой вопрос: — Ночью это все семьдесят. Ну и что? Пошли.
Каждый вскинул за плечи свою ношу, и они отправились в путь, держа наготове пистолеты и мачете. Пламя покинутого ими костра померкло вдали. Фини бежал впереди, то и дело к чему-то недоверчиво принюхиваясь и утробно рыча.
Григор лежал на поляне, тело его было сведено судорогой, ноги подтянуты к подбородку, в левой руке зажат наполовину пустой пузырек из походной аптечки. Его откинутая правая рука покоилась на свежем могильном холмике, словно оберегая его. Головой он уткнулся в землю у основания деревянного креста.
Они достали лопату и, выполняя желание Григора, опустили его во тьму рядом с «маленькой Гердой». Ведь именно за этим он шёл сюда сквозь ночь чужой планеты.
Кесслер записал в своем дневнике: «День тринадцатый. К северу продвинулись миль на сто с небольшим. Последние два дня идем быстрее».
Около ста миль за тринадцать дней. Не густо. Неужели эти проклятые джунгли никогда не кончатся?
Кесслер разорвал пакет с пищевым концентратом, бросил его Фини, вскрыл ещё один для себя и принялся медленно есть.
— Одно утешительно — если, конечно, это можно счесть утешением: после каждой еды наш груз становится чуть легче.
— А вокруг тьма-тьмущая всяких плодов и корений, — заметил Молит. — Я знаю правило номер один: не ешь того, о чем доподлинно неизвестно, что это съедобно. Кара за непослушание может оказаться такой ужасной, что захочешь — не придумаешь… Однако рано или поздно нам придётся рискнуть.
— Не кушать — умирать медленно, — изрёк Малыш Ку. — Кушать что нельзя — умирать быстро.
— Да ты, приятель, ещё мечтать будешь, как бы быстрей подохнуть, — не уступал Молит. — Вот на кое-каких планетах есть плоды с виду сочные, вкусные, а съешь, и тебя так скрутит, что пятки под мышками застрянут.
— Покойнику в такой позе нужна могила покороче, — включился в разговор Сэмми Файнстоун. — Работы почти вдвое меньше. Такую смерть можно считать экономически выгодной.
Молит внимательно посмотрел на него.
— А я готов был об заклад побиться, что шутки от тебя сейчас не услышишь, хоть мрачной, хоть какой.
— Почему?
— Да мне думалось, что к этому времени ты или превратишься в комок нервов, или уже давно помрешь.
— А я и вправду один сплошной комок нервов, — сказал Сэмми. — Сил хватает только на то, чтобы за жизнь цепляться.
— Молодец! — похвалил его Молит. — Продолжай за нее цепляться — глядишь, и выкарабкаешься.
Кесслер раздраженно подергал свою успевшую отрасти густую бороду и сказал, обращаясь к Сэмми:
— Не думайте, что вам одному приходится постоянно тащить самого себя за волосы. Каждый из нас занимается тем же. Он, не глядя, нашёл рукой голову пса и потрепал его за уши. — Разве что за исключением Фини.
Услышав своё имя, Фини завилял обрубком хвоста.
— Ума не приложу, как ему удается вовремя обнаруживать эти ямы-ловушки, ну, вроде той, в которую упал Сайме. Он уже четыре раза предупреждал нас об опасности. Если б не он, ещё кто-нибудь мог провалиться в такой колодец и стать пищей для этого красного… уж не знаю, как его и назвать.
Кесслер молча почесал Фини за ушами, погладил его по лохматой спине. И погрузился в раздумье. К этому дню число людей в отряде уменьшилось вдвое. Оставшиеся в живых глубоко переживали смерть каждого, как поистине невосполнимую утрату. Чуть погодя он встал, сознавая, что бесполезно усугублять вчерашнее горе размышлениями о бедах грядущих. Чему быть, того не миновать, хотят они этого или нет.
— Нам пора.
И они тронулись дальше: Кесслер и Фини шли впереди, Молит замыкал шествие. Оба они — и тот, что шёл первым, и тот, что последним, — размышляли об одном. Об одном, но по-разному, ибо мысли Молита все ещё были заняты переоценкой ценностей.
Как идущий последним он, насколько позволяли частые повороты тропинки, временами видел перед собой всех остальных сразу. Поэтому он особенно четко представлял, сколько людей идет сейчас впереди него. Эта живая цепочка была вдвое длинней в тот день, когда они начали своё трагическое паломничество. Потому длинней, что с ними тогда ещё шли и другие. Например, Саймс. Человек деятельный, образованный, достойный уважения. Первоклассный космонавт. Не из-за Саймса ли принимает он так близко к сердцу то, что их стало меньше?
Нет.
Ему не хватало и черномазого.
И двух тугодумов с Балкан.
А если судьба ударит их снова, ему наверняка будет не хватать и этого иудея.
И тощего китаезы.
И остроухого лохматого пса.
Его скрутит тоска по людям, по всем без исключения.
— Запомни это, Молит! — рявкнул он на себя. — Навсегда запомни!
Сэмми оглянулся через плечо.
— Ты что-то сказал?
— Это я отделываю собственную задницу — в переносном смысле, конечно, — объяснил Молит.
— И ты тоже? — удивился Сэмми. — На моей уже не осталось живого места.
В мозгу Молита это признание заняло место рядом с другой недавно полученной информацией. Значит, не только у него находятся причины давать самому себе по заднице. И другие могут заблуждаться, а потом сожалеть о допущенных ошибках.
Просто диву даешься, как много у людей между собой общего.
Самое правильное — это при жизни проявлять терпимость, а смерть встретить с достоинством. Сейчас он учится первому. А как он справится со вторым, покажет будущее.
Тропа вывела их на голую вершину холма, и в первый раз с той минуты, когда они пустились в путь, перед их взорами открылись уходящие вдаль мили поверхности планеты. В какую сторону ни глянь, повсюду она выглядела одинаково — густой однородный растительный массив, только на востоке вздымалась горная цепь, чернея на фоне пылающего неба.
Обтирая тряпкой залитое потом лицо, Кесслер проворчал:
— Когда мы были внизу, в джунглях, я мечтал выбраться оттуда хоть к черту в зубы. А теперь мне бы назад вернуться. По крайней мере там хоть есть какая-то тень.
— Звук, — объявил Малыш Ку, протянув руку к северо-западу, — Вон там, высоко-высоко. «Уйоум, уйоум!»
— Ничего не слышу. — Прикрыв ладонью глаза, Кесслер посмотрел в указанном направлении. — И ничего не вижу. — Он взглянул на остальных. — А вы?
— Я тоже, — сказал Сэмми.
— Этак на секунду мне было показалось, что я вижу там, вверху, черную точку, — неуверенно произнёс Молит. — Но ручаться не стану. Должно быть, померещилось.
— А сейчас ты ее больше не видишь?
— Нет. Эта точка словно бы откуда-то вынырнула, а потом как слиняла, исчезла из виду.
— Я не намерен из-за этого трепать себе нервы, — заявил Кесслер. Он снова обтер себе лицо, — Ещё час под этим распроклятым солнцем, и у нас начнутся галлюцинации почище. — Он двинулся вперёд. — Давайте-ка спустимся отсюда в тень.
Фини залаял на торчавшую неподалеку скалу, шерсть у него на загривке стала дыбом. Кесслер замедлил шаг и, крадучись, направился к скале, держа наготове пистолет. Фини стремительно обогнул ее и зарычал как лев. Какое-то существо, похожее на десятиногую ящерицу, волнообразно изгибая тело, умчалось длинными прыжками прочь и исчезло за гребнем холма. Разочарованно ворча, Фини приплелся обратно.
— Оно же восемь футов длиной, из них половина — зубастая пасть. — Кесслер презрительно фыркнул. — И удирает от лая собаки.
— А может, оно органически не переносит резких звуков, — предположил Сэмми. — И если б Фини так не разлаялся, оно б его вмиг проглотило.
— Меня просто из себя выводит зловещая тишина на этой чертовой планете, — сказал Кесслер. — На Земле в таких джунглях ад кромешный, оглохнуть можно. Стрекочут цикады, без умолку тарабарят обезьяны, кричат попугаи — всего не перечесть. А здесь все живое не производит никакого шума. Огромные змееподобные существа ползают совершенно беззвучно. Гигантские красные пауки сидят в ямах-ловушках и не шелохнутся. Во время моих ночных дежурств я видел множество каких-то тварей, а иной раз только ощущал их присутствие, и все они крались по лесу с такой осторожностью, что ветка не треснет и листва не зашуршит. Это же противоестественно. Меня это угнетает.
— Давайте запоем, — предложил Сэмми. — Это поднимет нам настроение и заодно распугает всякую здешнюю нечисть.
— А что будем петь? — спросил Кесслер.
Сэмми со всей серьезностью поразмыслил над его вопросом и предложил:
— «Вьется тропка, вьется длинная». Подойдет?
Горланя эту песню, они зашагали вперёд. Один Малыш Ку молчал: он не знал слов. «Тропку» сменила «Уложи меня среди клевера», за которой последовали «Песня легионеров» и ещё с полдюжины других. Пение помогло им быстрей спуститься с холма в джунгли и ускорило продвижение сквозь заросли. Молит хриплым, режущим слух басом исполнил соло старинную австралийскую песенку «Как погнал наш Клэнси коров на водопой». Допев последний куплет, Молит взялся за Малыша Ку.
— А от тебя мы даже жалкого писка не услышали. Может, споешь нам что-нибудь своё, а?
Малыш Ку застеснялся.
— Да ты смелей, — нетерпеливо настаивал Молит. — Все равно хуже меня тебе не спеть.
Преодолевая смущение, Малыш Ку неохотно повиновался, и из его рта полились какие-то резкие немелодичные сочетания звуковых полутонов. Под эти жуткие вопли в воображении остальных возникла кошка, ополоумевшая от невыносимых резей в желудке. Эта кошачья агония продолжалась несколько минут и вдруг оборвалась — как им показалось — на середине такта.
— Что все это значит? — подступил к нему Молит, играя бровями.
— Лепестки цветов, точно снежинки, медленно падают с неба и нежно приникают к светлой руке моей любимой, — с удивившей остальных беглостью бойко объяснил Малыш Ку.
— Это надо же! — воскликнул Молит. — Очень милая песенка.
Подумать только — Малышу Ку есть о ком петь песни! Такое
Молиту раньше и в голову бы не пришло. Он попытался представить себе эту женщину. Вероятно, лицо у нее оливкового цвета, миндалевидные глаза, она смешливая, пухленькая, вкусно готовит; мать семерых упитанных детей. Не исключено, что телом она вдвое крупнее Малыша Ку, управляет им и хозяйством твердой уверенной рукой и зовут ее, возможно, Тончайший Аромат или как-нибудь ещё в том же роде.
— Очень, очень мило! — повторил Молит к вящему удовольствию смущенного Малыша Ку.
— Может, споем теперь «Мы идем по Джорджии»? — предложил Сэмми, которому не терпелось ещё подрать глотку.
— Я уже задыхаюсь. — Кесслер яростно рубанул мачете по живой изгороди из лиан высотой в половину человеческого роста, которая перекрыла перед ними тропу, — Идущему впереди достается вся работа.
— И он берет на себя весь риск, — добавил Сэмми. — А не идти ли нам во главе отряда по очереди?
— Неплохая идея. — Кесслер прошёл через отверстие в изгороди, по краям которого извивались свежие обрубки лиан. — Я обдумаю ее. Напомните мне об этом месяца через два.
Напоминать не пришлось.
Он так долго не прожил.
Тремя днями позже им вдруг повстречались таинственные животные, которые проложили в джунглях тропы. Частенько они задумывались над тем, кто мог проделать в непроходимых зарослях эти коридоры. Уж конечно, не огромные змееподобные твари вроде той, которую пытался обезглавить Гэннибэл Пейтон. С того времени они не раз мельком видели этих животных, но те никогда не выползали на тропу и ни одно на них не напало.
К появлению в джунглях этих троп не имели отношения и похожие на ящериц существа поменьше. Их было слишком мало, да и корпус у них для этого чересчур легок. Людям давно стало ясно, что извилистые коридоры в зарослях протоптаны животными более редкими и очень тяжелыми. Местами эти тропы уже зарастали: вступая в свои права, их постепенно отвоевывали назад джунгли. Однако длинные отрезки пути, за исключением уголков, где затаились алые цветы-хищники, были начисто вытоптаны, словно почву здесь утрамбовали чьи-то чудовищные конечности.
Кесслер уже собрался было свернуть по тропе в сторону, но тут до его слуха издалека донесся какой-то грохот. Другие тоже это услышали и, приблизившись, остановились за его спиной. Фини задергал ушами, всем своим видом выражая крайнее беспокойство.
Звук казался особенно странным в этом мире мертвой тишины. Он вмиг словно бы отменил извечный закон природы. Гул ударов! Тяжелых, сотрясающих землю, как топот пятидесятитысячного стада взбесившихся буйволов.
Фини возбужденно взвизгнул, быстро забегал кругами, и Кесслер сказал:
— Чувствую, что нам лучше с этой тропы убраться. — Он внимательно оглядел ближайший к ним участок джунглей. Звук становился все громче, — Вон туда!
Указав место, где заросли с виду были чуть реже и ветки не так тесно переплетены, он начал прорубать проход.
Все вместе они яростно рубили ветки и рассекали стебли, а когда им удалось продвинуться в глубь зарослей ярдов на тридцать, оглушительный грохот вырвался из-за поворота тропинки. Молит схватил Фини и своей потной волосатой рукой стиснул ему челюсти, чтобы тот не залаял. В прилипших к спинам рубашках они стояли в глубине чужого ада и наблюдали за происходящим.
По тропе, точно потерявшие управление локомотивы, одно за другим мчались громадные животные. У них была толстая тёмная кожа, омерзительно уродливые трёхрогие головы с маленькими свиными глазками. Казалось, вес их совершенно не соответствует размеру — создавалось впечатление, будто пятьдесят тонн костей и мускулов втиснуто в емкость, рассчитанную тонн на двадцать. Четыре пары массивных, как у слона, ног расплющивали и вбивали в почву стебли лиан и все, что попадалось на их пути.
Их конечности обрушивались на землю с такой неимоверной силой, что это ощущалось даже на расстоянии в тридцать ярдов. Ударная волна, распространившись в верхних слоях почвы, поднялась по стволам деревьев, и верхушки их затрепетали. Животные бежали без единого звука, если не считать топота и пофыркивания, и Кесслеру на миг представилось, будто это какие-то неведомые гигантские трёхрогие носороги.
Их было шестьдесят или семьдесят. Неуклюжим галопом, для которого не существовало преград, они промчались мимо, растаптывая все, что попадало им под ноги, проламывая замаскированные покрытия ям-ловушек, на дне которых затаились паукообразные хищники, — теперь тем придётся вылезть из своих нор на поверхность и заделать дыры кашицей из слюны с землей.
Выбираясь из укрытия в зеленом сумраке джунглей, люди напрягали слух, чтобы определить, не грозит ли с севера ещё
одно такое нашествие, но услышали лишь приглушенный расстоянием удаляющийся топот.
Следуя изгибу тропы, Кесслер вышел к развилке, сверился с компасом и указал налево.
— Нам сюда.
Этот путь привел их к реке. Тропа упиралась в берег, а по обе ее стороны он был начисто вытоптан: этак ярдов на сто по течению и на столько же — против. Сюда приходили на водопой трёхрогие чудовища.
Вода в реке была мутная, желтая, течение быстрое. Преграда шириной в тридцать ярдов и неизвестной глубины. Согласно показанию компаса противоположный берег лежал по прямой к северу.
Кесслер хмуро взглянул на быстрый речной поток и решительно заявил:
— Я б и пытаться не стал переплыть эту реку. В ней могут быть сильные подводные течения, — Он вытер с лица пот и какое-то время без особого восторга смотрел на желтую воду, отливавшую зеленоватым блеском под лучами голубого солнца. От реки несло гнилыми яблоками и ещё каким-то незнакомым едким запахом. — Это слишком рискованно.
— Тогда остается одно — тащиться назад до той развилки и пойти по другой тропе, — сказал Молит. — Она, правда, вела на запад, но вполне возможно, что потом она снова повернет к северу.
— Я предпочел бы не возвращаться, если можно этого избежать. Частые отклонения от курса нас угробят. — Кесслер внимательно оглядел оба берега, росшие поблизости деревья и после недолгого раздумья промолвил: — Жители земных джунглей плетут мосты из лиан, и на сооружение такого моста уходит совсем немного времени. Кто-нибудь из вас знает, как это делается?
Ни один не имел об этом ни малейшего представления.
Молит решил высказать свои соображения:
— Сдается мне, что люди, которые там занимаются этой работой, должны находиться по обе стороны реки. Если это так, то нам, чтобы построить мост, по которому мы перейдем реку, нужно сначала перебраться на тот берег.
— Перелететь на та сторона, как обезьяна, — сказал Малыш Ку.
— Да ты, верно, телепат! — воскликнул Кесслер. — В моем котелке доваривалась та же идея. — Он ещё раз внимательно оглядел деревья. — Только бы найти подходящую лиану…
Они прошлись вдоль берега и вскоре обнаружили то, что искали. Среди множества деревьев, полушатром раскинувших ветви над прибрежной частью потока, нашлось одно, с которого, почти касаясь воды, свисало несколько толстых стеблей лианы.
Подтянуть один из них к берегу не составило особого труда. Они срезали в джунглях длинную лиану, привязали к ее концу овальный камень и, раскручивая его в воздухе, стали забрасывать в сторону болтавшихся над водой стеблей, вокруг одного из которых тонкая лиана и обмоталась с десятой попытки. Они потянули стебель на себя, но его конец взметнулся над берегом и зацепился за дерево так высоко, что дотянуться до него было невозможно, и, чтобы снять его, Молиту пришлось взобраться вверх по стволу.
— Я переправлюсь первым, — сказал Кесслер.
Он привязал уже обмотанный лианой камень к концу свисавшего с дерева стебля, швырнул его через реку и с помощью тонкой лианы вернул назад, Камень пролетел в каких-нибудь двух футах над противоположным, более высоким берегом. Довольный результатом, Кесслер подтянул лямки своего вещевого мешка, проверил, надежно ли пистолет и коробка с патронами приклеплены к поясу, и отдал Молиту компас.
— Слишком уж ценный прибор, чтобы им рисковать.
Не сознавая зловеще-пророческого смысла этих своих слов, Кесслер с помощью остальных поднялся на несколько футов вверх по стволу, схватил толстую лиану и потянул к себе изо всех сил, испытывая на прочность и желая удостовериться, насколько крепко она сцеплена с ветвью.
— Камень был брошен с большой силой, — обеспокоенно сказал Сэмми. — А вы такой мощный толчок не получите. Что, если вы не долетите до того берега?
— Долечу. Эта лиана свисает с ветви по крайней мере футов на пять дальше середины потока, а значит, ближе к противоположному берегу, который к тому же значительно выше этого. Справлюсь — дело нехитрое.
Он покрепче ухватился за стебель, оттолкнулся обеими ногами от ствола и ринулся вперёд. Под тяжестью его тела лиана протестующе затрещала, но не лопнула. Однако она сорвалась с ветви, за которую держалась. Кесслер упал в реку. И сразу же вода вблизи места падения всколыхнулась и пошла кругами, словно под поверхностью что-то быстро задвигалось.
Когда Кесслер, подняв фонтан желтых брызг, рухнул в реку и рядом возник этот странный водоворот, Сэмми Файнстоун, стоявший ближе всех к кромке воды, громко вскрикнул. Сбросив мешок с поклажей, он поднял над головой руки.
— Стой, дурак! — заорал Молит и рванулся от подножия дерева к Сэмми, чтобы удержать его. — Ты же не знаешь, что это…
Он опоздал. Пропустив мимо ушей его предостерегающий крик, Сэмми бросился в воду.
На середине реки бесновался водоворот. Среди хлопьев пены из взбаламученной воды выскочила голова Кесслера и сразу же вновь скрылась под поверхностью. Вода пошла волнами, ещё больше вспенилась и приобрела розоватый оттенок. Взметнулся невысокий смерч. Из пены на миг показалась рука, вся в крови, судорожно вытянутая, страшная — и Кесслер навсегда исчез.
Тут вынырнул Сэмми, которого мощной подводной волной отбросило назад к берегу. Он отчаянно боролся с течением, но вдруг громко охнул. Молит бросился в ту сторону, куда относило Сэмми, прыгнул в реку, погрузившись в воду по грудь, и за волосы потащил Сэмми к берегу. Потом он нагнулся, подхватил его под мышки и выволок из воды.
Но не всего Сэмми, а лишь его часть — тело без голеней. Ниже колен была только кровь, толчками извергавшаяся из перерезанных сосудов.
— О господи! — выдохнул Молит, чувствуя, как ему сводит внутренности.
Он бережно опустил тело Сэмми на землю, бросился к походной аптечке и с ощущением полной беспомощности окинул взглядом ее содержимое. В ней не было никаких хирургических инструментов, а если бы и были, он все равно не знал, как ими пользоваться. Там был шприц, иглы к нему. Пузырьки с какими-то лекарствами, жидкими и в виде затвердевшей массы. А каким образом наполняют шприц, как и в какую часть тела делают укол? Какое лучше применить лекарство?
Сэмми зашевелился и попытался сесть, лицо у него было белое и сонное, как у человека, ещё не вернувшегося к действительности.
— А Макси? — прошептал он. — Что с?..
— Она погибать, — сказал Малыш Ку, пристально глядя на Сэмми своими глазами-щелочками, — Вы лежать тихо-тихо.
Сэмми снова напрягся, стараясь подчинить своей воле нижние конечности, потом глянул вниз.
Вернулся Молит, и Малыш Ку сказал ему:
— Она терять сознание.
— Не имеет значения. Эти вот средства в аптечке — единственное, что у нас есть для оказания ему помощи. Подними-ка его правую культю, да поживей.
Тонкими пластиковыми трубочками он быстро соединил самые большие кровеносные сосуды, потом их и обнаженные мышцы на срезе культи залепил густой клейкой массой. Накладывать эту массу было довольно-таки трудно, ибо стоило нанести ее на какой-нибудь участок раны, как за считанные секунды она становилась твердой, как стекло. Первый ее слой прикрыл рассеченную плоть и закрепил трубочки. На него один поверх другого наложилось ещё несколько быстро затвердевших слоев этой массы, и рана оказалась под прочным защитным колпаком. Так же он обработал вторую культю.
В экстренных случаях допускался и такой грубый, зато быстрый способ оказания срочной помощи при тяжелом ранении. Но эта мера с натяжкой годилась только для того, чтобы раненый продержался, пока его не доставят в операционную с новейшим оборудованием, где им займутся руки профессиональных хирургов.
Молит потянулся к аптечке за бинтами и мягкими прокладками. Не потому, что они нужны были для ухода за ранами — ими можно было обернуть обрубки ног Сэмми, чтобы уложить их поудобнее. Его протянутая рука замерла в воздухе, так как в этот миг Малыш Ку выхватил пистолет — единственное оставшееся у них оружие — и ровным голосом произнёс:
— Речная дьявол!
Оглянувшись через плечо, Молит увидел торчащую из воды огромную, размером с небольшую лодку, плоскую голову в форме сердца, а на ней — два белых, похожих на блюдца, немигающих глаза, которые смотрели на них пристально и холодно. С рогоподобных выступов этой невообразимой морды свисали тонкие нити водорослей. Челюсти чудовища совершали медленные жевательные движения, словно оно ещё не до конца насладилось вкусом редкостного изысканного блюда.
Бешено застрочил автомат. Одно блюдце лопнуло, и из глазницы потекла густая зеленая жидкость. Голова скрылась под водой, и, судя по тому, как в этом месте разбушевалась река, животное заметалось по дну.
Сэмми, которого громкий стрекот автоматной очереди вывел из обморока, шевельнулся и поднял глаза на Молита и Малыша Ку.
— Мои ноги! Что-то оттяпало мне ноги. — И по-детски изумленно добавил: — А я ведь почти ничего не почувствовал. Только слегка резануло болью, как при судороге. Но из-за этого я лишился ног!
— Поправишься, — Молит продолжал бинтовать культю.
— Нет. На этой планете мне не поправиться. — По телу Сэмми прошла дрожь, словно из жарких джунглей на него вдруг повеяло каким-то странным холодом. — Со мной покончено. Вам лучше меня здесь оставить.
— То, что ты временно вышел из строя, не дает тебе права молоть всякую ерунду. Так что заткнись! — резко оборвал его Молит.
Слабо улыбнувшись ему, Сэмми промолвил:
— Груби сколько хочешь — меня ты этим не проведешь. Я же знаю, что настал мой черед дать работу лопате.
— Мы понесем тебя, — отрезал Молит, — Для разнообразия. Рытьем могил я сыт по горло. Выбрось-ка из твоей дурацкой башки, что ты можешь заставить меня выкопать ещё одну!
Молит, который теперь был за старшего, пришел к выводу, что река в этом месте — препятствие для них непреодолимое. Будь их только двое, он и Малыш Ку, он пошёл бы на риск и попробовал перелететь на тот берег, держась за какую-нибудь другую лиану.
Но переправить туда Фини и Сэмми было невероятно трудно. Проще вернуться к тропе, что вела на запад, и там же поискать какую-нибудь другую, которая, может, потом повернет к северу.
Они срубили и обтесали две прямые ветки, и Малыш Ку натянул между ними мягкую циновку, которую он сплел из похожей на камыш травы. Ловкость, с которой при этом двигались его худые длинные пальцы, поразила наблюдавшего за ним Молита. Очевидно, Малыш Ку обладал особым талантом к подобным поделкам — работа была выполнена с такой быстротой и сноровкой, что Молит и мечтать не мог когда-нибудь сравняться с ним в этом мастерстве.
На таких самодельных, но удобных носилках Сэмми отправился в путь. Рядом с ним лежало его мачете. Как бы ни сложились обстоятельства, не было ни малейшего шанса на то, что он сможет применить его, но им не хотелось расставаться с этим оружием. К тому же само его присутствие немного подбадривало человека, которого несли на носилках: это как бы означало, что те двое по-прежнему считают его полноценным членом их маленького отряда. Но никто лучше его не знал, насколько это далеко от истины.
Итак, он беспомощно лежал на носилках, ловил взглядом успокаивающие отблески солнечного света на лезвии мачете, смотрел, как над ним проплывают ветви деревьев, безмолвно кусал нижнюю губу, чтобы не выдать, насколько ему тяжело, и старался как-то отвлечься от жгучей боли в обрубках ног. Благодаря стекловидным оболочкам, покрывавшим раны, он не терял крови. Эти оболочки были непроницаемы и для микробов. Другое дело — бактерии, которыми кишмя кишела желтая река. Они проникли в его организм, когда доступ к ранам был ещё открыт, и теперь, запертые под этой изолирующей массой, вступили в борьбу с его белыми кровяными тельцами.
К середине второй ночи нестерпимое жжение распространилось на поясницу. Не в силах заснуть от боли, Сэмми лежал между костром и телом спящего Малыша Ку. А неподалеку взад-вперёд вышагивал Билл Молит, который нес свою очередную вахту. Поскуливал во сне Фини, растянувшийся на мешках с поклажей. Сэмми вздохнул и, пытаясь сесть, с усилием приподнял над землей верхнюю часть туловища. В его темных глазах замерцали отблески пламени. Подошел Молит, опустился рядом с ним на колени и шепотом, чтобы не разбудить Малыша Ку, спросил:
— Ну, как ты?
— Плоховато. Я…
— Погоди-ка. — Молит направился к сложенным в кучу мешкам, осторожно вытащил из-под Фини свой, порылся в нем и вернулся к Сэмми, — Я прихватил их со спасательной шлюпки. Хотел приберечь…
— Какой шлюпки? — спросил Сэмми.
— Той, которая нас сюда доставила.
Сэмми прищурил глаза, собрался с мыслями и проговорил:
— Ах да, та шлюпка. Господи, как же это было давно.
— Хотел приберечь их до той знаменательной минуты, когда мы увидим перед собой купол спасательной станции. — Молит показал небольшую запечатанную жестянку с сигаретами. — Но теперь такое количество нам не понадобится.
— Убери их, — выдохнул Сэмми. Он безуспешно старался не показать виду, что задыхается. — Жаль сейчас открывать банку. Ведь сигареты не смогут храниться месяцами, если в банку попадет воздух.
— Малыш Ку не курит. Остаемся ты да я. — Молит разгерметизировал банку и щелчком откинул крышку. Он дал Сэмми сигарету, поднес ему огонек, а другую закурил сам. — Как насчет укола морфия?
— Умеешь делать уколы?
— Нет.
Опершись на руку, Сэмми с трудом приблизил своё лицо к лицу Молита и заговорил, понизив голос:
— Вы тащили меня на руках два дня. Сколько вы прошли за это время?
— Миль семь, — наугад ответил Молит.
— Получается три с половиной мили в день. Маловато, верно? И всякий раз, когда тропу преграждают лианы, вам приходится опускать меня на землю, чтобы прорубить проход. Потом вы снова беретесь за носилки. У вас только по две руки, а не по шесть. И ноги у вас тоже не железные. Вы не можете все время идти с такой ношей.
— Ну и что из того? — внимательно глядя на него, спросил Молит.
— У Малыша Ку есть пистолет.
— Ну и что из того? — с тем же выражением в голосе повторил Молит.
— Сам знаешь.
Молит выпустил тонкую струйку дыма и понаблюдал, как она рассеивается в воздухе.
— Со стороны я, наверное, человек дрянной. Быть может, ты меня таким и считаешь. И не исключено, что ты прав. Но при всем при том я не убийца.
— Да взгляни ты на это иначе, — взмолился Сэмми. Он опять сморщился от боли. На его лбу поблескивали капельки пота. — Ты же знаешь, что я все равно скоро умру, чуть раньше или чуть позже. Это лишь вопрос времени. И я прошу тебя сделать так, чтобы мне было легче. Я б очень хотел…
— На самом же деле ты хочешь, чтобы мы облегчили себе существование, — прервал его Молит. — Ещё пискни, и я оторву твою безмозглую башку!
Приподнявшись на локте, Сэмми слабо улыбнулся.
— Тебе, Билл, нет равных в умении успокоить человека с помощью угроз.
— Схожу за морфием.
Тяжело ступая, Молит обогнул костер и стал рыться в их запасах. «Билл», — думал он. Пожалуй, впервые Сэмми назвал его по имени. Возможно, что так обращались бы к нему сейчас и другие, доживи они до этого дня.
К примеру, Пейтон. Может, сегодня они уже не обменивались бы такими фразами, как: «Эй, Пейтон, подними-ка вот это» и «Слушаюсь, мистер Молит», а разговаривали бы между собой совсем по-другому: «Прихвати эту штуку, Гэнни», — «Хорошо, Билл».
И, вполне вероятно, миссис Михалич сейчас звала бы его «Билл», а он, обращаясь к ней, говорил бы «Герда» или «Матушка» или придумал бы какое-нибудь глупое ласковое прозвище вроде «Тутси». Когда-то, давным-давно, он оторопел бы от одной мысли, что такое возможно. Более того, от злости бы лопнул. Так было раньше, но не теперь, теперь — нет. Времена меняются. А вместе с ними и люди.
Сэмми, не раздумывая, бросился в реку на помощь Кесслеру, а теперь просит их, чтобы выстрелом из пистолета они сняли с себя бремя, которое он на них возложил. Пейтон без оглядки ринулся навстречу неведомой опасности с единственной целью — отвести ее от других. Герда и Григор хотели умереть в одиночестве, чтобы не быть обузой для остальных. Даже Фини, и тот напал бы на одну из тех пятидесятитонных галопирующих махин, пытаясь спасти людей, не дать их растоптать. Словом, каждый по-своему, в зависимости от характера, проявил мужество: кто действовал сгоряча, кто — холодно, одни — под влиянием импульса, другие — рассудочно.
А что в багаже у него, у Молита? Танцовщица, вытатуированная на руке, и фейерверк метеоритов, разлетевшихся по всей его широкой спине. Клок волос на груди. Могучее, как у быка, тело и выносливость, при которой он может брести до последнего, пока не упадет замертво.
Все остальное — невежество. Его профессиональные знания в области реактивной техники сейчас, в этих обстоятельствах, не более чем бесполезный хлам. Он ничего не смыслит в хирургии, мало что знает о применении лекарств. Не обладает острым, как у Фини, слухом и его на редкость тонким обонянием. У него нет таких проворных пальцев, как у Малыша Ку, нет его флегматичного склада ума и невозмутимого спокойствия, с которым тот приемлет будущее. Даже плавать, как Сэмми, он и то не может. Выходит, он вообще толком ни черта не умеет.
Если не считать умения успокаивать людей с помощью угроз. Да, хоть эта мелочь в его пользу, крошечный плюс против его имени.
Как у большинства людей, глубоко переживающих свои заблуждения, самооценка у него была до нелепости заниженная. Его психика сейчас напоминала маятник, который, пока не выравняется его качание, переносится из одной крайней точки амплитуды в другую. И на это была причина. Из глубины его существа… а может, извне, из немыслимой дали, ему слышался голос.
Со шприцем в руке он вернулся к Сэмми.
— Я рассудил так: один полный шприц морфия — это самая большая допустимая доза. Надеюсь, что угадал. Ну как, рискнёшь?
— Да. — Лицо Сэмми перекосилось от боли. Он выронил не-докуренную сигарету. — Делай что угодно, что угодно, только б мне стало полегче.
— По-моему, лучше всего колоть в бедра. Поближе к ранам. Хочешь, вкачу по полшприца в каждое?
Сэмми согласился. Опустившись рядом с ним на колени, Молит впрыснул ему морфий. В жизни он не чувствовал себя так неуверенно, но огромным усилием воли он заставил свои большие волосатые пальцы проделать это четко и осторожно.
Он поднялся с колен.
— Тебе лучше?
— Пока ещё нет. Должно быть, надо одну-две минуты подождать. — Сэмми, обливаясь потом, откинулся на спину. Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, он проговорил: — Боль стихает. Уже намного легче. — Он закрыл глаза. — Спасибо, Билл.
В бледном свете второй луны, который просачивался между деревьями, его лицо испускало странное призрачное сияние. Молит подождал немного, потом наклонился к Сэмми и прислушался к его дыханию. Довольный, что тот уснул, он вернулся на свой сторожевой пост.
Поздним утром, когда они поднимались на небольшую возвышенность, Молит почувствовал, что носилки тянут его назад, и оглянулся. Малыш Ку остановился и уже опускал свои концы палок на землю. Молит опустил и свои тоже.
— Что случилось?
— Она не смотреть. Не двигаться. Чуть-чуть не падать с носилки. Моя думает, она умирать, — неуверенно сказал Малыш Ку.
Фини на негнущихся лапах подошел к неподвижному телу, обнюхал его и тонким голосом пронзительно завыл. Молит взглянул на Сэмми, пощупал его запястье, приложил ухо к груди. И достал лопату…
Они прихватили поклажу и оружие и пошли дальше.
Их было трое — двое людей и собака.
День тридцать второй, а может, тридцать шестой или пятьдесят шестой? Никто не знал, и никому до этого не было дела. Они потеряли счёт дням, ибо считать их не было смысла. Единственным ничтожно малым утешением было то, что они перебрались на другой берег реки — в месте, где она сужалась и из воды торчали большие камни, по которым и удалось ее перейти. Теперь они снова шли на север.
Количество пройденных миль было неразрешимой загадкой. Может, триста, а может, четыреста. В лучшем случае они прошли четверть пути до спасательной станции, если допустить, что Саймс не ошибся в своих расчетах. Им нужно было преодолеть расстояние, в несколько раз превышающее то, которое они уже прошли.
Как-то в полдень, когда они позавтракали, Молит случайно взял в руку вещевой мешок Малыша Ку. Их мешки выглядели одинаково, но стоило ему поднять этот, и он сразу понял, что мешок не его. Он молча опустил его на землю, взял другой мешок, забросил его за спину и, подтянув на плечи ремни, сжал в кулаке рукоятку своего мачете.
С этой минуты Молит стал исподтишка наблюдать за Малышом Ку. И довольно быстро уяснил себе, что тот замыслил. Действовал Малыш Ку спокойно и очень ловко; если б случай с мешком не заставил Молита заподозрить неладное, он так ничего б и не заметил.
За каждой едой один из них — тот, чья очередь, — вскрывал для Фини пакет с пищевым концентратом из своего запаса. Это Малыш Ку проделывал честно, однако картина менялась, когда ему нужно было открыть другой пакет для себя. У него наготове был один уже вскрытый, который он каждый раз доставал, делая вид, что вскрывает и ест его содержимое. Однако он никогда не выбрасывал упаковку, которой полагалось после еды опустеть. Плоский пакет возвращался в его мешок с тем же содержимым, готовый к использованию в следующей пантомиме. Его мешок казался процентов на двадцать тяжелее мешка Молита, следовательно, по приблизительному подсчету, Малыш Ку проделывал этот фокус уже дней шесть-семь.
Однако Малыш Ку не умирал от голода. Он ел по ночам, во время своих очередных дежурств. Лежа у костра, Молит незаметно, одним глазом проследил за ним и увидел, как тот с жадностью поглощает фрукты, ягоды и коренья, собранные им в джунглях, наедается до отвала, готовясь к голодовке следующего дня. Было ясно, почему он так ведет себя, и душа Молита заклокотала от возмущения.
— У нас недостаточно продовольствия, да? — спросил он Малыша Ку. — Оно кончится раньше, чем мы одолеем половину пути до станции, так?
— Моя не знает.
— Отлично знаешь, черт тебя дери! Ты мне не виляй. Ты же все рассчитал своим подлым умишком. Прикинул, что нам никогда не добраться до станции, если мы не начнем есть то, что растет в джунглях. А кто-то же должен стать подопытной морской свинкой, вот тебе и втемяшилось в голову, что такой свинкой станешь ты.
— Моя не понимать, — запротестовал Малыш Ку, глядя на Молита с непроницаемым выражением в черных глазах.
— Не придуривайся! — Молит вперил в Малыша Ку такой взгляд, словно уличил его в каком-то тяжком преступлении.—
Незнакомые пищевые продукты очень опасны. Никогда не предскажешь, как они могут подействовать на человеческий организм. Вот ты и рассудил: если с тобой ничего не случится, это решит для нас вопрос питания на остаток пути… Но если это не пройдет тебе даром, если ты убьешь себя (он в ярости стукнул кулаком по своему мешку), тогда останется намного больше еды для меня и Фини.
— Моя все равно, если моя умирать, — возразил Малыш Ку с истинно восточной логикой.
— А мне не все равно! — взревел Молит. — С твоим проклятым мешком не побеседуешь, если ты сдохнешь. Он мне не компания. Да и по ночам он не сможет дежурить со мной по очереди. Кто будет охранять меня, когда я сплю?
— Хороший собака, — сказал Малыш Ку, взглянув на Фини.
— Собаки мне недостаточно. — Молит говорил жестко и властно. Он толкнул Малыша Ку в грудь и, совершенно не соображая, какую городит чушь, заявил: — Если ты из-за этого умрешь, я убью тебя! Теперь я хозяин всего, что осталось от нашей экспедиции, и я запрещаю тебе затруднять меня своей смертью, понял?
— Моя пока не умирать, — пообещал Малыш Ку и десять дней честно держал слою.
Первым знаком того, что он собирается нарушить своё обещание, было его падение: он рухнул как подкошенный, головой вперёд, судорожно поскреб ногтями землю, потом заставил себя подняться на ноги и, спотыкаясь, побрел дальше. Пройдя так ярдов десять, он нагнал поджидавшего его Молита и на этот раз запретил себе упасть. Со стороны это выглядело очень странно.
Он стоял перед Молитом, раскачиваясь, как травинка на ветру, и лицо у него было цвета старой слоновой кости. Его колени медленно сгибались, так медленно, словно что-то тянуло их вниз, преодолевая его отчаянное сопротивление.
Таким вот образом, мало-помалу уступая, он всё-таки опустился на колени, извиняющимся тоном пробормотал:
— Моя больше не может. — И упал на руки подхватившего его Молита.
Быстро сняв с него пояс с пистолетом и зарядами и вещевой мешок, Молит положил его на заросший мхом пригорок, а Фини бегал вокруг них, взволнованно скуля. Когда Молит нагнулся над Малышом Ку и попытался привести его в чувство, голубое солнце плеснуло жаром в просвет между листьями и опалило ему шею.
— Не вздумай смыться, слышишь? — Молит настойчиво встряхнул его. — Не смей уйти, как все остальные. Я не стану рыть для тебя могилу. Не надейся! — Он схватил лопату и зашвырнул ее в джунгли. На лбу его пульсировала вздувшаяся вена. — Видишь, я выбросил эту штуку, будь она трижды проклята. Ею никто больше не выроет ни одной могилы. Никогда, никогда, никогда! Ни для тебя, ни для меня. — Он похлопал по щекам цвета слоновой кости. — А ты проснись, ладно? Ну, давай, просыпайся!
И Малыш Ку послушно проснулся, повернулся на бок, и его вырвало. Когда рвота прекратилась, Молит подхватил его под мышки и насильно поставил на ноги, поддерживая, чтобы тот не упал.
— Теперь порядок?
— Много-много больная.
Малыш Ку повис у него на руках.
— Тогда чуток посидим.
Опустив его обратно на пригорок, Молит присел рядом и положил голову Малыша Ку себе на колени. Фини тревожно залаял — ярдах в сорока от них в зарослях мелькнули огромные кольца змееподобного существа. Молит схватил пистолет и послал в ту сторону очередь из пяти выстрелов. Свитое в кольцо чудовище быстро заскользило назад. Молит снова занялся Малышом Ку, проклиная собственное бессилие и взывая к лежащей у него на коленях голове:
— Ну, перебори себя, малыш. Нам ещё идти да идти, но мы это осилим, если будем держаться друг друга. Мы уже прошли с тобой много-много миль. Ты же не сдашься сейчас, правда? Говорю тебе, возьми себя в руки!
Солнце скрылось за горизонтом, жалобно заскулил Фини; сгустилась тьма, пока ее немного не рассеял слабый тусклый свет появившихся на небе трех лун. А Молит все сидел, держа на руках Малыша Ку, и время от времени обращался к нему с какими-то словами, но уши того оставались глухи. Молиту показалось, что громадное голубое солнце разметало и спутало его мысли, и он потерял над ними власть.
У него возникло ощущение, будто он ограждает своими руками от неведомой опасности не только Малыша Ку, но и всех остальных, кто некогда брел с ним по этим чужим тропам: Саймса и Пейтона, Сэмми и Кесслера, обоих Михаличей. Да и тех, с кем он жил и общался в те давние времена, когда ещё существовал большой серебристый цилиндр, называвшийся «Стар Куин».
И ещё ему казалось, будто он слышит голос, который звучал сейчас намного громче и настойчивей, чем прежде. Но хоть убей, он не мог разобрать, какие слова пытался сказать ему этот голос.
Он просидел так до самого рассвета, одежда его стала влажной от росы, веки вспухли и покраснели. Малыш Ку был ещё жив, но без сознания и ни на что не реагировал. Он был в состоянии полного оцепенения, как после приема большой дозы наркотика.
Это напомнило Молиту, что, если верить слухам, такие как Малыш Ку, подвержены наркомании. А вдруг у Малыша Ку имелся тщательно запрятанный запас опиума — либо в его мешке, либо при нем, в одежде? Молит обыскал все, и, надо сказать, очень тщательно. И не нашёл никакого опиума. Сколько-то дней назад он точно так же обыскал Сэмми. И не нашёл никаких бриллиантов. Ни у одного не оказалось тех вещей, которые, по сложившимся о них представлениям, эти люди должны были всегда иметь при себе.
Он пришел к выводу, что жизнь в некотором смысле — это огромная ложь, черт ее дери. А правда — тоже в каком-то смысле — открывается со смертью. Среди вещей Малыша Ку не оказалось ничего заслуживающего внимания, кроме выцветшей потрескавшейся фотографии, на которой была запечатлена деревушка с домиками под покосившимися крышами, а на заднем плане виднелись какие-то горы. Только и всего. И ничего больше. Его рай, его царство небесное на земле.
— Я привезу тебя туда, — поклялся Молит. — Даже если на это уйдёт десять лет.
Надев пояс с зарядами и пристегнув к нему пистолет, он набил до отказа один из мешков, закрепил ремни так, что теперь, когда он продел в них руки, мешок висел у него на груди, а не за спиной. Часть содержимого походной аптечки он рассовал по карманам, а что не поместилось, оставил на пригорке. Воткнул мачете заостренным концом в землю, чтобы можно было взяться за рукоятку не нагибаясь, взвалил на спину Малыша Ку, сжав в своей волосатой лапе оба его тощих запястья, другой рукой выдернул из земли мачете и пустился в путь.
Когда они двинулись дальше, Фини очень оживился: он прыжками понесся вперёд, то и дело к чему-то принюхиваясь и часто оглядываясь, чтобы убедиться, следует ли за ним Молит. Полчаса ходьбы, пять минут отдыха; полчаса ходьбы, пять минут отдыха. Ещё хорошо, что судьба наградила его таким сильным телом, одновременно распорядившись, чтобы Малыш Ку был маленьким, ссохшимся — кожа да кости — подобием человека.
И вот, тащась по тропе, Молит начал разговаривать вслух. Иногда с Малышом Ку, безмолвное тело которого было перекинуто через его широкое плечо. Иногда — с Фини, удивительно терпимо воспринимавшим любое его чудачество как самое что ни на есть обычное явление. А бывало, что он, ни к кому не обращаясь, выкрикивал гневные фразы, порожденные жаром голубого солнца и чужой атмосферой. Его тело пока функционировало, а разум уже помутился, но сам он об этом не подозревал.
Во время восьмой остановки Малыш Ку издал горлом тихий прерывистый хрип, впервые со вчерашнего дня открыл свои черные глаза и прошептал:
— Моя много извиняйся.
И с присущим ему спокойствием тихо ускользнул туда, куда уходят Малыши Ку. А Молит не заметил, что его уже нет. Он поднял его тело и понес дальше сквозь зеленый ад, потом опустил его на землю, снова поднял, снова понес: одна изнуряющая миля за другой, один час пекла за другим. Молит иногда разговаривал с ним, и почти всегда Малыш Ку отвечал ему, любезно и без запинки.
— Мы все ближе к цели, малыш. Хорошо продвигаемся вперёд. Сегодня прошли пятьдесят миль. Что ты на это скажешь?
— Чудесно, — ободряюще отвечало мертвое лицо.
— А может, завтра мы пройдем сто. Под этим голубым солнцем. Оно все хочет меня сжечь, но я ему не дамся. Вонзается мне прямо в мозг и требует: «Падай, ну, падай же, будь ты проклят!» — но я не упаду, слышишь? Ты имеешь дело с Биллом Молитом. А я плюю на голубое солнце. — И он плевал для вящей убедительности, а Малыш Ку лежал, замерев от восхищения. — На следующей неделе в среду мы дойдем до купола. Они там организуют для Сэмми новые ноги. А через месяц во вторник будем уже лететь к Земле. — Он торжествующе фыркал. — И к Рождеству мы дома, а?
— Разумеется! — с положенным восторгом отвечал Малыш Ку.
— А Фини угостим говяжьими костями, — добавлял Молит, обращаясь к собаке. — Как ты на это смотришь?
— Сгораю от нетерпения, — отвечал Фини и со всех ног бежал вперёд.
Как же хорошо иметь настоящих друзей там, где без них было бы ужасающе одиноко.
Слышать, как они с тобой разговаривают — они и тот голос, который все звал, звал…
В среду он свернул на восток. Компас лежал там, где он обронил его два дня назад, — под необычайной красоты орхидеей, которая издавала зловоние. Он не отличал востока от запада, севера от юга, но его могучее тело продолжало идти, точно взбесившийся механизм, который упрямо не желает остановиться. И все это время Фини бежал впереди него на расстоянии прыжка; днем помогал обходить замаскированные ямы-ловушки, по ночам — стерег его.
Его обожженное лицо стало кирпично-красным и было изборождено глубокими морщинами, черными от пыли и пота. Нечесаная свалявшаяся борода клочьями свисала на грудь. Глаза его были налиты кровью, зрачки расширены, но тело продолжало шагать вперёд с бездумным упорством робота.
Время от времени он втыкал мачете в землю, выхватывал пистолет и стрелял, кое-как прицелившись, примерно в том направлении, где появлялись какие-то животные, которые напали бы на него, стреляй пистолет бесшумно. Но они убегали от громкого треска пальбы, не перенося этих звуков. Раза два он стрелял в драконов, которые существовали только в его больном воображении. Останавливаясь передохнуть, он всякий раз беседовал с Малышом Ку и Фини, и они на его блестящие остроты неизменно отвечали наизабавнейшими шутками.
Как это ни странно, он никогда не забывал покормить собаку. Иногда он так увлекался разговором со своими двумя собеседниками, что пренебрегал необходимостью поесть самому, но не было случая, чтобы он не вскрыл пакета с пищевым концентратом для Фини.
Когда Молит вышел к крайнему отрогу горной цепи, он оказался на возвышенности. Джунгли поредели и постепенно уступили место голым скалам, и пришло время, когда он уже тащился там, где не было ни тропы, ни деревьев, и ничто больше не защищало его от жгучих лучей висевшего в небе огненного шара.
«Выше, ещё выше», — настойчиво твердило то, что заменило ему разум. Он взбирался по пологим склонам, оступившись, скользил вниз, хватаясь за предательские выступы скал, чтобы удержаться, но продолжал ковылять дальше. «Попробуй-ка выбраться из ущелья, старик сказал, «Стар Куин» уходит в небо, кто говорит, что Билл Молит в числе погибших? Выше, выше!»
Миля, ярд, дюйм или сколько там — вверх. Потом отдых и беседа. Ещё миля, ярд или дюйм вверх. Дыхание его стало затрудненным, прерывистым. Зрение почему-то не фокусировалось, и бывало, что поверхность, по которой он шёл, то неожиданно вздымалась перед его глазами, то становилась совершенно плоской, и он спотыкался, застигнутый врасплох.
Две костлявые руки с нечеловеческой силой оттягивали книзу его левое плечо, и что-то тёмное, издавая назойливые звуки, вертелось у его спотыкающихся ног, обутых в грубые башмаки.
Звуки теперь слышались со всех сторон: они неслись с высоты небес, они пробивались из глубин его существа, разрушая незыблемую тишину этого мира, которая теперь сменилась адской какофонией.
О, этот лай и визг непонятного создания, что металось перед его глазами, это пульсирующее «уйоум-уйоум», которое доносилось с какой-то неведомой точки вблизи огнедышащего, как раскалённая печь, солнца. И голос, сейчас уже гремевший в его душе подобно грому, так что ему наконец удалось разобрать слова.
«Придите ко мне все нуждающиеся и обременённые…»
Плевать он хотел на этот голос. Он и прежде никогда к нему не прислушивался. Может, он существует, может, нет. Но голос произнёс одно слово, которое заинтересовало его. Одно единственное слово.
«Все», — сказал голос.
Он никого не отметил особо.
Никому не отдал предпочтения.
Он сказал: «Все».
«Точно!» — мысленно согласился Молит и рухнул головой вперёд, как сражённый ударом бык, вытянувшись среди раскалённых скал, и маленькое коричневое существо, скуля, принялось лизать его лицо, а голубое солнце продолжало выжигать почву чужой планеты.
«Уйоум-уйоум» покинул своё место возле солнца, снизился и выбросил тонкую нить, на конце которой висело нечто, похожее на толстого черного паука. Паук коснулся поверхности планеты, разделился пополам и стал двумя людьми, одетыми в тускло-коричневого цвета униформу. В их ноздри были вставлены миниатюрные фильтры.
Бешено крутя обрубком хвоста, Фини прыгнул на первого из них с явным намерением слизнуть с его лица кожу. Жертва взяла Фини на руки, потрепала за уши и ласково шлепнула по спине.
Второй наклонился над телами, потом пошёл назад к нити и заговорил в болтавшийся на ее конце аппаратик:
— Честь и хвала твоему зрению, Эл. Ты ведь был прав. Их действительно двое — один парень тащил на себе другого. — Молчание, затем: — Им неоткуда здесь взяться, кроме как с той спасательной космошлюпки. Жаль, что они не остались в ней, ведь мы засекли ее, когда она опускалась на поверхность планеты.
— Однако же на ее поиски у нас ушло десять дней, — донесся сверху голос пилота. — За такой срок у них лопнуло бы терпение, и они все равно ушли бы в джунгли. — Немного подумав, он заговорил снова: — Я по коротковолновику свяжусь с куполом — пусть они пришлют патруль, чтобы прочесать весь путь отсюда до космошлюпки. Если выжил кто-нибудь ещё, то наверняка прячется в зарослях именно по этому маршруту.
— Что значит «кто-нибудь ещё?» Эти двое мертвей мертвых. Жива только собака.
— Всё-таки не мешает проверить.
— Дело твоё.
Отойдя от аппарата, говоривший вернулся к своему напарнику.
— Этот громила скончался совсем недавно, — сказал тот. — Просто диву даешься, как ему удалось сюда добраться. Мы опоздали всего на несколько минут. А другой умер дней пять назад.
— Какого же черта он тащил на себе труп?
— Откуда мне знать? Может, он был его лучшим другом.
— Кто? Этот недомерок-китаеза? Не будь идиотом!
Никогда в жизни ничто не заставило его услышать тот голос.
«Все», — говорит он.
Его вели под клацанье ножных кандалов и дребезжание цепей, стягивающих запястья. Скованные лодыжки заставляли его нелепо семенить, что лишь забавляло охранников. Они понукали пленника двигаться быстрее, чем он мог. Кто-то из конвоиров указал ему на стул, стоящий возле длинного стола. Другой конвоир пихнул его с такой силой, что он с размаху рухнул на сиденье.
Дрогнувшая черная шевелюра да сморщенный от боли лоб — это все, что увидели захватившие его в плен. Потом он поднял свои светло-серые глаза и обвёл взглядом стол. Глаза его были настолько бледными, что зрачки казались ледяными. Взгляд его глаз не был ни дружественным, ни враждебным; в нем не читалось ни покорности, ни злобы. Глаза оставались бесстрастными и совершенно холодными.
По другую сторону стола восседало семеро гомбарцев, и каждый глядел на пленника по-разному. Он без труда прочитал владевшие ими чувства: торжество, отвращение, удовлетворение, скука, любопытство, ликование и презрение. Расу, захватившую его в плен, можно было бы назвать человекообразной, но в том же смысле, в какой горилл именуют человекообразными обезьянами. На этом сходство гомбарцев и землян кончалось.
— Начнем, — сказал сидевший в середине гомбарец. Каждый третий из произносимых им слогов приходился на странный хрюкающий звук. — Тебя зовут Уэйн Тейлор?
Пленник молчал.
— Ты явился с планеты, называемой Землей?
Ответа не было.
— Давай не будем понапрасну тратить время, Паламин, — предложил гомбарец, что сидел слева. — Если он не хочет говорить добровольно, мы его заставим.
— Ты прав, Экстер.
Сунув руку под стол, Паламин извлек молоток. Боек молотка имел грушевидную форму; широкий его конец был сплюснут.
— Тебе понравится, если мы сейчас начнем ломать тебе пальцы и суставы?
— Нет, — признался Уэйн Тейлор.
— Весьма разумный ответ, — одобрил Паламин.
Он положил молоток на середину стола, так чтобы орудие пытки было видно пленнику целиком.
— Мы потратили немало времени на обучение тебя нашему языку. К этому дню даже ребёнок смог бы в достаточной мере овладеть нашим языком, чтобы понимать вопросы и отвечать на них.
Паламин свирепо поглядел на Тейлора.
— Ты долго дурачил нас, симулируя необычайную тупость и медлительность в обучении. Но больше тебе не удастся нас обманывать. Теперь ты выложишь нам все.
— Добровольно или принудительно, но ты обязательно заговоришь, — добавил Экстер, облизывая тонкие губы.
— Верно, — согласился Паламин. — Начнем ещё раз и посмотрим, сумеем ли мы обойтись без излишних жестокостей. Итак, тебя зовут Уэйн Тейлор и ты прилетел с планеты Земля?
— Я же сообщил об этом, ещё когда меня брали в плен.
— Знаю. Но в то время ты плохо говорил на нашем языке, а нам надо, чтобы все наши вопросы были тебе понятны до последнего слова. Зачем ты совершил посадку на Гомбаре?
— Я уже двадцать раз объяснял вашему преподавателю, что это была вынужденная посадка. Мой корабль получил повреждения.
— В таком случае почему ты взорвал свой корабль? Почему не пошёл с нами на открытый контакт и не попросил у нас помощи в ремонте?
— Любой земной корабль, совершивший посадку на враждебной планете, должен быть уничтожен его экипажем.
— Враждебной? — Паламин попытался изобразить на лице неподдельное удивление, но его лицо было слишком грубым инструментом. — Вы, земляне, ничего не знаете о нас. Так кто вам дал право считать нас враждебными?
— По прибытии сюда я оказался не в дружеских объятиях, а под обстрелом, — ответил Тейлор. — Вы охотились за мной целых двадцать миль, пока не схватили.
— Наши солдаты выполняли свой долг, — патетически заявил
Паламин.
— Не окажись они самыми вшивыми стрелками по эту сторону Лебедя, вам сейчас было бы некого допрашивать.
— Что такое Лебедь?
— Созвездие.[16]
— Кто ты такой, чтобы судить о наших солдатах?
— Землянин, — ответил Тейлор, словно этих слов было более чем достаточно.
— Мне это ничего не говорит, — с нескрываемым презрением бросил Экстер.
— Ничего, скажет.
Паламин продолжил допрос:
— Если бы власти Земли пожелали установить с нами дружественные отношения, они должны были бы послать к нам большой корабль с официальными представителями на борту. Что, разве не так?
— Я так не думаю.
— Это почему?
— Мы не рискуем большими кораблями и официальными представителями, не зная, как их встретят.
— А откуда вообще вам это знать?
— От космических разведчиков.
— Ага! — Паламин уставился на него с гордостью пигмея, поймавшего в западню слона. — Значит, ты всё-таки признаешь, что являешься шпионом?
— Я являюсь шпионом только в отношении враждебных рас.
— Ошибаешься! — прорычал тип с квадратной челюстью, сидевший справа. — Здесь определения даем мы. Кем мы тебя назовем, тем ты и будешь.
— Это ваше право, — согласился Тейлор.
— И мы намерены им воспользоваться.
— Ты обязательно им воспользуешься, дорогой Боркор, — поспешил успокоить его Паламин. Он вновь повернулся к пленнику: — Какова численность твоей расы?
— Около двенадцати миллиардов.
— Он лжёт! — воскликнул Боркор, хищно поглядывая на молоток.
— Одной планете не выдержать такой массы землян, — заметил Экстер.
— Мы населяем не одну, а более сотни планет, — сказал Тейлор.
— Опять вранье! — стоял на своем Боркор.
Махнув ему, чтобы успокоился, Паламин спросил:
— А сколько у вас космических кораблей?
— Вынужден вас огорчить: рядовых космических разведчиков не снабжают данными о численности нашего космического флота, — равнодушным тоном ответил Тейлор. — Поэтому я не имею ни малейшего представления.
— Какое-то представление ты всё-таки должен иметь.
— Если вам нужны предположения, то ценность моих предположений невысока.
— Выкладывай их, а мы решим.
— Один миллион.
— Чепуха! — заявил Паламин. — Полный абсурд.
— Ладно. Одна тысяча. Любое число, которое покажется вам правдоподобным.
— Это никуда нас не приведет, — пожаловался Боркор.
— А чего вы ожидали? — удивился соплеменникам Паламин. — Если бы мы послали шпиона на Землю, неужели мы снабдили бы его сверхсекретными сведениями, чтобы он выложил их, попав в плен? Или мы сообщили бы ему ровно столько, сколько необходимо для выполнения задания? Идеальный шпион — это сметливый невежда, способный все выведать, но не знающий ничего, что можно было бы выдать.
— Прежде всего идеальный шпион ни за что не попал бы в плен, — язвительно заметил Экстер.
— Благодарю за эти добрые слова, — вмешался Тейлор. — Если бы я прилетел к вам как шпион, вы бы не увидели ни моего корабля, ни тем более меня.
— Лучше скажи, куда ты направлялся перед тем, как сесть на Гомбаре? — спросил Паламин.
— К звездной системе, расположенной за вами.
— А наша звездная система, стало быть, тебя не интересовала?
— Нет.
— Почему?
— Я летел туда, куда мне приказали.
— Ты плохо сочинил свою историю. Она неубедительна. — Паламин откинулся на спинку стула и язвительно поглядел на пленника. — Трудно поверить, чтобы космический разведчик оставил без внимания одну звездную систему ради другой, которая находится гораздо дальше.
— Я направлялся к системе из двух звезд, вокруг которых обращается не менее сорока планет, — сказал Тейлор. — В вашей звездной системе только три планеты. Естественно, что пославшие меня сочли ее малоинтересной.
— И нас — население этих трех планет — тоже?
— Откуда нам было знать о вас? До меня здесь никого из землян не было.
— Зато теперь твои соплеменники узнают о нашем существовании, — произнёс Экстер, сумев придать своим словам угрожающий оттенок.
— О нас знает он один, — поправил Экстера Паламин. — Остальные его соплеменники не знают. И чем дольше они не узнают, тем лучше для нас. Когда чужая раса начинает совать свою морду в нашу звездную систему, нам требуется время, чтобы собраться с силами.
Все семеро одобрительно забормотали и захрюкали.
— Это соответствует вашему уровню мышления, — сказал им Тейлор.
— Что ты имеешь в виду?
— Вы считаете вполне нормальным, что встреча двух рас должна привести к столкновению и перерасти в войну.
— Только законченные идиоты предполагают нечто другое и позволяют застичь себя врасплох, — возразил ему Паламин.
Тейлор вздохнул.
— К настоящему моменту мы сумели поселиться на сотне планет без единого сражения. Как нам это удалось? А очень просто: мы не остаемся там, где нас не хотят видеть.
— Невообразимое зрелище, — язвительно проговорил Паламин. — Стоит кому-то на какой-то планете сказать вам: «Пошли прочь», и вы покорно убираетесь прочь. Подобное противоречит инстинкту.
— Вашему инстинкту, — сказал Тейлор. — Мы не видим смысла в том, чтобы понапрасну тратить время и средства на войну, когда и то и другое можно направить на исследования и разработку исследованного.
— И что же, в вашем космическом флоте нет военных кораблей?
— Разумеется, есть.
— Много?
— Столько, сколько нам требуется.
— Полюбуйтесь: раса миролюбцев, вооруженных до зубов, — обращаясь к соплеменникам, сказал Паламин. Он понимающе ухмыльнулся.
— Лжецы всегда отличаются непоследовательностью, — с видом мудреца провозгласил Экстер. Он задержал свой тяжелый взгляд на пленнике. — Если вы такие миролюбивые, зачем вам тогда военные корабли?
— У нас нет гарантий, что во всех уголках космоса разделяют принцип, на котором строится наша политика: «Живи и давай жить другим».
— Поясни.
— Мы никому не угрожаем и не мешаем жить. Но где-то у кого-то может возникнуть желание угрожать и мешать нам.
— И тогда вы начинаете с ними войну?
— Нет. Войну начинает угрожающая нам сторона. А нам приходится эту войну заканчивать.
— Сплошные уловки, — презрительно поморщился Экстер, обращаясь к Паламину и остальным. — Тактика, очевидная для всех, кроме законченных идиотов. Они расселились на сотне планет, если, конечно, это достоверное число, чему лично я не верю! На большинстве из них земляне не встречали противостояния, поскольку противостоять было некому. На обитаемых планетах местное население оказывалось слабым и отсталым. Там понимали, что борьба с пришельцами окончится для них крахом, и потому покорялись судьбе. Но на любой планете, жители которой сильны и полны решимости дать отпор — например, на такой планете, как наш Гомбар, — земляне стремились быстро подавить сопротивление под предлогом того, что это угрожает их безопасности. Они заявляли, что им, видите ли, угрожают. Вот их моральные доводы в оправдание войны.
Паламин взглянул на Тейлора.
— Что ты на это скажешь?
Выразительно пожав плечами, Тейлор ответил:
— Там, откуда я родом, политический цинизм давным-давно вышел из употребления. Мне все равно не убедить вас, поскольку в своем развитии вы отстали от нас не меньше чем на десять тысяч земных лет.
— Мы так и будем сидеть и сносить оскорбления от этого пленника в цепях? — сердито набросился на Паламина Экстер. — Вынесем наше решение о его казни и разойдемся по домам. Я достаточно наслушался его пустых разглагольствований.
— Я тоже, — сказал один из гомбарцев. Судя по виду, он всегда поддерживал мнение сильного.
— Терпение, — возразил Паламин. Он обратился к Тейлору: — Ты утверждаешь, что тебя послали исследовать систему звезд, которые мы называем Халор и Риди?
— Если речь идет о ближайшей к вам системе, то да. Я летел в том направлении.
— А если, предположим, вместо этого тебе бы приказали обследовать систему Гомбара? Ты бы так и сделал?
— Я подчиняюсь приказам.
— Значит, ты бы постарался, действуя тихо и незаметно, как можно больше разнюхать про нас?
— Не совсем так. Если бы ваша планета показалась мне дружественной, я бы не стал таиться.
— Он увиливает от ответа на твой вопрос, — крикнул все ещё сердитый Экстер.
— А что бы ты сделал, если бы у тебя не было уверенности в том, как мы тебя встретим? — продолжал допытываться Паламин.
— То, что на моем месте сделал бы любой разведчик, — ответил Тейлор. — Я бы начал облет вашей планеты и летал над ней до тех пор, пока бы не пришел к однозначному выводу.
— И при этом старался бы не попасть к нам в плен?
— Конечно.
— А если бы тебе не понравилось, как мы тебя встретили, ты бы в докладе своему начальству назвал нас враждебной расой?
— Скорее всего, да.
— Это все, что нам требовалось, — подвел итог Паламин. — Твои признания наглядно свидетельствуют о том, что ты шпион. И не имеет значения, получил ли ты приказ сунуть свой любопытный нос в нашу звездную систему, или ты сделал это по собственной инициативе. В любом случае ты действовал как шпион.
Паламин обвёл глазами шестерых соплеменников.
— Вы согласны?
— Согласны, — хором отозвались они.
— Для таких, как ты, существует лишь одна участь, — закончил Паламин. — Тебя отведут обратно в камеру, где ты будешь находиться вплоть до момента официальной казни.
Он махнул охранникам.
— Увести.
Из-под Тейлора выбили стул и пинком заставили встать. Охранники вновь пытались заставить его двигаться быстрее, чем было в его силах. Тейлор зацепился за свои кандалы и чуть не упал. Однако он все же сумел задержаться на пороге, обернуться и бросить взгляд на вершителей правосудия. Ничего не изменилось в его бледных глазах. Они по-прежнему оставались ледяными.
Когда пожилой надзиратель принес ему ужин, Тейлор спросил:
— А как у вас здесь казнят?
— А как казнят там, откуда ты прилетел? — вопросом ответил тюремщик.
— У нас не казнят.
— Не казнят?
Надзиратель даже заморгал от удивления. Поставив поднос на пол, он уселся на скамью рядом с Тейлором, оставив массивную зарешеченную дверь открытой. Рукоятка револьвера торчала из кобуры совсем близко от Тейлора — пленнику не составило бы труда до нее дотянуться.
— Тогда как же вы расправляетесь с опасными преступниками? — спросил надзиратель.
— Тех, кто поддается лечению, мы лечим, применяя любые действенные способы, вплоть до операций на мозге. Это жестоко, но справедливо. Неизлечимых мы отправляем на далекую планету, откуда им не сбежать и где они могут сражаться насмерть с подобными себе.
— Чудной у вас мир, если не врешь, — высказал своё мнение тюремщик.
Он как бы невзначай вытащил револьвер, направил на стену и нажал курок. Выстрела не последовало.
— Не заряжен, — сказал надзиратель.
Тейлор не ответил.
— Видишь, захватывать мое оружие бесполезно. И пытаться бежать отсюда бесполезно. Бронированные двери, куча замков, а дальше — охрана. Вот у нее револьверы заряжены до отказа.
— Прежде чем думать о побеге, надо избавиться от кандалов, — возразил Тейлор. — Ты бы согласился их снять за взятку?
— А что с тебя взять? У тебя нет ничего, кроме этой одежды.
Да и ее сожгут после твоей казни.
— Ладно, я пошутил. — Тейлор звякнул кандалами и поморщился. — Ты так и не рассказал мне, как я буду умирать.
— Очень просто: публичная казнь через удушение, — сообщил надзиратель. Он почему-то причмокнул губами. — У нас все казни происходят публично. Власти считают: недостаточно, чтобы правосудие свершилось. Народ должен видеть, как он вершится. У нас все это видят. Казни оказывают превосходное воспитательное действие. А зрелище какое!
Он снова причмокнул губами.
— Не сомневаюсь, — коротко ответил Тейлор.
— Тебя поставят на колени, спиной к столбу, и привяжут за руки и за ноги, — тоном университетского преподавателя продолжал надзиратель. — В столбе, на уровне твоей шеи, просверлено отверстие. Тебе на шею накинут веревочную петлю, концы веревки пропустят сквозь это отверстие и прикрепят с другой стороны к палке. Палач возьмется обеими руками за палку и начнет ее поворачивать, стягивая петлю. Он может делать это быстро или медленно — все зависит от его настроения.
— Наверное, когда палача охватывает вдохновение, он продлевает мучения жертвы, то ослабляя, то усиливая натяжение. Я угадал?
— Нет, такое у нас запрещено, — успокоил Тейлора тюремщик, не поняв издевки. — Способ, о которым ты говоришь, применяется лишь к особо упрямым преступникам, чтобы добиться от них признаний, но только не во время казни. Гомбарцы — справедливый и добросердечный народ, понимаешь?
— Ты меня здорово утешил, — сказал Тейлор.
— Не волнуйся, тебя умертвят быстро и умело. Я видел множество казней, и все они были исполнены профессионально. Когда палач вращает палку, тело казнимого вытягивается и напрягается так, что цепи врезаются ему в руки и ноги. Потом глаза вылезают из орбит, язык высовывается наружу, чернеет, и… все кончено. Палачи у нас искусные, своё дело знают. Так что можешь не беспокоиться.
— Как видишь, я и не волнуюсь, — сухо бросил ему Тейлор. — Я просто на седьмом небе от радости, поскольку мне нечего терять, кроме последнего вздоха. — Немного подумав, он спросил: — Осталось выяснить, когда я смогу доставить всем вам это удовольствие?
— Сразу же, как только закончишь игру, — ответил надзиратель.
Тейлор решил, что ослышался.
— Игру? Я что-то не понимаю. О какой ещё игре ты говоришь?
— По нашим законам осужденному дается право сыграть последний раз в жизни в какую-нибудь игру. Мы подбираем ему в противники хорошего, опытного игрока. Когда игра заканчивается, осужденного уводят и казнят.
— Казнят, если выиграет, и казнят, если проиграет?
— Исход игры не имеет значения. Осужденный должен быть казнен. Поэтому выиграет он или проиграет — его все равно казнят.
— По-моему, это полнейшее безумие, — нахмурился Тейлор.
— Для чужеземца — возможно, — ответил надзиратель. — Но, думаю, даже ты согласишься, что осужденному на смерть нужно дать немножко уверенности… я бы даже сказал — привилегию побороться за свою жизнь.
— Борьба-то бессмысленная, если от ее исхода ничего не зависит.
— С одной стороны, да. Но приговоренному дорога каждая минута отсрочки.
Надзиратель потёр руки, предвкушая зрелище.
— Скажу тебе: нет ничего более волнующего и захватывающего, чем смотреть, как обреченный на смерть ведет игру против опытного игрока.
— Неужели?
— Можешь мне верить. Вся штука в том, что приговоренный к смерти играет в особом состоянии. Его разум полон мыслей о неминуемом прощании с жизнью, а его противник ничего подобного не испытывает. Это одна особенность. Другая: осужденный изо всех сил стремится сделать так, чтобы не дать своему противнику ни выиграть, ни проиграть. Все своё умение, все способности он прилагает к тому, чтобы игра длилась как можно дольше. И при этом он ни на минуту не забывает о неизбежном конце.
— На вас это действует как скипидар, впрыснутый в задницу, — сказал Тейлор.
Прежде чем причмокнуть губами, надзиратель их облизал.
— Многие из виденных мною преступников играли в холодном поту, и отчаяние делало их изобретательными. Но рано или поздно их ход все равно оказывался последним. Я не раз видел, как осужденные теряли сознание и падали со стула. Их приходилось волоком тащить к столбу, обмякших, будто пустой мешок. И только у столба, когда на шею уже была накинута петля и палач готовился первый раз повернуть палку, к ним возвращалось сознание. Но зрелище было испорчено.
— Похоже, не стоит особо и дергаться, — заключил Тейлор. — Никакому игроку все равно не продержаться долго.
— Обычно все кончается быстро, но я видел и исключения. Среди осужденных попадались крепкие и опытные игроки, способные отодвинуть казнь на четыре-пять дней. Был один парень — профессиональный игрок в шизик. Естественно, он выбрал эту игру и умудрился продержаться шестнадцать дней. Я даже пожалел, когда игра прекратилась: он так здорово играл. А как сильно опечалились телезрители!
— Значит, у вас эти игры показывают по телевидению?
— Конечно. Более захватывающих передач ты не найдешь. Все сидят как приклеенные и смотрят.
— M-да, — Тейлор снова немного задумался. — А если бы такому телегерою удалось продолжать игру в течение года или больше, ему бы позволили играть?
— Обязательно. Я же говорил: осужденного нельзя казнить до тех пор, пока игра не закончится. Тебе это, верно, покажется глупостью, но таков наш закон. Скажу тебе больше: закон требует, чтобы в продолжение всей игры осужденного хорошо кормили. Если он захочет, то может пировать как король. Но все равно, они редко едят много.
— Разве впроголодь играть лучше?
— Нет, конечно, но осужденные так нервничают, что их желудки отказываются воспринимать пишу. Как-то одного из приговоренных вывернуло прямо посреди игры. Тут я сразу понял, что парню не дожить до следующего дня.
— Хорошая у тебя работа. Сколько развлечений в служебное время, — усмехнулся Тейлор.
— Да уж, на работу не жалуюсь, — согласился тюремщик. — Но бывает такое — глаза бы не глядели. Попадаются скверные игроки. Эти на меня лишь тоску нагоняют. И от телезрителей потом одни жалобы. Только начнут игру и успеют сделать несколько ходов — как все уже кончено. Словно им не терпится, чтобы их задушили. Нет, мы любим настоящее зрелище, когда приговоренный борется до последнего.
— Ну и положеньице у меня, — протянул Тейлор. — Ведь я не знаю гомбарских игр, а у вас не знают наших.
— Это не беда. Любой игре можно быстро научиться. К тому же тебе предоставляется право выбрать игру. Разумеется, не такую, чтобы с тебя сняли кандалы и выпустили играть на улицу. Выбирать придётся из настольных игр, поскольку играть ты будешь в закрытом и охраняемом помещении. Хочешь добрый совет?
— Хочу.
— Вечером сюда явится чиновник, узнать, какую игру ты выбрал. Ему нужно будет найти тебе стоящего противника. Не проси, чтобы тебя научили играть в нашу игру. Будь ты умницей из умниц, у твоего противника все равно останется преимущество: ему-то игра хорошо знакома, а у тебя — никакого опыта. Выбери одну из ваших настольных игр. Тогда преимущество будет за тобой.
— Спасибо за предложение. Но что толку в преимуществах? Вот если бы проигрыш означал смерть, а выигрыш — жизнь.
— Я уже говорил: исход игры не имеет значения.
— В чем тогда преимущество выбора?
— Ты выбираешь, умереть ли тебе этим утром либо умереть завтра или даже послезавтра.
Надзиратель поднялся со скамьи, закрыл дверь и сказал уже через прутья решетки:
— Я все равно принесу тебе книжку с описанием наших игр. У тебя вполне хватит времени прочитать ее до прихода чиновника.
— Очень любезно с твоей стороны, — сказал ему Тейлор, — Но, думаю, мне она ничего не даст.
Оставшись один, Уэйн Тейлор растянулся на скамье и задумался. Мысли были отнюдь не из приятных. Профессия космического разведчика отличалась повышенным риском, и никто не знал этого лучше самих космических разведчиков. Теоретически каждый из них охотно соглашался на эти опасности, руководствуясь древней как мир мудростью: беды всегда случаются с кем-то, но не со мной. А на практике… Тейлор засунул указательный палец за воротник рубашки, немного сдавливающий ему шею.
Когда он спускался, продираясь сквозь пелену облаков, и два военных самолета гомбарцев вели по нему прицельный огонь, он успел нажать кнопку «D» и подать сигнал тревоги. Бортовой передатчик тут же послал в эфир короткое, но емкое сообщение с координатами планеты, идентифицирующее ее как враждебную территорию.
Ранее, находясь за несколько тысяч миль от Гомбара, Тейлор сообщил о намерении совершить вынужденную посадку и передал координаты планеты. Следовательно, второе сообщение подтверждало первое и показывало, что его жизни может угрожать опасность. По подсчетам Тейлора, со времени нажатия кнопки «D» и до момента посадки сигнал тревоги успел повториться не менее сорока раз.
Едва опустившись на поверхность планеты, Тейлор включил часовой механизм взрывного устройства и спешно покинул корабль. Самолеты гомбарцев жужжали где-то рядом. В момент взрыва один из них как раз пролетал на бреющем полете над кораблем. Самолет разнесло на кусочки. Второй самолет сразу же набрал высоту и стал кружить, выслеживая Тейлора. Вскоре он понял, что его угораздило сесть в военной зоне, где было полно болванов в форме, жаждущих крови. И все же Тейлору удалось шесть часов подряд играть с ними в кошки-мышки и пройти не менее двадцати миль. Зато потом взбешенные вояки отыгрались на нем и руками, и ногами.
Он не знал, сумела хотя бы одна из приемных станций землян услышать поданный им сигнал тревоги. Хотелось бы думать, что да, поскольку такие сообщения передавались по спец-каналу, который прослушивался круглосуточно. Тейлор ни на секунду не сомневался в том, что свои обязательно придут ему на выручку. Вот только каким образом?
Был и второй вопрос, беспокоивший его: когда? Не оказалась бы помощь запоздалой. Этот сектор патрулировал «Маклин» — самый крупный и грозный боевой звездолет землян. Если сейчас он выполнял штатное патрулирование и, по счастью, находился в ближайшей к Гомбару точке, тогда на путь сюда (при максимальной скорости) ему понадобится не менее десяти месяцев. Но если «Маклин» вернулся на базу и его временно заменяет какой-нибудь устаревший и тихоходный корабль, срок может растянуться до двух лет.
Два года. Это безумно долго. Десять месяцев — и то слишком долго. Ему вряд ли удастся продержаться десять недель. Да что там недель, даже десять дней казались весьма проблематичными. Время, неумолимое время. Человеку его не растянуть, а кораблю не сжать.
Вернувшийся надзиратель пропихнул между решетками двери обещанную книгу.
— Вот, держи. Ты уже достаточно знаешь наш язык и поймешь, что в ней написано.
— Спасибо, — сухо поблагодарил его Тейлор.
Он снова лег и быстро одолел принесенную книгу. Некоторые страницы он пролистывал, едва прочитав начальные строчки: там описывались слишком короткие и примитивные игры, годные разве что для детей. Тейлор не удивился, встретив описание гомбарских разновидностей игр, широко известных на Земле. Например, гомбарцы тоже играли в карты, но вместо четырех мастей у них было десять, а число карт в колоде насчитывало восемьдесят.
Так и ализик, о котором он слышал от надзирателя, оказался более громоздкой и усложненной версией земных шахмат. Доска состояла из четырехсот клеток, и у каждого игрока было по сорока фигур. Неудивительно, что какой-то ушлый гомбарец сумел растянуть эту игру на шестнадцать дней. Похоже, ализик был самой длинной игрой из описываемых в книжке. Может, выбрать эту игру? Но выдержат ли власти (не говоря уже о телезрителях) его черепаший темп, когда он по десять часов будет обдумывать каждый ход? Сомнительно. Впрочем, даже такое ухищрение не помешает его опытному противнику тратить на ответный ход считанные секунды.
Нет, ему нужна игра, сами условия которой вынуждали бы его противника играть медленно и где никакие ухищрения последнего не могли бы ускорить ход игры. Но именно игра, а не видимость игры, иначе и последний дурак моментально разгадает его замысел. Причём такая игра, которую противнику ни за что не удастся закончить ни с победой, ни с поражением.
Однако подобной игры не существовало ни на трех планетах Гомбара, ни на сотне планет, населенных землянами, ни в миллионах других миров Вселенной. Ее не могло быть по одной простой причине: появись такая игра, в нее никто не стал бы играть. Что землянам, что другим разумным расам нужны результаты. Едва ли сыщутся чокнутые, согласные дни напролет терпеливо корпеть над доской или ещё чем-нибудь, зная, что это никогда не кончится. А кому из зрителей понравится эта тягомотина?
Неужели таких чокнутых нет и никогда не было?
Никогда?
Тейлору вдруг вспомнились строчки, вычитанные когда-то. Название книги давно стерлось из памяти, а они остались: «Последний ход будет означать исполнение Божьего Замысла. И в этот день, в этот час, в это самое мгновение с громом разверзнется бездна и поглотит Вселенную».
Тейлор вскочил на ноги и, словно тигр, заметался по тесной камере. Глаза его оставались холодными и бесстрастными.
У чиновника были необъятное брюхо, маленькие поросячьи глазки и приклеенная елейная улыбка. Манерами своими он походил на распорядителя циркового манежа, готовящегося объявить какой-нибудь коронный номер.
— A-а, — протянул он, заметив у Тейлора книжку. — Изучаешь наши игры?
— Да.
— Надеюсь, ни одна из них тебе не подошла.
— Ты надеешься? — удивился Тейлор, не чувствуя ни малейшей необходимости говорить гомбарцу «вы». — А почему?
— Зрителям давно хочется увидеть что-нибудь новенькое, какую-нибудь игру, совершенно неизвестную у нас. Новая, оригинальная игра была бы настоящим удовольствием для всех. Разумеется, при условии, — поспешил добавить чиновник, — что она проста для понимания и что твой выигрыш не будет слишком быстрым.
— Ну что ж, — сказал Тейлор, — признаюсь, я и сам предпочел бы играть в привычную мне игру.
— Просто великолепно! — расцвел толстый чиновник. — Значит, ты хочешь сыграть в земную игру?
— Да, хочу.
— Правда, мы вынуждены внести ограничения в твой выбор.
— Какие именно? — поинтересовался Тейлор.
— Один преступник, осужденный за убийство, выбрал такую игру, кто быстрее поймает солнечный луч и запихнет в бутылку. Конечно, мы не позволили ему эту бессмыслицу. Ты должен выбрать игру, в которую действительно можно играть.
— Понимаю.
— Далее, ты не имеешь права выбирать игру, требующую сложных и дорогостоящих приспособлений, которые нам пришлось бы долго изготавливать. Все необходимые приспособления должны быть недорогими и простыми, чтобы мы смогли сделать их как можно быстрее.
— И это все ограничения?
— Почти. Ты ещё должен собственноручно, аккуратным почерком, написать правила игры. Пиши коротко и ясно, никаких двусмысленных толкований. Учти, что с самого начала игры и ты, и твой партнер будете обязаны строго соблюдать эти правила. Любые их изменения в процессе игры запрещены.
— А кто одобрит мой выбор, когда я все это объясню и напишу?
— Я сам.
— Прекрасно. Тогда смотри, какую игру я хочу предложить.
Попросив у чиновника ручку и бумагу, Тейлор нарисовал необходимые для игры приспособления и написал ее условия. Когда он закончил, гомбарец сложил листки и убрал к себе в карман.
— Странная игра, однако на удивление простая, — высказал своё мнение чиновник. — Ты и впрямь считаешь, что сможешь продержаться целый день?
— Надеюсь.
— И даже два дня?
— Если повезёт.
— Везение тебе определенно понадобится!
Чиновник призадумался, потом неуверенно покачал головой.
— Жаль, конечно, что у вас нет игры, подобной нашему ализику, только посложнее. Зрители были бы очень довольны, да и ты смог бы подольше продлить себе жизнь. Представляешь, как радовался бы наш народ, если бы ты побил существующие рекорды и заработал самую длинную отсрочку от казни?
— А им-то чего радоваться?
— Надо понимать чувства наших зрителей. Им кажется: если ты — из другой расы, то покажешь им что-то сверхнеобычное.
— Думаю, я не обману их ожиданий.
— Я тоже на это надеюсь, — сказал чиновник.
В его голосе Тейлор все же уловил какое-то недовольство.
— В конце концов, это твоя жизнь, и тебе бороться за то, чтобы хоть ненадолго ее продлить.
— Я это знаю, и, если конец будет скорым, я никого не стану винить, кроме себя.
— Ты прав. Игра начнётся завтра в полдень. Остальное будет зависеть от тебя.
Чиновник протопал к двери и покинул камеру. Его тяжелые шаги по тюремному коридору становились все тише, затем и вовсе смолкли. Через несколько минут появился надзиратель.
— Как называется игра, которую ты выбрал?
— Абракадабра.
— Ну и ну! Я что-то про такую не слыхал.
— Это земная игра.
— Тогда это просто здорово. — Надзиратель радостно потёр руки. — Чиновник согласился?
— Согласился.
— Теперь, парень, держи ухо востро, чтобы тебя не удушили раньше времени. Самое главное — не попадись в ловушку.
— В какую ещё ловушку? — спросил Тейлор.
— Твой противник будет пытаться как можно быстрее выиграть. Он знает: для этого его и посадили с тобой играть. Но едва только он почувствует, что не может тебя победить, он сразу же начнет стремиться к проигрышу. И ты ни за что не угадаешь, в какой момент он переменил тактику. Многие попадались в эту ловушку, а когда соображали, что к чему, было уже поздно. Игра кончалась, и жизнь — тоже.
— Но ведь мой противник должен соблюдать правила.
— Естественно. Вы оба должны их соблюдать, иначе это уже будет не игра, а подделка.
— Тогда все в порядке.
Откуда-то извне донесся пронзительный крик, напоминающий истошное кошачье мяуканье. Тейлор представил себе рысь, наскочившую на кактус. Затем послышались шарканье ног, глухой удар. Что-то куда-то поволокли. Скрипнула далекая дверь и тут же с шумом захлопнулась.
— Что у вас там? — спросил Тейлор.
— Должно быть, Лагартин отыграл своё.
— Кто он такой?
— Лагартин-то? А, политический преступник. Наемный убийца, — Тюремщик взглянул на часы, — Лагартин избрал рамсид — карточную игру. Продержался всего четыре часа. Хватит с него. Мне эту мразь ни капельки не жалко.
— И теперь палач закручивает веревку на его шее?
— Конечно, — Надзиратель посмотрел на Тейлора. — Что, пробрало?
Тейлор пожал плечами и усмехнулся, хотя ему было не до смеха.
Тейлор ожидал, что игра будет происходить в его камере, но ошибся. Состязание с осужденным на смерть преступником из далекой звездной системы, решившим играть в свою игру, гомбарцы сочли слишком важным событием. Тейлора привели в большое помещение со столом и тремя стульями. Вдоль стены располагалось ещё шесть стульев. На каждом из них восседало по вооруженному мордовороту в форме. «Сногсшибательная и волочильная команда», — подумал Тейлор, вспомнив вчерашние звуки. Его «эскорт», готовый приступить к своим обязанностям, как только игра закончится.
В другом конце помещения стоял большой черный шкаф с двумя окошками, за которыми поблескивали линзы. Внутри шкафа что-то пощелкивало и слышались приглушенные голоса.
«Телекамера», — сразу понял Тейлор.
Отодвинув один из стульев, он сел и безучастно обвёл глазами охрану. Напротив него уселся гомбарец с узким лицом и крысиными глазками-бусинками. «Крысоглаз», — тут же мысленно окрестил его Тейлор. Оставшийся стул занял уже знакомый Тейлору толстый гомбарский чиновник. Некоторое время противники разглядывали друг друга: землянин — с холодной уверенностью, а гомбарец — с нескрываемой издёвкой.
На столе стояла доска с вделанными в нее тремя длинными деревянными штырями. На левом штыре была нанизана пирамида, состоящая из шестидесяти четырех дисков, Как и полагалось пирамиде, самый большой диск находился у ее основания, а самый маленький — наверху. В раннем детстве у Тейлора была такая же пирамида, только с меньшим числом дисков.
Чувствовалось, что толстому чиновнику (Тейлор про себя называл его Брюхоносцем) не терпелось объявить начало игры. Но сперва он должен был ещё раз напомнить игрокам ее правила.
— Вы будете играть в земную игру под названием абракадабра. Перемещая диски с левого штыря на два других, вы должны заново собрать на одном из них всю пирамиду. В процессе перемещения диски должны сохранять прежний порядок, то есть любой верхний диск должен быть меньше находящегося под ним. Игрок, завершивший полное построение пирамиды на одном из штырей, считается победителем. Условия игры вам понятны?
— Да, — сказал Тейлор.
Крысоглаз в ответ лишь хмыкнул.
— В этой игре есть три правила, которые вы обязаны строго соблюдать, — продолжал Брюхоносец. — Свои ходы вы делаете попеременно. За один раз вы можете переместить только один диск. Нельзя нанизывать перемещаемый диск поверх диска меньшего диаметра. Вам понятны эти правила?
— Да, — сказал Тейлор.
Крысоглаз вновь ответил хмыканьем.
Брюхоносец извлек из кармана белый шарик и, не глядя, бросил на стол. Шарик пару раз подпрыгнул, закружился и покатился на сторону Крысоглаза.
— Тебе начинать, — сказал ему чиновник.
Крысоглаз уверенным движением снял верхний диск пирамиды и переместил его на правый штырь.
«Никудышный ход», — подумал Тейлор, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. Сам он взял с пирамиды следующий диск и насадил на центральный штырь.
Ухмыляясь (непонятно только, по какому поводу), Крысоглаз перенес самый маленький диск с правого штыря на центральный. Тейлор поспешно снял с пирамиды очередной диск и насадил на опустевший правый штырь.
Где-то через час Крысоглаз сообразил, что в игре используются не два, а все три штыря. Ухмылка сползла с его лица, сменившись нарастающим раздражением. Ещё бы: шёл час за часом, но конца игре не было видно. Наоборот, ситуация на доске все более усложнялась.
Время двигалось к полуночи, а игроки, как безумные, продолжали без какого бы то ни было успеха перемещать диски. Крысоглаз теперь с ненавистью взирал на левый штырь, особенно когда ему приходилось возвращать туда очередной диск. Наконец Брюхоносец, сохраняя на лице все ту же приклеенную улыбку, объявил, что игра прерывается до завтрашнего утра.
Следующий день был долгим и утомительным: игра продолжалась с утра до вечера, не считая двух коротких перерывов на еду. Игроки не давали друг другу времени для раздумий. Со стороны могло показаться, будто каждый из них стремится поскорее закончить игру; так что телезрители вряд ли скучали и жаловались на вялость состязания. Крысоглаз допустил четыре ошибки, попытавшись нанизать свой диск поверх диска меньшего диаметра. Брюхоносец, выступавший в роли судьи, сразу же указывал ему на нарушение правил.
За вторым днем прошёл третий, потом четвертый, пятый, шестой. Самонадеянность давно оставила Крысоглаза; теперь он играл со смешанным чувством глубокого отчаяния и угрюмой подозрительности. Тейлор вполне понимал его состояние: все диски, снимаемые им с левого штыря, с завидной регулярностью туда возвращались. Если отбросить владевшие Крысоглазом чувства, этот гомбарец был далеко не глуп. Он прекрасно понимал, что какой-то прогресс в их игре всё-таки есть. Крысоглаза бесила черепашья скорость и масса времени, уходившая на исправление каждого непродуманного хода. Что ещё хуже, даже такая скорость с каждым днем становилась все меньше. Теперь Крысоглаз уже не видел возможности ни проиграть, ни тем более выиграть.
К четырнадцатому дню Крысоглаз превратился в живой автомат, устало и без какого-либо интереса перемещавший диски. Он был похож на раба, обреченного выполнять ужасающе монотонную повинность. Играющий Тейлор напоминал бронзового Будду, что тоже не могло не злить Крысоглаза.
Шестнадцатый день таил в себе опасность, хотя Тейлор и не знал об этом. Едва войдя в помещение, где они играли, он сразу же ощутил непривычное волнение гомбарцев. Все смотрели на него с особым интересом, словно чего-то ждали. Крысоглаз был мрачнее всех туч Гомбара. Брюхоносец важничал сильнее прежнего. Даже на тупых лицах охранников отражались признаки зачаточной умственной деятельности. Число присутствующих пополнилось за счёт четверых свободных от дежурства надзирателей. Из черного ящика с телевизионной аппаратурой доносились беспрестанные щелчки и прорывались какие-то восклицания.
Не обращая внимания на происходящее вокруг, Тейлор занял своё место. Игра возобновилась. Паршиво, конечно, тратить жизнь на перетаскивание дисков со штыря на штырь, но столб, петля и палка были ещё паршивее. Он знал, что иного выхода у него нет. И Тейлор продолжал играть, перемещая диски. Его бледно-серые глаза все так же следили за противником.
Ближе к вечеру Крысоглаз вдруг вскочил с места, подбежал к стене и со всей силой ударил по ней кулаком. Одновременно он выкрикнул что-то об удивительном сходстве землян с дерьмом. Разрядившись, Крысоглаз вернулся к столу и сделал очередной ход. Из черного ящика послышалось громкое верещание. Брюхоносец слегка пожурил соплеменника, хотя и заявил, что понимает его патриотические чувства. Под конец Крысоглаз совсем скис. Его лицо скорчилось в плаксивой гримасе, как у капризного ребёнка, которого мамочка забыла поцеловать.
Поздним вечером Брюхоносец остановил игру, подошел к телекамере и торжественно объявил:
— Завтра — в семнадцатый день со времени начала игры — вас ждёт ее продолжение.
Тейлор так и не понял, почему Брюхоносец сделал особый упор на словах «семнадцатый день».
Утром надзиратель принес завтрак позднее обычного.
— Что-то ты сегодня не торопишься, — заметил Тейлор, принимая от него еду. — Меня вот-вот поведут играть.
— Мне сказали, что раньше второй половины дня ты им не понадобишься.
— Как так? С чем это связано?
— Вчера ты побил рекорд, — сообщил надзиратель, всеми силами стараясь не показывать своего восхищения. — У нас ещё никому не удавалось продержаться до семнадцатого дня.
— Ты хочешь сказать, что в награду власти подарили мне это утро? Очень любезно с их стороны.
— Этого я не знаю, — сказал тюремщик. — На моей памяти не было случая, чтобы прервали игру.
— А ты не думаешь, что ее вообще прекратят? — спросил Тейлор, чувствуя, как ему сдавливает шею.
— Нет, такого они не сделают. — Должно быть, надзиратель мысленно представил себе подобное кощунство, поскольку его передернуло от ужаса. — Только ещё нам не хватает проклятия предков! Осужденные сами должны выбирать время своей казни.
— Почему?
— Потому что так было всегда, от начала времен.
Надзиратель отправился разносить завтраки другим заключенным, оставив Тейлора жевать и пережевывать смысл объяснения. «Потому что так было всегда». Неплохая причина, а для него — даже очень хорошая. В этом гомбарцы практически были схожи с землянами. Тейлору вспомнились нелепые, лишенные всякой логики земные обычаи, сохраняемые до сих пор. Опять-таки — «потому что так было всегда».
Слова надзирателя немного успокоили его, но вскоре тревога вернулась. Свободное время не радовало, а все больше и больше настораживало. После шестнадцати дней беспрерывного перемещения дисков со штыря на штырь Тейлор продолжал заниматься этим даже во сне… Нет, что-то здесь не так. Перерыв в игре казался Тейлору предвестником зловещих событий.
Вновь и вновь он возвращался к свербящему его подозрению, что гомбарские власти лихорадочно ищут способ прекратить игру, не нарушив своих законов. Как только они найдут такой способ (если, конечно, найдут), они тут же расправятся с пленником. Игру объявят законченной, а его поволокут к столбу, где палач постарается побыстрее и потуже затянуть у него на шее веревочный «галстук».
Плавая в своих мрачных мыслях, Тейлор не заметил, как прошло время. Явившиеся в камеру охранники повели его в знакомое помещение. Игра возобновилась, словно и не было никакого перерыва. Однако длилась она всего полчаса. Потом из черного ящика дважды раздался какой-то сигнал, и Брюхоносец сразу же остановил игру. Тейлор вернулся в камеру, не зная, что и думать.
Поздним вечером за ним снова пришли. Тейлор чувствовал себя совершенно измотанным. Внезапно начинающиеся и столь же внезапно кончающиеся сеансы утомляли и били по нервам куда сильнее, чем рутинная игра на протяжении целого дня. Раньше, выходя из камеры, он был уверен, что идет играть с Крысоглазом в абракадабру. Теперь выход из камеры вполне мог оказаться последними шагами в его жизни.
В помещении Тейлору сразу бросились в глаза произошедшие перемены. Игровая доска с ее штырями и дисками по-прежнему находилась в центре стола, однако Крысоглаза за столом не было. Не было и вооруженных охранников. За столом сидели Брюхоносец, Паламин и ещё один коротконогий, крепко сбитый гомбарец. Лицо последнего не вязалось с его внешностью. Этот гомбарец показался Тейлору несколько не от мира сего.
Брюхоносец был хмур и озабочен, словно ему продали пакет акций несуществующего нефтяного месторождения. Паламин выглядел не лучше. Он пофыркивал, как беспокойная лошадь. Третий был и здесь и не здесь. Казалось, он одновременно созерцает нечто, находящееся на другом краю галактики.
— Садись, — отрывисто приказал Паламин.
Тейлор сел.
— Давай, Марникот, скажи ему.
Коротышка прервал созерцание, спешно вернулся с небес на Гомбар и педантичным голосом обратился к Тейлору:
— Я редко смотрю телевидение. Оно годится лишь для толпы, которая не знает, куда девать время.
— Ближе к делу, — потребовал Паламин.
— Но услышав, что ты вот-вот побьешь давнишний рекорд, я вчера вечером смотрел вашу игру, — невозмутимо продолжал Марникот.
Он слегка махнул рукой, словно желая показать, что способен сразу проникнуть в суть любого явления.
— Я тут же понял: количество ходов, минимально необходимых для окончания этой игры, выражается числом два в степени шестьдесят четыре минус один.
Марникот вновь скрылся в неведомых далях, но быстро вернулся и приглушенно добавил:
— Это огромное число.
— Огромное! — повторил Паламин и фыркнул так, что закачались штыри на доске.
— А теперь предположим, — продолжал Марникот, — что вы оба станете перемещать диски с максимально возможной скоростью и будете делать это круглосуточно, не прерываясь на еду и сон… Сколько, по-твоему, понадобится времени, чтобы закончить игру?
— Почти шесть миллиардов земных веков, — ответил Тейлор таким тоном, будто речь шла о будущей неделе.
— Мне неизвестны ваши меры времени. Зато я знаю, что не только ты, но и тысяча поколений твоих последователей не увидят конца этой игры. Верно?
— Верно, — согласился Тейлор.
— Однако ты утверждаешь, что предложил играть в известную на Земле игру.
— Утверждаю.
Марникот беспомощно развел руками, всем своим видом показывая, что больше ему нечего сказать.
Инициатива перешла к зловеще нахмурившемуся Паламину.
— Игра только тогда считается игрой, если в нее действительно играют. Рискнешь ли ты утверждать, что на Земле играют в эту так называемую игру?
— Рискну.
— И кто в нее играет?
— Жрецы одного из храмов в Бенаресе.[17]
— И как давно они играют? — спросил Паламин.
— Около двух тысяч лет.
— Поколение за поколением?
— Именно так.
— Это что же, каждый игрок играет до конца жизни без всякой надежды увидеть результат?
— Да.
— Тогда зачем они играют? — запыхтел Паламин.
— Игра является частью их религиозных верований. Они верят, что когда последний диск займет своё место наверху пирамиды, Вселенная перестанет существовать.
— Они что, сумасшедшие?
— Они не безумнее гомбарцев, которые играют в свой ализик примерно столько же времени и ради пустяковых целей.
— Наш ализик состоит из отдельных партий, а не из одной нескончаемой игры. Подобное действие, которому конца не видно, даже при самом смелом воображении нельзя назвать игрой.
— Абракадабра не является нескончаемой. Она имеет вполне очевидный конец. Что ты скажешь? — обратился Тейлор к Марникоту, считавшемуся у гомбарцев непререкаемым авторитетом.
— Да, эта игра имеет конец, хотя он и бесконечно удален от нас, — провозгласил Марникот, не смея отрицать очевидный факт.
— Ага! — визгливо воскликнул Паламин. — Думаешь, ты очень умен?
— До сих пор не жаловался, — ответил Тейлор, хотя его одолевали сомнения по поводу своих умственных способностей.
— Но мы умнее, — ринулся в атаку Паламин. — Ты приготовил нам свою западню, не думая, что попадешь в нашу. Твоя игра имеет конец, и Марникот это подтверждает. Значит, она будет продолжаться до своего естественного конца. Ты будешь играть дальше: дни, недели, месяцы, годы, пока не умрешь от старости и хронического отчаяния. Ты начнешь сходить с ума от одного вида этих дисков и станешь умолять нас о смерти. Но не жди от нас такого милосердия. Ты выбрал эту игру и будешь играть в нее до конца.
Паламин торжествующе махнул рукой.
— Увести его! — громко крикнул он, чтобы услышали охранники.
Тейлор вернулся к себе камеру.
Надзиратель, принесший ему ужин, сказал:
— Я узнал, что с завтрашнего утра игра полностью возобновляется. Не понимаю, зачем сегодня понадобилось ее прерывать.
— Ваши власти решали мою судьбу, — объяснил ему Тейлор. — И решили, что я достоин наказания худшего, чем смерть.
Надзиратель хлопал глазами.
— Мне сказали, что я плохо себя веду, — ещё более запутал беднягу Тейлор.
Крысоглазу явно велели сменить тактику, поскольку теперь он пытался отгородиться от монотонности игры, относясь к ней философски. Он играл ровно, но без интереса. И все равно длинные дни, заполненные повторяющимися движениями, подтачивали стены его выдержки, и однажды Крысоглаз сорвался.
Это случилось на пятьдесят второй день игры, где-то сразу после полудня. Крысоглаз увидел, что большинство перемещенных дисков ему придётся, один за другим, вернуть на левый штырь. Тогда он нагнулся и молча снял свои тяжелые, грохочущие башмаки. Затем Крысоглаз босиком четырежды обежал вокруг помещения, издавая странные звуки, похожие на овечье блеяние. Брюхоносец едва не свернул шею, следя за ним. Подоспевшие охранники увели Крысоглаза, не перестававшего блеять. Прихватить башмаки они позабыли.
Тейлор оставался за столом. Он продолжал разглядывать ситуацию на доске, стремясь подавить нараставшее беспокойство. Что теперь? Если Крысоглаз угодил в психушку, гомбарцы могут объявить его проигравшим. Дальше понятно: игра в абракадабру сменится игрой «вздох — и сдох», и ходы будет делать один палач. Но можно истолковать случившееся и по-иному: незаконченная игра остается незаконченной даже в том случае, если один из игроков ныне пребывает в сумасшедшем доме и поливает себе голову сахарным сиропом.
Если гомбарские власти изберут первую точку зрения, его единственной защитой будет настаивать на второй. Ему придётся собрать в кулак все свои силы и упрямо твердить: раз он не выиграл и не проиграл, игра не может считаться оконченной. Только хватит ли у него сил протестовать, когда его поволокут по полу? Главное, на что надеялся Тейлор, — это нежелание гомбарцев нарушать свой древний обычай. Властям придётся задуматься, как они будут выглядеть в глазах миллионов телезрителей, если посягнут на священный предрассудок. Что ни говори, а в некоторых случаях «ящик для идиотов» — весьма полезная штука.
Тейлор напрасно беспокоился. Раз гомбарцы решили устроить ему ад при жизни, они позаботились о замене Крысоглаза. Более того, они подобрали не одного, а целую группу игроков из заключенных, осужденных за мелкие преступления. Тем это обещало хоть какое-то разнообразие, а Тейлору — партнеров. Вскоре один из новой плеяды уже сидел напротив него.
У новичка были бегающие, вороватые глаза, вытянутое лицо и обвислый двойной подбородок. Он чем-то напоминал исключительно тупого пса, а весь его лексикон состоял из трех гомбарских жаргонных слов, непонятных Тейлору. Должно быть, ему целый месяц вдалбливали в голову правила игры. Как ни странно, правила он усвоил. Игра возобновилась.
Обалдуй (Тейлор и ему придумал имя) продержался неделю. Он играл медленно и боязливо, словно опасался, что его накажут за ошибку. Его раздражали щелчки, через равные промежутки времени доносившиеся из телевизионного шкафа. Тейлор догадался: игра стала менее захватывающей, и телезрителям показывали только фрагменты состязания.
Неизвестно почему, но Обалдую было невыносимо, что его физиономию видят по всей планете. К концу седьмого дня он решил, что с него хватит. Без всякого предупреждения он выскочил из-за стола, подбежал к черному шкафу и несколько раз быстро взмахнул руками. Тейлору его жесты не сказали ничего, зато Брюхоносец едва не упал со стула. Охранники подхватили Обалдуя под руки и выволокли в коридор.
Очередным противником Тейлора стал свирепый тип с квадратной челюстью. Он плюхнулся на стул, кольнул землянина таким же свирепым взглядом и пошевелил волосатыми ушами. Тейлор, всегда гордившийся тем, что он умеет шевелить ушами, не остался в долгу и продемонстрировал своё умение. После этого гомбарец побагровел и, похоже, был готов вцепиться ему в шею.
— Этот паршивый землянин бросается в меня грязью! — зарычал он, обращаясь к Брюхоносцу. — Я что, должен терпеть?
— Прекрати бросаться грязью, — велел Тейлору Брюхоносец.
— Я всего лишь пошевелил ушами, — возразил Тейлор.
— Это равнозначно бросанию грязью, — загадочно проговорил Брюхоносец. — Перестань оскорблять противника. А ты, — сказал он гомбарцу, — внимательно следи за игрой.
Игра продолжалась. Диски покидали штыри и возвращались снова. Проходили дни и недели. Тейлор привык к частой смене противников. На двухсотый день он лишился общества Брюхоносца. Тот вдруг стал крушить свой стул, намереваясь сложить на полу костер из обломков. Его увели. В тот же день появился новый судья. Он был ещё толще прежнего, и Тейлор, не задумываясь, назвал его Брюхоносец-два.
Тейлор и сам не знал, что помогает ему день за днем невозмутимо перемещать диски. Противники не выдерживали и ломались, а он продолжал играть. Умом он понимал, что его ставка слишком высока и он не имеет права сломаться. Но бывали ночи, когда он просыпался от жуткого сна. Он погружался в черные глубины гомбарского моря с огромным, точно жернов, диском на шее. Тейлор потерял счёт дням. У него появилась дрожь в руках. Мало кошмарных снов — несколько раз по ночам его будили крики и шум, доносившиеся из тюремного коридора. В очередной раз он не выдержал, позвал надзирателя и спросил, что там происходит.
— Да это Яско упирался. Не хотел идти. Пришлось его немного вразумить.
— Его игра закончилась?
— Да. Представляешь, этот дурак выставил пять якорей против пяти звезд, а когда увидел, что натворил, набросился на партнера и попытался его убить.
Надзиратель неодобрительно покачал головой.
— Ну, спрашивается, кому он сделал хуже? Только себе. Теперь будет стоять у столба весь в синяках и царапинах. А если он разозлил охранников, те нарочно попросят палача, чтобы крутил палку помедленнее.
— Б-рр! — вырвалось у Тейлора, представившего себе картину медленного удушения. — Странно, почему никто из осужденных не выбрал мою игру? Сейчас, наверное, уже все ее знают.
— Это запрещено, — ответил надзиратель. — Власти издали новый закон. Теперь можно выбирать лишь известные гомбарские игры.
Тюремщик ушёл. Тейлор вытянулся на скамье в надежде, что сумеет заснуть и проспать остаток ночи. Интересно, какой сейчас день и месяц по земному календарю? Сколько времени он уже сидит в этой клетке? И сколько ещё сидеть? Неужели до конца жизни? Когда, на какой день самообладание изменит ему и он свихнется? И что станут делать гомбарцы, если он сойдет с катушек и не сможет играть?
Прежде чем заснуть, Тейлор часто прокручивал в мозгу самые фантастические планы побега. Все они оставались плодами его воображения и не имели ничего общего с действительностью. Допустим, невзирая на все решетки, бронированные двери, замки, запоры, засовы и вооруженную охрану, он все же сумел бы выбраться из тюрьмы. Шанс — один из десяти тысяч. Хорошо, предположим, судьба улыбнулась бы ему. Но что дальше? Куда скроешься? Он оказался бы не в лучшем положении, чем кенгуру на нью-йоркских улицах. Вот если бы он хотя бы отдаленно напоминал гомбарца. Но он уже определил уровень сходства между землянами и гомбарцами. Тейлору не оставалось ничего иного, как продолжать играть, покупая себе дни жизни.
И он продолжал. Ежедневно, с утра до позднего вечера, с перерывами на еду и сон. К трехсотому дню игры Тейлор чувствовал себя тряпкой, порядком изъеденной молью. К четырехсотому дню он был почти уверен, что играет уже пять лет подряд и обречен играть вечно. Четыреста двадцатый день для него ничем не отличался от остальных. Тейлор провел этот день как обычно, даже не догадываясь, что сегодня играл в последний раз.
Утром четыреста двадцать первого дня охранники не пришли за ним. Тейлор провел в напряженном ожидании два долгих часа. Никого. Может, гомбарцы решили доконать его и изменили тактику? Решили измотать его непредсказуемостью своих действий? Чем не психологическая пытка? И действует не хуже древней земной пытки каплями воды. Заслышав в коридоре шаги надзирателя, Тейлор подбежал к решетке двери и спросил, почему за ним не приходят. Надзиратель ничего не знал и был озадачен не меньше самого Тейлора.
К полудню ему принесли еду. Тейлор едва успел проглотить последний кусок, как в камеру явились охранники во главе с офицером. Охранники молча сняли с Тейлора все кандалы и цепи. Тейлор вспоминал почти забытую свободу движений. Он вращал руками и ногами и с наслаждением потягивался. Потом он забросал гомбарцев вопросами. Офицер молчал, а громилы в форме так же молча выволокли Тейлора из камеры и повели по коридору. Вот и знакомая дверь помещения, где он играл. Но охранники не остановились возле нее, а подтолкнули его, чтобы шёл дальше.
Наконец, пройдя массивную и напичканную замками дверь, они очутились в тюремном дворе. Там посередине стояли шесть коротких стальных столбов. В верхней части каждого столба виднелось отверстие, а у основания лежали грубые подстилки под колени. Охранники равнодушно направились в сторону столбов. Тейлор похолодел. Внутри у него все сжалось. Миновав столбы, его подвели к воротам. Желудок Тейлора благодарно заурчал.
За воротами тюрьмы стоял военный транспорт. Землянина втолкнули внутрь и повезли к космопорту, находившемуся на окраине города. Там ему велели выйти. Пройдя через контрольно-пропускной пункт, Тейлор и гомбарцы вышли на залитое бетоном поле космопорта.
Впереди, в полумиле отсюда, Тейлор увидел земной корабль, опиравшийся на стабилизаторы. По своим очертаниям и размерам корабль этот не мог быть ни боевым звездолетом, ни разведывательным судном. Вдоволь насмотревшись на этот кусочек родного мира, Тейлор вспомнил, что так выглядит спасательная шлюпка боевого звездолета. Ему захотелось неистово плясать и выкрикивать разные глупости, а потом со всех ног броситься к своим. Но охранники тут же окружили его плотным кольцом, не позволяя сделать ни шагу.
Ожидание растянулось на четыре долгих, изнурительных часа. Наконец из облаков вынырнула ещё одна спасательная шлюпка землян и опустилась рядом с первой. Из открывшегося люка почему-то стали выпрыгивать гомбарцы. Тейлор хотел было спросить, что все это значит, но охранники толкнули его вперёд.
Обмен пленными произошел где-то на полпути. Навстречу Тейлору двигалась цепь угрюмых гомбарцев. В основном это были шишки из высшего офицерства. Тейлор глядел на их сердитые физиономии; ни дать ни взять свора полковников, которым только что объявили о переводе из столицы в захолустье. Среди военных он заприметил одного штатского и узнал в нем Боркора. Когда они поравнялись, Тейлор выразительно шевельнул ушами.
Чьи-то руки с готовностью подхватили его и помогли забраться в переходной шлюз. Тейлор оказался в кабине спасательной шлюпки, набиравшей высоту. Молодой, энергичный лейтенант объяснял ему, как все происходило, однако Тейлор слышал лишь половину.
— …Опустились, захватили в плен двадцать гомбарцев и повезли проветриться в космосе. Там устроили им перекрестный допрос, насколько это позволяло общение знаками… немного удивило, что вы до сих пор живы… освободили одного с предложением обменять остальных на вас. Девятнадцать гомбарских придурков за одного землянина. По-моему, неплохая сделка?
— Да, — рассеянно отозвался Тейлор, разглядывая стены и впитывая глазами каждую мелочь.
— Вскоре мы доставим вас на борт «Громовержца»… «Маклин» не мог сюда лететь; он получил повреждение вблизи Лебедя… отправились сразу же, как поймали сигнал…
Лейтенант с восторгом и восхищением глядел на Тейлора.
— Ещё несколько часов, и вы отправитесь домой… Я же совсем забыл. Вы, наверное, проголодались.
— Ничуть. Что-что, а голодом меня там не морили.
— Хотите чего-нибудь выпить?
— Спасибо, я не пью.
Лейтенант изо всех сил стремился быть гостеприимным.
— А не желаете ли сыграть в шашки, чтобы скоротать время? — предложил он.
Тейлор вдруг почувствовал, что ему трудно дышать, и оттянул пальцем воротник рубашки.
— Извините, лейтенант, я не умею играть в шашки и не хочу учиться. Сказать по правде, у меня отвращение к настольным играм.
— Ничего, потом вы измените своё отношение к ним,
— Если это произойдёт, я повешусь. Честное слово, — ответил Тейлор.
— Закон судьбы гласит: никто не может пребывать в состоянии хронического невезения, — задумчиво изрёк Лагаста.
Он обладал внешностью типичного антареанца:[18] рыхловатый, с лоснящейся кожей, точно она была смазана густым слоем масла. Таким же ленивым и маслянистым был и его голос.
— Рано или поздно, но в нашей жизни обязательно должен наступить момент, когда в груде дерьма блеснет драгоценный камень.
— Говори за себя, — буркнул Казниц, которого ничуть не вдохновил нарисованный Лагастой образ.
— Могут сказать больше: этот момент уже наступил. Давай порадуемся.
— Вот я и радуюсь, — с прежним равнодушием ответил Казниц.
— Оглянись вокруг, — предложил Лагаста. Он сорвал травинку и стал ее жевать, не опасаясь проглотить чужеродные бактерии. — Мы нашли девственную планету, идеально подходящую для нашей жизни. Правда, ученые головы утверждают, что во Вселенной таких планет не меньше сотни миллионов, однако поисковым экспедициям они почему-то попадаются крайне редко. Сам знаешь, как велик и обширен космос.
Лагаста дожевал травинку, сорвал новую и продолжал:
— Но нам повезло. Эта планета будет принадлежать нашей расе. Мы — первооткрыватели, герои, труд которых должен быть достойно вознагражден. Вспомни, что мы видели, кружа над планетой? Ничего, кроме нетронутой природы! Ни города, ни селения, никаких дорог, мостов и возделанных полей. Я же говорю: девственная планета!
— Не забывай, пока мы облетели лишь освещенную часть планеты, — возразил Казниц. — Необходимо произвести более тщательную проверку и обследовать обе стороны.
Из корабля к ним спустился Хаварр.
— Я приказал экипажу сделать новую серию разведывательных полетов. Они вылетят немедленно, как только пообедают.
— Прекрасно! — заулыбался Лагаста. — Это должно успокоить нашего Казница. А то он до сих пор отказывается верить, что на планете отсутствует разумная жизнь.
— Я могу верить или не верить во что угодно, — парировал Казниц. — Но мне, да и вам, думаю, тоже нужны факты.
— Вскоре у нас будут факты, — пообещал Хаварр. — Однако я и без них совершенно спокоен. По всем признакам эта планета не имеет разумной жизни.
— Нельзя строить умозаключения на основе одного облета, каким бы длительным и тщательным он ни был, — не сдавался Казниц. — Отсутствие крупных городов и поселений ещё не означает, что на планете вообще нет разумных обитателей. Их могут быть единицы, но и этого будет достаточно.
— Ты имеешь в виду землян? — спросил Хаварр, подергивая своими лошадиными ушами.
— Да.
— Земляне стали его навязчивой идеей с тех самых пор, как Плакстед обнаружил их поселение на В-417,— усмехнулся Лагаста.
— Ты напрасно ухмыляешься! Плакстед очень долго летел к той планете. Я вполне понимаю его досаду. Но земляне высадились там первыми. Мы узнали, что они тоже занимаются аналогичными поисками, отправляют свои экспедиции и спешно захватывают ничейные планеты. Как вы помните, нас предупредили, чтобы мы ни при каких обстоятельствах не вступали с ними в конфликты. Существует право первооткрывателей, и нам было строжайше приказано его уважать. У землян, кстати, есть даже изречение: «Кто первым сел, тот первым съел».
— Это не лишено смысла, — поддержал сказанное Хаварр. — Невзирая на годы наших случайных контактов с землянами, мы по-настоящему не знаем друг друга. Каждая сторона сообщает другой лишь минимум необходимой информации. Они не знают, каковы результаты наших поисков, а мы — что удалось найти им. И это неизбежно. Завоевание космоса — дело нелегкое, и никакая разумная раса не станет раскрывать другим расам все стороны своей жизни. Зачем же себя ослаблять? Точно так же разумная раса не станет затевать войну с потенциальным противником, не зная его сил и возможностей. Как, по-твоему, мы должны поступить с землянами? Оторвать им головы?
— Нет, конечно, — ответил Казниц. — Но я был бы куда счастливее, если б знал наверняка, что на противоположной стороне планеты мы не наткнемся на внушительный поисковый отряд землян. До этого времени я поостерегусь называть планету нашей.
— Неизлечимый пессимист, — вздохнул Лагаста.
— Тому, кто не тешит себя надеждами, не приходится разочаровываться, — ответил ему Казниц.
— Это не образ жизни, а образ медленного умирания, — воскликнул Лагаста. — Извращенное удовольствие от негативных результатов.
— Не вижу ничего негативного в признании факта, что кто-то должен первым ступить на эту планету.
— Вот здесь ты совершенно прав. И на сей раз первыми оказались мы. Мне не терпится увидеть угрюмые физиономии землян, которые прилетят сюда завтра, через месяц или через год и обнаружат, что мы уже здесь. А твоё мнение, Хаварр?
— Не думаю, что эта тема вообще заслуживает спора, — дипломатично ответил Хаварр, не желая принимать ничью сторону, — Разведывательные полеты так и так скоро внесут сюда необходимую ясность, — Хаварр поднялся и побрел в сторону корабля. — Пойду потороплю экипаж.
Лагаста проводил его хмурым взглядом.
— Ну и окружение у меня! У одного нет собственного мнения, другой упивается пораженческими мыслями.
— А ты радостно виляешь хвостом перед дверью, которая неизвестно когда откроется, — парировал Казниц.
Не обращая внимания на его слова, Лагаста сорвал новую травинку и принялся ее жевать. Оба сидели молча, пока в воздух не поднялся первый самолет-разведчик. Раздался обычный стартовый грохот, перешедший затем в пронзительный визг реактивных двигателей. Вскоре в небо взмыл второй самолет, а затем — через равные промежутки — и остальные восемь.
— Напрасная трата времени, топлива и такое же напрасное испытание терпения, — заявил Лагаста. — Кого они найдут, если мы — первооткрыватели?
Казниц не стал ловиться на его наживку. Он глядел вдаль, где за ломаной линией горизонта медленно опускалось красное солнце.
— Очень скоро на другой стороне планеты наступит день. Наши самолеты вернутся только на рассвете. Ты как хочешь, а я сейчас пойду и с удовольствием залягу спать. Давно пора хорошенько выспаться.
— Удивительно, что при всех твоих треволнениях ты ещё способен в чем-то находить удовольствие, — язвительно заметил ему Лагаста.
— Фаталисты, кстати, всегда спят спокойно. Я не буду торчать здесь всю ночь, жевать траву и разрываться между желанием подтвердить свою правоту и страхом оказаться неправым.
Произнеся эти слова, Казниц двинулся к кораблю, чувствуя у себя за спиной хмурый взгляд Лагасты. Переутомление последних дней действовало лучше любого снотворного, и Казниц быстро захрапел. Вскоре после наступления темноты его разбудил включившийся радиомаяк. В каюте послышалось слабое, но вполне различимое бип-бип-бииби-бип. Через несколько часов его снова разбудили: это Хаварр заваливался спать. Потом явился и оптимист Лагаста.
К рассвету все трое так крепко спали, что даже не услышали десятикратно повторившегося рева вернувшихся самолетов. Они лишь храпели и сопели, когда внутри корабля появились девять пилотов. Всем своим видом они показывали, что напрасно проболтались в воздухе. Десятый не сразу выбрался из кабины своего самолета, а когда вышел, все увидели, что он изрядно рассержен. Он шёл, резко дергая ушами. Ботинки пилота яростно подминали под себя траву.
Один из девяти, увидев товарища, попробовал пошутить:
— Что, Яксид, падаль оказалась невкусной?
— Земляне! — зло сплюнул Яксид. — Эти дерьможранцы уже здесь!
Слово это было очень вульгарным и вообще-то несвойственным для лексикона Яксида.
— А теперь рассказывай все по порядку, — потребовал Лагаста, оптимизм которого сменился нескрываемым раздражением.
— Он видел землян. Тебе этого мало? — спросил Казниц.
— А ты не вмешивайся? — рявкнул на него Лагаста. — Сядь задом на колючку, если нечем заняться.
Он повернулся к Яксиду и повторил:
— Подробно расскажи обо всем, что ты видел.
— Пролетая над одной долиной, я заметил строение. Тогда я снизился и несколько раз облетел его. Это был домик, совсем небольшой, квадратный. Его выстроили из местного камня, скрепив куски цементом. Из домика вышел землянин. Скорее всего, он услышал звук моего самолета. Он стоял и смотрел, как я кружу, а когда я пролетел над ним, он помахал мне рукой.
— И ты, разумеется, не удержался и тоже ему помахал, — самым издевательским тоном, на какой только был способен, произнёс Лагаста.
— Я скорчил ему рожу, — зло ответил Яксид. — Правда, едва ли он меня видел. Самолет летел очень быстро.
— В той долине только один дом?
— Да.
— Ты назвал его домиком. Он что, действительно маленький?
— Да.
— А поточнее?
— Я не знаю, как точнее. Говорю вам: небольшая каменная хижина.
— И изнутри вышел только один землянин?
— Я же говорил, что один. Если внутри были другие, они не захотели показываться.
— Если ты называешь домик хижиной, их там может быть раз, два и обчелся, — предположил Лагаста.
— Вы правы. Самое большее — шестеро.
— Ты заметил поблизости корабль или самолет?
— Нет, ничего подобного. Только этот домишко и больше ничего, — сказал Яксид.
— И каковы были твои дальнейшие действия?
— Я подумал, что одинокий домишко может являться форпостом землян, а где-то поблизости должно находиться их поселение. Я повёл тщательное наблюдение, постоянно увеличивая круги облета. Наконец обследуемая территория достигла двадцати горизонтов. Но я больше ничего не обнаружил.
— Ты в этом уверен?
— Полностью. Я шёл на малой высоте и смог бы засечь любое поселение землян, как бы они его ни маскировали. Повторяю, больше мне ничего не попалось.
Лагаста молча и с явным недоверием смотрел на Яксида.
— Тут что-то не так. Не может гарнизон землян уместиться в каком-то жалком домишке.
— Вот и я так подумал, — согласился Яксид.
— А если он не может уместиться в одном домишке, то должен находиться где-то в другом месте.
— Вы правы. Однако там, где я пролетал, не было никаких признаков землян. Может, кто-то из остальных пилотов пролетал над поселением землян, но просто не заметил.
— Это возможно лишь в двух случаях: либо пилот абсолютно слеп, либо он заснул за штурвалом. Оба случая, как понимаешь, полностью исключаются.
— Ну почему же полностью? — вмешался Казниц. — Мы сели на планету под вечер, и у пилотов не было времени выспаться. В таком состоянии трудно всесторонне контролировать свои действия.
— Мы должны были, не мешкая, провести проверку, — защищаясь, сказал Лагаста.
— Это для меня новость.
— Ты о чем?
— По-моему, не так давно ты убеждал меня, что проверка — это напрасная трата времени, топлива и напрасное испытание терпения.
— Не, приписывай мне то, чего я не говорил, — взвился Лагаста.
— Какой теперь смысл выяснять, кто что говорил или не говорил? — вклинился в их перепалку Хаварр, — Мы имеем дело с конкретной ситуацией. Мы сели на эту планету, намереваясь объявить ее своей. Яксид обнаружил землян. Следовательно, земляне оказались здесь раньше нас. Весь вопрос — что нам теперь делать.
— Нет неразрешимых сложностей, — сказал Казниц, прежде чем Лагаста успел раскрыть рот. — Нам дали настолько простые и ясные приказы, что их понял бы и круглый дурак. Если мы садимся куда-то первыми, мы объявляем планету своей, обосновываемся на ней, и если вслед за нами там появляются земляне, им остается лишь целовать собственные зады. Но если мы прилетаем и видим, что земляне оказались первыми, нам приказано без всякого шума убираться с такой планеты и лететь искать другую.
— И где же находится эта другая планета? — вкрадчиво спросил Лагаста. — И сколько времени мы потратим на ее поиски? Необитаемые планеты не висят в космосе гроздьями, будто спелые плоды. Разве не так?
— Успокойся, так. Но что ты предлагаешь взамен немедленного старта с планеты?
— Думаю, нам стоит получше поискать гарнизон землян и оценить его силу.
— Это было бы допустимо, находись мы с землянами в состоянии войны или имей разрешение начать боевые действия, — сказал Казниц. — Но такого нам никто не разрешал и не разрешит. Нам строжайше предписано избегать столкновений.
— Я придерживаюсь такого же мнения, — вмешался Хаварр, — И потом, прежде чем начинать войну, надо знать, каковы силы противника.
— Но нам не давали инструкций, запрещающих сбор полезной информации, — стоял на своем Лагаста.
— Ты же знаешь, нам бесполезно накапливать сведения военного характера. Пока мы вернемся домой, пройдет не один год, и все они безнадежно устареют.
— Значит, по-твоему, мы должны отказаться от этой планеты? Забыть, сколько времени ухлопали на поиски, сколько сил? И все потому, что увидели какого-то жалкого землянина и его поганую хижину?
— Ты ведь прекрасно знаешь, он здесь не один.
— Не знаю. Я знаю лишь то, что мне рассказали. Яксид обнаружил один дом и одного землянина. Ни он, ни остальные ребята больше нигде не видели следов землян. Необходимо провести новую серию тщательных поисков и уже по их результатам делать выводы.
— Почему?
— Возможно, кроме него, здесь никого нет.
— Возможно, но очень маловероятно, — скептически поморщился Казниц. — Не могу поверить, чтобы земляне на каждой найденной ими планете оставляли только по одному человеку.
— Может, все было совсем не так. Представьте, что он попал сюда случайно. Допустим, на его корабле что-то произошло, и ему единственному удалось на спасательной шлюпке добраться до этой планеты. Аварийная посадка — это вам не целенаправленный поиск. Мы легко смогли бы бесследно стереть с лица планеты и землянина, и его убогое жилище. Попробуй, докажи, что они здесь когда-то были. И наши действия отнюдь не назовешь столкновением. Один землянин против экипажа в шестьсот антареанцев?
— Теоретически это возможно, но…
— Если мы предпримем новую серию облетов и всё-таки обнаружим других землян, мы незамедлительно уберемся с планеты и больше не будем вспоминать о ней. Но если окажется, что других землян здесь попросту нет…
Лагаста многозначительно умолк.
— Подумайте: один живой кусок мяса. Эго все, что преграждает нам путь к владению планетой, — заговорщически докончил он.
Казниц немного подумал и сказал:
— Мне тоже не улыбается отказываться от этой планеты. Приказы приказами, но мы же не автоматы. Однако мне ещё больше не улыбается, если потом вся вина падет на нас. Окажется, что мы устроили заваруху, из которой наши власти не знают, как выпутаться. Сами знаете, чем это попахивает.
— Вина падет тогда, когда есть кому обвинять, а мертвые не говорят. Даже мертвые земляне, — заметил Лагаста. — Ты, мой дорогой Казниц, слишком много беспокоишься. Если тебе решительно нечем занять свои мозги, начни терзаться по поводу несовершенства собственных ног.
Он повернулся к Хаварру.
— Ты что-то отмалчиваешься. Разве у тебя нет своего мнения на этот счёт?
Хаварр встрепенулся:
— Пока мы здесь, надо вести себя поосторожнее, — сказал он.
— А с чего ты взял, что я намерен действовать очертя голову? — спросил Лагаста.
— У меня об этом даже мысли не было.
— Тогда к чему твои советы?
— Ты спрашивал мое мнение. Я тебе его высказал. Могу повторить: я не доверяю землянам.
— А кто доверяет? — Лагаста махнул рукой, показывая, что тема исчерпана. — Ладно. Сейчас дадим нашим пилотам хорошенько выспаться, а потом ещё раз пошлем их на облеты. Пусть на свежую голову посмотрят и поищут. Сейчас нам важно знать наверняка: есть ли на планете другие земляне и, если есть, каковы их силы.
— Силы — слишком широкое понятие. Нельзя ли поточнее? — спросил Казниц.
— Пожалуйста. Я имею в виду космические корабли, передатчики дальнего радиуса действия и прежде всего — количество землян. Если их слишком много, бесследного уничтожения не получится.
— Действуй, как знаешь, — сказал Казниц.
— Знаю, — заверил его Лагаста.
Первый из вернувшихся пилотов вновь сообщил о полном отсутствии землян и вообще каких-либо признаков разумной жизни. Аналогичными были и доклады остальных восьми. Один из них заявил, что решил проверить слова Яксида, посчитав его рассказ о землянине обманом зрения. На обратном пути этот пилот специально изменил курс и пролетел над указанным сектором. Да, и он тоже собственными глазами увидел небольшую каменную хижину. Но вокруг не было никаких признаков жизни.
Последним вернулся Яксид.
— Я направился прямо туда и вновь облетел дом. И снова оттуда вышел землянин. Он помахал мне рукой.
— Это был тот же самый землянин? — строго спросил Лагаста.
— Трудно сказать. Может быть, и он. Утверждать не могу. Трудно различить черты лица, когда летишь на такой высоте. К тому же для меня все земляне на одно лицо.
— Хорошо. Что было потом?
— Я снизился и начал систематический облет территории, увеличив ее площадь в десять раз. Я даже частично перекрыл секторы, определённые седьмому и восьмому самолетам. И нигде — никаких других домов. Я не заметил даже палатки, не говоря уже о крупном поселении.
Лагаста несколько минут переваривал услышанное.
— Меня настораживает странное поведение обитателя, или обитателей, этого дома. Если он там один, то ему должно было бы осточертеть ненавистное одиночество, и он бы запрыгал от радости, заметив наш самолет. Если в эту хижину напихано шесть, десять или двенадцать землян, они бы обязательно высыпали наружу, чтобы поглазеть на самолет Яксида. Но что мы имеем? В первый раз показывается только один землянин и во второй раз — тоже. Это означает, что, кроме него, там больше никого нет.
— Я тоже так считаю, — согласился Яксид.
— Он и тогда, и сейчас махал тебе рукой, — сказал Казниц. — Как ты думаешь, он просил о помощи?
— Нет.
— А так ли уж это важно? — спросил Лагаста.
— Поставьте себя на место этого землянина. Предположим, он один уцелел после какой-то катастрофы. Устал от одиночества, отчаялся, начал дичать. Чем для него был бы самолет Яксида? Шансом на спасение. Так разве он не стал бы руками, ногами, всем телом показывать Яксиду, чтобы тот спустился и забрал его оттуда?
— Вовсе не обязательно. Землянин сразу заметил, что самолет принадлежит не его расе, и решил не соприкасаться неведомо с кем.
— Тогда зачем он вылез? Почему не спрятался в хижине?
— Да потому, что он не мог спрятать от нас и хижину, — теряя терпение, ответил Лагаста.
— Я не согласен с твоим доводом, — уперся Казниц. — Когда пытаешься укрыться от потенциального врага, думаешь не о доме, а о том, как самому унести ноги.
— Казниц, иногда ты начинаешь раздражать меня сверх всякой меры. Какие ещё мысли забрели в твою неуемную голову?
— Смотри, ты считаешь, что в этой хижине живёт только один землянин. И не только в хижине. Он один на всей планете. Так?
— Так.
— Он мог попасть сюда одним из двух способов: либо случайно, либо намеренно. Согласен?
— Согласен.
— Если он не просит о помощи, его случайное появление на планете исключается. Выходит, он появился здесь намеренно. С этим ты тоже согласен?
Лагаста уклонился от прямого ответа.
— Мне все равно, как он здесь появился. Мне нужно точно знать другое: один он здесь или нет. И если этот гнусный землянин здесь один, ничто не заставит меня покорно убраться с планеты.
— Я думаю, тут не все так просто. Тут обязательно кроется что-то ещё, — добавил Казниц.
— Очень может быть. Я ведь не дурак, Казниц, и моя подозрительность к землянам ничуть не меньше твоей. Но я не желаю улепетывать, едва увидев одного из них.
— И что же, по-твоему, нам делать?
— У нас на борту восемь антареанцев, достаточно владеющих земной тарабарщиной. Мы должны поговорить с этим типом. Если он оказался здесь не просто так, нужно попытаться незаметно выведать у него причину.
— А потом?
— Возможно, мы убедимся в целесообразности прекратить его существование. Печальная необходимость. Но ты же без конца твердишь мне, Казниц, что жизнь полна печальных событий и действий. И этот землянин, если у него есть мозги, должен ожидать, что рано или поздно и в его жизни наступит черный день. Когда он и его убогое жилище исчезнут с лица планеты, пусть кто-нибудь попробует оспорить наше право первооткрывателей.
— Не знаю почему, но мне кажется, что нам будет не так-то просто избавиться от этого землянина, — сказал Казниц.
— Я уже говорил: мы должны вести себя с предельной осторожностью, — напомнил им Хаварр. — Но я не вижу ничего опасного, если мы побеседуем с землянином. Это не вызовет возражения ни у его, ни у наших властей. Мы не получали приказов, запрещающих нам говорить с землянами.
— Хвала звездам небесным хотя бы за малую частицу чистосердечной поддержки, — благочестиво произнёс Лагаста. — Мы переместим корабль и опустимся вблизи его дома. Незачем грузить на борт самолеты. Пусть сопровождают нас в качестве эскорта. Так мы будем выглядеть внушительнее.
— Мне что, приказать экипажу готовиться к перемещению? — спросил Хаварр.
— Да. Не будем терять время. Мы пригласим нашу потенциальную жертву на обед. Как известно, многие из его соплеменников обожают крепкие напитки. Мы попробуем его напоить, чтобы у него развязался язык. Если он выложит достаточно сведений, то, возможно, спасет себе шкуру. Если разболтает излишне много, это может стоить ему жизни. Все будет ясно при встрече. Пока не стоит загадывать.
— Ставлю своё десятидневное жалованье на то, что вы только напрасно потеряете время, — сказал Казниц.
— Согласен, — моментально ухватился за предложение Лагаста. — С удовольствием взгляну на твою мрачную физиономию, когда твои денежки перекочуют ко мне в карман.
Корабль кружил над хижиной землянина, выбирая место для посадки. Лагаста стоял возле иллюминатора и смотрел на каменное строение.
— М-да, построено прочно и даже с каким-то изяществом. Допускаю, что землянин все это выстроил сам. Предположим, дверь и окна снял со спасательной шлюпки. Камни, разумеется, — это местный материал, а то, что Яксид принял за цемент, вероятнее всего, — просто глина.
— Ты все ещё цепляешься за версию о том, что он оказался здесь после катастрофы в космосе? — спросил Казниц, — Все погибли, а он один уцелел?
— Она дает вразумительный ответ на вопрос, почему на этой планете обитает один и только один землянин, — Лагаста повернулся к Казницу. — У тебя есть более убедительное объяснение?
— Да. Земляне изолировали на планете переносчика какой-нибудь заразы. Например, чумы.
— Что-о?
— А почему нет? Много ли мы знаем об их болезнях?
— Казниц, ну почему в твоей голове всегда рождаются какие-нибудь жуткие образы?
— Просто кому-то надо принимать в расчет и такое. Когда почти ничего не знаешь о другой расе, остается лишь пускаться в умозрительные рассуждения. Единственный доступный уму заменитель фактов.
— Они не должны быть столь отталкивающими.
— И ложно успокоительными они тоже не должны быть. Наша главная цель — не рисковать понапрасну.
— Но послушай, если этот тип нашпигован чужеродными бактериями, против которых у нас нет иммунитета, ему ничего не стоит уложить нас всех. И никакого оружия не надо.
— Такое вполне может быть, — с воодушевлением согласился Казниц.
— Вот что, Казниц, ты со своей болезненной подозрительностью завел нас в тупик. Теперь изволь сам искать выход.
— Каким образом?
— Я официально приказываю тебе отправиться в этот милый домик и побольше разузнать о землянине. Прежде чем допустить его на борт, ты должен убедиться в его здоровье и вменяемости.
— Но он может отказаться идти к нам. Почувствует, что мы заманиваем его в ловушку, и не пойдет.
— Если он откажется, мы сами его навестим. Твоя основная задача, Казниц, — проверить, насколько с ним безопасно общаться. Я не горю желанием помереть от какой-нибудь земной болезни.
Корабль опустился. Под хвостовыми стабилизаторами громко захрустел песок. Десять самолетов-разведчиков сделали ещё один круг и тоже сели, образовав ровную цепь. Лагаста ещё раз посмотрел на дом, до которого теперь было не более двухсот ярдов. Землянин стоял на пороге и глазел на их прибытие, но разглядеть его лицо мешала густая тень.
— Счастливого пути, Казниц.
Казниц вздохнул, обреченно пожал плечами и направился к выходному шлюзу. Сотни пар глаз следили, как он медленно спустился по трапу, добрался на хижины и остановился у порога. Казниц что-то сказал землянину, тот ответил, после чего они оба скрылись внутри. Минут через двадцать Казниц и землянин вышли и двинулись к кораблю. Лагаста встретил их в дверях шлюза.
— Нашего гостя зовут Леонард Нэш, — представил землянина Казниц, — Он хочет, чтобы мы называли его просто Лен.
— Очень рад с вами познакомиться, — с напускной искренностью произнёс Лагаста. — Нам редко доводится встречать землян.
Произнося эти слова, он внимательно разглядывал землянина. Невысокого роста, смуглый, плотный. Особенно Лагасту поразили глаза гостя. Беспокойные, бегающие, они как будто стремились разом увидеть все, что происходило вокруг. От этого землянина исходило что-то неуловимо странное. Что именно — Лагаста не понимал. И всё-таки этот… Лен чем-то отличался от своих соплеменников.
Лагаста решил разобраться в этом после и продолжал:
— Знаете ли, за всю жизнь я встретил не более двадцати землян, и то видел их лишь мельком.
— Неужели? — удивился Лен.
— Представьте себе, — сказал Лагаста.
— Плохо дело, — резюмировал Лен и опять скользнул глазами по сторонам. — Есть мы где будем?
Вопрос слегка обескуражил Лагасту, но он не подал виду.
— Прошу за мной. Я провожу вас в офицерскую кают-компанию. Для нас большая честь принимать вас у себя.
— Приятно слышать, — ответил Лен, идя вслед за ним.
За столом Лагаста усадил гостя по правую руку от себя и шепнул Хаварре:
— Твоих знаний языка землян хватит, чтобы поддерживать беседу. Садись рядом с ним. А ты, — обратился он к Хаварру, — садись от меня слева. Мне нужно будет переговорить с тобой.
Офицеры экипажа расселись по местам. Лагаста представил гостю каждого их них. Лен равнодушно смотрел на их лица, ограничиваясь короткими кивками. Подали обед. К первому блюду землянин отнесся настороженно. Он поморщился и бесцеремонно отодвинул от себя тарелку. Следующее кушанье понравилось ему намного больше, и он начал усердно наполнять свою тарелку. Лен оказался беззастенчивым обжорой, которому было наплевать, как на него посмотрят другие.
Лагаста воспользовался представившей возможностью и нагнулся к Казницу.
— Ты уверен, что его не высадили здесь из-за какой-то опасной болезни?
— Да.
— Откуда ты это знаешь?
— Он ждёт, что вскоре за ним прилетят и увезут домой. У него даже записана дата возвращения, и он отмечает каждый прошедший день.
— Ага! Так земляне знают, что он здесь? — Лагаста удержался, чтобы не нахмуриться.
— Конечно. Они же сами приволокли его сюда.
— Одного?
— Представь себе.
— С какой целью?
— Он не знает.
Переварив слова Казница, Лагаста почти прорычал:
— Это же бессмыслица какая-то. По-моему, землянин врет.
— Возможно, — коротко ответил Казниц.
Слуги принесли бутылки. К выпивке Лен отнесся так же, как и к пище: он с явным подозрением сделал первый глоток, затем одобрительно причмокнул губами и залпом осушил бокал. Он с жадностью оглядывал каждое новое блюдо, подаваемое к столу, и внимательно следил за тарелками других — не превосходят ли их порции его собственную. Он исправно подставлял свой бокал, жадно проглатывая вино. Судя по манерам землянина, он стремился взять от дармового угощения все, что только мог. Такое поведение не понравилось Лагасте, однако не особо его удивило. Жизнь в одиночестве, возможно впроголодь. Чему ж тут удивляться? И все равно Лагасте было не по себе от этого зрелища. Он вообще не любил землян, а Лен вызывал у него чувство, близкое к отвращению.
Когда продолжительный обед закончился и офицеры покинули кают-компанию, гость остался в обществе Лагасты, Казница и Хаварры. Все трое, рассчитывая на более содержательную беседу, распорядились подать ещё вина. К этому времени Лен вполне освоился на корабле антареанцев. Он развалился в кресле, держа наполненный до краев бокал. Лицо землянина стало красным от обильных возлияний и оказанного ему внимания. Землянин явно успокоился и был настроен поболтать.
— Когда приходится вести столь уединенную жизнь, как ваша, должно быть, приятно оказаться в обществе, — вежливо начал Лагаста и добавил: — Даже в обществе тех, кто очень отличается от ваших соплеменников.
— Это уж точно, — согласился Лен. — Бывало, такая тоска зажрёт, что часами болтаешь сам с собой. Так и свихнуться можно, если перебрать.
Он приложился к бокалу.
— Но слава богу, у меня на стенке написано, когда все это кончится.
— Значит, время вашего пребывания здесь ограничено?
— Меня запихнули сюда на четыре года. Осталось всего ничего. Ещё семь месяцев — и каюк. Полечу домой.
Чувствуя, что обходные пути не дают желаемого результата, Лагаста решил действовать напрямую.
— А как вообще вы оказались на этой планете?
— Да дело нехитрое. Мотал я, значит, свой третий срок, ну и…
— Простите, что вы мотали?
— У меня уже были две отсидки в тюряге, но тут вляпался в третью. Мне светило двадцать лет, но судья попался хороший: дал только пятнадцать. Зато их пришлось бы мотать от звонка до звонка. Что такое камера, думаю, объяснять не надо.
Лен умолк и задумчиво потягивал вино.
— Так вот, не проторчал я в камере и недели, как меня вызывают в тюремную канцелярию. Там уже сидели двое парней, меня дожидались. Кто такие? Они не представились. Начали гнать свою телегу. Дескать, смотрим мы на вас; вы в хорошем состоянии и ещё достаточно молоды. И всякая такая музыка. Спрашивают, не жалко ли мне губить лучшие годы. Я сначала подумал, может, проповедники. Будут опять охмурять: покайся да раскайся. А они вдруг спрашивают: как мне понравится четыре года уединенной жизни?
— Очень интересно. И что же было потом? — спросил Лагаста, ухитрявшийся понимать три четверти слов землянина.
— Естественно, я у них спросил: не чокнутые ли они? Мне и так впаяли пятнадцать из двадцати возможных. Или они ещё чего-то нарыли и хотят мне срок добавить? Они даже руками замахали. Нет, говорят, не добавить, а четыре года вместо пятнадцати. Если я соглашусь, то они меня из тюряги заберут. И ещё: после четырех лет моя судимость полностью гасится, и я буду чист, как стеклышко.
— И вы согласились?
— Я ж не вша последняя, верить им с первого слова. Поползал и вдоль и поперек, все искал, какой же им привар меня освобождать. А привар определенно должен быть, раз закон пошёл им на уступку.
— Так что они вам сказали?
— Сказали, что хотят прокатить меня на космическом корабле, а потом высадить на пустой планете. Они толком не знали, пустая она или нет. Как они говорили? А, предположительно пустая. Ещё они сказали: все, что от меня надо, — это торчать здесь четыре года и быть паинькой. А когда я тут свой срок отмотаю, они отвезут меня обратно на Землю, и гуляй себе свободным человеком.
— Значит, вы — преступник?
— Был когда-то. Теперь нет. Официально я — уважаемый человек. Точнее, скоро буду.
— Надеюсь, вы и после возвращения намерены оставаться уважаемым человеком? — осторожно спросил Казниц.
— Поживем — увидим, — засмеялся Лен.
Лагаста посмотрел на него так, будто видел впервые.
— Если бы изоляция от общества являлась действенной мерой для исправления преступника, это можно было бы сделать и в тюрьме. Для этого не надо было бы отправлять его на необитаемую планету, тратя громадные средства. Следовательно, ваше перевоспитание не являлось главной целью. Обязательно должна существовать некая скрытая и важная причина, заставившая этих людей поместить вас сюда.
— А мне-то что до этого? — равнодушно спросил Лен. — Пока все играет в мою пользу, с какой печали я буду ломать голову?
— Значит, вы находитесь здесь уже три с половиной земных года?
— Ага, правильно сосчитали.
— И за все это время никто вас не навестил?
— Ни одна душа, — подтвердил Лен. — Вы первые.
— Так как вам удается здесь жить? — допытывался Лагаста.
— А чего тут хитрого? Когда корабль сел, парни из экипажа сразу стали искать воду. Нашли, пробурили скважину и на этом месте построили дом. В подвал впихнули небольшой атомный двигатель — вот вам свет, отопление, водичка для душа. Ну, само собой, жратвы мне оставили, книг, игр, магнитофонных записей и прочей дребедени. Жизнь почти как на курорте.
— И что же, они оставили вас здесь четыре года жить в своё удовольствие?
— Вот-вот. Лопай, спи, развлекайся. — Немного подумав, Лен добавил: — Ну и ещё наблюдай.
— А-а! — воскликнул Лагаста, дергая своими длинными ушами. — За кем наблюдать?
— За тем, кто здесь появится.
Откинувшись на спинку кресла, Лагаста с плохо скрываемым самодовольством оглядел соплеменников. Умело заданные вопросы плюс влияние выпивки — и этот ничтожный землянин выложил свой секрет. Чем больше наворочено лжи, тем больше вероятность проболтаться.
— Трудная у вас работа, — опасливо елейным голосом произнёс Лагаста. — Одному следить за целой планетой.
— Как видите, я не поседел от забот, — ухмыльнулся Лен.
Он протянул руку с пустым бокалом, который Хаварр сразу же наполнил.
— Если вдуматься, — продолжал Лагаста, — у вас здесь не такая уж беззаботная жизнь. Вы ведь не можете вести наблюдения круглосуточно, забывая о еде и сне. Даже сравнительно небольшой участок планеты, ограниченный прямой видимостью, и тот требует от вас немало сил.
— И не говорите, — согласился Лен.
— Но вам-то поручено наблюдать за всей планетой. Я не представляю, как это можно сделать. У вас нет ни самолета, ни разведывательного космического корабля.
— Вы прямо в точку попали, — осклабился землянин. — Я тех парней тоже спрашивал. Я им сказал: я же не этот… дальновиден какой-нибудь, чтобы сечь за всей планетой.
— И что они вам ответили?
— Они сказали: «Не бери в голову, парень. Если кто-то высадится хоть на северном, хоть на южном полюсе, на твоей стороне или на другой, днем или ночью — не надо их искать. Они сами тебя найдут».
Лен криво усмехнулся. Лагасте стало откровенно тошно от этой ухмылки.
— Вроде те парни оказались правы, а?
Ощущение скорого торжества исчезло, и внутри Лагасты зашевелилась тревога. Он быстро взглянул на Казница и Хаварру. Вид у обоих был растерянный и ошеломленный.
— В таком случае едва ли можно вашу работу назвать наблюдением. Вы просто сидите и ждёте, пока кто-то постучит вам в дверь, — сказал Лагаста.
— He-а, — уверил его порядком захмелевший Лен. — Когда мне постучат в дверь, я должен нажать кнопку.
— Какую кнопку?
— На стене. Над кнопкой есть такой синий стеклянный колпак, а внутри — лампочка. Если кто появится, я должен давить на кнопку, пока лампочка не загорится. Если свет не горит, значит, я плохо давил на кнопку. Но я так впечатал эту кнопку, что лампочка сразу загорелась.
— Я предполагаю, что вы, увидев нашу посадку, поспешили нажать кнопку? — спросил Лагаста.
— Я ее нажал дня два назад. Я услышал шум над крышей. Высунулся в окно, смотрю — самолет чешет. Самолет чужой и пилот тоже не наш. Ну, я сразу сделал, как они велели: нажал кнопку. Потом я вышел и помахал ему. Он чего-то сразу затрепыхался. Может, подумал, я в беду попал и прошу меня спасти?
Оставив вопрос гостя без ответа, Лагаста задал свой:
— А что происходит после нажатия кнопки?
— Хоть убей, не знаю. Они мне не сказали, а я забыл спросить. У меня все равно голова не варит в технике.
— У вас на крыше нет даже антенны, — продолжал подталкивать землянина Лагаста.
— А на кой она там сдалась?
Лен посмотрел содержимое бокала на свет и одобрительно чмокнул губами.
— Совсем другой вкус. Эта бутылка куда лучше, чем прежняя.
— Кнопка, насколько понимаю, включает передатчик. Но для передачи сигнала нужна ещё и антенна.
— Вы, наверное, в таких вещах волокёте, поэтому я вам верю.
— Скорее всего, нажатием кнопки вы не передаете сигнал. У нее какое-то другое назначение, — закинул новую наживку Лагаста.
— Я же вам говорил: она зажигает лампочку внутри синего колпака.
— А что толку от зажженной лампочки?
— Мне очень много толку. Эта лампочка зарабатывает мне свободу. Я освобожусь, отмотав всего четыре года, а не пятнадцать, которые мне впаял судья.
Ударив по невидимым струнам воображаемого музыкального инструмента, Лен гнусаво пропел несколько слов о серой и тесной камере. Потом он, слегка шатаясь, встал с кресла.
— Хорошая выпивка у вас, ребята. Понюхаешь — так воняет, как лак для ногтей. Но забористая. И не сразу берет, а постепенно. Знаете, потопаю-ка я домой, пока ноги ходят. А то через час вам самим придётся меня тащить.
Антареанцы тоже встали. Лагаста сказал:
— Возьмите бутылочку с собой. Когда мы улетим, вы поднимете тост за отсутствующих друзей.
Лен благодарственно прижал к груди бутылку.
— Правильно вы сказали: за друзей. Был очень рад познакомиться с вами. Даже не представляете, как мне осточертело одному. По мне, так оставайтесь здесь навсегда.
Нетвердыми шагами Леонард Нэш последовал за Казницем в коридор, но на пороге обернулся и добавил:
— Забыл сказать. Я спрашивал тогда у тех парней: что мне делать, если сюда прилетит другая раса и попытается смухлевать со мной? Они мне сказали: «Не волнуйся. Им в этом нет никакой выгоды».
Землянин попытался изобразить улыбку, но количество выпитого превратило ее в гримасу.
— Чес-слово, а те парни — настоящие пророки. Что ни удар, то в цель.
Осторожно прижимая к груди бутылку, гость удалился. Лагаста повалился в кресло и уставился в стену. Хаварр — тоже. Никто из них не шевельнулся до самого возвращения Казница.
— Если бы не кнопка, я бы без колебаний размозжил этому идиоту его пьяную голову, — прошипел Лагаста.
— Возможно, про кнопку он наврал, — предположил Хаварр.
— Не наврал, — возразил Казниц. — Он сказал правду. Я собственными глазами видел и кнопку, и синий стеклянный колпак. И атомный двигатель — тоже не выдумка. Я слышал легкое гудение откуда-то снизу.
Казниц замолчал, будто что-то припоминая.
— Почему нас должно удивлять отсутствие антенны? Да, для нашего передатчика она была бы нужна. А если земляне научились обходиться без антенн? Мы же не станем утверждать, что их путь научно-технического развития во всем совпадает с нашим.
— Зато логика везде одинакова, — отрезал Лагаста. — Давайте логически оценим все, что мы узнали. Интеллектуальным развитием этот Лен не обременен. Он и не пытался никого из себя разыгрывать. Преступник, асоциальный, ограниченно развитый тип. С этим, думаю, вы оба согласны. Тут возникают три вопроса. Первый: почему земляне высадили на планету всего-навсего одного человека, а не гарнизон достаточной численности? Второй: почему они выбрали столь заурядную личность? И третий: зачем им понадобилось отправлять сюда преступника?
— По первому вопросу мне нечего сказать, а вот по остальным есть кое-какие соображения, — сказал Казниц.
— Давай, выкладывай.
— Они отправили сюда заурядную личность, поскольку в пустой голове этой личности нет никаких ценных и важных сведений. Ему бесполезно подстраивать интеллектуальные ловушки. Никакие «пилюли правды», никакой гипноз и даже пытки не дадут результатов. Земляне не знают, каким арсеналом средств мы располагаем, но одно они знают наверняка: никакая сила во Вселенной не сумеет извлечь из черепной коробки то, что туда не было вложено.
— Здесь я с тобой согласен, — сказал Лагаста.
— Рассуждаем дальше. Почему земляне предпочли послать сюда преступника, а не просто тупицу? У того, кто торчит здесь несколько лет и день за днем ещё больше тупеет от такой жизни, обязательно должен быть какой-то сильный стимул, чтобы в нужный момент не забыть нажать кнопку. Лен правильно сказал: этой кнопкой он зарабатывает себе свободу. Сильнее стимула не придумаешь.
— Хорошо, — согласился Лагаста, без возражений принимая доводы Казница. — Теперь давайте поговорим о самой кнопке. Мы почти ничего о ней не знаем, кроме одного существенного момента: кнопку земляне установили не просто так. Они сделали это с какой-то целью. Чуждый нам разум тоже имеет свои цели. Ставить кнопку, просто зажигающую лампочку, было бы абсурдным. Значит, нажатие кнопки обязательно дает и другие результаты. Что ты думаешь об этом?
Казница опередил Хаварр:
— Подача сигнала тревоги — вот единственно возможный результат. Где и в какой форме принимают этот сигнал — уже не столь важно.
— Я тоже так думаю, — поддержал его Хаварр.
— И я тоже, — сказал Лагаста. — Но сигнал — не только оповещение о противнике. Каков его скрытый подтекст? Сигнал подтверждает, что в момент нашего появления на планете земной наблюдатель Лен был жив и находился в здравом уме. А если мы запихнем этого Лена в какую-нибудь дыру или просто лишим жизни, то выдадим себя с головой. Земляне будут знать, что их наблюдатель исчез вскоре после нашего появления на этой планете. И в случае необходимости они докажут факт незаконного захвата планеты.
Лагаста глотнул воздуха и раздраженно закончил:
— Весьма вероятно, что экспедиционный корпус землян уже мчится сюда. Все зависит от того, где находится их ближайшая база.
— Даже если они и появятся, чего нам опасаться? — вдруг спросил Казниц, — В чем мы перед ними провинились? Гостеприимно встретили их наблюдателя и ни единым словом не заикнулись о своих правах на планету.
— А я очень хочу заикнуться о своих правах на планету! — закричал Лагаста, — Только как теперь я это сделаю?
— Никак, — ответил Казниц. — Узнать о существовании кнопки и рисковать?
— Мы можем вляпаться в крупный космический скандал с непредсказуемыми последствиями. Если бы решение зависело от меня одного, я бы знал, как поступить, — сказал Хаварр.
— И как же?
— Незамедлительно убрался бы отсюда. Возможно, нам повезёт, и мы найдем другую планету, где высадимся первыми. Потом мы будем только радоваться, что не задержались здесь и лишнего часа.
— Мне ненавистно думать, что придётся уступить наше открытие другим, — заявил Лагаста.
— А мне ненавистно думать, что придётся уступить другим два открытия подряд, — с непривычной твердостью ответил ему Хаварр.
— Ваша взяла, — взревел Лагаста. — Прикажи пилотам, чтобы заводили самолеты в ангар. Экипажу подготовиться к старту.
Хаварр ушёл. Лагаста повернулся к Казницу и прошипел:
— Будь они прокляты!
— Кто? Экипаж?
— Не экипаж. Земляне.
Он несколько раз тяжело прошелся по кают-компании.
—
Описывая над каменной хижиной плавную кривую, корабль землян шёл на посадку. Он не отличался внушительными размерами военного корабля, поскольку не был таковым. Спускающийся корабль представлял собой быстроходное курьерское судно с небольшим экипажем. Опустившись легко и бесшумно, корабль открыл шлюз и выставил трап.
Первыми вниз сбежали двое техников, которые сразу же поспешили в дом, чтобы проверить состояние атомного двигателя и электрических сетей. За ними вразвалку сошел сменщик, прибывший сюда на четыре года. Он прошаркал по траве и остановился, с любопытством озираясь вокруг. Обликом своим человек этот напоминал медведя. У него была тяжелая, отвисшая челюсть и небольшие впалые глаза. Крупные волосатые руки были щедро разукрашены татуировкой.
Экипаж проворно выносил из грузового отсека корабля ящики и картонки и перетаскивал их в дом. Самым внушительным грузом был запас сигарет: сорок тысяч штук в специальной герметичной упаковке. Вся эта пропасть сигарет предназначалась для нового сменщика — головореза, с трудом умеющего писать простые слова. Этот верзила, осужденный за убийство, был заядлым курильщиком.
Леонард Нэш быстро зашагал к трапу корабля. Поравнявшись со своим преемником, он язвительно улыбнулся, не произнеся ни слова. Экипаж управился с разгрузкой. Техники тоже закончили осмотр. Стоя в дверях шлюза, офицер давал верзиле последние наставления:
— Запомни, ты должен давить на кнопку до тех пор, пока не зажжется синий свет. Постарайся держаться подальше от местных баров и увеселительных заведений с девочками, а не то здоровье подорвешь. До встречи через четыре года!
Тяжелая дверь шлюза наглухо закрылась. Корабль резко оторвался от поверхности и взмыл в небо. Человек, оставленный наедине с целой планетой, быстро уменьшился до размеров карлика, потом точки и наконец совсем исчез из виду.
Штурман Рис сидел в переднем отсеке и рассеянно глядел на тьму, усыпанную звездами. Дверь открылась, и в отсек вошёл второй пилот Маккечни, решивший составить ему компанию. Погрузившись в пневматическое кресло, Маккечни с наслаждением вытянул свои длинные ноги.
— Я немного потрепался с этим типом, которого мы взяли с собой. Не скажу, чтобы он был безумно счастлив. Эмоций у него — как у валуна. И мозгов не больше. Держу пари: он не знает, куда девать свою свободу. Не пройдет и года, как он опять угодит в объятия копов.
— Не жаловался на трудности одинокой жизни?
— Об этом вообще ни слова. Да, рассказал, что месяцев шесть или семь назад туда прилетали какие-то инопланетяне. Зазвали его на обед, щедро напоили и вообще излили на него лавину братской любви. А вскоре по непонятной причине свалили. Говорит, они очень спешили.
— Возможно, торопились куда-нибудь, предполагая натолкнуться на необитаемую планету.
— А может, это мы их подстегнули. Наверное, доперли-таки, что мы находим в семь раз больше необитаемых планет, чем они. Думаю, нашего парня навещали антареанцы. Они до сих пор действуют по старинке. Корабль находит планету, шлет радостное сообщение домой и сидит на этой планете, как клуша, пока не прибудет армейский контингент. Ожидание растягивается на пять, десять, а то и двадцать лет. И на все это время корабль выведен из активных поисков. Мы действуем по-иному. Скажем, обнаруживает наш корабль планету А. Высаживает там человечка, потом быстро летит к планете В, высаживает там другого человечка, а сам продолжает поиски новых планет. К тому времени, когда ему удается найти планеты С и D, на планету А уже прибывает гарнизон. Самая большая проблема — время, и решается она все тем же древним способом: не терять время понапрасну.
— Ты прав на сто пятьдесят процентов, — согласился Рис. — Однако рано или поздно они должны разгадать нашу стратегию. Удивительно, что они не кокнули этого парня и не объявили планету своим открытием.
— Они видели, как он нажимал кнопку, и потому не осмелились, — сказал Маккечни.
— Кнопку? Какую ещё кнопку?
— В том домишке есть кнопка. Когда ее нажимаешь, под синим стеклянным колпаком загорается лампочка.
— Ну и что? Загорается, а дальше?
— А дальше ничего. Просто от нажатия кнопки вспыхивает синий свет.
Рис наморщил лоб, пытаясь уловить смысл в словах второго пилота.
— Слушай, я что-то тебя не понимаю, — наконец откровенно признался он.
— Не ты один. Незваные гости тоже не поняли, потому и поспешили убраться.
— Все равно не понимаю.
— Смотри, для освоения космического пространства любая раса должна обладать достаточно высоким уровнем интеллекта. Согласен?
— Да.
— В отличие от разного рода свихнутых и повернутых разумные существа предсказуемы. Не во всем, но в главном: они всегда действуют разумным образом. Никогда, ни при каких обстоятельствах они не сделают ничего заведомо бессмысленного. А значит, кнопка и синий свет должны обязательно иметь какую-то цель, причём разумную цель.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что мы обвели антареанцев вокруг пальца с помощью бутафорской штучки и они на нее всерьез клюнули?
— Нет, парень, одной штучкой тут не обойдешься. Знаешь, чем мы их обдурили? Мы подыграли их стереотипу мышления. Тому самому, что ты демонстрируешь мне сейчас.
— Я? — вспыхнул Рис.
— Только не сходи с ума и не относись к этому чересчур серьезно. Такой стереотип мышления вполне естествен. Ты — штурман, человек космической профессии, живущий в эпоху освоения космоса. Поэтому ты с большим уважением относишься к физике, астронавтике и прочим наукам космической эры. Ты так благоговеешь перед точными науками, что забыл о другой, не менее важной науке.
— Интересно, о какой же?
— О психологии. Она ведь тоже наука, — сказал Маккечни.
Корабль дугой пробил золотое небо и приземлился с громом и воем, прорезав в буйной растительности угольно-черный шрам в добрую милю длиной. Финальный выхлоп его хвостовых дюз испепелил ещё полмили местной флоры. Любой бульварный листок уделил бы четыре колонки столь эффектному прибытию. Однако от ближайшего репортера этот уголок космоса отделяли десятки, а то и сотни световых лет, и красочный эпизод остался незамеченным. Корабль послушно замер в конце выжженной полосы, по сторонам которой по-прежнему вздымалась сочная зелень, а низкое небо все так же безмятежно лучилось золотым светом.
Стив Эндер сидел в пилотском кресле под прозрачным колпаком из транспекса и усиленно размышлял. У него была застарелая привычка тщательно обдумывать ситуацию. Лишние пять минут раздумий предотвратили немало разрывов легких, шоковых остановок сердца и тому подобных неприятностей. В особенности это касалось переломов костей, а Стив чрезвычайно ценил свой скелет. Не то чтобы он чересчур им гордился, полагая наилучшим из возможных, но за истекшие годы изрядно к нему привык и имел твердое намерение уберечь его от любых поломок.
Поэтому, пока хвостовые дюзы корабля остывали с резким характерным потрескиванием, Стив сидел перед контрольной панелью, разглядывая пейзаж за прозрачным куполом, и старательно размышлял. Во время посадки он успел получить примерное представление о планете. Раз в десять больше Земли, судя по всему, однако его собственное тело не кажется ему слишком тяжелым.
Конечно, довольно трудно судить о весе, если тебя три недели мотает от невесомости к многократным перегрузкам, но всё-таки можно положиться на мускульную реакцию. Если чувствуешь себя слабым и вялым, как сатурнианский слизень, твой вес заметно выше земной нормы. А если кажешься себе всесильным суперменом, то наоборот.
Нормальный вес свидетельствует о том, что у данной планеты примерно земная масса, невзирая на вдесятеро больший объем. Что, в свою очередь, означает отсутствие массивного металлического ядра и легкую плазму. Иными словами, здесь недостает тяжелых элементов. Нет тория. И никеля тоже нет. А следовательно, не будет никакого никель-ториевого сплава.
Однако атомарные двигатели Кингстон-Кейна не могут работать без никель-ториевого сплава. Они потребляют его в виде ниторовой проволоки десятого калибра, которая подается непосредственно в распылители. На худой кон ей, сгодился бы и чистый плутоний, но в природе самородный плутоний не встречается.
На подающей шпуле Кингстон-Кейнов осталось ровно три ярда и девять с четвертью дюймов нитора, Почти ничего. Назад на таком огрызке не вернешься.
Интересная всё-таки штука — логика, заключил он. Начинаешь с невинного предположения, что твои ягодицы расплющены при сидении не больше, чем обычно, и к какому же выводу приходишь в конце? Что тебе придётся заделаться туземцем!
— Черт меня побери, — мрачно буркнул Стив и скорчил ужасную гримасу.
Особо напрягаться ему не пришлось, поскольку природа одарила его некрасивой физиономией, а теперь ещё и красноватой от космического загара. Длинное, сухое, унылое лицо, укомплектованное острыми скулами, впалыми щеками и тонким крючковатым носом. Волосы и глаза у него были темные, и благодаря перечисленным особенностям Стив Эндер ужасно походил на ястреба. Когда ему случалось бывать в гостях, хозяева заводили речь о типи и томагавках, чтобы он почувствовал себя как дома.
Но Стив вовсе не собирался чувствовать себя как дома в чужепланетных джунглях. Разве что здесь обнаружится какая-то форма разумной жизни, достаточно глупая для того, чтобы обменять несколько сотен ярдов новенького блестящего нитора на пару старых грязных башмаков. А может быть, какая-то поисковая группа, составленная из идиотов, которая изберет именно эту планету из всей звездной пыли и грязи галактики.
Он прикинул, что шанс на спасение у него примерно один на миллион. С таким же успехом можно плюнуть в Эмпайр Стейт
Билдинг, рассчитывая с первого раза угодить в пятнышко размером с цент.
Стив вздохнул, включил портативный бортовой журнал и рассеянно проглядел последние записи.
Нахмурившись, он взял электростило и принялся медленно и разборчиво выводить на контактном дисплее:
Он выключил бортовой журнал, убрал на место стило и с мрачной ухмылкой пробормотал:
— Ну что ж, теперь пора проверить помещение.
Согласно регистратору Рэнсона, в наружной атмосфере содержалось около 20 процентов кислорода, а ее давление на уровне поверхности составляло 730 миллиметров ртутного столба. Стив воспринял эту информацию с чувством глубочайшего удовлетворения. На простой двухцветной шкале — половинка белая, половинка красная — стрелка остановилась в центре белого диапазона.
— Можно дышать, — заключил он, вынимая из стенного шкафчика лёгкий защитный комбинезон. Натянув его, он за два шага пересек тесную кабину, сдвинул металлическую панель на стене и заглянул в маленькое уютное купе с мягкой обивкой.
— Ну-ка выходи, красотка!
— Стив любит Лору? — спросил капризный женский голос.
— Ещё как! — откликнулся он с искренним чувством, сунул руки в купе и извлек оттуда огромного, аляповато окрашенного в ослепительно красное и голубое попугая макао. — А Лора любит Стива?
— Ха! Ха! — хрипло крикнула птица, проворно взбираясь по его левой руке на плечо. Когти у нее были мощные, но хватка деликатная. Утвердившись на любимом месте, попугаиха искоса обозрела Стива круглым блестящим глазом и нежно потыкалась головой в его левое ухо. — Эгей, тор-р-ропись! Вр-р-ремя не ждёт!
— Не надо, — сказал он с укором, поднимая руку, чтобы взъерошить красные перышки на макушке Лоры, — Мне и без тебя все об этом напоминает.
Стив обожал Лору. Она была не просто ручным попугаем. Она была самым настоящим астронавтом и законно получала своё денежное и продуктовое довольствие. Каждый корабль-разведчик имел на борту двух членов экипажа: человека и макао. Впервые узнав об этой традиции, Стив насмешливо расхохотался, но получил весьма разумное объяснение.
«У косморазведчиков, которые летают в полном одиночестве, очень быстро возникают тяжелые психологические проблемы, — сказал ему профессор Хаггарти. — Психика человека нуждается в своеобразном якоре, привязывающем его к Земле, и попугай макао превосходно исполняет эту роль. Из всей земной фауны макао наилучшим образом переносит космический полет; вес птицы невелик, она способна сама позаботиться о себе. В качестве компаньона макао превыше всех похвал: и поговорит, и развеселит, и почует опасность прежде человека. Фрукты и любую другую пищу, которой соблазнился твой попугай, можешь употреблять без всякой опаски. Эти птицы спасли множество жизней, мой мальчик! Береги свою красотку, как зеницу ока, а уж она убережет тебя».
И они с Лорой беззаветно берегли друг друга, как землянин землянина. Это был почти классический симбиоз. До начала эры астронавигации никому не приходило в голову ничего подобного, но в старину, по слухам, практиковались сходные союзы: шахтеры и канарейки.
Стив не позаботился включить помпу, отпирая миниатюрный воздушный шлюз: при столь малой разнице внутреннего и внешнего давления в том не было смысла. Он просто открыл оба люка разом, промедлил на пороге ровно столько, сколько понадобилось корабельному воздуху, чтобы вырваться наружу, и спокойно спрыгнул вниз. Лора слетела с его плеча, суматошно хлопая крыльями, и снова вцепилась в специальную наплечную накладку в тот самый миг, когда подошвы Стива коснулись грунта.
Неразлучная пара обошла вокруг корабля, молча оценивая его состояние. Передние тормозные дюзы — нормально, боковые управляющие — в норме, хвостовые дюзы вспомогательной и главной тяги — порядок. Вид неприглядный, повсюду вмятины, но работать будут. Обшивка корабля вся исцарапана, однако цела.
С трехмесячным запасом пищи и тысячей ярдов нитора этот корабль мог долететь до Земли. Но только теоретически, на сей счёт у Стива не было никаких иллюзий… Как проложить курс неизвестно откуда неизвестно куда? Разве что помолясь…
— Ну что же, — заключил он, возвращаясь к входному люку. — По крайней мере, у нас есть где жить, цыпленок. На Земле с нас бы содрали сотню кусков за шикарное цельнометаллическое бунгало с обтекаемыми обводами. А тут мы отхватили его бесплатно! Здесь я разобью клумбу, там повешу качели, а на заднем дворе устрою бассейн. А ты, красотка, наденешь миленький фартучек и возьмешь на себя все завтраки, обеды и ужины.
— Мр-р-рак! — презрительно сказала Лора.
Стив остановился и оглядел ближайшие заросли, состоявшие из растений разной высоты, разнообразных форм и всех мыслимых оттенков зеленого цвета. Кое-где тёмная зелень явно ударяла в синеву. В этих растениях было что-то странное, как ему показалось, но Стив не мог с определенностью сказать, что именно. Конечно, все они выглядели совершенно чужими и незнакомыми, как и полагается в каждом новом мире, но их объединяло нечто общее, неуловимое. Какая-то
Зеленая травка торчала у самых его ног. Однодольная, с виду совершенно нормальная. Неподалеку произрастал темно-зеленый куст с иголками и бледно-восковыми ягодами. Рядом с ним — почти такой же, только иглы длиннее и ягоды пунцовые. Подальше — кактусоподобный уродец и нечто вроде каркаса от зонтика, пустившего бледно-салатовые ростки. Каждый представитель здешней флоры сам по себе выглядел вполне приемлемым, но все вместе они составляли мучительную головоломку.
Пожав плечами, Стив выбросил из головы эту проблему. Что бы там ни было, есть вещи и поважней. Скажем, местоположение и чистота ближайшего источника воды.
Примерно в миле отсюда, как он знал, находилось озерцо жидкости, которая могла быть водой. Стив заметил его при снижении и постарался посадить корабль как можно ближе. Если это не вода… Значит, не повезло, и придётся поискать где-нибудь ещё.
На самый худой случай последнего куска проволоки хватит на один виток вокруг планеты. Потом корабль встанет навеки, но воду так или иначе необходимо найти. Если, конечно, он не желает закончить жизнь жалкой подделкой под мумию какого-нибудь Рамзеса.
Подпрыгнув, Стив ухватился за верхний ободок люка и подтянулся на руках. Повозившись с минуту внутри, он появился на пороге с четырёхгаллонной термоканистрой и сбросил ее вниз. Потом он пристегнул к поясу кобуру с заряженным разрывными пулями пистолетом-пулеметом, сунул в набедренный карман запасную обойму и спустил из люка лесенку.
На сей раз она ему понадобится. Крайне неосторожно подтягиваться на семифутовую высоту с помощью одной руки, держа в другой канистру с водой весом в пятьдесят фунтов.
Аккуратно задраив оба люка, он спустился по лесенке и поднял канистру. Озеро должно быть впереди, прямо по ходу посадки — похоже, за теми дальними деревьями. Лора покрепче ухватилась за его плечо, когда Стив отправился в путь. Канистру он нес в левой руке, а правая покоилась на рукояти пистолета. Это была самая нервная из его рук.
Путь к озеру оказался нелегким. Местность не была чересчур пересеченной, это правда, но джунгли покрывали ее настолько густо, что Стиву постоянно приходилось переступать через одни растения, продираться через другие, обходить третьи и проползать на карачках под четвертыми.
Проделывая все это, Стив мрачно размышлял о том, что предусмотрительный человек перед посадкой развернул бы корабль кормой к озеру. Или, по крайней мере, дал пару выхлопов из носовых дюз после нее. И прошагал бы полпути по выжженной полосе, начисто лишенной потенциально опасной флоры и фауны!
Не успел он подумать об опасности, как узрел перед собой раскачивающиеся лианы. Косморазведчики не раз встречались с такими, что не хуже боа-констриктора обвивают и душат живые существа. Бдительные макао обычно разражаются душераздирающими воплями ярдов за пятьдесят до подобных сюрпризов природы, но Лора продолжала хранить спокойствие. Весьма утешительно, однако он на всякий случай сжал пальцы на рукояти пистолета.
Продравшись сквозь заросли на крошечную полянку, он присел на камень отдохнуть. Странность местной фауны, не поддающаяся определению, беспокоила его все больше. Испытывая отвращение к собственной тупости, Стив хмуро уставился на канистру, стоящую у ног, и внезапно заметил неподалеку что-то блестящее.
Это был жук, да такой огромный, какого ещё не видали глаза человека. Встречаются, конечно, твари и покрупнее, но только не данного типа. Крабы, к примеру, бывают здоровенными, но при виде этого жука, деловито пересекающего поляну, любой из них приобрел бы тяжкий комплекс неполноценности.
Стив не питал отвращения к насекомым, хотя и не приветствовал назойливую мошкару. В детстве он был счастливым обладателем трёхлюймового жука-оленя, по имени Эдгар, и вынес из этого знакомства убеждение, что все крупные жуки довольно дружелюбны. Поэтому он без раздумий опустился на колени перед ползущим гигантом и протянул ему руку ладонью вверх. Тот деликатно обследовал ее трепещущими усиками, заполз на ладонь и остановился.
Блестящий хитиновый панцирь отливал голубовато-синим металлом, а весило это великолепное создание никак не менее трех фунтов. Насмотревшись, Стив аккуратно поставил жука на траву, и тот отправился по своим делам. Лора проводила аборигена внимательным, но равнодушным взглядом.
— Scarabaeus Anderii, — с мрачным удовлетворением произнёс Стив. — Я нарекаю тебя собственным именем, пусть даже никто об этом не узнает.
— Нибирисьбе фхолаву! — хрипло завопила Лора с ужасающим акцентом, импортированным прямиком из Абердина.[19] — Нибири! Нидрибизди, жэншшына! Фушах свирбыт! Нидриби…
— Заткнись! — гаркнул Стив и дернул левым плечом так, что попугаиха на миг потеряла равновесие. — И от кого ты только подцепила этот варварский диалект?!
— Мак-Джилликади! — радостно заверещала Лора над самым его ухом. — Мак-Джилли-Джилли-Джилликади! Здор-р-ровенный волосатый… — И она закончила таким словцом, что брови Стива взлетели на лоб, а птица, казалось, и сама обалдела. Прикрыв глаза мигательной перепонкой, она задумчиво потопталась на его плече, снова открыла глаза и издала пару неопределенных звуков. Помолчав, она покрепче ухватилась когтями и, откинув голову, вдохновенно завела:
— Здор-р-ровенный…
Но ей не удалось ввернуть чудесное новое словечко. Стив резко дернул плечом, и Лора с протестующим кудахтаньем свалилась под зеленый куст. Из-за куста появился блистательный Scarabaeus Anderii и укоризненно уставился на попугая макао.
И вдруг неподалеку раздался трубный глас, и нечто неведомое свершило шаг, потрясший землю. Scarabaeus Anderii мигом нырнул под куст, а Лора в панике взлетела. Она ещё не успела вцепиться в левое плечо Стива, а его правая рука с пистолетом уже указывала на север, откуда донеслись эти звуки. Ещё один шаг непонятно чего, и почва опять содрогнулась. А потом настала тишина.
Стив продолжал стоять, как статуя.
Последовал оглушительный свист, словно гигантский архаичный локомотив поспешно выпустил пары. Нечто полускрытое густой растительностью — приземистое, широкое и совершенно невероятной длины — стремительно пронеслось сквозь джунгли, своей тяжестью сотрясая твердь планеты. Оно бежало по прямой, не разбирая пути, и проскочило, как скорый поезд, ярдах в двадцати от Стива.
Его пистолет ни на секунду не выпустил чудище из прицела, но так и не выстрелил. Стив сумел разглядеть лишь синевато-серое туловище с зазубренным гребнем на спине. Вырванные с корнем кусты и деревья разлетелись в стороны, и позади монстра осталась вытоптанная полоса шириной с первоклассную скоростную магистраль.
Когда колебания почвы наконец сошли на нет, он левой рукой достал носовой платок и вытер пот с лица и шеи. В правой он по-прежнему держал пистолет, заряженный разрывными пулями. Это были очень специальные пули, каждая из них могла вырвать из носорога кусок мяса в двести фунтов весом, а угодив в человека, полностью рассеивала того по ландшафту. Вероятно, дюжина таких пуль способна причинить галопирующему монстру некоторое неудобство, заключил Стив, но базука калибром семьдесят пять миллиметров всё-таки не в пример эффективнее. К сожалению, в разведывательном корабле совсем нет места для артиллерии. Он убрал платок в карман и поднял с земли канистру.
— Хочу к маме, — жалобно проговорила Лора, но он не отозвался и зашагал дальше. Взъерошенная птица покрепче вцепилась в его плечо и погрузилась в мрачное молчание.
В озере оказалась вода. Холодная, чуть зеленоватая, с небольшой горчинкой, но кофе прекрасно замаскирует этот привкус. На самом деле вкус его только улучшится, ведь Стив предпочитал кофе черным, крепким и совсем без сахара. Но, разумеется, сперва надо проверить эту местную жидкость, и в особенности на кумулятивные яды.
Наполнив канистру, он доставил ее к кораблю гораздо быстрее, чем рассчитывал, и все благодаря чудовищу, проложившему свою магистраль неподалеку от кормы. И тем не менее, добравшись до лесенки, Стив тяжело дышал и весь обливался потом.
Поднявшись наверх, он снова задраил оба люка, включил вентиляцию и вскипятил воду из остатков в резервуаре. Золотое небо потускнело до оранжевого, кое-где над горизонтом появились лиловые разводы. Глядя на эту картину через транспекс, Стив обнаружил, что флюоресцирующая атмосферная дымка успешно скрывает заходящее солнце и запад можно определить лишь по более яркому свечению над горизонтом.
Он разложил откидной столик и установил подле него официальный насест. Лора немедленно заняла своё законное место, ревниво следя за тем, как Стив наливает воду в одну миску, сыплет семечки арбуза и подсолнуха в другую, а изюм, кусочки вяленой дыни и очищенные грецкие орехи — в третью. Великосветскими манерами попугаиха не отличалась и принялась жадно есть, не дожидаясь своего визави.
Для себя Стив разогрел стандартный рацион, заварил большую кружку растворимого кофе и приступил к еде, размышляя обо всем, что увидел.
— Я обнаружил самого большого в своей жизни жука, — сообщил он вслух, покончив с едой и наливая себе кофе. — И несколько мелких. Один жук продолговатый и коричневый, второй — округлый и черный в красную крапинку, третий… В общем, все разные… А также пурпурный паук и крошечный зеленый, они совсем друг на друга не похожи. И ещё я видел букашку, смахивающую на тлю. Но я не встретил ни одного муравья.
— Мур-р-равей, мур-р-равей! — подхватила Лора, выронив кусок ореха. Спрыгнув на пол, она поспешно склевала потерю, — Чер-р-рт!
— Ни одной пчёлы тоже не было.
— Пчш-шела! — Попугаиха вспорхнула на насест и с энтузиазмом повторила: — Пчш-шела! Мур-р-равей! Лора любит Стива!
— Да заткнись ты, обжора, — грубо сказал Стив. — Дай подумать! Так о чем я?.. Ах да. Что-то здесь неладно с растениями. И с жуками! Но что именно, никак не могу понять. Может, я уже немного чокнулся?
— Чокнемся, чокнемся! — радостно заорала Лора. — Твоё здо-р-р-ровье!
И тут внезапно пала ночь. Оранжевое, золотистое, лиловое смыла с небес непроглядная беззвёздная тьма без единого случайного проблеска. Стив не видел ни зги, за исключением огоньков на контрольной панели.
— Мр-р-рак! — жалобно вскрикнула Лора из-под стола.
Стив нашарил выключатель и зажег настенную лампу. Лора немедленно вернулась на насест и деловито занялась семечками, предоставив компаньона собственным мыслям.
— Scarabaeus Anderii, и мелкие жуки, и парочка пауков — но все разные. А на другом конце шкалы? Гигантозавр! Однако нет муравья и нет пчёлы. Вернее, нет ни муравьев, ни пчёл. — У Стива возникла странная уверенность, что он каким-то образом прикоснулся к корню загадки, но…
Он решил подумать над этим позже и занялся делами. Убрал со стола, помыл посуду, взял образчик воды из канистры и отправил его в анализатор. Горьковатый привкус, как оказалось, объяснялся крайне незначительным присутствием сульфата магния. Можно пить!
Да, это уже кое-что: еда, вода и убежище — три столпа выживания. Запасов пищи должно хватить на шесть или семь недель, а после останутся лишь озеро и корабль.
Включив бортовой журнал, Стив начал подробно излагать события дня, в манере сухой, четкой и лишенной всяческих эмоций. Дойдя до середины отчета, он задумался, как бы назвать планету.
Эндера? М-да… Если он все же вернется, использовав единственный шанс на миллион, то надолго станет всеобщим посмешищем косморазведки. Жук — это одно, а планета — совсем другое! Не назвать ли ее именем Лоры? Гм. Не слишком удачная мысль… Особенно для тех, кто хорошо знает Лору. Но тут он вспомнил о золотой дымке в небесах и решительно начертал: ОРА.[20]
Когда он закончил писать, Лора уже спала, спрятав голову под крыло. Стив поглядел на нее с глубокой нежностью. Если бы только не эти ее словечки, в особенности последняя новинка… Нет уж, когда он вернется, жуткий трепач Мендес и его вулканический дружок Мак-Джилликади горько поплатятся за свою деятельность на ниве просвещения!
Вздохнув, он убрал журнал, разложил складную койку, выключил свет и отправился на покой. Лет десять назад, очутившись на новой планете, он не смог бы уснуть от волнения, но за прошедшие годы у Стива выработался стойкий иммунитет. Он закрыл глаза, предвкушая сладкий здоровый сон, и немедленно отключился… Ровно на два часа.
Что именно пробудило Стива, так и осталось загадкой, но он внезапно пришел в себя и обнаружил, что сидит в темноте на краю койки. Нервы его были напряжены до предела, руки дрожали, уши тревожно вслушивались в тишину. Он испытывал ту странную смесь возбуждения и тупого шока, которая обычно приходит вслед за избавлением от смертельной опасности.
Ни разу в жизни со Стивом не случалось ничего подобного. Его правая рука нашла верный пистолет, в то время как разум, блуждая, пытался припомнить бессвязные сонные видения. А между тем он прекрасно знал, что не подвержен ночным кошмарам! Лора тоже беспокойно топталась на насесте, не вполне бодрствуя, но уже не во сне, и это было совсем на нее не похоже.
Отвергнув гипотезу кошмара, он встал и посмотрел наружу через транспекс: глубочайшая чернота, настолько непроницаемая, насколько это можно себе представить. И невероятная тишина! Он начал медленно поворачиваться, чтобы полностью обозреть невидимый пейзаж… И замер на месте: где-то там, за кормой корабля, двигалось сияние, мерцающее, высокое и величественное. Расстояние до него Стив определить не мог, но сердце его сжалось, а душа затосковала.
Он подавил эмоции усилием воли, разглядывая странное сияние прищуренными глазами. Какова же природа этого феномена, если он воздействует на тело и душу человека?.. Теперь уже левая рука Стива поискала в темноте и вернулась с мощными бинокулярами для ночного видения. Сияние продолжало двигаться справа налево, медленно и целеустремленно. Стив надел бинокуляры и отрегулировал, наводя линзы на фокус.
Огромная мерцающая колонна словно прыгнула ему навстречу. Почти как полуденное небо, не сверкай в этой колонне маленькие, но ослепительные серебряные вспышки. Это был золотой смерч, закрутивший серебряные звёзды… Стройный золотой ствол с туманной листвой и серебряными плодами… Нет, это было ни на что не похоже. Ни одно разумное существо доселе не видело подобного зрелища!
Неужели оно живое?..
Возможно, это действительно одна из форм жизни, хотя и невероятная с земной точки зрения, сказал себе Стив. И все же гораздо логичней рассматривать его как локальное явление. Что-то вроде «песчаных дьяволов» Сахары?..
Когда гигант удалился настолько, что сияние растаяло во тьме, он снял бинокуляры и сел на койку, сотрясаясь от нервного озноба. Лора совсем проснулась и разразилась жалобными криками, но у Стива не было ни малейшего желания включать свет и делать свой корабль маяком. Поэтому он просто коснулся ее рукой, и Лора поспешно перебралась к нему на койку. Бедняжка была сильно напугана и жаждала утешения. Остаток ночи они проспали вдвоем, и больше их ничто не побеспокоило.
Когда Стив проснулся, небо над куполом снова лучилось золотом. Встав на койку, он внимательно обозрел окрестности: со вчерашнего дня ровным счетом ничего не изменилось. За завтраком в голове Стива крутились разнообразные мысли, но более всего он задавался вопросом о том, что же, собственно, заставило его вскочить глубокой ночью.
Лора выглядела на редкость вялой и подавленной. Он только раз видел ее в таком настроении, а было это после совместного визита в интерпланетарный зоопарк. Тогда он показал Лоре крестового орла из системы Вега, и орел окинул ее взглядом, исполненным презрительного достоинства.
Странным образом Стив ощущал настоятельную необходимость поторопиться, хотя, если подумать, у него вся жизнь была впереди. Вооружившись пистолетом и канистрой, он совершил полную дюжину ходок до озера и обратно, не теряя ни единой лишней минуты и не глазея на загадочные деревья и жуков. Чтобы наполнить пятидесятигаллонный резервуар, потребовалась добрая половина дня, зато теперь запасы воды и пищи на корабле примерно соответствовали друг другу.
Гигантозавра он больше не видел, равно как и любых других животных. Один раз он заметил нечто крылатое, летящее в небесах, но существо было слишком далеко, и Стив не смог определить, похоже ли оно на птицу, или на летучую мышь, или на птеродактиля. Лора проводила загадочного летуна острым, но спокойным взглядом.
В данный момент попугаиху более всего занимали незнакомые фрукты. Стив уселся в проеме внешнего люка, свесив ноги наружу, и внимательно наблюдал, как Лора исследует небольшие деревца ярдах в тридцати от корабля. Пистолет-пулемет лежал у него под рукой и был готов в любой момент пришибить каждое местное существо, буде оно проявит нечестивое намерение покуситься на его драгоценную Лору.
На одном из деревьев висели плоды, напоминающие сильно уменьшенные кокосы в синей скорлупе. Лора распробовала один, с явным удовольствием съела и схватила другой. Стив опрокинулся на спину, закинул назад руку и выудил из кабины пластиковый мешок. Потом спрыгнул вниз, подошел к дереву и сорвал орех. Мякоть его оказалась сочной, очень сладкой и приятно отдавала лимоном. Не теряя времени даром, он наполнил мешок орехами и зашвырнул его в люк.
Рядом стояло другое деревце, не вполне такое же, но очень похожее, и орехи на нем были крупнее. Стив сорвал один орех и предложил Лоре: та с недоверием попробовала его и тут же с отвращением выплюнула. Сорвав второй орех, он расколол его и осторожно лизнул мякоть. На человеческий вкус этот плод ничем не отличался от плодов первого дерева, но Лора думала иначе. Стив выбросил неправильный орех, вернулся на свой насест и принялся размышлять.
Эта пара ореховых деревьев, как он чувствовал, в компактном виде отражала загадку местной флоры и фауны. И если удастся сообразить, почему — с точки зрения попугая — на одном плоды съедобные, а на другом никуда не годятся… Стиву казалось, что главный секрет Оры уже у него в кулаке, но он не может понять его, поскольку не в силах разжать пальцы.
Нахмурившись, он вернулся к ореховым деревьям и подверг их скрупулезному визуальному обследованию. Зрение говорило, что перед ним два экземпляра одного вида, в то время как шестое чувство Лоры уверенно утверждало, что каждое дерево представляет отдельный вид. Следовательно: не верь глазам своим? Но эта истина давно известна косморазведке, и та справедливо требует, чтобы разведчик объяснил, почему не стоит полагаться на зрение. А он не может выяснить даже этого!
У Стива окончательно испортилось настроение. Он запер оба люка корабельного шлюза, призвал на плечо Лору и снова пустился в путь, но теперь в противоположном направлении.
Правила, регламентирующие первое исследование незнакомой планеты, чрезвычайно просты и разумны. Продвигайся вперёд медленно, возвращайся быстро и помни, что от тебя требуется лишь предварительное заключение о потенциальной пригодности (или полной непригодности) для человеческой жизни. Лучше тщательно обследовать небольшой участок, чем поверхностно — обширную территорию, поскольку это дело картографов и ученых, которые приходят вслед за разведкой. Используй корабль в качестве стационарной базы и не перелетай на другое место без настоятельной нужды. Не отходи от базы дальше чем на половину дневного перехода и запирайся в корабле с наступлением темноты.
Пригодна ли Ора для человеческой жизни? Очень большой вопрос. Не говоря обо всем прочем, странная штуковина, что бродит тут по ночам… Стив интуитивно ощущал в этом феномене нечеловеческое, пугающее могущество. Может ли обычный человек бороться, к примеру, с колоссальным водоворотом? А если здешний сияющий Ороворот ещё и разумен?.. Что ж, тем хуже для долговременных планов Земли! Так или иначе, решил он, но оценить опасность — служебный долг разведчика. Даже если ему придётся бегать за этой штукой в кромешной тьме!
Привычка — вторая натура, поэтому Стив совершенно забыл, что его службе на благо человечества пришел конец и вряд ли ещё что-нибудь земное долетит до Оры в ближайшую тысячу лет. Устало шагая с пистолетом в правой руке, он поднял левую и взглянул на хронометр: ровно час в пути, а когда он уходил, оставалось чуть больше пяти часов до темноты. Два с половиной часа туда и столько же обратно. Только десять миль вперёд и десять назад. Да, слишком уж много времени заняла доставка воды! Если завтра отправиться с утра…
Все мысли мигом вылетели у Стива из головы, потому что он дошел до места, где закончились зеленые джунгли. Кончались они не так, как положено, — чахлыми кустиками и ростками, прозябающими на каменистой почве, а совсем иначе: изумительно ровной линией, словно прорубленной мачете, и сразу за этой границей начиналась другая поросль, мелкая и кристаллическая.
На каждой планете всегда найдутся свои сюрпризы. Земные стандарты неприложимы к космосу, ибо в природе нет ничего ненормального, если только явление не вступает в противоречие с локальными условиями. Кроме того, Стиву уже случалось видеть нечто подобное на Марсе.
Нелепым был сам переход от зеленых растений к кристаллическим. Стив отступил на несколько шагов и заново обозрел границу между двумя типами флоры: она была слишком явной. Плантация?.. В природе можно найти что угодно, но только не такие прямые линии! Присев на корточки, он рассмотрел ближайшие кристаллы и доверительно поведал Лоре:
— Сдается мне, цыпленок, что эти штучки были здесь посажены. Или посеяны? Интересно, кто бы мог это сделать?
— Мак-Джилликади! — немедленно предположила она.
Стив вытянул указательный палец левой руки и постучал ногтем по игольчатому зеленоватому объекту примерно в дюйм высотой. Кристалл завибрировал и тонким приятным голоском пропел: ДЗИИИНННЬ!
Стив постучал по соседнему кристаллу, и тот откликнулся пониже: ДЗАААННГ!
Стив постучал по третьему… и эта штука рассыпалась на тысячу крошечных осколков.
Он встал, не отрывая взгляда от кристаллов, и почесал в затылке левой рукой. Один ДЗИНЬ. Один ДЗАНГ. И одна кучка кристаллической пыли. Два ореха, съедобный и ядовитый.
Если бы он только смог разжать пальцы и взглянуть на то, что уже лежит у него на ладони!..
Потом он поднял глаза и увидел, довольно высоко, нечто беспорядочно порхающее над кристаллической плантацией. Лора сорвалась с его плеча с хриплым кудахтаньем и устремилась к неизвестному летуну, мощно взмахивая широкими ало-голубыми крыльями. Взлетев повыше, она спикировала, прижимая существо к земле, и в конце концов летун пронесся всего лишь в нескольких футах над головою Стива. Это оказалась бабочка, почти такая же большая и яркая, как сама Лора.
Попугаиха снова изобразила атаку, пугая гигантское насекомое, но Стив велел ей вернуться и двинулся вперёд. Кристаллы с тихим попискиванием и хрустом крошились под его тяжелыми башмаками.
Через полчаса, когда он с натугой взбирался по заросшему кристаллами склону, его наконец озарило. Стив остановился так резко, что Лора, не удержавшись, была вынуждена взлететь. Совершив нечто вроде круга почета, птица вернулась на свой насест и высказала несколько едких замечаний на неизвестном языке, но Стив не обратил на них никакого внимания.
— Один такой, один сякой, — пробормотал он. — Не пара, не тройка и не дюжина… Ну конечно! Абсолютно все, что я здесь видел, существует в одном-единственном экземпляре. Выходит, на всей планете лишь один гигантозавр, один Scarabaeus Anderii… И всяких прочих тварей тоже по штуке. Каждая особь совершенно уникальна, оригинальна, индивидуальна. И что же за этим кроется?!
— Мак-Джилликади! — радостно подсказала Лора.
— Ради всего святого, забудь о Мак-Джилликади!
— Р-р-ради всего святого! Р-р-ради всего святого! — вскричала птица в восторге от новой фразы.
Стив свирепо дернул левым плечом, и Лора снова отправилась в полет.
— Мутации, — сказал он себе. — Постоянный, непрерывный, всеохватывающий мутационный процесс. И крайне интенсивный, поскольку каждый вид производит нечто новое. То есть не существует никаких доминирующих признаков, которые обязательно передаются по наследству! — Стив нахмурился, обнаружив очевидную нестыковку в своей теории. — Да, но как же тогда они размножаются? Что способствует оплодотворению?
— Мак-Джилли… — начала было Лора, но передумала и благонравно умолкла.
— Более того, — задумчиво сказал Стив. — Если ни один организм не копирует себя в потомках, возникает серьезная пищевая проблема. То, что съедобно в одном растении, легко может стать ядовитым у его отпрысков. Сегодня пища — завтра отрава. Черт побери, если я правильно понял, эта планета не в силах прокормить и пару ежей!
— Нет, сэр-р-р! Никаких ежей, сэр-р-р! Лора не любит ежей!
— Тихо! — раздраженно рявкнул Стив. — И что же у нас получается? Планета, которая не может прокормить двух ежей, способна содержать гигантозавра?.. Нет, что-то здесь не так. Что-то не сходится. Гора живого мяса способна процветать где угодно, была бы еда, но только не на Оре. По всем законам этому монстру давно уже следовало отдать концы!
В раздумьях он добрался до гребня пологой гряды… и обнаружил упомянутого монстра лежащим на ее противоположном склоне. Чудовище со всей очевидностью уже отдало концы.
Стив удостоверился в этом факте самым быстрым, простым и эффективным способом: вогнал разрывную пулю в одну из огромных, тусклых, желтоватых плошек, которыми глазела на него драконоподобная башка размером со спасательный бот. Из дырки в черепе вылетели обрывки и осколки, но невероятное туловище, растянувшееся поперек всего склона, даже не вздрогнуло.
Башмаки Стива продолжали с хрустом крушить кристаллы, пока он спускался вниз, сделав солидный крюк, чтобы обогнуть чудовищный труп. Времени оставалось в обрез, и в данный момент гигантозавр не слишком интересовал Стива. Он может вернуться сюда завтра с голографической камерой и запечатлеть ящера в лучших традициях косморазведки, а покамест зверюга подождет.
Следующий подъем оказался гораздо выше и круче, и взбираться по нему было значительно труднее. Но Стив наметил гребень второй гряды конечной точкой маршрута, поскольку ему страшно хотелось взглянуть на то, что находится за ним. С одной стороны, чисто человеческое любопытство, унаследованное от полудиких предков, с другой…
Во-первых, с высоты открывается прекрасный вид на окрестности. Во-вторых, эта штука, что бродит по ночам, скрылась примерно за этой грядой. Конечно, колонна золотистой дымки, позаимствованной у здешних небес, может двигаться совершенно бесцельно, однако инстинкт продолжал нашептывать ему, что это был не просто смерч и что он явно куда-то направлялся.
Интересно, куда?..
Совсем запыхавшись, Стив вскарабкался наверх и бросил взгляд вниз, в широкую долину.
И наконец он увидел.
По ту сторону гребня кристаллическую поросль ограничивала та же идеальная прямая, будто вычерченная по линейке. Ниже начиналась чистая, без единого камешка суглинистая почва, которая плавно опускалась в долину и вновь поднималась вверх по противоположному склону. На склонах там и сям сидели какие-то странные желеобразные комки, трепещущие под золотистым светом неба.
Своим окончанием долина упиралась в высокий холм, а из холма выступало обширное блестящее строение с плоской кровлей и плоским фасадом, в середине которого зияла огромная квадратная дыра. Издали это выглядело так, словно в кучу песка воткнули продолговатый брусок из полированного молочно-белого пластика.
Ни единого окна, ни единого рельефа на гладких стенах. Ни дороги, ни даже тропинки, ведущей к зияющей дыре. У Стива по спине поползли мурашки — это здание, как ему вдруг показалось, старательно прикидывается пустым, потому что на самом деле его населяют духи.
Впрочем, одно было совершенно ясно: на Оре существует разумная жизнь. Другое вполне возможно: ее представителем является золотая колонна, гуляющая по ночам. Третье весьма вероятно: у массивных землян и туманных обитателей Оры слишком мало общего, чтобы найти основу взаимопонимания… В то время как для вражды не требуется ни базиса, ни веских причин!
Жгучее любопытство и осторожность раздирали его на части. Одно чувство властно тянуло в долину, другое понукало убраться отсюда, пока не поздно. Стив взглянул на хронометр: до темноты осталось меньше трех часов. За это время он должен дойти до корабля, составить отчёт и приготовить ужин. До белой постройки на глазок не менее двух миль, примерно час ходьбы туда и обратно… Нет уж, пускай подождет, никуда не денется.
Разумная осторожность восторжествовала, и Стив напоследок обратил внимание на ближайший комок желе в виде сплющенного пузыря около ярда в диаметре. В зеленоватой полупрозрачной массе виднелись голубые прожилки и множество миниатюрных пузырьков. Желе неторопливо пульсировало, резко вздулось горбом от прикосновений башмака, но вскоре опять расслабилось. Не амеба, решил он; тоже низшая форма жизни, но устроена посложнее.
Лоре эта форма жизни явно не понравилась. Когда Стив наклонился, чтобы рассмотреть пузырь поближе, она раздраженно соскочила с его плеча и размолотила мощным клювом несколько невинных кристаллов.
Насколько он мог судить, зеленоватый пузырь отличался от своих соседей, а те, как и следовало ожидать, не походили друг на друга. Все тот же принцип — каждой твари по штуке! Бросив прощальный взгляд на загадочное здание в долине, он кликнул Лору и отправился в обратный путь.
При виде корабля Стив заторопился к нему с пылким нетерпением блудного сына. За время их отсутствия неподалеку от шлюза появились крупные, глубоко вдавленные в почву следы. Три крючковатых пальца и нечто вроде шпоры. Что-то большое, тяжелое и двуногое. Наверное, животное — ни одно разумное существо не приблизится к огромному незнакомому предмету; сперва покружит в стороне, дабы хорошенько рассмотреть. Кто бы тут ни топтался, это единственный на планете экземпляр…
Поднявшись на корабль, Стив задраил шлюз, разогрел ужин и накормил Лору. Поел, записал в журнале события дня и поглядел на небо: фиолетовые струйки поднимались над горизонтом, образуя легкие облачка. Он задумчиво обозрел уже знакомый пейзаж. Интересно, какие растения были предками нынешних? И какими станут их потомки? И как же размножается вся эта флора, черт бы ее побрал?!
Массовый радикальный мутагенез предполагает изменение генов в результате постоянного воздействия жесткой радиации значительного уровня. Однако на планетах с малой плотностью, где нет тяжелых элементов, подобной радиации нет и быть не может, если только гамма-лучи не падают прямо с неба. Однако здесь, на Оре, лучи не падали с неба и не поступали из какого-либо другого источника. На самом деле на Оре практически не было радиации.
В этом Стив был совершенно уверен, потому что специально проверял, имея особый интерес: проникающая радиация указывает на наличие радиоактивных элементов, которыми, в случае крайней нужды, можно заменить стандартное топливо. На корабле среди прочего добра имелось соответствующее оборудование, но все эти счетчики и датчики после посадки не издали ни единого обнадеживающего щелчка. Даже ионизация атмосферы оказалась невероятно низкой!
— Кажется, с теорией у меня полный швах, — пожаловался он Лоре. — Тупая башка! Совсем не желает работать.
— Не желает р-работать! — подхватила попугаиха и с хрустом разгрызла земляной орех, — Говор-рю тебе, на этом корабле пр-ро-клятие! Вуду, вуду! Не полечу, и не пр-роси! Дело дрянь. Др-рянь! Др-рянь! Кто пьян? Кто пьян? Здор-ровенный…
— Лора!!!
— Мак-Джилликади, — упрямо закончила птица и защелкала клювом. — Кольца кр-руче, чем у Сатур-рна, — подумав, сообщила она. — Кто вр-рёт? Я не вру. Крепкий ор-решек!
Стив в упор посмотрел на свою напарницу и сказал:
— Помолчи, Лора.
— Ор-решек, — нежно проворковала она. — Хочешь орешек? Лора любит орехи.
— Ладно, давай, — со вздохом согласился он, протягивая руку.
Попугаиха склонила голову в одну сторону, потом в другую, разглядывая миску с арахисом, потом порылась в ней с серьезным видом и, выбрав орех, положила ему на ладонь. Стив разломил его и принялся жевать ядрышки, старательно изображая удовольствие. Он машинально включил свет, и ночь, словно того и ждала, немедленно упала на джунгли.
И вместе с ней явилось острое беспокойство.
Стив не очень понимал, что мог сотворить гравитационный флаттер с электрохимической системой затемнения транспекса. Так или иначе, но система отказала, а чтобы разобраться, в чем дело, пришлось бы, скорее всего, демонтировать весь купол.
Поэтому прозрачный транспекс сиял, как маяк в ночи, а маяки для того и существуют, чтобы привлекать внимание. При нынешних обстоятельствах Стиву совсем не хотелось быть центром внимания. И уж тем более ночью.
Профессиональный опыт выработал у него снисходительное отношение к инопланетным животным, сколь бы ужасными те ни выглядели, но инопланетный разум… Это совсем другое! Голос инстинкта столь настойчиво твердил ему об интеллектуальной мощи ночного гостя, что Стиву даже не пришло в голову спросить себя, есть ли у колонны светящегося тумана глаза или иной орган, позволяющий видеть.
Но если бы такая мысль его посетила, то не принесла бы успокоения. Чуждый могущественный разум, холодно взвешивающий и оценивающий тебя каким-то невероятным способом? Это гораздо хуже, чем есть, спать и беседовать с Лорой под пристальным взглядом чужака.
Что же делать? Как поступить? В голове была какая-то каша. Он выключил свет, разложил свою койку и улегся спать.
Этой ночью ничто его не разбудило, но утром Стив проснулся в холодном поту и обнаружил Лору у себя под боком. За приготовлением завтрака он постарался привести свои вчерашние мысли в порядок. Позавтракав и опустошив две кружки крепчайшего кофе, он заговорил с Лорой.
— Я ещё недостаточно спятил, цыпленок, чтобы установить трехсменное дежурство. А именно это, согласно инструкции, мне и надлежит сделать при столкновении с неизвестной силой, которой я не могу противостоять. Нашим отважным воякам в мягких креслах недурно бы хоть раз побывать в ситуации, не предусмотренной их правилами.
— Др-рянь! — сочувственно сказала Лора.
— Самое главное в профессии разведчика — это вовремя смыться, — продолжил Стив. — Весьма разумное правило, когда есть такая возможность… Но у нас с тобой, цыпленок, подобной возможности нет.
— Р-разрази меня гр-ром! — гаркнула Лора.
— Для дамы твои манеры просто ужасны, — меланхолически заметил Стив, — Знаешь, красотка, что-то у меня нет желания провести остаток жизни, постоянно оглядываясь через плечо. Каков наилучший способ отделаться от неизвестной силы? О, это очень просто, надо всего лишь узнать ее! Чем раньше мы покончим с этим маленьким дельцем, тем лучше, как молвил дядюшка Джонатан, впихивая оболтуса Вилли в кабинет дантиста.
— Нибирисьбе фхолаву, — хрипло посоветовала Лора. — Нибири!
Стив с неодобрением посмотрел на нее.
— А значит, придётся помахать красной тряпкой перед носом быка… Иногда эта тактика неплохо срабатывает. — Поднявшись, он решительно сграбастал Лору, сунул ее в походное купе и аккуратно задвинул панель. — Сейчас мы с тобой немного полетаем, детка!
Усевшись в пилотское кресло, он пристегнулся, включил подачу энергии и разогрел хвостовые дюзы на вспомогательном горючем, а когда неритмичные выхлопы перешли в равномерный рев, положил руку на рычаг бустера главной тяги. Корабль завибрировал всем корпусом и медленно оторвался от земли. И тогда он резко двинул рычаг вперёд и назад.
Полумильный огненный выхлоп выбросил корабль в небеса. За считанные секунды он пронесся над джунглями, кристаллическими плантациями, холмами и долиной, в то время как Стив лихорадочно отрабатывал тормозными дюзами. Это была ювелирная работа, но Стив, как и большинство его товарищей, освоил немало головоломных трюков, которые был способен выполнить маленький разведывательный корабль.
Единственное, чего недоставало косморазведчику, так это толпы восторженных зрителей, когда он усадил своё суденышко точнехонько в центр молочно-белой крыши загадочного здания, выступающего из холма. Крыша оказалась чересчур гладкой, и корабль заскользил, но у самого края наконец-то остановился.
— Порядок, — выдохнул Стив. — Ну разве я не молодец? — И, подумав, счел нужным добавить: — Разве я не слишком молод и хорош собой, чтобы умереть так бездарно?!
Он продолжал сидеть, погладывая то на крышу, то на корабельный хронометр, в томительном ожидании неизвестно чего. Громовые эффекты, сопутствовавшие прибытию корабля, могли бы пробудить и мертвеца, и если кто-то из хозяев дома… Будь Стив на их месте, он непременно выскочил бы посмотреть, какой негодяй швырнул ему на крышу стотонную бутылку.
Никто не появился, но он дал им ещё полчаса. Лицо его обострилось, глаза смотрели холодно и цепко, и сейчас Стив действительно походил на ястреба. Назначенное время истекло, но ничего не случилось.
— Ну и ладно, — сказал он, вставая, и первым делом освободил Лору.
Вид у нее был крайне раздраженный, словно у вдовствующей герцогини, которой предложили в отеле трехместный номер вместо люкса. Но Стив проигнорировал эти женские штучки, поспешно экипировался, проверил пистолет, открыл входной люк и спрыгнул на крышу здания. Лора неохотно последовала за ним и уселась ему на плечо с выражением величайшего неодобрения.
Стив дошел до края крыши над фасадом и поглядел вниз. Да уж, ничего себе… Голая, отвесная, абсолютно гладкая стена высотой не менее пятисот футов. Прямо под его ногами футов на четыреста вздымалась огромная дыра, а сам он стоял на перекрывающей ее стофутовой притолоке. Единственная возможность спуститься вниз состояла в том, чтобы дойти до холма, к которому примыкала противоположная часть постройки, и на склоне его немножко заняться альпинизмом.
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он отшагал четверть мили, разглядывая молочно-белую поверхность, по которой ступали его башмаки, и не обнаружил в ней ни трещинки, ни выбоины. Похоже, все колоссальное здание было сделано из цельного куска, что только усилило его дурные предчувствия. Какие бы существа ни возвели в долине эту невероятную конструкцию, их никак нельзя было назвать примитивными — уж это точно.
Снизу вход выглядел ещё грандиознее, чем с крыши. Будь в противоположной стене здания такая же дыра, он мог бы спокойно влететь на корабле с одной стороны и вылететь с другой. При том условии, конечно, что внутри здания не обнаружится никаких препятствий.
При этаких размерах портала отсутствие дверей уже не казалось Стиву странным. Трудно вообразить, какова должна быть дверь, которая полностью закрывает гигантский проём и при этом обладает идеальнейшим балансом, чтобы кто-то — или что-то? — мог открыть и закрыть ее без всякого труда. Лично он вообразить такого не мог.
Окинув напоследок внимательным взглядом долину, которая казалась совершенно безжизненной, Стив храбро вступил в портал и тут же остановился, моргая глазами. Когда зрение адаптировалось, он обнаружил, что внутри здания вовсе не так темно. Бледное, призрачное зеленоватое свечение исходило от пола, стен, потолка, и весь колоссальный внутренний холл был освещен хотя и слабо, но четко и без теней. Очень сильно пахло озоном… И ещё там витали другие, едва заметные запахи, которые ему не удалось определить.
Стив стоял в центральном проходе, а по правую и левую руку от него высились грандиозные штабеля, составленные из прозрачных ящиков. Он подошел к тому, что справа, и внимательно осмотрел: правильные кубы с ребром примерно в ярд, сделанные из чего-то наподобие транспекса. В каждом кубе — слой суглинистой почвы, из которой торчит кристалл. Мелкий или крупный, округлый или продолговатый, игольчатый или ветвистый… И разумеется, ни один из них не походит на другой!
Не зная, что и думать, он обошел этот штабель и обнаружил за ним второй. И третий, и четвертый, и пятый, и так далее — все с кристаллической порослью. Стив попытался определить количество кристаллов и оценить их разновидности, но эта задача оказалась выше его сил. В каждом штабеле он мог исследовать лишь два нижних ряда, а контейнеры громоздились друг на друга почти до самого потолка.
Слева от прохода было то же самое: тысячи и тысячи прозрачных кубов с кристаллами, составленные в штабели. Решив рассмотреть поближе особо затейливый экземпляр, Стив заметил на передней стенке куба несколько небольших пятнышек. Проверка показала, что на каждом контейнере с наружной стороны есть похожие метки, которые различаются лишь числом и расположением пятен. Вне всякого сомнения, какой-то классификационный код.
— Музей естественной истории Оры? — шепотом спросил он у себя.
— Ты вр-р-рёшь! Вр-р-рёшь! — громко заверещала доселе хранившая молчание Лора. — Говор-р-рю тебе, это вуду!.. — Она осеклась, оглушенная собственным криком, который многократно прокатился по холлу, приобретая глубокие органные тона.
— Ты можешь чуть-чуть помолчать? — зашипел на нее Стив, пытаясь наблюдать за всеми направлениями разом. Никто, однако, не появился, чтобы обвинить их в незаконном вторжении, а громогласное эхо затихло и растворилось вдали.
Обогнув последний штабель кристаллов, Стив устремился к следующей секции. Пузыри из желе! Тысячи и тысячи — мелкие, крупные, средней величины и совсем крохотные.
Но ни один не пульсировал.
Третья, четвертая и пятая секции увели его на целую милю в глубь здания. Мхи. Лишайники. Грибы или нечто очень на них похожее. Все экземпляры в превосходной, изумительной сохранности. Стив предположил, что в шестой окажутся растения, но ошибся.
Там были насекомые — жуки, бабочки, мелкая мошкара и какие-то странные хитиновые создания, немного смахивающие на колибри. Он не обнаружил законсервированного двойника Scarabaeus Anderii, но, возможно, тот находился где-нибудь под потолком. А может, для пока ещё живого Scarabaeus Anderii уже приготовлен пустой контейнер?
Интересно знать, кто делает эти прозрачные ящики.
Интересно знать, не изготовлен ли один из них для Стива Эндера? И ещё один для Лоры?
Стив ярко вообразил самого себя, навеки застывшего, но совсем как живого, в семидесятом контейнере двадцать пятого ряда десятого штабеля черт знает какой секции… И скривился, словно раскусил большой лимон. Эта картина ему очень сильно не понравилась.
Честно говоря, Стив даже не представлял, что ищет, но упрямо шагал вперёд, все дальше и дальше углубляясь в загадочную коллекцию. Ни звука, ни души. Ни малейшего следа чьего-нибудь присутствия. Только всепроникающий запах озона и тусклый, ровный зеленоватый свет. И всё-таки у него создалось впечатление, что это место посещается часто, хотя и ненадолго.
Теперь он шагал мимо контейнеров с животными. В одном из них пребывало нечто вроде носорога с бизоньей головой, другие ящики, аккуратно помеченные пятнышками, содержали ещё более химерические создания. Стив удостоил беглого взгляда диковинные экспонаты.
В конце концов он уперся в гигантский, перегораживающий весь холл контейнер, который пришлось обходить. В нем содержался, похоже, праотец всех деревьев. Или праматерь всех змей. Но позади контейнера, ради разнообразия, возвышались металлические стеллажи с выдвижными ящиками; назвать комодом конструкцию пятисотфутовой высоты у Стива просто не повернулся язык. Полированную поверхность каждого ящика украшали несколько групп расставленных в загадочном порядке пятнышек и весьма заманчивая кнопка.
Подумав, он с большой осторожностью нажал на кнопку ближайшего ящика, и тот выдвинулся с резким щелчком. Внутри не оказалось ничего интересного: стопка тонких стекловидных пластин, испещренных все теми же непонятными пятнышками.
— Каталог, — сказал Стив, возвращая ящик на место. — Картотека. Этот старый чудак, профессор Хаггарти, отдал бы свою правую руку, чтобы в ней порыться.
— Хаггарти, — повторила Лора дрожащим голоском. — Ради всего святого!
Стив внимательно посмотрел на нее. Птица была взъерошена, суетливо вертела головой и выказывала все признаки возрастающего возбуждения.
— В чем дело, цыпленок?
Лора быстро взглянула на него и тут же устремила взволнованный взгляд туда, откуда они явились. Перышки на ее шее встали дыбом. Попугаиха нервно переступила лапами, резко щелкнула клювом и внезапно попыталась прижаться к его груди.
— Черт!!!
Резко развернувшись на каблуках, Стив бросился бежать вдоль металлических стеллажей картотеки и укрылся в свободном пространстве между ее крайней секцией и боковой стеной. Его правая рука с пистолетом автоматически приняла боевую позицию, левая успокаивающе похлопывала Лору, которая норовила спрятать голову под его подбородком.
— Тише, тише, детка, — прошептал он. — Сиди спокойно, слушайся Стива, и все будет в порядке.
Лора сидела очень тихо, дрожа всем телом. Сердце его забилось учащенно, хотя он по-прежнему не видел и не слышал ничего подозрительного. Потом, в абсолютной тишине, зеленоватое сияние просветлело, стало наливаться золотом — и Стив внезапно понял, что сейчас произойдёт.
В попытке сделаться как можно меньше и незначительней он инстинктивно припал на одно колено. Сердце Стива бешено трепыхалось в груди, и никаким сверхусилием воли он не смог бы замедлить его до нормального ритма. Что было самым невыносимым, так это тишина, ужасная тишина. Тяжелые шаги или грозный стук копыт показались бы ему истинным облегчением… Колоссы просто не имеют права подкрадываться, как духи!
И вот наконец явилось золотое сияние и разгорелось, как золотое небо. Ярче неба! Невыносимое, всепроникающее, оно не оставило ни единого клочка темноты, ни единого уголка, где можно укрыться… Даже самому маленькому, незначительному существу.
Он отчаянно сражался за свой рассудок — и потерпел поражение. Что-то взорвалось в его мозгу, и Стив упал вперёд, утопая в облаке крошечных блестящих пузырьков.
Он тонул, он уходил в неведомую глубину, а мириады разноцветных пузырьков бешено вращались вокруг, убегая к поверхности. Но мало-помалу их вращение замедлилось, потом совсем остановилось… и радужный вихрь изменил направление. Теперь уже пузырьки заторопились вниз, а он неспешно всплывал к поверхности. В странном трансе, оцепеневший, он снова возвращался к жизни.
Стив обнаружил, что лежит на полу, вытянувшись во весь рост, а Дора притулилась у него под боком. Глаза его были воспалены, коленки дрожали, сердце колотилось неровно. Он чувствовал себя измочаленным, словно его хорошенько побили, и продолжал лежать, собираясь с мыслями.
Никакого золотого сияния. Снова тусклый, зеленоватый свет. Подняв руку, он взглянул на хронометр и вздрогнул: прошло два часа!
Измученный, он поднялся на ноги — не без труда. Выглянул из-за стеллажа и увидел, что поблизости ничто не изменилось. Жуткий золотой гость ушёл, Стив был уверен в этом, и они с Лорой опять остались одни.
Хотелось бы знать, заметила ли золотая громада его присутствие? И не она ли раздавила его сознание? А если нет, то в чем тогда причина? И не случилось ли чего дурного с кораблем на крыше?..
Стив поднял с пола бесполезное оружие, задумчиво покрутил в руках и сунул в кобуру. Погладил вялую птицу, помог ей взобраться на плечо. Вернулся в центральный проход и упрямо зашагал в глубь здания.
— Думаю, все в порядке, цыпленок, — сказал он Лоре. — Мы слишком маленькие, как мышки, чтобы обращать на нас внимание. Кто будет гоняться за мышами, когда его ждут великие дела? (Не слишком-то лестное сравнение, сказал себе Стив и скорчил гримасу, но лучшего ему в голову не пришло.) Ну а мы с тобой, как маленькие мышки, поищем свой кусочек сыра. Ведь мы же не станем сдаваться лишь потому, что какой-то великан пытался нас напугать?
— Нет, — сказала Лора без всякого энтузиазма, — Я не боюсь, не боюсь. Пр-росто не полечу. Говорю тебе, это вуду! Дур-рак! Дур-р-рак!
— Не смей обзывать меня дураком!
— Дур-р-рак! Мак-Джилликади, здор-р-ро…
— Цыц!!!
Лора немедленно заткнулась, а Стив постарался ускорить шаг. Даже самому себе он не желал признаться, что испытывает слабость от нервного шока. Но он сказал себе, честно и откровенно, что очень, очень не хочет снова встретиться с сияющим гигантом. Один раз ещё туда-сюда. Более чем достаточно. Не то чтобы Стив особенно боялся; тут крылось нечто иное, чему он затруднился дать определение.
Обогнув последний ряд стеллажей, он узрел перед собой машину.
Это было сложное, причудливое сооружение, и оно работало, изготовляя кристаллический росток. Рядом с ней другая машина, совершенно иной конфигурации, фабриковала небольшую рогатую ящерку. Ошибиться было невозможно: оба объекта находились в состоянии полуготовности, потихоньку обретая форму прямо на его глазах.
Часа через два, пожалуй, а то и меньше, прикинул он, эти изделия будут полностью завершены. И тогда все, что им ещё понадобится… понадобится…
Волосы зашевелились у него на голове, и Стив устремился вперёд. Машины. Бесконечные машины, ряд за рядом. И все они изготовляют насекомых, птиц, растения, животных. Принцип работы неясен, но Стив был готов поклясться, что происходит не синтез, а сборка: атом за атомом, молекула за молекулой, плюс подключение биологического роста. В каждую машину заложена программа (или шифр, или код), определяющая образец, по которому изготовляется продукция. И параметры такого образца, очевидно, обладают неисчерпаемой вариативностью!
Кое-где ему попадались на глаза пассивные аппараты, по-видимому, полностью завершившие своё задание. Кое-где причудливые устройства стояли в частично разобранном виде, то ли в процессе ремонта, то ли в ожидании модификации.
Стив задержался у одной машины, которая только что закончила работу. В прозрачной ванночке сидел изысканно расцвеченный мотылек, словно крошечная филигранная статуэтка, украшенная драгоценной инкрустацией. На его взгляд, создание было безупречно, а если чего-то и не хватает, так это… это… Крупные капли пота выступили у него на лбу.
Мотыльку не хватало лишь искры жизни!
Усилием юли он подавил смятение и приказал себе не думать об этом. Чтобы взять себя в руки, надо переключить внимание, и Стив поспешно перешёл к соседней машине. Это была огромная полуразобранная конструкция, являвшая взору все свои потроха. И среди прочего какие-то массивные катушки, типа трасформаторных, с тускло-серой проволочной обмоткой. Куски той же проволоки валялись кругом на полу.
Стив поднял короткий кусок и удивился его тяжести. Озаренный догадкой, он поднес его к хронометру и нажал на шпенек браслета: индикатор радиации энергично замигал. Непростительное упущение! Он должен был взглянуть на корабельные индикаторы, как только очутился на крыше!
Неизвестный металл, несомненно, был потенциальным горючим. Сердце Стива радостно подпрыгнуло при одной этой мысли.
Что делать? Демонтировать катушку и доставить ее на корабль? Но она чересчур тяжела, и к тому же, если проволока подойдет, ее понадобится гораздо больше. А если исчезновение катушки будет замечено? Тогда он запросто может угодить в ловушку, вернувшись за второй порцией!
Если у тебя есть время остановиться и подумать — остановись и подумай, и тебе воздастся сторицей. Это базисный постулат философии космопроходцев. Прихватив с собой образчик серой проволоки, Стив отправился на поиски других разобранных машин.
Поиски завели его ещё глубже в здание, которое казалось бесконечным, и чем дальше, тем труднее Стиву было удержать внимание на конкретной задаче. Ему все время что-то мешало, например собака, застывшая в напряженной позе. Это был земной пёс! Стив просто не мог его не заметить, как старого знакомого в толпе чужих лиц.
Он обзавелся уже семью образцами разной проволоки, когда поиски пришлось прекратить. Все дело было в какаду. Тот браво стоял в своей ванночке, как стойкий оловянный солдатик: яркий хохолок, алая грудь, блестящие глаза устремлены туда, где не существует ни жизни, ни смерти. Увидев попугая, Лора зашлась в истерике, и гигантский холл ответил ей многократным эхом.
На сегодня вполне достаточно, решил Стив; на месте Лоры он, вероятно, отреагировал бы точно так же.
Обратный путь по холлу он проделал рысью, не глядя ни направо, ни налево, и вскарабкался на холм почти так же быстро, как спускался с него. Стив совсем запыхался, когда забрался в корабль, но первым делом тщательно его обследовал на предмет возможного вторжения.
К счастью, никаких признаков вторжения не обнаружилось. Стив убедился также, что корабельные индикаторы фиксируют заметный уровень радиации. Впрочем, эта информация все равно не подсказала бы ему, где и что необходимо искать.
Лору Стив накормил до отвала, но сам ограничился легкой закуской и тут же приступил к исследованию радиоактивных образцов. Все куски проволоки были разного калибра, а один из семи даже на глазок выглядел слишком толстым, чтобы протиснуться в фидеры Кингстон-Кейнов. Стив растягивал его полчаса, чтобы добиться приемлемого диаметра.
Сперва он опробовал темно-серую проволоку, которую нашёл первой. Скормил ее фидеру, установил минимальную интенсивность подогрева, включил энергопитание… Никакой реакции, кроме крепкого словца, слетевшего с его уст. Эти проклятые Кингстон-Кейны чересчур разборчивы, пожаловался Стив: мало, что ли, радиоактивности и высокой плотности, так им ещё подавай специфический материал!
Вернувшись к фидеру, он извлек из него образец и увидел, что конец проволоки расплавился. Дохлый номер! Он вставил другой кусок проволоки, тоже серой, но не такой тусклой, вернулся к контрольной панели и снова включил питание: двигатель негромко, но ровно засвиристел. Шестьдесят процентов от нормы!
Кто угодно сошел бы с ума от радости, но только не Стив, который с бесстрастным выражением ястребиного лица методично продолжил эксперимент.
Третий образец. Пустышка. Четвертый. Тоже пустышка. Пятый дал неожиданную реакцию: корабль задергался от неравномерных выхлопов из дюз, а показатели мощности заплясали в интервале от нуля до 120 процентов. Извлекая проволоку из фидера, Стив усмехнулся, представив корабли косморазведки скачущими в космосе на манер кенгуру. С шестым образцом Кингстон-Кейны радостно взревели — сто семьдесят процентов нормальной мощности! Седьмой опять оказался пустышкой.
Он выбросил все образцы, кроме шестого. Эта проволока была примерно двенадцатого калибра, то есть в пределах допуска. Металл глубокого медного цвета, но не такой мягкий и тяжелый, как медь. Если внизу найдется хотя бы тысяча ярдов… если он сумеет дотащить проволоку до корабля… если золотой гигант не захочет или не успеет вмешаться… Тогда ему, вполне вероятно, удастся стартовать и долететь до более цивилизованной планеты. Если, конечно, он сможет ее отыскать!
Если… Если… Слишком много «если», и от каждого из них зависело будущее Стива Эндера.
Как доставить моток проволоки из холла на корабль? Самый простой и очевидный способ заключается в том, чтобы пробить в крыше дыру, спустить вниз веревку, привязать к ней конец проволоки и спокойно смотать ее на приемную катушку маленькой корабельной лебедки.
Как пробить крышу монолитного здания, не имея под рукой подходящей взрывчатки? Сперва просверли небольшое отверстие, опорожни в него парочку пистолетных патронов, а после помолись и воспламени порошок электрической искрой.
Сверло ручной дрели мгновенно затупилось, как при контакте с алмазом. Тогда он вытащил пистолет и выстрелил: пуля взорвалась с резким треском, осколки с визгом улетели в небеса, а на молочно-белом материале появилось тёмное пятно и крошечная царапинка.
Ничего не оставалось, кроме как спуститься вниз и взвалить на плечи столько проволоки, сколько можно унести. И сделать это надо прямо сейчас, пока ещё не стемнело! Встретиться с золотым гигантом в призрачном свечении холла довольно жутко, но если сияющая колонна бесшумно нагонит его в ночи… Стиву даже думать об этом не хотелось.
Он запер корабль, оставив Лору в ее купе, и вернулся назад. Мимо прозрачных контейнеров, мимо металлических стоек, прямо к машинной секции. Глаза бы его на все это не глядели. Проволока, только проволока. Много проволоки. От мыслей о банальной проволоке человеческие мозги не съезжают набекрень.
Приступив к методичным поискам, он через десять минут нашёл то, что искал: огромный проволочный моток, сплетенный в форме овоида, на полу рядом с одной из разобранных машин. Слишком большой. Слишком тяжелый, чтобы справиться с ним в одиночку.
Придется разрезать моток на куски и затащить это богатство на крышу по частям. Четыре ходки, если не пять, до темноты никак не успеешь… Стив буркнул себе под нос одно из непристойных Лориных словечек. И достал из кармана кусачки.
Прежде чем приступить к делу, остановись и подумай! Подумав, он решил продолжить поиски, и это было мудрое решение, поскольку через сотню шагов обнаружился второй моток псевдомеди, поменьше и незатейливо скрученный кольцом. Тоже слишком тяжелый, но невероятным усилием — все мышцы Стива протестующе взвыли — он ухитрился поставить его на ребро и покатил, как огромное колесо.
Несколько раз он останавливался на минутку передохнуть, прислонив драгоценный моток к ближайшему контейнеру. В последний раз прозрачный ящик дрогнул под навалившейся тяжестью, а его блестящий паукообразный обитатель шевельнулся в жутковатой пародии на жизнь. Стив не любил пауков — он немедленно продолжил путь и без остановки дошагал до самого выхода.
Фиолетовые облака уже сгустились на горизонте, когда он выкатил свою добычу из гигантского портала и добрался до подножия холма. Там он опустил моток на землю, нашёл свободный конец проволоки и вскарабкался с ним наверх. Моток продолжал раскручиваться без всякого сопротивления, пока он шагал к кораблю. Включив лебедку, Стив благополучно смотал всю проволоку на приемную катушку и тут же перемотал ее на подающую шпулю Кингстон-Кейнов.
Как только он покончил с этим делом, пришла ночь. Пальцы Стива слегка дрожали, когда он с флегматичным выражением лица тщательно заправлял проволоку в автоматический инжектор. Потом Стив открыл дверцу Лориного купе и дал ей свежих фруктов, которые они насобирали на Оре. Попугаиха взглянула на миску с отвращением. Она по-прежнему была удивительно вялой и не выказывала желания разговаривать.
— Потерпи ещё немного, дорогая, — сказал он ей. — Сейчас мы улетим отсюда и вернемся домой.
Он снова запер купе, устроился в пилотском кресле и включил носовой прожектор: белый луч пронзил темноту и упал на вершину холма. Потом он подал энергию на двигатели и начал прогревать дюзы на вспомогательном горючем. Их ровный, могучий рокот звучал успокаивающе. Но Стив напомнил себе, что при стасемидесятипроцентной главной тяге надо быть очень, очень осторожным, дабы не расплавить ненароком хвост у собственного корабля.
И все же его снедало лихорадочное нетерпение, словно на счету была каждая минута и даже секунда. Стив постарался подавить тревогу и дал короткий, очень осмотрительный импульс боковыми дюзами: корабль вздрогнул и слегка повернулся. Ещё выхлоп, ещё, и нос корабля наконец развернулся на сто восемьдесят градусов. Теперь перед ним был уже не холм, а крыша здания, обрывающаяся над фасадом, а за ней — совершенно свободное пространство.
Что-то светлое почудилось ему в непроглядном мраке. Словно какая-то дымка, и Стив выключил прожектор, чтобы ее рассмотреть. Слабое желтоватое свечение! Очевидно, на дальней гряде, замыкающей долину… Пока он напрягал глаза, свечение усилилось и плавно соскользнуло вниз.
Руки Стива закостенели на пульте управления, по спине поползли обильные струйки пота. Лора перестала возиться в своих апартаментах, и наступила мертвая тишина. Наверное, съежилась в углу, мельком подумал он, невероятным усилием воли приказывая рукам подчиниться.
Мозг Стива оцепенел от ужаса, но руки уже думали за него: из кормовых дюз вылетел язык пламени, корабль завибрировал и скользнул по крыше вперёд, и почти сразу же на полную мощность громовым ударом врубился бустер главной тяги. С оглушительным ревом, чудовищным эхом прогремевшим в холмах, крошечное суденышко устремилось в небо на верхушке огромной огненной стрелы.
За какую-то долю секунды он успел увидеть искаженный, приплюснутый, летящий навстречу образ невероятной сияющей колонны, но уже через мгновение его корабль пробил атмосферу и устремился в бескрайний звездный простор.
Стив чуть было снова не сомлел, но на сей раз от невероятного облегчения. Он не мог рационально объяснить свой панический ужас перед золотым гигантом, и все же облегчение было настолько велико, что сейчас ему было совершенно наплевать, куда направляется корабль и долго ли продлится это безумное путешествие.
Впрочем, в глубине души Стив уже догадался: если лететь по гигантской, слабо изогнутой дуге, ориентируясь на центр галактики, то рано или поздно он услышит позывные одного из маяков косморазведки. Любой маяк, где бы тот ни находился, выведет корабль из галактического лабиринта и укажет путь к Земле.
Он по-прежнему находился неизвестно где, среди вовсе незнакомых созвездий, когда слабенькая пульсация, исходящая от Гидры-3, долетела до его корабля. Это произошло на двадцать седьмой день свободного полета.
Услышав жалобное попискивание, Стив издал громогласный, торжествующий вопль. Потом он закрыл лицо руками и разрыдался. Непростительная слабость, но все равно его могла услышать только Лора.
Но Стив ошибался, его услышал кое-кто ещё.
Далеко-далеко в глубинах галактики, на планете по имени Ора, в причудливой мастерской в огромном здании, уходящем в глубь холма, таинственный золотой гигант внезапно замер, словно прислушиваясь. Потом сияющая колонна легко и бесшумно скользнула мимо бесконечных рядов машин и остановилась у одного из стеллажей картотеки. С громким щелчком открылся ящик, выдвинулись две прозрачные пластинки.
Странная искрящаяся субстанция прикоснулась к ним, оставив после себя созвездия мелких пятнышек. Потом пластинки вернулись на место, ящик закрылся, а золотое сияние, украшенное серебряными звездами, спокойно поплыло назад в мастерскую.
Если бы кто-то смог перевести эти заметки гиганта на человеческий язык, то выглядели бы они примерно так:
ДВУНОГИЙ ПРЯМОХОДЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ, ТИП Р-739. РАСЦВЕТКА: РОЗОВАТЫЙ. ВНЕДРЕН НА СОЛ-3 ГАЛАКТИЧЕСКОГО РУКАВА ВДВ. КОНТРОЛЬНАЯ ОЦЕНКА: ВПОЛНЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО.
ДВУКРЫЛЫЙ КРУПНЫЙ КРЮЧКОВАТОКЛЮВЫЙ ПОПУГАЙ АРА МАКАО, ТИП К-8. РАСЦВЕТКА: КРАСНО-ГОЛУБОЙ, ВОЗМОЖНЫ ВАРИАНТЫ. ВНЕДРЕН НА СОЛ-3 ГАЛАКТИЧЕСКОГО РУКАВА БД Б. КОНТРОЛЬНАЯ ОЦЕНКА: ВПОЛНЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО.
Но галактический конструктор уже позабыл про Стива с Лорой. Он был ужасно занят, вдувая искру жизни в изысканного многоцветного мотылька.
Ловушка была незаметна и выглядела совершенно невинно. Жертвы уверенно, даже с охотой и рвением входили в нее — и так и не успевали понять, что нанесло им удар.
Что касается уверенности, охоты и рвения, то все это в полной мере относилось к четырем членам экипажа разведывательного судна 87D, о чем свидетельствовало хотя бы то, как они приземлялись. Они возникли в ясном голубом небе и понеслись вниз в своем золотистом судне с малиновыми узорами на бортах и номером, крупно выведенном на остром носу. Грохот регулярно повторяющихся взрывов топлива в хвосте судна был настолько силен, что на мили вокруг на деревьях задрожали листья и смолкли испуганные птицы.
С агрессивной самоуверенностью они посадили корабль на травянистую равнину и выбрались наружу; шум, вызванный их появлением, медленно затихал, снова и снова отдаваясь эхом среди холмов и долин. В космосе они сжились и сейчас стояли тесной группой, радуясь свежему воздуху и твердой земле под ногами — всему тому, чего так долго были лишены.
— Вот здорово! — жизнерадостно воскликнул Рид Винграув, навигатор. — До чего же симпатичный сгусточек плазмы! Не иначе как нас повысят до капитанов первого ранга за то, что мы его нашли.
Рид был молод, высок, полон сил и лелеял надежду со временем стать большой «шишкой».
— Более похоже, что мы окажемся в тюрьме, — задумчиво произнёс Джаскью Дройллард, шаря взглядом по сторонам. — Что ни говори, мы вышли за официально дозволенные пределы, пусть и не намного. Мы не имели права залетать так далеко. К тому времени, когда мы вернемся, нас спишут как погибших.
— Или как дезертиров, — добавил Билл Мегвайр.
— Я несу всю ответственность за то, куда мы летим или не летим, — напомнил остальным капитан Вальтер Сиэл.
Этот крупный человек произносил слова медленно, предпочитая не говорить, а думать.
— Джаскью уже наверняка слышит, как с ужасным шумом уносятся в прошлое год за годом. — Билл Мегвайр устремил на Дройлларда взгляд темных глаз, и на его веснушчатом ирландском лице заиграла добродушная усмешка. — Он никогда в жизни не забудет то золотое время и прекрасных девушек, так и не дождавшихся космического бродягу.
— Может, ему повезёт, и он найдет тут что-нибудь другое, — уже более серьезно откликнулся Рид Винграув и указал на юг. — Под этими холмами есть уран. И немало, судя по тому, как щелкали счетчики, когда мы проносились над ними. Может, это месторождение столетия, обнаруженное, когда в нем больше всего нужды, за пределами той области, где ведутся изыскания. Такое богатство нельзя тут оставлять, чего бы это ни стоило, — Он пробежал взглядам по лицам и добавил: — Пусть даже на это уйдут лучшие годы нашей жизни.
Мегвайр встретился с ним взглядом.
— Мы долгие месяцы тряслись в тесной, жаркой грохочущей консервной банке. И то же самое нам предстоит на обратном пути. Разве этого недостаточно, чтобы чувствовать себя здесь счастливыми? — Приглаживая рыжие волосы, он с удовольствием втянул носом воздух и двинулся вперёд по высокой, мягкой траве. — Пошли. Давайте избавимся от раздражения, вызванного долгим пребыванием в космосе, и будем радоваться жизни в перерыве между мучениями.
— Скажите, пожалуйста, они страдают! — Капитан Сиэл по очереди обвёл всех взглядом, — А кто вас заставлял? Вы подписали контракт на десять лет, с обязательством держать глаза широко открытыми.
— Лично меня обманул весь этот вздор насчет великолепия Каллисто, — проворчал Дройллард. — Хотя я предпочел бы штук двадцать увеселительных поездок туда и обратно. Тридцать месяцев, чтобы добраться сюда, тридцать на возвращение, плюс двенадцать на ожидание подходящего планетарного транспорта. Получается шесть лет на одну «прогулку». Шесть лет в аду — это долго. — Он поскреб голубоватый от щетины подбородок. — Слишком долго ради какого-то ломтя урана, все равно, большого или маленького.
—
Прислонившись к краю теплого двигателя, он расстегнул кобуру и, пожевывая стебелек сочной травы, следил взглядом за приближающимся незнакомцем.
Остальные повели себя точно так же; все были наготове, но не испытывали серьезных опасений. Во внешнем облике представителя высокоразвитой жизненной формы этого мира не было ничего пугающего. Кроме того, их не покидала уверенность в собственной силе — уверенность, порожденная тем, что люди уже сумели закрепиться на множестве миров, из которых одни были враждебны, а другие просто недоступны пониманию. И конечно, они находились в блаженном неведении по поводу ловушки.
К ним приближался маленький гуманоид, но это никого не удивило. Человек, систематически грабящий космос, пресыщен всяческими сюрпризами и теряет способность удивляться. Он знает, что ожидать можно чего угодно, хоть даже встречи с крошечной копией самого себя, и остается равнодушным ко всему. Вот почему никто не вскинул удивлённо брови при виде первого представителя этого мира.
Он двигался прямо в их сторону, не выказывая ни малейшего страха, просто изучая с детским простодушием. Маленький, не выше трех футов, с лицом, чем-то напоминающим птичье, и пронзительным бегающим взглядом. Голову украшала конусообразная фетровая шляпа малинового цвета, натянутая так низко, что остроконечные уши торчали из-под нее. На длинных, узких зеленых ботинках поблескивали серебряные пуговицы. Единственным его оружием была сучковатая палка, на которую он опирался, внимательно разглядывая пришельцев блестящими, похожими на бусинки глазами.
— Ну и малыши, — пробормотал Винграув. — Можно было догадаться об этом — судя по игрушечному городу, который мы заметили прямо перед приземлением. — Стараясь завоевать доверие карлика, он с улыбкой ткнул себя пальцем в грудь: — Рид Винграув.
Продолжая бросать на него быстрые пронзительные взгляды, чужеземец не отвечал. Прервав неловкое молчание, представились и все остальные. Опираясь на посох и сохраняя полную неподвижность, если не считать постоянного движения глаз, карлик, казалось, размышлял.
— Рифкин, — произнёс он спустя некоторое время негромким, писклявым голосом.
— Ну, по крайней мере, он может говорить, — прокомментировал это событие Дройллард, — Уже хорошо. Нам не придётся объясняться на пальцах. Теперь только и требуется, что выучить его язык или научить его нашему.
— Не вижу в этом никакой необходимости, — на превосходном английском заявил Рифкин.
Эффект был потрясающий. От флегмы космических волков, которых уже ничто на свете удивить не способно, не осталось и следа. Дройллард подскочил на фут. Капитан Сиэл выхватил пистолет, но тут же засунул его обратно, с сердитым видом оглядываясь в поисках чревовещателя. Мегвайр заерзал, нечаянно прикоснулся рукой к более горячей части двигателя, обжегся и вскрикнул.
Взяв себя в руки, Винграув спросил:
— Вы знаете наш язык?
— Конечно, — ответил Рифкин с обезоруживающей небрежностью.
Используя свою крючковатую палку, он сбил головку похожего на маргаритку цветка.
— Какого черта?.. — пробормотал капитан Сиэл, по-прежнему озираясь.
— Медленно соображаешь, — заметил Рифкин.
Ни у кого не нашлось остроумной ответной реплики: что тут можно было возразить? Медленно — это ещё мягко сказано.
— Откуда ты знаешь наш язык? — спросил наконец Винграув.
— Я могу фахнать его, — сообщил Рифкин таким тоном, словно объяснял очевидные вещи ребёнку. — Неужели непонятно? Как людям общаться между собой, если они не в состоянии фахнать речь друг друга?
— Morbleau![21] — воскликнул Дройллард, подозрительно оглядываясь, в подражание Сиэлу. — A chaque saint sa chandelle![22]
— Si chacun tire de son cote,[23] — с обезоруживающей беспристрастностью согласился Рифкин.
Дройллард вскинул голову, отбросив назад волосы, сел на корточки и начал есть траву — словно пытался таким образом дать разрядку обуревавшим его чувствам. Капитан Сиэл некоторое время наблюдал за ним со все возрастающим раздражением, но потом не выдержал.
— Прекрати! — рявкнул он. Дройллард замер, выпрямившись. — Что за чушь ты сейчас молол?
— Это по-французски, — точно во сне ответил Дройллард. — Я родом из Канады, — Он перевёл затуманенный взор на карлика. —
— Как я могу его знать? — возразил Рифкин. — Нельзя знать то, чему никогда не учился! Я фахнал его.
— Ладно, допустим! — рявкнул Сиэл. — Как ты фахнаешь его?
— Прекрасный вопрос. — Рифкин задвигал остроконечными ушами. — О многом говорит мне. Если ты не знаешь ответа, очевидно, что ты не в состоянии фахнать сам.
— Что, нельзя вопрос задать? — взорвался Сиэл.
— А если ты не можешь фахнать сам, — продолжал Рифкин, — то не существует способа объяснить тебе, как это делается. — Пронзительный взгляд его маленьких глаз встретился со взглядом Сиэла. — Может лишенный ушей камень воспринять игру на флейте?
— Не может, — признал Сиэл.
— Ну, вот тебе и ответ! — Рифкин навалился на посох. — Сомневаюсь, что даже сама Мэб сможет объяснить тебе это. Или сама Моргана, если уж на то пошло. Твоё желание невыполнимо.
— Давай оставим эту тему и подумаем лучше, как нам повезло, — предложил Винграув явно неудовлетворенному Сиэлу. — Мы здесь, приземлились без всяких происшествий, и не прошло и часа, как уже общаемся с туземцами. Спорю, это рекорд.
— Оставь это мне, — приказал Сиэл и посмотрел на Рифкина. — Нам хотелось бы как можно больше узнать о вашем мире и…
— Зачем? — спросил Рифкин.
Неужели капитану не почудилось, что в этих пронзительных глазках мелькнул проблеск понимания? Искорка цинизма и хитрости? Трудно сказать.
— Взаимопонимание — основа дружбы, — терпеливо продолжал Сиэл, — которая чрезвычайно важна, чтобы мы могли ко взаимной выгоде развивать отношения. — Он замолчал, но если его слова и возымели действие, это ни в чем не проявилось, — Если бы один из моих людей мог нанести визит вежливости в ближайший город…
— Ему будут рады, — заверил капитана Рифкин и добавил после недолгого раздумья: — В Баллигулоне.
— Где?! — воскликнул Мегвайр; рыжие волосы у него на голове встали дыбом.
— В Баллигулоне, — повторил Рифкин.
— Что тебе не нравится? — спросил Сиэл, сердито глядя на Мегвайра.
Вытаращив глаза, тот ответил:
— Бог мой, я же там родился!
— Естественно, — заметил Рифкин, ничуть не удивившись непониманию столь очевидных вещей.
Капитан сжал кулаки, так что побелели суставы.
— Почему естественно? — спросил он Рифкина. — Как такое возможно — чтобы он родился здесь? До нашего прибытия никто и не знал о существовании этой планеты. — Его недоумевающий, настороженный взгляд заскользил по сторонам, — Тут определенно творится что-то странное.
— Город называется, как кому вздумается, — объяснил Рифкин, снова тоном воспитателя в детском саду. — Одни зовут его так, другие эдак. Сегодня у него одно название, завтра другое. Редкий случай, когда на протяжении одной недели трое называли бы его одинаково. И то из-за лености ума.
— Ущипни меня, чтобы я проснулся. — Дройллард протянул руку Винграуву.
— Какое это имеет значение? — спросил Рифкин. — В любой момент всякий может фахнуть название, данное городу другим.
— Выходит сегодня, в среду, он называется Баллигулон? — слабым голосом спросил Мегвайр.
— Если тебе нравится это название. А оно тебе нравится. Поглядев на тебя, я фахнул и понял, что оно будет тебе приятно.
— С этим разобрались! — рявкнул Сиэл, вперив в Мегвайра холодный, властный взгляд, — Кто-то же должен быть первым. Легче всего это сделать туземцу по рождению. Можешь отправляться.
— Кто? — изумленно спросил Мегвайр. —
— Ты! — хором ответили все.
Мерцая глазами, Рифкин повёл его прочь.
Прошло десять дней, прежде чем Билл Мегвайр вернулся. Экипаж уже готовился к решительным действиям. Тяжело дыша, Мегвайр просунул голову в люк и спросил, глядя на трап, по которому только что поднялся:
— Кто растянул ступени?
Оторвавшись от чистки пистолета, капитан вперил в Мегвайра сердитый взгляд.
— Вовремя ты появился. Ещё бы чуть-чуть, и мы бы разнесли бы этот карликовый город на части, чтобы найти тебя живым или мертвым.
— Не знал, что меня так высоко ценят, — ответил Мегвайр.
— Один человек — это четверть моего экипажа, — по-прежнему очень серьезно продолжал Сиэл. — За потерю придётся отвечать. Что тебя задержало?
— Вино, женщины и песни, — с блаженным видом ответил Мегвайр.
— Вот как!
Дройллард встал и щелкнул пальцами; опять манна сыпалась с небес, и опять не надо мной — вот какое было у него выражение лица.
— Сидеть! — прикрикнул на него Сиэл, снова повернулся к явно ни в чем не раскаивающемуся блудному сыну и язвительно спросил: — Надо полагать, мысль об истинной цели нашей миссии ни разу не посетила твой ум?
— He-а. С какой стати? — продемонстрировал Мегвайр полное нежелание каяться. — Как можно думать о новых пограничных фортах, расширении территории или залежах минералов, проводя время с Мэб? — Он восторженно присвистнул. — Она высокая, темноглазая, грациозная — аж мурашки бегут по коже. Мне хочется остаться здесь. Ну, чтобы не потерять ее.
— Чем тебя опоили? — спросил капитан Сиэл, пристально вглядываясь в его лицо.
— Они называют это наливкой. Изготавливается из меда, трав и утренней росы. Это самая замечательная…
— Не бывает меда без пчёл, — вклинился в разговор Винграув. — Хочешь заморочить нам головы, убеждая, что здесь есть пчёлы, такие же, как на Земле?
— Миллионы, — заявил Мегвайр. — Большие, толстые, трудолюбивые — и ручные, как деревенские кошки. Местные жители разговаривают с ними, и пчёлы отвечают им. Они фахнают друг друга, понимаете?
— Нет, не понимаю. — Сиэл сделал Винграуву знак молчать. — Но, по правде говоря, это меня не волнует. — Он по-прежнему сверлил Мегвайра взглядом. — Кто такая Мэб? Похоже, она смыла напрочь кашу, которая у тебя была вместо мозгов.
— Одна из дочерей-близнецов Рифкина, — нисколько не обиделся Мегвайр. — Лучшая в этой паре. Другую зовут Пег, и она тоже нечто! Если бы не мое воспитание, я мог бы…
— Нет, не мог бы. С тебя и одной за глаза хватило. — Сиэл говорил, глядя в сторону и ни к кому конкретно не обращаясь. — Похоже, встреча с этим рыжеволосым чудом ничего хорошего нам не принесла. Ну и что теперь?
— Отпустите теперь меня, — горячо произнёс Дройллард.
Его темные глаза пылали, как у человека, боящегося упустить последнюю возможность.
Мегвайр попытался охладить его пыл:
— Уймись, Казанова. С
— Никто не прикасался к письменному столу, — ответил Винграув. — Он кажется больше, потому что ты стал ниже ростом. Как только ты вернулся, я сразу же заметил, что ноги у тебя будто слегка укоротились. Гоняясь за чем угодно, только не за тем, ради чего мы сюда прилетели, ты потерял не меньше двух дюймов.
— С моими ногами все в порядке. — Мегвайр поднял ногу и внимательно осмотрел ее, — Это стол поднялся на дюйм-другой.
— Тебе надо протрезветь, вот что, — возразил Винграув. — Ты перебрал медового пойла. Нехорошо быть таким жадным.
— Хватит спорить! — нетерпеливо вмешался в перепалку Сиэл, неодобрительно глядя на Мегвайра. — Что ты там сболтнул? О том, что с ним женщины не пойдут?
— Они пришли со мной, просто прогуляться захотелось. Я оставил их снаружи. Сказал, что не задержусь.
— Черт возьми! — Дройллард рванулся к двери, отталкивая остальных, чтобы выбраться наружу, прежде чем Сиэл попытается остановить его.
Было слышно, как он торопливо сбегает по лестнице. Потом стало ясно, что идет разговор — звучали низкий мужской голос и два других, мелодичных, похожих на звон колокольчика. Снова шаги на лестнице, и тут же появился Дройллард, в сопровождении двоих гостий, которых ему никто не разрешал приводить.
— Вот они, кэп! — У него был возбужденный вид человека, внезапно ощутившего новый интерес к жизни.
Сиэл оглядел их — медленно, тщательно, с подозрительностью слона, исследующего волчью яму. Обе были маленькие, с пепельными волосами, пышными формами и похожи как две капли воды. Ростом не выше тридцати дюймов. На обеих малиновые шляпки и ярко-зеленые, отделанные серебром мантии. Глаза со слегка опущенными уголками, большие, голубые и простодушные. И было ещё что-то в этих глазах — что-то такое, для чего капитан не сразу нашёл подходящее слово. Да, вот оно: волшебные.
— Которая из вас Мэб? — спросил он.
— Я, — ответила та, что слева.
Капитан откинулся в кресле и вздохнул.
— Это она-то высокая и темноглазая? — спросил он Мегвайра.
— А разве нет? — Чувствовалось, что Мегвайр не видит тут никакого противоречия.
Все снова уставились на Мэб и разглядывали ее долго. Не вызывало сомнений, что она маленькая и голубоглазая. Ямочки у нее на щеках стали заметно глубже.
Спустя некоторое время Сиэл произнёс:
— Нет!
Мэб засмеялась — словно колокольчик зазвенел.
— У него поехала крыша, — высказал предположение Дройллард. — Слишком долго пробыл в космосе. — Сам он не отрывал взгляда от Пег, — Однако я его не осуждаю. Я и сам готов сойти с ума из-за этой вот зеленоглазой, с длинными каштановыми локонами. — Его взгляд затуманился. — Она похожа на девушку, о которой я всегда мечтал.
Рид Винграув слегка толкнул его локтем и спросил:
— Это
— Раскрой пошире гляделки, — ответил Дройллард, продолжая пожирать глазами объект своего внимания.
— Мои, во всяком случае, раскрыты достаточно широко, — вклинился в разговор Мегвайр. — Пег — блондинка с голубыми глазами.
— Ну, ты даешь, — усмехнулся Дройллард. — Не видишь даже того, что прямо у тебя под носом.
Капитан Сиэл сделал глубокий вдох, потом молниеносно собрал пистолет и покачал его на ладони, чтобы почувствовать тяжесть оружия. Потом он заговорил, медленно, обдумывая каждое слово и обращаясь только к тем, чей разум был пока не затуманен.
— Рид, покажи девушкам выход. Запри за ними дверь и не открывай ни на какие просьбы. — Мегвайр и Дройллард заметно напряглись, и дуло пистолета поднялось. — Стоять, идиоты! Ни с места! Это приказ. — Мегвайр попятился от капитана в сторону двери. В голосе Сиэла зазвучали жесткие нотки. — Поостерегись, Билл. Не заставляй меня прибегать к оружию, а я буду вынужден сделать это, если ты ослушаешься.
— Ты не сможешь, — возразила Мэб нежным, мелодичным голоском. — Я фахнаю, что даже в самом крайнем случае ты не решишься сделать это.
Держась за руки, малютки вышли. Зазвучали легкие, быстрые шаги. Мегвайр последовал за ними, точно лунатик. И Дройллард тоже.
Рид Винграув молча запер за ними дверь и, тяжело ступая, вернулся на своё место. В воздухе ощущался слабый нежный запах, аромат женственности; он манил, звал за собой. Капитан Сиэл сидел у стола, по-прежнему сжимая бесполезное оружие и мрачно уставившись в стену.
Прошло несколько минут, прежде чем Винграув заговорил:
— Вы не заметили, какой любопытный рисунок на их серебряных пуговицах? В точности как у Рифкина. Вроде как четыре сердца, а их кончики сходятся в центре круга, в который они заключены. В этом есть что-то знакомое, но вот что? Никак не могу вспомнить.
Сиэл не отвечал. Продолжая обдумывать ситуацию, он все так же смотрел в стену, ничего не видя перед собой.
Прошло три недели, а об ушедших не было никаких вестей. Винграув вернулся с одной из своих коротких прогулок, в последнее время вошедших у него в привычку, и опустился на траву рядом с угрюмым капитаном, радуясь тому, что тень корабля защищает от солнечного света.
— Как насчет того, чтобы отпустить меня в город, капитан? Может, я там что-нибудь обнаружу.
— Нет.
— Ну, тогда сходи сам.
— Нет.
— Ну, и ладно. — Винграув лег на спину и прищурился, вглядываясь в сияющее небо. — Все никак не успокоишься?
— Да. — Сиэл пожевал нижнюю губу. — Я рассматриваю то, что произошло, под всеми возможными углами и каждый раз упираюсь в одну и ту же точку. Минимальный штат для управления этим кораблем — четыре человека; в крайнем случае, можно справиться втроем. Но вернуться домой вдвоем… Нет, это невозможно.
— Нуда.
— Выходит, мы застряли на этой планете до тех пор, пока хоть один из этих придурков не надумает вернуться.
— Могло быть и хуже. — Винграув кивнул на лазурное небо, на буйную растительность вокруг. — Чем дольше я здесь, тем больше чувствую себя как дома. — Он повернулся на бок, сорвал цветок и принялся разглядывать его. — Похоже на… колокольчик.
— Ну и что с того? — Сиэл скользнул взглядом по цветку.
— На Земле тоже растут колокольчики.
— Не трави душу, — с сожалением сказал Сиэл.
— И здесь есть маргаритки, и лютики, и мята. Я нашёл их, бродя среди холмов. — Винграув удивлённо хохотнул. — Это просто фантастика — чтобы огрубевший космический волк вдруг проявил интерес к маргариткам и лютикам. Наверное, дело в том, что нам очень многого недостает.
— Чего нам недостает? — хмуро глядя на Винграува, спросил Сиэл.
— Я слышал птичьи трели у водопада, — продолжал Винграув, игнорируя вопрос. — Замечательная песенка. Я поискал и нашёл птицу. Похожа на дрозда. Дрозды тоже есть на Земле. Странно, не правда ли?
— Схожие условия дают схожие результаты.
— Может быть, — не стал возражать Винграув. — Но у меня такое чувство, что это ещё не все. Слишком большое сходство, и этому существует другое, лучшее объяснение. — Он помолчал, жуя травинку. — Я снова видел сегодня тот узор с четырьмя сердцами, в самых разных местах, на стенах, деревьях и скалах. По-моему, это какой-то племенной тотем. Каждый раз при виде него я испытываю чувство узнавания. Жаль, что не могу вспомнить, откуда знаю о нем.
— Ты не приближался к городу?
— Нет, кэп. Я держусь от него подальше, как ты велел.
— И никого не встречал?
— Прямо головоломка какая-то — этот узор с четырьмя сердцами. — Винграув перекусил стебелек, — Он не дает мне покоя.
— Ты никого не встречал? — допытывался Сиэл.
— Я видел эти четыре сердца на Земле, и не раз, но ют где…
Сиэл встал, широко расставил ноги и посмотрел на Винграува из-под тяжелых бровей.
— Хватит! Хватит уверток. Ты больше недели шлялся тут и днем, и утром. Уходил с ясным взглядом, а по возвращении выглядел точно зомби.
— С Мелузиной, — неохотно признался Винграув, сел и отшвырнул стебелек.
— Ага! — Сиэл впечатал правый кулак в ладонь левой руки. — Ещё одна очаровательная лилипутка?
— Она очаровательна, да, но она не лилипутка,
— Это
Винграув не произнёс ни слова.
Сиэл остановился перед ним.
— Ты ведь понимаешь, что эта Мелузина делает с тобой. Ее облик — идеал, извлеченный из твоего сознания. Она заморочила тебе голову, представляясь созданием из плоти и крови, но в точности таким, о каком ты давно мечтал. Комбинация телепатии и гипноза или что-то в этом роде. Психологическое оружие, и весьма грозное, поскольку оно находит самые незаметные трещинки в чужой броне. Под его воздействием человек обманывается по одной-единственной причине — потому что желает быть обманутым. Это отвратительно!
— Это чудесно, — глядя в небо, ответил Винграув.
— Ты собираешься бросить меня, как остальные?
— Пока нет. — Винграув выпрямился, сорвал колокольчик и принялся вертеть его в пальцах. — Я разрываюсь, не зная, что делать. Почему? Может, я более упрям, или более дисциплинирован, или более восприимчив, чем Билл и Джаскью. А может, сама Мелузина мягче и не торопится увести меня отсюда. — Его взгляд на мгновение остановился на Сиэле, — Думаю, ей не нравится мысль, что ты останешься тут совсем один.
— Очень благородно с ее стороны, — с иронией сказал Сиэл. — В особенности если учесть, что она не знает точно, смогу я улететь отсюда самостоятельно или нет.
— Ничего у тебя не получится.
— Мы оба понимаем это. Но она — нет. Здешний народ хочет, чтобы о его мире никто ничего не знал. И для достижения этой цели расставляет ловушки для всякого, кто забредает сюда. Никаких бомб, никаких пуль, никакой крови. Достаточно лишь предложить парню то, о чем он всю жизнь мечтал. Женские губы закроют ему рот и заставят молчать.
— Ах! — вздохнул Винграув. — Что за прекрасная судьба.
— Это не смешно! — рявкнул Сиэл, выходя из себя. — Это очень, очень серьезно. Это диверсия против Земли. Ты знаешь, что происходит и почему это происходит. Понимаешь, что самым вульгарным образом обманут, и, однако, эта Мелузина по-прежнему влечет тебя!
— И ещё как!
— Хотя ты все время сознаешь: она не такая, какой выглядит.
— А какая разница? Мне важно, какой она выглядит. В точности такой, как мне всегда хотелось, включая самые мелкие привычки, незначительные жесты и манеру вести себя. Она не подходила бы для меня лучше, даже если бы была собрана по моему собственному замыслу.
— Тупица! Она и собрана по твоему замыслу! — взорвался Сиэл.
— Знаю. — Неожиданно Винграув перешёл в контратаку: — Стал бы
— Меня только во все это не втягивай, — сказал Сиэл. — Судя по тебе, они даже сильнее, чем я думал. Сильнее, хитрее, коварнее, искуснее.
— Ты и половины их способностей не знаешь, — отозвался Винграув. — Нет, тебе определенно нужно попробовать самому. У Мелузины есть подруга по имени Ниветта. Мелузина готова ее привести…
— Ага, вот почему она не торопится! — прохрипел Сиэл. — Вот почему она позволяет тебе возвращаться сюда! Она хочет поймать сразу двух птичек! Не только тебя, но и меня. Успокоится только тогда, когда здесь останется лишь пустой корабль. Будет себе лежать и разлагаться под солнцем, словно скелет.
— Ох, прямо не знаю, кэп. Мы долгие годы заселяли другие миры. В конце концов, можно сделать по-другому — привезти их…
— Никогда в жизни вы не привезете их на Землю, — категорически объявил Сиэл. — Да и сами ее не увидите. Никогда в жизни, — Надвигаясь на Винграува, он с жаром продолжал: — Послушай, Рид, мы нашли тут золотое дно — залежи урана. Отыскивать такие вещи — работа, за которую нам платят. Сообщить о находке на Землю — наш святой долг. Если мы не вернемся, пройдет от пятидесяти до пятисот лет, прежде чем другой земной корабль обнаружит планету. Ты отдаешь себе в этом отчёт?
— Спорим, что отдаю.
— Тогда осознай и вот что. Если эти недомерки в состоянии фахнать нашу речь — что бы это слово ни означало — и вытаскивать картинки из нашего сознания, им наверняка все известно о наших целях и мотивах. Если они не одобряют их, а так, по-видимому, и обстоит дело, для них лучше всего было бы уничтожить нас или, по крайней мере, помешать нам вернуться. Для этого нужно только завладеть экипажем — и корабль превратится в груду железа. Он сгниет и рухнет, а вместе с ним рухнут и планы Земли.
— Лучше пусть сгниет корабль, чем экипаж, — возразил чей-то голос.
Сиэл резко повернулся.
Это был Мегвайр, в красной шляпе, зеленом одеянии и ростом не выше четырех футов.
Рядом с ним теснились дюжина коротышек, как мужчин, так и женщин. Сиэл узнал Рифкина и Мэб, которая держала Мегвайра за руку. Все они ростом были по плечо Мегвайру, хотя прежде едва доходили ему до пояса.
Две красавицы с влажными глазами вышли вперёд, двигаясь с грацией балерин. Одна вложила крошечную руку в огромную лапу Винграува.
— Мелузина, — сказал он, глядя на капитана.
Капитан медленно отступал к корабельному люку.
— Ты уменьшился и все ещё уменьшаешься, — сказал он, обращаясь к Мегвайру. — Скоро провалишься в собственные сапоги.
— Знаю, — ответил Мегвайр. — Здесь такое происходит со всеми, если не жить почти безвылазно под прикрытием металла. — Он с равнодушным видом пожал плечами. — Думаешь, меня это волнует? Нисколько! Так гораздо лучше, чем быть большим и безобразным. То же происходит с Джаскью. И Ридом. И с тобой — пока ты за пределами корабля.
Капитан поставил ногу на нижнюю ступеньку трапа, собираясь рвануть наверх.
— Я хочу получать удовольствие от жизни, пока молод, — продолжал Мегвайр. — И мне хорошо, и другим никакого вреда. Значит, пусть все идет как идет. Между прочим, я обручился с Мэб.
— Мои поздравления, — с иронией сказал Сиэл, лихорадочно думая, сможет ли он быстро схватить Мегвайра и забросить его в корабль. И сможет ли проделать то же самое с Винграувом. Троих вполне хватит, чтобы вернуться домой. Дройлларда можно будет забрать позже. Готовясь к броску, он вцепился в перила трапа.
— Он хочет захватить вас! — закричал Рифкин.
Мегвайр с усмешкой спросил Сиэла:
— Какой толк строить козни, если мы в состоянии фахнать тебя?
Расслабившись, Сиэл проворчал, обращаясь исключительно к Мегвайру:
— На кой черт вы пришли?
— Джаскью тоже обручился, и теперь у нас праздник. Здешние праздники — на редкость забавное зрелище. Мы хотим, чтобы ты пошёл с нами.
— Зачем?
— А почему бы и нет? Какой смысл торчать тут в одиночестве, когда все остальные предаются веселью? Что хорошего это тебе даст? Пошли, кэп. Мы хотим, чтобы ты был с нами…
— Лучше убирайтесь отсюда! — прервал Мегвайра Сиэл. — И делайте это побыстрее. Пока ещё я не занес в бортовой журнал ничего такого, за что вас уволят со службы. Но мое терпение на исходе.
— Ой, как страшно! — фыркнул Мегвайр, — Меня с позором выгонят из армии. Ха! Джаскью тоже не сильно опечалится, когда узнает. Он собирается жениться на Пег и открыть забегаловку под названием «Всякая вкуснятина». Мы будем есть свежие продукты, а не эти опостылевшие протеины в тюбиках и витаминные таблетки. Мы будем пить медовую наливку, а не дистиллированную воду. Мы будем петь песни и напрочь выкинем из головы наш корабль-разведчик. — Он перевёл взгляд на Мегвайра. — Точно так же поведет себя и Рид, если поймет, что для него хорошо. — Он снова посмотрел на Сиэла. — Хватит сопротивляться, кэп. Поверь, лучше уступить по доброй воле.
— Убирайтесь к черту! — воскликнул Сиэл.
Крошечные сияющие глаза мгновение разглядывали его, а потом коротышки и впрямь скрылись. Он сел на нижнюю ступеньку трапа, упер локти в колени, обхватил голову руками и уставился на зеленую траву между подошвами и склонивший голову колокольчик.
Ушли Мегвайр, и Мэб, и Рифкин. И Винграув со своей Мелузиной и ее подругой. Он остался один. Ужасно! Один — с бесполезным кораблем за спиной. Капитан просидел в такой позе долго, очень долго.
Следующие двадцать два дня прошли в компании с сушеными продуктами и дистиллированной водой. И в полном молчании. Капитан делал записи в корабельном журнале, бродил вокруг, не отходя далеко от корабля, размышлял и играл с дружелюбно настроенным бронзовым жуком, который, однако, не мог ни слышать, ни говорить.
На двадцать второй день он почувствовал, что сыт по горло. Он сидел на нижней ступеньке трапа в той же самой позе, в какой его оставили много дней назад, — локти упираются в колени, голова зажата между ладонями. Даже жук уполз по каким-то своим делам.
Лёгкий шорох травы. Он приподнял взгляд и увидел зеленые туфельки с серебряными пуговичками. Очень маленькие, очень изящные.
— Прочь отсюда! — хрипло сказал он.
— Посмотри на меня.
— Убирайся!
— Посмотри на меня.
В ее голосе не слышался звон колокольчика, как в голосах остальных. Он звучал мягко, нежно; где-то капитан уже слышал такой голос…
— Говорю же, уходи.
— Ты боишься меня… Вальтер?
Воспоминания нахлынули на него, он вздрогнул. И против воли поднял взгляд. Однако он увидел ее не такой, какой она была на самом деле. Перед ним стояла блондинка с волосами, отливающими бронзой, черноглазая, с полными губами. Он медленно встал, не отрывая от нее взгляда. На лбу выступил пот, руки сами сжались в кулаки.
— Бетти погибла, когда корабль разбился на Луне. Да, ты выглядишь, как она… в точности как она… проклятая ведьма! — Он с трудом проглотил ком в горле, пытаясь не потерять контроля над собой. Это было нелегко. — Но я знаю, что ты не Бетти. Это просто невозможно.
— Конечно. — Она подошла поближе, легкой подпрыгивающей походкой, которую он так хорошо помнил. — Я Ниветта — сегодня. Но завтра мое имя может измениться. — Она заправила за ухо золотистый локон, тоже очень хорошо знакомым жестом, — Если я — образ, который ты хранишь, воспоминание, которым дорожишь, разве не могу я на самом деле стать этим образом и этим воспоминанием? Навсегда? Разве я не стану тогда… Бетти?
Сиэл приложил руку к глазам, чтобы не видеть ее. Но все равно чувствовал знакомый аромат. Слова хлынули из него потоком.
— Я не рассказывал Винграуву, надеясь, что он сам найдет это и подтвердит мою догадку. Пока он уходил на прогулки, я тоже бродил туг, неподалеку. И однажды нашёл дольмен,[24] похожий на сказочный стол. На нем выгравированы четыре сердца, с отходящим из центра стебельком. Едва увидев изображение, я понял, что это четырехлистный клевер.
Сейчас ее аромат ощущался сильнее, она подошла ещё ближе. Он продолжал говорить, словно человек, для которого дорога каждая минута.
— Потом мне припомнилось, что Мэб и Пег — любимые имена у вашего народа, так же как и Моргана, или, точнее говоря, фея Моргана. Существует легенда, что в далёкие, почти забытые времена ваш народ ушёл, потому что чувствовал себя обиженным, нежеланным. Уйдя, вы унесли с собой семена трав, плодовых растений и цветов, ну и, конечно, своё непостижимое искусство, которое многие называют магией. Вы ушли на поиски дружественного мира, похожего на родной; ушли на поиски того, что скрывается за концом радуги.
Когда Сиэл закончил, она не произнесла ни слова. Однако он почувствовал прикосновение ее руки, легкое, как прикосновение бабочки. Указательным пальчиком она обхватила его большой. Это был исключительно интимный жест, известный только им двоим. Выходит, она и впрямь… Бетти!
На него нахлынули чувства, и он не стал сопротивляться ностальгии, потому что так было легче и приятнее. Его одиночество закончилось. Он посмотрел ей в глаза — в те глаза, которые так хорошо помнил.
Рука об руку они шли по цветущим лугам, все дальше и дальше от корабля, все дальше от уже почти забытого мира.
Самоуверенность и нахальство четырех членов разведывательного судна 114К не знали границ. Выскочив из корабля, они отпускали грубые шутки и тыкали друг друга под ребра, с наслаждением вдыхая свежий воздух, радуясь красивым пейзажам и своему успешному приземлению.
В нескольких сотнях ярдов к северу двое обнаружили груду истлевшего металла, имеющую смутно цилиндрическую форму. Не придав никакого значения находке, они попинали ногами бесформенные, рассыпающиеся в порошок куски и, опережая друг друга, помчались к кораблю.
— Парни, вот повезло! — воскликнул Густав Бернере, крупный швед, обращаясь к капитану Джеймсу Хейварду. Тот похохатывал низким грудным смехом, глядя, как два других члена экипажа устроили шутливый боксерский поединок. — Когда космический шторм на долгие месяцы забросил нас за пределы исследованного пространства, я было решил, что все, мы конченные люди. Кто же мог предположить, что мы попадем в такое роскошное местечко? Ну прямо как дома.
— Дом, — эхом повторил Хейвард. — В ушах любого космического бродяги это слово звучит музыкой.
— Урана здесь хватит на миллион лет, — продолжал Бернере. — Стоит перебраться через вон тот холм, и, считай, каждый из нас уже на миллион кредитов богаче. Протяни руку и бери. И никаких тебе тупоголовых аборигенов, с которыми нужно сражаться за эти сокровища.
— Не суди сгоряча, — ответил Хейвард.
— Вот именно, — сообщил один из боксирующих, перестав лупить противника по животу. — Гляньте-ка туда.
Все взволнованно обступили появившегося карлика. Это был человек в малиновой шляпе и зеленой мантии с серебристой окантовкой.
— Мелкота, — прокомментировал появление чужака Хейвард. — Пигмеи-полуварвары. Я сужу по игрушечному городу, который мы заметили прямо перед приземлением. — Одарив гнома сердечной улыбкой, он ткнул себя пальцем в грудь и сказал: — Джеймс Хейвард.
Вперив в него пронзительный взгляд, чужак не отвечал. Заполняя паузу, остальные космонавты тоже представились, как и их капитан. Чужак не двигался, опираясь на сучковатый посох, поблескивая глазами и размышляя. Спустя некоторое время он сказал тонким, пронзительным голосом:
— Вальтскин.
— Ха! — воскликнул один из космонавтов. — Давайте звать его Вальтером! — Понятия не имея, насколько пророчески это звучит, он запел: — «Вальтер, Вальтер, веди меня к алтарю!»
— По крайней мере, он умеет говорить, — заметил Хейвард. — Нам не придётся выворачивать пальцы, объясняя на них то, что мы хотим довести до его понимания. Нужно только выучить его язык или научить его нашему.
— Ни в том ни в другом нет нужды, — заявил чужак; произношение у него было прекрасное.
Все ошарашенно воззрились на него. Когда вдоволь нагляделись, Бернере прошептал на ухо Хейварду:
— Это облегчает дело. Так же просто, как утащить конфету с кухни.
— Ты все перепутал, — ответил Хейвард. — Ты имел в виду — так же просто, как забрать у ребёнка испорченную рыбу. — Он усмехнулся и перевёл взгляд на карлика, — Откуда ты знаешь наш язык?
— Я не знаю его. Я его фахнаю. Как людям общаться между собой, если они не в состоянии фахнать речь друг друга?
Для Хейварда это было слишком сложно.
— Не понимаю, о чем ты. Я много чего повидал, но это что-то новенькое. — Он устремил взгляд на далекий город, спрашивая себя, есть ли шанс слегка расслабиться, — Да, нам будет о чем рассказать, когда вернемся.
— Когда вы вернетесь куда? — спросил Вальтскин.
В солнечном свете блестел узор из четырех сердец на его серебряных пуговицах.
— Когда мы вернемся
— О да, — сказал чужак и повторил фразу капитана, слегка сменив ударение. —
Сбив концом посоха головку похожего на маргаритку цветка, он замер в ожидании, пока беседа свернет на тропу, ведущую к неизбежному концу. И когда это время пришло, он, мерцая глазами, увел свою первую жертву.
Очередной вызов в Отдел заданий он воспринял спокойно и сейчас шёл туда неторопливой, уверенной походкой. Это спокойствие и уверенность объяснялись долгими годами службы, большим опытом и высоким чином. Когда-то срочный вызов сюда заставлял его волноваться и краснеть. Теперь точно так же краснели и волновались другие мальчишки, недавно пришедшие в Военно-космический флот. Небеса милосердные, как давно это было. Очень давно. Он поседел, в уголках глаз поселились морщинки, а погоны украшали серебряные дубовые листья. Он многое повидал, многого наслышался и многое узнал, чтобы чему-то удивляться.
И все же Маркхэм приготовил ему сюрприз. Такая уж была у Маркхэма работа: рыться в куче обрывочных, запутанных, искаженных или экстравагантных донесений, выуживать наиболее проблемные и спускать их на того, кто оказывался под рукой и обладал необходимыми качествами для решения космических головоломок. Практика эта была довольно варварской. Жертвы Маркхэма могли возмущаться, приходить в ярость, топать ногами и стучать кулаками — словом, испытывать любые состояния, кроме скуки. Нестандартные проблемы подчас требовали фантастических решений.
Когда он поравнялся с дверью, она бесшумно распахнулась. В этом не было ничего волшебного: просто дверной анализатор уловил тепло его тела и подал сигнал запорному механизму. Вошедший сделал несколько шагов в глубь кабинета, сел на один из стульев и флегматично посмотрел на грузного человека, вызвавшего его сюда.
— A-а, коммодор Лей, — любезным тоном произнёс Маркхэм.
Он пошелестел бумагами, сложил их стопкой и внимательно пробежал глазами самый верхний лист.
— Мне сообщили, что ремонт «Громовержца» закончен. Экипаж уже на борту, и корабль, надо полагать, готов к новым полетам.
— Совершенно верно.
— Вот и отлично. У меня есть для вас задание.
Эти слова он сопроводил своей обычной зловещей улыбкой. За годы копания в сообщениях разведчиков он утвердился во мнении, что все задания бывают интересными и увлекательными, если дело обходится без сражений, стрельбы и жертв.
— Итак, вы готовы к новому полету и, думаю, преисполнены энтузиазма.
— Я всегда готов, — ответил коммодор Лей.
Что касалось энтузиазма, с ним он расстался лет двадцать назад.
— У меня тут собраны самые последние донесения пилотов-разведчиков, — продолжал Маркхэм, недовольно морща лоб. — Вы знаете, что это за парни. Немногословные и малость повернутые. Могу по пальцам пересчитать те счастливые дни, когда мы получаем по-настоящему толковый и скрупулезный отчёт.
— Чтобы составлять такие отчёты, надо быть ученым, — заметил коммодор Лей, — А разведчикам так же далеко до ученых, как их кораблям — до вашей базы. Согласен, странный они народ. Бродят себе по космическим дебрям. Месяцами словом перекинуться не с кем. Но им нравится бродяжничать. Такие люди полезны и необходимы. Попробуйте загнать ученого в одиночный разведывательный полет. А эти летят, смотрят и, как умеют, сообщают об увиденном. Скудость сведений — штука поправимая. Достаточно направить экспедицию.
— Именно так, — с подозрительной быстротой согласился Маркхэм. — В одну из таких экспедиций вы и полетите.
— Что на этот раз?
— Мы получили последнее сообщение от Бойделла. Он забрался в жуткую глушь, потому что его сообщение прошло через несколько промежуточных станций. — Маркхэм раздраженно забарабанил пальцами по бумаге. — Не знаю, почему за этим Бойделлом закрепилось прозвище Болтунишка. На самом деле из него слова не вытянешь. Он так экономит слова, будто каждое стоит ему не менее пятидесяти долларов.
— Надо понимать, его отчёт недостаточно подробен? — улыбаясь, спросил Лей.
— Недостаточно? Да он вообще почти ничего не написал! — Маркхэм сердито фыркнул. — Представляете, побывал на восемнадцати планетах, и о каждой — по нескольку скупых слов. Эти планеты находятся в семи звездных системах, куда мы ещё ни разу не залетали, а этому скупердяю хватило меньше полстранички, чтобы рассказать о них!
— При таком темпе у него, наверное, просто не было времени на подробности, — предположил Лей. — Вас же интересуют факты, а не домыслы и предположения. Для этого нужно пробыть на планете какое-то время, познакомиться с ее обитателями, если они там есть.
— Возможно и так. Но все равно пора напомнить этим бродягам, что их посылают не на прогулку. — Маркхэм ткнул пальцем в нижнюю часть листа. — А как вам понравится это? С позволения сказать, отчёт об одиннадцатой планете. Бойделл назвал ее Пулок, никак не объяснив свой выбор имени. В отчете всего четыре слова: «Берите ее и наслаждайтесь». Может, вы мне объясните, как это понимать?
Лей задумался.
— Он хотел сказать, что до него земляне не высаживались на эту планету. Туземное население, скорее всего, настроено дружественно. Нам ничто не мешает завладеть планетой. Однако, по мнению Бойделла, она того не стоит.
— Почему, коммодор? Почему?
— Не знаю. Я там не был.
— Но Бойделл-то знал причину, — вскипел Маркхэм. — И должен был бы написать о ней простым и понятным языком. Недопустимо, чтобы после разведчика оставались подобные тайны. Уж больно они, простите за грубость, зловонны.
— А почему бы не расспросить самого Бойделла, когда он вернется на базу своего сектора?
— Его можно дожидаться месяцами. Возможно, что и годами, если на какой-нибудь отдаленной базе он сумел разжиться топливом и запасными частями. У разведчиков нет жесткого графика. Это вам не боевые корабли. Улетают и прилетают когда вздумается. Галактические кочевники — так они себя называют.
— Они выбрали свободу, — пожал плечами Лей.
Не обращая внимания на его слова, Маркхэм продолжал:
— Вопрос с Пулоком — мелочь. С ним вполне справится кто-нибудь из младших офицеров. Пусть набираются опыта. А загадки посложнее и, возможно, поопаснее придётся решать людям с вашим опытом и знаниями.
— Давайте без обиняков, Маркхэм.
— Четырнадцатая планета в списке Бойделла. Он дал ей имя Этерна, но не спрашивайте меня почему. Код планеты красноречивее: 0–1.1-D.7. Это значит: там можно жить без скафандров. Планета земного типа, на одну десятую превосходящая Землю по массе. Населена разумными существами, менталитет которых отличен от человеческого, но теоретически равнозначен. Обитателей планеты он назвал…
— Он что-нибудь сообщает об обитателях?
— Б-рр! — скорчил гримасу Маркхэм. — Одно слово. Только одно. — Маркхэм выждал, будто не хотел произносить это слово, затем все же произнёс: — Непобедимые.
— Что?
— Непобедимые, — повторил Маркхэм. — Такого слова вообще не должно существовать в языке разведчика.
Маркхэм раздраженно выдвинул ящик письменного стола, достал записную книжку и перелистал страницы.
— На сегодняшний день нами открыта, нанесена на звездные карты и помещена в каталог… четыреста двадцать одна планета. Сто тридцать семь из них оказались пригодными для жизни людей, и туда отправились поселенцы. Мы подчинили своему влиянию шестьдесят две расы.
Маркхэм швырнул книжку на стол.
— И теперь этот косноязычный бродяга, видите ли, находит планету с непобедимыми обитателями!
— Мне на ум приходит лишь единственная причина, почему Бойделл выбрал такое слово.
— Интересно, почему?
— Возможно, они и в самом деле непобедимы.
Маркхэм не верил своим ушам.
— Если это шутка, коммодор, то крайне неудачная. Кому-то она даже может показаться подрывной.
— Может, у вас есть свои соображения на этот счёт?
— Я не собираюсь забивать себе голову догадками. Потому-то я поручаю это задание вам. Большой совет специально просил, чтобы его не давали никому другому. Там считают: если чужая раса столь зацепила нашего разведчика, что он окрестил их непобедимыми, мы должны побольше узнать об этой расе. И чем раньше, тем лучше.
— Сомневаюсь, чтобы туземцы всерьез испугали Бойделла. Тогда бы он не поскупился на слова. Настоящая угроза заставляет говорить самых завзятых молчунов.
— Вы строите гипотезы, — сказал Маркхэм. — Но они нам не нужны. Нам нужны факты.
— Не спорю.
— Смотрите, что получается. До сих пор ни одна инопланетная раса не могла противостоять нам. И потом, я не вижу причин для противостояния. Любое существо с зачатком здравого смысла довольно скоро должно понять,
— Я не понимаю, зачем вы перечисляете общеизвестные вещи? — сухо спросил Лей.
— Я хочу подчеркнуть: с помощью силы, принуждения, доводов, уговоров, наглядных примеров, обращения к здравому смыслу или любой другой тактики, приемлемой в конкретных условиях, мы можем подчинить своему влиянию любую инопланетную расу. Справедливость этой теории подтверждается тысячью лет практики. Мы
Маркхэм сдвинул бумаги в сторону.
— Бойделл признал поражение. Возможно, он сошел с ума. Однако сумасшедшие умеют сеять панику. Большой совет не на шутку встревожен.
— Итак, от меня требуется, чтобы я нашёл успокоительное? Опроверг бы пораженческий вывод Бойделла?
— Да. Зайдите к Пэрришу в картографический отдел. Он даст вам координаты этой чертовой Этерны.
Маркхэм встал и протянул коммодору пухлую руку.
— Легкого вам пути и мягкой посадки, коммодор.
— Благодарю вас, — коротко ответил Лей.
«Громовержец» висел на стационарной орбите. Корабельные офицеры разглядывали незнакомый мир, расстилавшийся внизу. То была Этерна — вторая планета в системе, чья звезда очень напоминала Солнце. Судя по наблюдениям, из четырех планет системы жизнь существовала только на Этерне.
Зрелище было впечатляющим: большой зелено-голубой шар, залитый ярким полуденным светом. В отличие от Земли здесь было больше суши и меньше океанских просторов. Отсутствовали высокие горы с заснеженными вершинами, зато Этерна изобиловала реками и озерами. И те и другие располагались преимущественно среди холмов, густо поросших лесом. Низменностей было не так уж много. Над планетой, словно пухлые клочья ваты, плавали облака.
Мощная корабельная оптика позволяла разглядеть города и деревни. В основном они находились на открытых пространствах, окаймленных рядами деревьев, которые неизменно тянулись до ближайших рек. Среди зелени змеились ниточки дорог, мелькали тонкие, будто сотканные из паутины, мосты. Похоже, между крупными городами существовало и железнодорожное сообщение, но, поскольку корабль находился на значительном расстоянии от поверхности планеты, говорить об этом наверняка было рано.
Социолог Паскоу оторвался от окуляров стереотрубы и сказал:
— Скорее всего, эта планета достаточно однородна, и ночная сторона почти не отличается от дневной. Я прикинул, что население Этерны не должно превышать ста миллионов. Я говорю это по опыту аналогичных подсчетов на других планетах. Когда знаешь, сколько горошин помещается в той или иной бутылке, предположения становятся достаточно точными. Сто миллионов — это максимум.
— Маловато для планеты с такой обширной территорией и плодородными почвами, — заметил коммодор Лей.
— Почему маловато? В давние времена население Земли едва ли было больше. Это теперь мы расселились по всему космосу.
— Вы считаете копуш сравнительно молодой расой?
— Возможно. А может быть, совсем наоборот: это старая и быстро вымирающая раса. Или у них невелика рождаемость и потому прирост населения незначителен.
— Я не согласен, что они — вымирающая раса, — возразил геофизик Уолтерсон, — Тогда бы мы видели признаки их былого величия. Наследие прошлого оставляет свои следы на многие века. Помните развалины древнего города, который мы нашли на Геркулесе? Местные жители и не догадывались о его существовании. Разумеется, для этого нам понадобилось высотное сканирование.
Коммодор и специалисты вновь прильнули к окулярам, пытаясь что-нибудь разглядеть среди лесов. Поиски не дали результатов.
— Либо молодая раса, либо низкая рождаемость, — заключил Паскоу. — Другого мнения у меня нет.
Бросив ещё один хмурый взгляд на Этерну, Лей довольно мрачным тоном сказал:
— Мы не первый год летаем и знаем, что расу численностью в сто миллионов сильной не назовешь. Тут даже рядовой чиновник не задергается, не говоря уже о Совете.
Заметив дежурного связного, коммодор повернулся к нему:
— Что там у тебя?
— Сообщение из девятого сектора, сэр.
Развернув сложенный листок и увидев, что сообщение уже расшифровано, Лей прочел его вслух:
— Отправлено в девятнадцать двадцать по космическому времени. Главный штаб военно-космических сил — командованию боевого корабля «Громовержец». Для дальнейшего обследования планеты Пулок в ваш сектор направлен лёгкий крейсер «Пламя» под командованием лейтенанта Меллори. Двадцатый эскадрон тяжелых крейсеров следует на базу Арлингтон в девятом секторе. При чрезвычайных обстоятельствах вам разрешается вызвать упомянутый эскадрон себе на подмогу и командовать им по своему усмотрению. Командующий оперативным отделом ГШ ВКС Рэтбоун. Земля.
Лей убрал послание и пожал плечами.
— Похоже, высокое начальство готово пойти на риск, — сказал он.
— Да, — с оттенком иронии согласился Паскоу. — Неплохое подкрепление, только не слишком-то близко от нас. Кораблю Меллори — и то добираться до нас почти два месяца. А эскадрон даже на максимальной скорости будет лететь все пять. За это время нас успеют сварить, съесть, выплюнуть косточки и забыть.
— Не понимаю, почему мы обязательно должны ожидать каких-то неприятностей? — удивился Уолтерсон, — Не съели же они Бойделла. Кто знает, а вдруг они искренне обрадуются нашему появлению?
Паскоу одарил геофизика сочувственным взглядом.
— Чужак-одиночка едва ли кого-нибудь испугает. Здесь разведчики обладают неоспоримым преимуществом. Вспомните, что случилось на Реми II. Такой же бродяга, как и Бойделл, но только его фамилия была Джеймс, совершил там посадку, подружился с местными жителями, прошёл ритуал кровного братания. Когда он улетал, его провожали чуть ли не с королевскими почестями. А через некоторое время туда прилетели три наших корабля, полные солдат и оружия. Им почему-то не стали устраивать радушный прием. Ремианцы сочли, что земляне злоупотребили гостеприимством. Результаты общеизвестны: мы вляпались в затяжную войну, стоившую нам немало сил и средств.
— Я достаточно хорошо знаю историю освоения космоса, — ответил Уолтерсон. — Мы тогда сами были не лучше дикарей. Бесцеремонные космические пехотинцы повсюду вели себя как хозяева, а о специалистах по налаживанию контактов с инопланетянами никто даже не задумывался.
— История имеет тенденцию повторяться.
— Это-то меня и заботит, — сказал Лей. — Как туземцы воспримут чужой корабль длиной в целую милю? Вдруг это спровоцирует какую-нибудь заваруху и жертвы с обеих сторон? Не разумнее ли послать на поверхность спасательный корабль, чтобы не шокировать жителей? Чертовски жаль, что Бойделл был так скуп на слова.
Коммодор взял трубку интеркома и вызвал отсек связи.
— Не было ли вестей от Бойделла?
— Нет, коммодор. В девятом секторе и не рассчитывают их получить. Они недавно уведомили нас, что Бойделл не отвечает на их запросы. Возможно, он вне досягаемости. Его последнее сообщение дает все основания так думать.
— Понятно. — Лей бросил трубку и опять прильнул к иллюминатору. — Семь часов мы висим на их орбите, и до сих пор никто не сделал попыток подлететь к нам и познакомиться поближе. Да и на поверхности — никаких признаков того, что наше появление их взбудоражило. По-моему, у их цивилизации нет космических кораблей. Возможно, нет даже примитивных самолетов. Противовоздушных сил в нашем понимании у них тоже нет. Получается, мы столкнулись с довольно отсталой цивилизацией.
— Возможно, их цивилизация прошла по иному пути развития, — предположил Паскоу.
— Именно это я и хотел сказать. — Лей нетерпеливо махнул рукой. — Мы торчим у них на виду. Думаю, в телескопы или подзорные трубы нас вполне можно заметить. Отреагируй копуши на наше появление, мы бы сразу это почувствовали. Я не склонен проверять особенности их цивилизации, посылая на поверхность безоружный спасательный корабль. Я принял решение совершить посадку. Надеюсь, наше появление не сведет их с ума.
Коммодор поспешил в командный отсек, чтобы отдать необходимые распоряжения.
Местом посадки избрали вершину каменистого отвесного холма, где не росли деревья. В девяти милях к северу от него раскинулся довольно большой город. Вряд ли можно было бы найти более удачное место. Посадить тяжеленную махину длиной более мили, не помяв посевов и не повредив ничьих владений, — это ли не демонстрация добрых намерений землян? Ну, а если без пафоса, просто в рыхлой почве «Громовержец» мог увязнуть. К тому же вершина холма обеспечивала орудиям корабля чисто стратегическое преимущество.
Хотя город копуш находился не так уж далеко, увидеть его мешали холмы. Через долину пролегала узкая дорога, по которой не наблюдалось никакого движения. Дорога эта не была единственной; ближе к подножью холма земляне заметили двухколейную железную дорогу с плоскими рельсами, отливавшими серебристым блеском. Ширина каждой колеи не превышала двадцати дюймов. Рельсы не имели ни стыков, ни шпал и, скорее всего, были просто вделаны в основание из бетона или схожего прочного материала.
Длинный черный силуэт «Громовержца» был истинным воплощением грозной мощи землян. Все его люки были плотно задраены, а орудийные щели — полностью открыты. Лей задумчиво поглядывал на железную дорогу и ждал результатов от корабельных метеорологов. Вскоре поступили данные анализов. Лей взял трубку интеркома и услышал голос Шеллома.
— Коммодор, воздух вполне пригоден для дыхания.
— Ну, это для нас не новость. Раз Бойделл остался жив, значит, все в порядке.
— Да, коммодор, — терпеливо согласился Шеллом. — Но вы ведь просили результаты анализа.
— Естественно. Мы же не знаем, сколько Бойделл пробыл здесь. Может, всего день или неделю. Срок явно недостаточный. Возможно, подыши он этим воздухом месяц-другой, его легкие забили бы тревогу. Во всяком случае, нам нельзя основываться только на предположениях. Нам важно знать, могут ли земляне постоянно дышать здешним воздухом.
— Могут, коммодор. Правда, воздух отличается несколько повышенным содержанием озона и аргона, но в остальном почти схож с земным.
— Прекрасно. Тогда мы откроем люки и дадим экипажу поразмяться.
— Хочу обратить ваше внимание на интересную деталь, — продолжал Шеллом. — Орбитальные наблюдения за планетой продолжались семь часов двадцать две минуты. За это время долготное смещение произвольно выбранной экваториальной точки составило примерно три десятых градуса. Это значит, что время обращения Этерны вокруг оси, грубо говоря, равно земному году. Их дни и ночи длятся по шесть месяцев.
— Спасибо, Шеллом.
Не проявив никакого удивления, Лей отключился, затем связался с главным машинным отсеком и приказал Бентли открыть входные люки. Следующим коммодор вызвал лейтенанта Хардинга, командующего космическими пехотинцами, и дал разрешение отпустить четвертую часть контингента на прогулку, поставив обязательным условием, чтобы пехотинцы были вооружены и держались в радиусе дальности корабельных орудий.
Покончив с распоряжениями, коммодор повернул пневматическое кресло к иллюминатору, уперся вытянутыми ногами в его кромку и стал неторопливо рассматривать пейзаж чужой планеты. Уолтерсон и Паскоу нервозно расхаживали по каюте, чувствуя себя словно на пороховом складе, куда в любую минуту мог влететь зажигательный снаряд.
Шеллом позвонил ещё раз, сообщив гравитационные и магнитометрические данные. Спустя несколько минут он вновь нарушил созерцание Лея, доложив о влажности воздуха, колебаниях атмосферного давления и радиационном фоне. Шеллом был устроен так, что его волновали лишь показания стрелок на шкалах и зубцы экранных кривых. Он был свято убежден: никакая опасность не может вторгнуться незамеченной, предварительно не заявив о себе пляской стрелок или вспышками на экране.
Тем временем двести человек шумно спустились с холма и вступили на природный газон, поросший не травой, а чем-то вроде густого клевера. Пехотинцы гоняли футбольный мяч, боролись или просто тихо наслаждались, лежа на зеленом покрове и глядя на небеса и солнце. Немногочисленная группа, пройдя около полумили, занялась исследованием пустой железной дороги. Люди осторожно трогали рельсы, потом стали по ним ходить, балансируя руками на манер цирковых канатоходцев.
С корабля сошли и четверо офицеров из команды Шеллома. Двое из них несли ведерки и лопаты, точно детишки, решившие поиграть на пляже. Третий размахивал ящиком для ловли насекомых, а у четвертого в руках был сцинтиллоскоп.[25] Первые двое, наполнив ведерки почвой Этерны, понесли их на корабль для почвенного и бактериологического анализа. Ловец насекомых поставил ящик и улегся рядом спать. Офицер со сцинтиллоскопом, двигаясь зигзагами, стал медленно огибать подножье холма.
Через два часа резкий свисток Хардинга позвал первую партию счастливчиков назад. Те неохотно вернулись внутрь металлической бутылки. На волю вырвались ещё двести пехотинцев, которые повели себя аналогичным образом, включая и разгуливание по блестящим рельсам.
К тому времени, когда и эта партия исчерпала свой лимит свободы, корабельные сирены возвестили об обеде. После него часть пехотинцев, которых ожидала скорая вахта, улеглась на койки и погрузилась в глубочайший сон. На волю выпустили ещё двести жаждущих. Неутомимый Шеллом сообщил, что поймано девять видов крошечных, размером с блоху, насекомых, ожидающих аудиенции у энтомолога Гарсайда, когда тот соблаговолит проснуться.
Наконец последние двести пехотинцев, нагулявшись по окрестностям, поднялись по трапам «Громовержца». Паскоу шатало от усталости. Он тер воспаленные глаза, отчаянно борясь со сном, и жаловался Лею:
— Более семи часов мы висели на орбите. Ещё восемь прошло после посадки. И каковы результаты? Что мы успели за это время узнать?
— Не забывайте, люди устали от монотонности полета. Их обязательно нужно было выпустить наружу, — укоризненно заметил ему Лей. — Первое правило командира корабля: сначала люди, потом — внешние заботы. Без подходящих средств нам не решить никаких загадок. А главные средства — люди. Да, люди, но никак не корабль, целиком или по частям. Люди строят корабли, однако ни один, даже самый совершенный корабль не в состоянии создать самого захудаленького человечка.
— Согласен. Экипаж нагулялся, конечно, в пределах разумного. Люди отдохнули, у них повысилось настроение и так далее. Все, как требуют психологи. Что дальше?
— Если не произойдёт ничего из ряда вон выходящего, я дам экипажу как следует выспаться. Первая вахта уже храпит. Затем наступит черед второй и третьей.
— Это значит, что мы ещё просидим без дела восемнадцать часов, — возмутился Паскоу.
— Вовсе нет. Копуши могут появиться в любое время, в любом количестве, с неизвестными нам намерениями и неизвестными способами осуществления этих намерений. Тогда уже будет не до сна. Дел хватит всем.
Лей махнул рукой в сторону двери.
— Идите-ка вздремнуть, пока условия позволяют. А то, если вдруг у нас начнётся жаркое времечко, придётся спать урывками. Утомленные солдаты — уязвимые солдаты.
— А вы?
— Как только Хардинг загонит на корабль последнего гуляку, я с удовольствием грохнусь спать.
Паскоу хмыкнул и взглянул на Уолтерсона, ища у него поддержки. Однако геофизик и так почти спал стоя. Паскоу хмыкнул ещё раз, уже громче, и отправился к себе в каюту. Уолтерсон поплелся следом.
Вернувшись через десять часов, оба увидели отдохнувшего и свежевыбритого Лея. Коммодор благоухал одеколоном. Пейзаж за стеклом иллюминатора ничуть не изменился. Около двадцати космических пехотинцев бродили вокруг корабля. Солнце находилось практически в той же точке небосвода, что и десять часов назад. Шоссе оставалось совершенно пустым, железная дорога — тоже.
— Вот отличный пример того, как можно сделать безосновательные выводы, — задумчиво протянул Паскоу.
— Это вы о чем? — с интересом спросил Лей.
— Город находится всего в девяти милях от нашего корабля. Мы могли бы добраться туда пешком за каких-нибудь три часа. У жителей было более чем достаточно времени, чтобы поднять по тревоге войска и явиться сюда.
Социолог обвёл рукой мирный пейзаж.
— Где они?
— Это уже по вашей части, — напомнил ему Уолтерсон.
— Любая раса, способная строить шоссейные и железные дороги, непременно должна иметь не только глаза и руки, но и мозги. Они наверняка видели нас либо в воздухе, либо во время посадки. И тем не менее они намеренно не показываются. Значит, они нас боятся. Какой из этого следует вывод? Они считают себя намного слабее. Либо они это поняли, увидев наш корабль, либо ещё раньше, соприкоснувшись с Бойделлом.
— Здесь я с вами решительно не согласен, — заявил Лей.
— Почему?
— Если копуши видели нас на орбите или при спуске,
— Ваши слова не противоречат моим, — сказал Паскоу.
— У меня есть два контрдовода, — не сдавался Лей. — Первый. Не увидев и не оценив нас, почему они должны считать себя слабее? И второй. Бойделл сам назвал их непобедимыми. Значит, они сильны. И очень сильны.
— Послушайте. Не так уж и важно, считают ли они себя сильнее или слабее нас. Если они и могли бы справиться с нами, то вся человеческая раса их просто подомнет. Сейчас нас должен прежде всего интересовать один вопрос: дружественно они к нам настроены или враждебно?
— И что дальше?
— Если дружественно, мы бы давным-давно сидели и болтали с ними. Тем не менее окрестности холма пусты. Следовательно, мы им не по нраву. Они затаились, ибо им не хватает сил на решительные действия. Они ждут, надеясь, что мы покинем корабль. Тогда они попытаются на нас напасть.
— Я придерживаюсь альтернативной теории, — сказал Уолтерсон. — Как и утверждает Бойделл, они сильны и могущественны. Они достаточно мудры, чтобы выбрать наиболее выгодные для них условия сражения. Если они не показываются, значит, выжидают. Либо мы выберемся из своей крепости, либо так и будем сидеть. Они рассчитывают, что нам надоест торчать внутри, мы выйдем и окажемся у них в ловушке. Тогда
Геофизик выразительно чиркнул пальцем себе по горлу.
— Чушь! — крикнул Паскоу.
— Вскоре сама жизнь подтвердит, какая из теорий верна, — примирительно сказал Лей. — Я приказал Уильямсу подготовить вертолет к вылету. Уж его-то копуши обязательно заметят. Если они его не собьют, мы узнаем массу интересного.
— А если собьют? — спросил Паскоу.
— Тогда и будем отвечать на этот вопрос, — убежденно произнёс Лей, — Вы не хуже моего знаете: чтобы говорить о враждебности, нужно сначала увидеть ее проявление.
Коммодор подошел к иллюминатору, в который уже раз оглядел поросшие деревьями холмы. Потом вдруг схватился за бинокль и стал быстро вертеть окуляры, наводя его на резкость.
— Небеса милосердные! — прошептал Лей.
— Что случилось? — спросил подбежавший к нему Паскоу.
— Сюда что-то движется. Честное слово, это поезд, — Лей передал бинокль социологу. — Полюбуйтесь сами.
Десяток землян вовсю орудовали напильниками, собирая с рельсов блестящий порошок для последующего анализа. Заслышав странные звуки, все распрямились, прикрыли ладонями глаза и… застыли как вкопанные.
С востока к ним приближался поезд. Он находился в двух милях от места рельсовредительства, двигаясь со скоростью… полторы мили в час. Космические пехотинцы, разинув рты, десять минут недоуменно глазели на диковинный состав, который за это время успел проехать целую четверть мили.
В воздухе надрывно завыла сирена «Громовержца», и все десять, уже без жалоб на строгое начальство, понеслись к кораблю, хотя такое спешное карабканье по склону не стоило того.
Опасность была сильно преувеличена. Хорошо, что кто-то из десятерых все же догадался захватить с собой порошок. Позднее Шеллом проанализировал его и объявил, что рельсы сделаны из титанового сплава.
Внушительный и грозный, «Громовержец» замер в ожидании первого официального контакта с копушами. К каждому иллюминатору прилепилось не менее трех землян. На корабле не сомневались, что у подножья холма поезд обязательно остановится и делегация копуш направится к кораблю для переговоров. Никто не допускал и мысли, что поезд может проехать мимо.
Тем не менее поезд проехал мимо.
Поезд состоял из четырех вагонов и не имел локомотива. Трудно сказать, какая сила заставляла крутиться его колеса. Вагончики были почти игрушечными, по высоте они уступали человеческому росту. В каждом сидело два десятка пассажиров — существ с ярко-малиновыми лицами и совиными глазами. Кто-то из них рассеянно смотрел в пол, кто-то — друг на друга, но почему-то никто даже головы не повернул в сторону грозного пришельца из далекого мира, черневшего на вершине холма.
С момента, когда земляне впервые заметили поезд, прошло почти полтора часа. За это время состав сумел поравняться с подножьем холма и поползти дальше.
Коммодор Лей опустил бинокль.
— Вы хорошо их рассмотрели? — ошеломленным тоном спросил он у Паскоу.
— Да. Краснолицые, носы как птичьи клювы и немигающие глаза. У одного рука была слегка высунута из окна. Я заметил, что у копуш тоже пять пальцев, но тоньше наших.
— Поезд ползет медленнее пешехода, — сказал Лей. — Представляете? Даже с мозолями на обеих ногах я смог бы идти быстрее.
Он опять прильнул к биноклю, разглядывая диковинный поезд. Пока коммодор смотрел, поезд успел проехать сорок ярдов.
— Если Бойделл был в здравом уме, называя копуш непобедимыми, вероятнее всего, он имел в виду их особую хитрость и смекалку.
— То есть как?
— А так. Если они не в состоянии взять наш корабль силой, они будут пытаться выманить нас наружу.
— С какой стати нам покидать корабль? — возразил Паскоу. — По-моему, ни у кого ещё не появилось безумного желания догнать поезд. Сделать это можно в любую минуту и без малейшего напряжения сил. Честно говоря, я не понимаю скрытого смысла их затеи. Ну, ползут себе с черепашьей скоростью. Так что, мы выскочим из корабля и побежим окружать поезд?
— Тактика отвечает их логике, а не нашей, — заметил Лей. — Возможно, в мире копуш такое ползанье провоцирует атаку. Я сейчас скажу странную вещь, но мне в голову пришла такая мысль. Может, копуши считают нас кем-то вроде волков или бродячих собак? Если тем встречается еле плетущееся животное, они нападают и разрывают его на куски. Знаете, меня насторожил один эпизод. Уж больно нарочито копуши старались не смотреть на наш корабль. Эго выглядело очень неестественно и подозрительно.
— Вам показалось! — отмахнулся Паскоу, приготовившись возражать.
Лей оборвал его на полуслове.
— Знаю: глупо судить о неизвестной расе по своим меркам. Но, наверное, у всех разумных рас есть в поведении что-то общее. Странно, когда разумное существо имеет глаза и не пользуется ими.
— На Земле, — внес свою лепту Уолтерсон, — у некоторых людей есть руки, ноги, глаза и даже мозги, однако они не пользуются этим богатством. Почему? Потому что они неизлечимо больны.
Ободряемый молчанием Лея и Паскоу, геофизик продолжал:
— Что, если этот поезд курсирует между городом и каким-то санаторием или больницей? Вдруг это специальный поезд, перевозящий только больных?
— Вскоре мы об этом узнаем. — Лей взял трубку интеркома. — Уильямс, как вертолет? Готов?
— Он уже собран, коммодор. Сейчас его заправляют. Через десять минут поднимется в воздух.
— Кто полетит?
— Огилви.
— Скажите ему, пусть полетит впереди поезда и разведает, куда ведут рельсы. Это он должен сделать до облета города.
Повернувшись к собеседникам, Лей сказал:
— Пока мы находились на орбите, Шеллом сделал несколько аэроснимков. Наблюдения Огилви дополнят их.
— Что может быть медленнее медленного? — вдруг спросил стоящий у иллюминатора Паскоу.
— Мне сейчас не до ребусов.
— Если нечто ползет даже не с черепашьей скоростью, а со скоростью улитки, как узнать, что это нечто собирается тормозить? Возможно, у меня разыгралось воображение, однако я заметил, что поезд каждый час снижает скорость. Надеюсь, столь «резкое» торможение не сбросит никого из пассажиров на пол.
Лей пригляделся. За это время поезд проехал менее полумили. Умопомрачительно низкая скорость поезда и легкая близорукость коммодора не позволяли ему проверить, прав Паскоу или нет. Лею пришлось потратить ещё четверть часа, прежде чем он согласился с мнением социолога.
Послышалось знакомое тарахтенье вертолетных винтов. Огилви быстро догнал поезд и устремился вперёд. Вскоре пластиковая яйцевидная кабина вертолета казалась не более чем росинкой на дереве.
Лей позвонил в отсек связи и приказал:
— Подключите прямую трансляцию. Я должен слышать все донесения Огилви.
Потом он вернулся к иллюминатору и продолжил наблюдение за поездом. Все, кто не спал и не находился на вахте, делали то же самое.
— В шести милях от корабля есть деревня, — раздался в динамике голос Огилви. — Стоит по обе стороны от железной дороги. Ещё в четырех милях — вторая деревня, за нею, в пяти милях — третья. Лечу на высоте восемь тысяч футов. Продолжаю подниматься.
Через пять минут пилот вертолета доложил:
— Вижу поезд из шести вагонов. Движется на восток. Правда, с такой высоты он кажется неподвижным, но, возможно, он всё-таки движется.
— Встречный поезд, который тоже ползет еле-еле, — сказал Паскоу, уставившись на Уолтерсона. — Интересно, он тоже везет больных? Что-то мне не верится.
— Высота двенадцать тысяч футов, — сообщил Огилви. — За холмами вижу город, к которому ведет эта железная дорога. Там она заканчивается. Расстояние до корабля — двадцать семь миль. Если не последует приказаний вернуться, буду продолжать полет.
Лей и не подумал возвращать Огилви. Динамик надолго замолчал. Поезд успел отъехать менее чем на милю и теперь двигался со скоростью одного ярда в минуту. Наконец он полностью остановился, простоял пятнадцать минут и покатился в обратную сторону. Ему пришлось проехать целых двадцать ярдов, пока на корабле заметили, что поезд изменил направление. Лей следил за ним в свой сильный бинокль. Поезд действительно возвращался к подножью холма.
— Ну и странности я вижу, — гремел из динамика голос Огилви. — На улицах полно копуш, но все они как будто замороженные. То же самое я наблюдал в деревнях, над которыми пролетал. Конечно, может, для них я летел слишком быстро и они не успели меня заметить.
— Тут уж наш пилот хватил, — буркнул Паскоу. — С двенадцати тысяч футов не разглядишь таких подробностей.
— Сейчас я завис над центральной улицей этого города. Трехрядная дорога. На тротуарах буквально толпа, — продолжал Огилви. — Если кто-нибудь или что-нибудь движется, я просто этого не вижу. Прошу разрешения снизиться до пятисот футов.
Включив дополнительный микрофон, Лей спросил:
— Ты видел хоть какие-то оборонительные сооружения? Самолет? Огневую точку? Пусковую ракетную площадку?
— Нет, коммодор. Ничего подобного.
— Тогда можешь спускаться, но не сбрасывай скорость слишком быстро. В случае обстрела немедленно уходи.
В отсеке снова стало тихо. Лей в очередной раз взглянул на поезд. Тот со скоростью паралитика неустанно двигался к подножью холма. Коммодор прикинул время: бесконечное приближение продлится ещё не меньше часа.
— Нахожусь на высоте пятисот футов, — докладывал Огилви, — Старина Юпитер и все его спутники! Такого я никогда не видел. Копуши и в самом деле двигаются, но чтобы это заметить, нужно хорошенько приглядеться… Верьте или нет, но в этом городе есть нечто вроде трамвая. Скорость такая, что любой младенец запросто мог бы догнать их трамвайчики.
— Возвращайся назад, — решительным тоном приказал Лей, — Разведай обстановку в ближайшем от нас городе.
— Как прикажете, коммодор.
Чувствовалось, что пилот не горел особым желанием выполнять приказ.
— Какой смысл заставлять его возвращаться? — спросил Паскоу. Социолог был похож на расстроенного мальчишку, которому не дали дослушать приключенческую радиопостановку. — Ему там ничто не угрожает. Какая разница, в каком месте добывать сведения?
— Я хочу знать, характерна ли подобная картина для всей планеты, или мы попали в какое-то диковинное место. Сейчас это самое главное, что мы должны выяснить, и как можно скорее. Когда Огилви обрисует обстановку в ближайшем к нам городе, я отправлю его за тысячу миль от корабля. Это будет третья и окончательная проверка… Представьте, если бы в древности на Землю залетел марсианин и приземлился в какой-нибудь резервации для прокаженных. Не удосужившись взглянуть на другие места, он бы удивился, ужаснулся и поспешил прочь от этих жутких землян. Мы не имеем права делать поверхностные выводы. Мы ведь ничего не знаем об устройстве здешней жизни. Что, если мы оказались в своеобразном заповеднике для местных паралитиков?
— Что угодно, только не это, — с видимым беспокойством возразил Уолтерсон. — Если мы угодили в карантинную зону для больных, лучше поскорее убраться отсюда. Меня не привлекает перспектива подцепить какую-нибудь местную заразу и отдать концы. Шесть лет назад я едва унес ноги с Гермеса. Помните эту историю? За три дня погибли все, кто покинул корабль, а на их телах поселился какой-то вонючий и прожорливый местный гриб.
— Дождемся сообщений Огилви, — решил коммодор. — Если он обнаружит иные, более привычные для нас условия, мы переместимся туда. Если картина везде окажется одинаковой, — задержимся здесь.
— Задержимся, — повторил Паскоу, морщась от недовольства. — Наверное, вы выбрали самое подходящее слово — задержимся.
Он махнул в сторону ползущего поезда.
— Если все, что мы видели и слышали, вообще имеет какой-то смысл, то мы по уши вляпались в неразрешимую головоломку.
— Именно головоломку, — подхватил Уолтерсон. — Мы можем проторчать здесь миллион лет или вернуться домой, но факт останется фактом: впервые за всю свою победоносную историю мы основательно сели в лужу. Мы ничего не узнаем об этом мире по одной простой причине. Наша жизнь слишком коротка, чтобы разобраться в здешней жизни.
— Я не собираюсь делать поспешных выводов, — сказал Лей. — Подождем вестей от Огилви.
Вскоре динамик снова ожил. Чувствовалось, что пилот не верил своим глазам:
— Этот город тоже полон «ползунков». И здесь их транспорт движется еле-еле. У меня язык не поворачивается назвать это скоростью. Прикажете совершить посадку и собрать дополнительные сведения?
— Нет, — сжимая в руке микрофон, ответил Лей, — Теперь лети по плавной кривой на восток. Дальность рассчитывай так, чтобы хватило горючего на обратный путь. Удели особое внимание любым разительным переменам в ландшафте или в постройках копуш и особенно — в их поведении. Обо всем необычном сразу же сообщай.
Лей отложил микрофон и сказал:
— Нам остается лишь немного подождать.
— Вот-вот! — подхватил Паскоу. — Никак не могу поверить, чтобы Бойделл просто сидел на одном месте и ковырял в зубах, пока это ему не осточертело.
Уолтерсон вдруг залился смехом.
— Что тебя рассмешило? — спросил Паскоу, недоуменно глядя на сослуживца.
— Прошу прощения, иногда мне в голову забредают идиотские мысли. Сейчас я подумал: если бы лошади были улитками, им не понадобилась бы упряжь. Интуитивно я чувствую: мысль эта пришла мне не напрасно, но мне никак не извлечь ее суть.
— В сорока двух милях к востоку от корабля вижу город, — сообщил Огилви. — И здесь прежняя картина. Два вида скорости: мертвецки медленная и та, что ещё медленнее.
Паскоу посмотрел в иллюминатор.
— Поезд опять ползет еле-еле. Похоже, они решили остановиться напротив нашего корабля. — Немного подумав, он добавил: — Если так, один важный момент ясен уже сейчас: они нас не боятся.
Лей взялся за интерком и вызвал Шеллома.
— Мы выходим наружу. Записывайте на плёнку все донесения Огилви. Если он где-нибудь заметит какое-либо быстрое перемещение, просигнальте нам сиреной.
После Шеллома коммодор отдал распоряжение Нолану, Хофф-наглу и Ромеро — корабельным специалистам по контактам с инопланетными расами:
— Возьмите с собой карты Кина и приготовьтесь к возможному контакту с копушами.
— Вообще-то устав требует, чтобы коммодор оставался на корабле до тех пор, пока контакты не выявят дружественные намерения инопланетной расы или, по крайней мере, отсутствие враждебности, — напомнил ему Паскоу.
— Бывают ситуации, не предусмотренные ни в каком уставе, — резко ответил Лей, — Сейчас — одна из таких ситуаций. Я хочу сам навестить этот поезд. Давно пора сдвинуться с мертвой точки. Решайте оба, идете ли вы со мной или останетесь здесь.
— Пролетел над четырнадцатью деревнями, — донесся далекий голос Огилви. — Как только они не помрут со скуки от своего ползанья? Лечу к городу, который вижу на горизонте.
Специалисты по контактам уже стояли возле трапа, вооруженные толстыми пачками карт. Это было их единственное оружие. Считалось, что бросающаяся в глаза незащищенность контактеров должна вызывать к ним доверие со стороны инопланетян.
Практика многократно подтверждала эту теорию. Правда, на одной планете туземцы все же сожгли контактеров вместе с картами Кина.
— А как быть нам? — спросил у коммодора Уолтерс. — Брать оружие или не брать?
— Рискнем явиться к ним безоружными, — решил Лей. — Раса, у которой хватает мозгов, чтобы строить железные дороги и ездить в поездах, должна сообразить, чем может для них кончиться попытка захватить нас в плен. И потом, пока длятся наши переговоры, копуши будут находиться под прицелом корабельных орудий.
— Что-то я не верю в их способность мыслить в нашем ключе, — сказал социолог. — Цивилизованность — не больше чем оболочка, и за ней может скрываться отъявленное коварство. Достаточно вспомнить планеты в системе Сириуса. — Он усмехнулся: — Зато я верю в быстроту собственных ног. Пока эти краснолицые начнут меня окружать, я уже буду далеко от их поезда.
Лей тоже улыбнулся, и они начали спускаться по трапу. И снова экипаж «Громовержца» приник к иллюминаторам.
Орудийные расчеты замерли возле пушек, понимая, что дула орудий сейчас годятся лишь для устрашения копуш. Стрелять по поезду было опасно: можно было ненароком задеть кого-то из своих. Вот разворотить рельсы впереди и позади поезда — другое дело. Тогда уже точно поезд никуда не двинется, и копуши испытают на себе могущество землян. Хотя видимые признаки опасности и отсутствовали, среди старших офицеров корабля все равно сохранялось какое-то нервозное возбуждение. Те по собственному опыту знали, насколько обманчивой бывает мирная обстановка на чужих планетах.
Когда шестерка землян достигла железной дороги, поезд находился от них в двухстах ярдах. Лей решил идти навстречу составу. Поскольку поезд не имел локомотива, кабина машиниста находилась в головном вагоне. За ее широким стеклом (или прозрачным пластиком) виднелась фигура машиниста. Обе его руки лежали на кнопках управления. Машинист, конечно же, видел стоящих на рельсах шестерых землян, однако его руки не сдвинулись ни на дюйм.
Лей первым достиг дверцы кабины и потянулся к ручке. Неужели у копуш и машинисты набирались из числа неизлечимо больных? Открыв дверь, коммодор приветливо улыбнулся и столь же приветливо произнёс:
— Привет!
Машинист не ответил. Его глаза смотрели куда-то в сторону, а поезд продолжал ползти, увлекая за собой руку Лея. Коммодору пришлось пойти в ногу с поездом. Все это время он не сводил глаз с машиниста.
Затем голова машиниста стала поворачиваться. Лей сделал очередной шаг. Машинист ещё немного повернул голову. Новый шаг. Пятерым спутникам коммодора не оставалось ничего иного, как присоединиться и пойти рядом. Это было не так-то просто: любой шаг сразу же выводил их вперёд. Так что их перемещение скорее напоминало короткие прыжки с долгим топтанием на месте.
Когда голова машиниста повернулась наполовину, длинные пальцы его правой руки стали отрываться от кнопки, которую нажимали. Наконец кнопка полностью поднялась из углубления. Машинист явно предпринимал какие-то действия. Возможно, это у копуш называлось экстренным торможением.
Лей продолжал идти вровень с кабиной. Остальные пятеро двигались следом. У Паскоу на лице красовалась скорбно-разочарованная гримаса, будто он явился на похороны богатого дядюшки и только тут узнал, что покойный изменил завещание и лишил его наследства. Лей представил себе, какие издевательские и откровенно грубые шуточки отпускает сейчас в их адрес экипаж корабля.
Вопрос сохранения собственного достоинства коммодор решил довольно просто: он забрался в кабину. Правда, его телу лучше от этого не стало. Вместо шажков и подпрыгиваний Лею пришлось стоять, согнувшись в три погибели, либо становиться на колени. Последнее и вовсе никуда не годилось.
Лей не знал, сколько времени понадобилось машинисту, чтобы полностью повернуться в его сторону. Кнопка теперь поднялась окончательно. Шипение под полом прекратилось. Поезд двигался только по инерции, вероятно, уменьшенной силой тормозов. Скорость упала до дюймов, потом до долей дюйма.
— Привет! — повторил Лей, чувствуя, насколько глупо это слово звучит здесь, в кабине инопланетного поезда.
Машинист раскрыл розовый овал рта, обнажив узкие зубы. Языка внутри не было. За это время землянин успел бы выкурить половину сигареты. Лей напряг слух, ожидая услышать ответное приветствие. Изо рта машиниста не донеслось ни одного звука, членораздельного или нечленораздельного. Коммодор все же решил немного подождать, надеясь, что ответное слово не придётся ждать целую неделю. Губы копуши чуть дрогнули, искривившись наподобие полудохлых червяков. И это все.
— Коммодор, поезд остановился, — окликнул Лея Уолтерсон.
Лей выпрыгнул из кабины, встал, засунул руки в карманы и стал удрученно следить за машинистом. Безучастное лицо копуши наконец-то стало приобретать признаки удивления и даже интереса. Однако интерес был апатичным, как у ленивого хамелеона, постепенно меняющего окраску.
— Тут есть ещё на что посмотреть, коммодор, — толкнул Лея Паскоу, указав головой на ручки вагонных дверей. Все они утратили горизонтальное положение и со скоростью одного градуса в минуту поднимались вверх.
— Сейчас пассажиры попадают из вагонов, — сказал Паскоу.
— Помогите им открыть двери, — попросил Лей.
Хоффнагл, стоявший возле одной из дверей, услужливо повернул ручку и дернул дверь на себя. Она распахнулась вместе с пассажиром, который держался за ручку с внутренней стороны. Было ясно, что копуша вот-вот рухнет вниз. Бросив свои контактные карты, Хоффнагл проворно подхватил беднягу и поставил на ноги. Потом Ромеро, наблюдавший за этой сценой, сообщил, что через сорок восемь секунд на лице копуши начало появляться удивление.
Остальные двери земляне открывали с осторожностью проводника, которому сообщили, что в вагоне находится подозрительно тикающий предмет. Вечно нетерпеливый Паскоу решил ускорить процесс и стал попросту вытаскивать копуш из вагона и опускать вниз. Самый проворный из них через двадцать восемь секунд заметил, что каким-то образом оказался вне вагона. Возможно, ещё через два часа он сумел бы разгадать эту загадку.
Вокруг опустевших вагонов стояли двадцать три пассажира. Никто из них не был выше четырех футов и никто не весил больше шестидесяти фунтов. Все копуши были нарядно одеты, но их одежда не позволяла угадать пол. Судя по почти одинаковому росту, в поезде ехали одни взрослые. Ни у кого из них земляне не заметили предметов, хотя бы отдаленно похожих на оружие.
Теперь, когда Лей сумел внимательно разглядеть копуш, он понял: при всей своей непостижимой медлительности они не были умственно отсталой расой. Их странные ярко-красные лица свидетельствовали о весьма развитом интеллекте. Косвенные доказательства земляне получили ещё на орбите планеты. Настало время прямых доказательств. Время знакомства с теми, кто построил цивилизацию Этерны.
«Большой совет, — подумал коммодор, — имел все основания для беспокойства, но не в привычном для землян плане». Если все копуши похожи на тех, кто сейчас стоял возле поезда, тогда их можно счесть вполне безобидной расой. Их цивилизация никоим образом не угрожала космическим интересам землян.
И в то же время от них исходила угроза совсем иного свойства, о которой Лею очень не хотелось думать.
Разложив свои простые и понятные карты, контактеры приготовились объяснить копушам, кто, откуда и зачем пожаловал к ним в гости. Как и на любой другой планете, объяснение происходило на языке картинок и жестов, апробированном при контактах со многими инопланетными расами. Торопливый Паскоу и тут решил ускорить процесс, расставив копуш, точно сонных кукол, вокруг карт.
Тем временем Лей и Уолтерсон решили осмотреть поезд. Если пассажиры и были против подобного осмотра, им бы просто не хватило времени на какие-либо действия.
Крыши всех вагонов были из прозрачного бледно-желтого пластика. Они плавно изгибались, доходя до уровня дверей. Под пластиком находились многочисленные силиконовые ячейки, похожие на вафли. Внутри вагонов, под пластинами центральных проходов, располагались ряды цилиндриков. Скорее всего, это были элементы на основе какого-то никелевого сплава. Двигателей земляне не увидели; они скрывались под полом кабины машиниста. Такая кабина была в каждом вагоне.
— Солнечные батареи, — сказал Лей. — Недаром у них все крыши вагонов нашпигованы этими батареями.
Пройдя по всей длине вагона, коммодор сообщил Уолтерсону результаты своих подсчетов.
— Длина вагона двадцать футов, ширина — четыре. Прибавим ещё элементы на боковых изгибах крыш. Получается шестьсот сорок квадратных футов приемной поверхности.
— Ничего тут нет удивительного, — равнодушно ответил геофизик. — В земных тропиках у нас есть штучки помощнее, да и на Драмонии и Уэрте тоже.
— Знаю. Однако здешняя ночь длится полгода. Какие аккумуляторы способны сохранять заряд в течение шести месяцев? Как копушам удается передвигаться на ночной стороне Этерны? Или они дружно погружаются в спячку и весь транспорт останавливается?
— Над этим пусть ломает голову наш Паскоу. Мне думается, для них шесть месяцев — что для нас одна ночь. Какой смысл гадать? Рано или поздно мы доберемся до ночной стороны и все узнаем.
— Конечно. И все же мне интересно: сумели ли копуши превзойти нас по части сохранения энергии.
— Для этого пришлось бы повредить один из вагонов, — сказал Уолтерсон. — Возможно, Шеллом и его ребята с удовольствием включились бы в эту гнусную работенку. Но тогда получится, что мы сами провоцируем враждебность копуш. Даже если они и не смогут нам помешать, им это очень не понравится.
— Я не говорил, что мы должны вести себя как взломщики, — упрекнул геофизика Лей, — За повреждение собственности, принадлежащей инопланетной расе, которая не проявила к нам никакой враждебности, я могу загреметь под военно-космический трибунал. Зачем мне эти беды? Мы могли бы устроить взаимовыгодный обмен информацией. Вы когда-нибудь слышали, чтобы разумные существа отказывались обмениваться знаниями?
— Нет, — признался Уолтерсон. — Но я не слышал, чтобы кто-то пять лет расплачивался за то, что получил за пять минут.
Геофизик злорадно ухмыльнулся и добавил:
— Сначала мы попробуем узнать, какие открытия сделал здесь Бойделл. Тогда хоть будет понятно, какие научно-технические секреты мы можем выторговать у копуш. Но для этого опять надо немножко подождать.
— Не хочу с вами спорить. Чутьем понимаю, что вы правы на сто пятьдесят процентов, — примирительно сказал Лей, — Но в целом это уже будем определять не мы, а Совет. Пока же нам с вами лучше всего вернуться на корабль. Зачем мешать контактерам? Опять-таки, без их первичных сведений мы все равно никуда не продвинемся.
Они зашагали к кораблю. Вскоре к ним присоединился и Паскоу, оставив контактеров наедине с копушами, картами Кина и языком жестов.
— Какие успехи у наших толмачей? — спросил Лей.
— Не ахти какие, — ответил Паскоу. — Вы бы попробовали ради интереса. Свихнуться можно.
— А в чем основная сложность?
— В несовпадении ритмов. Попробуйте растянуть на долгие минуты то, что должно происходить в считанные секунды. Хоффнагл попытался объяснить им вращение Земли. При обычной скорости копуши никак не отреагировали. Они даже не поняли его действий. Тогда он стал показывать медленнее — опять безрезультатно. Он ещё сбросил скорость.
Паскоу сердито фыркнул.
— Думаю, трое наших бедняг провозятся весь день, а то и неделю, пока отработают жесты, понятные копушам. Получается, они никого ничему не учат, поскольку вынуждены учиться сами. Постижение особенностей пространственно-временного восприятия у копуш. Материала для изучения — хоть отбавляй.
— Тем не менее это необходимо сделать, — твёрдо сказал Лей. — Даже если придётся потратить всю жизнь.
—
Лей вздрогнул. Он попытался найти подходящий ответ, но не сумел.
В углу коридора им встретился энтомолог Гарсайд. Это был невысокий, шумноватый человечек, чьи глаза за толстыми стеклами очков казались вдвое крупнее. Насекомые составляли главную страсть его жизни. Их размеры, внешний облик, цвет, происхождение — все это будоражило его сильнее загадок Вселенной.
— А я вас везде искал, коммодор, — воскликнул Гарсайд, весь лучась энтузиазмом. — Удивительное открытие, просто потрясающее! Девять видов различных местных насекомых. Внешне — просто букашки, ничего особенного. Но у всех наблюдается какая-то странная апатичность. Если это свойственно всем насекомым Этерны, поневоле напрашивается вывод, что обмен веществ в здешних условиях…
Лей потрепал энтомолога по плечу.
— Замечательно, Гарсайд. Запишите это в свой отчёт, и как можно подробнее.
Оторвав Гарсайда от себя, коммодор поспешил в отсек связи.
— Огилви сообщал о чем-нибудь необычном?
— Нет, коммодор. Все его донесения повторяют самые первые, Сейчас он возвращается на корабль. Должен прилететь где-то через час.
— Сразу же пошлите его ко мне.
— Будет исполнено, сэр.
В обещанное время появился Огилви — долговязый, скуластый парень с вечной раздражающей ухмылкой на лице. Он вошёл в каюту, держа руки за спиной и склонив голову. С притворным отчаянием пилот произнёс:
— Коммодор, я должен покаяться в страшном грехе.
— Это я уже понял по твоей клоунаде. Что ты натворил?
— Я совершил самовольную посадку на площади самого крупного из городов, какие мне встретились.
Лей вскинул брови.
— И что же?
— Копуши собрались вокруг и стали на меня глазеть.
— И только?
— Видите ли, сэр, им понадобилось минут двадцать, чтобы заметить меня и собраться. За это время подходили все новые и новые зеваки. Мне и самому хотелось увидеть их дальнейшие действия, но тогда бы я застрял там на неделю. Я прикинул: если бы копушам взбрело в голову взять веревку, заарканить мой вертолет и оттащить его в другое место, то где-то через год они бы с этим справились.
— Ну и ну! И так везде?
— Да, сэр. Я пролетел над парой сотен их городов и деревень, сделав никак не меньше тысячи двухсот миль. И везде история повторялась без малейших изменений.
Выдав раздражающую ухмылку, Огилви добавил:
— Была ещё парочка деталей. Возможно, они вас заинтересуют.
— Давай, выкладывай.
— Копуши разговаривают при помощи ртов, но беззвучно. Точнее, наше ухо их звуков не слышит. Вертолет оснащен сверхзвуковым конвертером «Летучая мышь» для полетов вслепую. Да вы и сами знаете. Когда я оказался в самой гуще их толпы, то настроил приемник на весь диапазон. Ни звука, ни шороха, ни писка. Следовательно, версия с ультразвуком отпадает. Не думаю, чтобы их речь была инфразвуковой. Должно быть, они общаются каким-то иным способом.
— У меня самого был односторонний разговор с машинистом поезда, — сообщил пилоту Лей. — Возможно, мы стремимся найти нечто скрытое и потому упускаем очевидное.
Огилви заморгал, будто мальчишка у доски.
— Поясните, сэр, — попросил он.
— Копушам совсем не обязательно использовать какие-то невообразимые способы общения. Очень может быть, что они переговариваются зрительно. Смотрят собеседнику в рот и по движению его десен читают. Допустим, ты бы мог разговаривать, двигая своими желваками. Ладно, довольно об этом. Что ещё тебя удивило?
— Отсутствие птиц, — ответил Огилви. — Казалось бы, если на планете есть насекомые, то должны водиться и птицы или хотя бы какие-то летающие существа, напоминающие птиц. Единственное летающее существо, встреченное мной, была перепончатокрылая ящерица. И то она не летала, а спрыгивала с дерева и парила в воздухе. На Земле она не смогла бы поймать и дохлого комара.
— Ты это заснял?
— Нет, сэр. В аппарате оставалась последняя плёнка, и я не захотел тратить ее на ящериц. Мало ли, попадется что-нибудь более важное.
— Хорошо. Иди отдыхай.
Лей проводил пилота глазами, затем поднял трубку интеркома и вызвал Шеллома.
— Если изображение на пленках окажется достаточно резким, сделайте копию для отсека связи. Пусть отправят ее по видео-лучу в девятый сектор с просьбой срочно переслать на Землю.
Не успел он положить трубку, как в каюту влетел опечаленный Ромеро.
— Коммодор, можно ли из имеющихся на корабле средств соорудить гибрид фенакистоскопа[26] со счетчиком оборотов?
— Можно соорудить что угодно, — сладкозвучно ответил стоявший возле иллюминатора Паскоу. — Всего несколько столетий — и вы получите желаемый гибрид.
Не обращая внимания на колкость социолога, Лей спросил:
— Зачем вам понадобилась такая штука?
— Хоффнагл и Нолан считают, что тогда мы смогли бы точно определить, на какой скорости копуши воспринимают изображения. Нам было бы легче устанавливать с ними контакты.
— А разве корабельные кинопроекторы не годятся?
— Там нет регулировки скорости в широких пределах, — возразил Ромеро. — К тому же они стационарные, а не переносные. Их не заставишь работать от батарей. Фенакистоскоп не требует электричества. Крути себе ручку, и все. Вдобавок он гораздо меньше весит.
— Нет, чем дальше, тем больше сюрпризов, — вмешался Паскоу. — Обрисуйте поподробнее свою штуку, тогда я попробую представить, как это выглядит.
Вновь пропустив его слова мимо ушей, Лей связался с Шел-ломом и изложил ему просьбу Ромеро.
— Моисей-праведник! — воскликнул Шеллом. — Каких только чудес от нас не требуют. Какому умнику понадобился фенакистоскоп с прицепом?.. Ладно, дня через два сварганим.
— Через два дня, — повторил Лей, обращаясь к Ромеро.
Контактер был на грани отчаяния.
— Чего нос повесил? — усмехнулся Паскоу. — Два дня на подготовку к измерению зрительной реакции — это чертовски быстро для здешнего мира. Ты же на Этерне. Привыкай, мой мальчик, приспосабливайся!
Лей неодобрительно взглянул на социолога.
— Что с вами, Паскоу? За последние два часа вы как будто утратили всякое терпение и сдержанность.
— Еше не совсем. Несколько кусочков терпения у меня осталось. Когда они испарятся, можете сажать меня в изолятор, потому что я свихнусь.
— Не надо так трагично. К тому времени мы начнем действовать.
— Не надо сказок, коммодор, — дерзко возразил Паскоу.
— Мы вытащим патрульный вездеход, поедем в город и посмотрим, что к чему.
— Давно пора, — согласился социолог, идя на попятную.
Бронированный восьмиместный вездеход скатился по пандусу и замер. Тяжелые гусеницы утонули в зеленом покрове. Только короткий раструб на капоте и ещё один в задней части машины указывали на то, что она вооружена пулеметами с кнопочным управлением. На крыше, за пуленепробиваемым стеклом, скрывалась автоматическая кинокамера. Рядом торчал штырь антенны.
Можно было бы отправиться в город и на вертолете, однако в его кабину помещалось только четверо человек плюс необходимое оборудование. К тому же для путешествия по городским улицам вертолет не годился.
Места рядом с водителем заняли сам коммодор и лейтенант Хардинг. За ними сидели двое солдат и Паскоу. В задней части вездехода помещались стрелок и радист. Уолтерсону, Гарсай-ду и остальным специалистам пришлось остаться на корабле.
Вездеход проехал мимо копуш с поезда. Теперь они сидели, скрестив ноги, и внимательно смотрели на карту Кина, которую им показывал Нолан. Сам контактер находился в полном отчаянии. Невдалеке от него сидел Хоффнагл. Тот кусал ногти, пытаясь определить, какую часть урока копуши смогли усвоить и сколько осталось за пределами их понимания. На перемещение вездехода туземцы просто не обратили внимания.
Дергаясь и подпрыгивая, вездеход перевалил через рельсы позади замершего поезда и выбрался на шоссе. Дорога оказалась превосходной; машину не трясло. Шоссе копуш вполне могло соперничать с любой скоростной магистралью на Земле. Проехав чуть больше половины пути до города, земляне наконец-то увидели первую туземную машину, двигавшуюся им навстречу.
Машина была рассчитана на одного пассажира. Продолговатая, с низкой посадкой, она являла собой пародию на гоночный автомобиль. Управлявший ею водитель полулежал. Вероятно, он двигался на предельной скорости; лицо копуши было напряжено, глаза выпучены, руки мертвой хваткой вцепились в рулевое колесо. Фотоэлектрический датчик засек, с какой скоростью ехал копуша. Две с четвертью мили в час!
Паскоу обернулся назад и ещё некоторое время следил за туземной машиной.
— Как социолог скажу вам: часть копуш на редкость беспечны. Он же рискует жизнью, мчась на такой скорости. Этот малый так торопится, что свои тридцать миль до соседнего города одолеет всего за двенадцать часов. — Потом уже более серьезным голосом он добавил: — Если у них повсюду такие скорости, наверное, и им знакомы свои заторы и пробки на дорогах.
Прежде чем кто-то из семерых успел согласиться или возразить Паскоу, водитель резко затормозил, потом поехал намного медленнее. Вездеход достиг окраин города. Тротуары были полны пешеходов, а улицы — местного транспорта. Водитель нехотя переключил двигатель на первую передачу. Новый (и весьма нелегкий) способ вождения ему в прямом смысле пришлось осваивать на ходу.
Краснолицые копуши неопределенного пола и возраста переходили улицу, где им вздумается. В противоположность земным нарушителям правил уличного движения от здешних можно было ожидать, что они, того и гляди, улягутся посреди проезжей части и заснут. Некоторые пешеходы отличались зачатками проворства, но они, пожалуй, создавали ещё больше трудностей для водителя вездехода. Никто не поворачивался и не вытягивал шею, чтобы разглядеть незнакомую машину. Большинство копуш удивлённо замирало лишь тогда, когда вездеход успевал отъехать на целую милю.
Лея и его спутников так и подмывало соотнести медлительность с умственной отсталостью копуш. Всем восьмерым приходилось подавлять это искушение: то, что они видели, свидетельствовало как раз об обратном.
Улицы города были ровными, прямыми, с добротным покрытием, дренажной системой и решетками ливнестоков. По обе стороны тянулись широкие тротуары. Высота зданий не превышала шестидесяти футов, но все они были построены прочно, надежно и без малейших намеков на примитивность. Машин (по земным меркам) было не слишком много, однако их конструкция говорила о весьма высоком уровне техники. Городские трамвайчики работали на солнечных батареях и двигались медленнее, нежели поезд. В вагон помещалось около дюжины пассажиров.
Вездеход задержался на несколько минут возле строящегося дома. Земляне с интересом наблюдали за каменщиком, кладущим кирпичи. В среднем на укладку каждого кирпича у него уходило двадцать минут. Три кирпича в час.
Сделав мысленные подсчеты, Лей сказал:
— Если учесть, что их день и ночь длятся по шесть месяцев, и предположить, что их рабочий день эквивалентен нашим восьми часам, получается интересная вещь. В пересчете на нашу скорость этот парень укладывает больше тысячи кирпичей в час!
Коммодор даже присвистнул.
— Я не знаю ни одну расу, способную строить хотя бы с половиной их скорости. Даже на Земле подобные темпы по силам только роботам.
Спутники Лея молча выслушали его слова, и вездеход покатил дальше. Впереди показалась автостоянка, на которой находилось около сорока машин. Зрелище было впечатляющее. Вездеход проехал мимо двух служащих, облаченных в форму, и занял свободное место в конце ряда. Через несколько минут у служащих начали округляться глаза.
— Водитель, стрелок и радист остаются в машине, — сказал Лей. — Если кто-то из копуш попытается проникнуть в кабину, оттащите его на сотню ярдов, и пусть начинает все сначала. Если вы заметите, что они собираются нанести удар сверху, передвиньте вездеход на другой конец стоянки. Когда они начнут повторять свои маневры, возвращайтесь на прежнее место.
— Куда вы собрались, коммодор? — спросил Хардинг.
— Хочу нанести визит вон туда. — Лей указал на здание, отличавшееся от жилых домов. — Ради экономии времени я предлагаю вам, вашим солдатам и Паскоу отправиться в другие места. Пусть каждый выберет себе какое-нибудь здание, зайдет внутрь и посмотрит, есть ли там что-нибудь, достойное нашего внимания.
Коммодор посмотрел на часы.
— Всем вернуться к вездеходу ровно в три. Никаких задержек. Опоздавшим придётся топать девять миль пешком.
Отойдя от вездехода, Лей увидел в двадцати ярдах одного из служащих автостоянки. Тот приближался, выпучив круглые, как у совы, глаза. Коммодор подошел к нему, взял талонную книжку (служащий и не подумал сопротивляться), оторвал один талон, вернул книжку вместе с земной серебряной монетой и пошёл дальше. Эпизод этот позабавил и развеселил Лея. К тому времени, когда он пересек площадь и оказался у дверей здания, копуша сосредоточенно разглядывал монету.
В три часа все пятеро землян вернулись к стоянке. Площадь была запружена копушами. Вездеход исчез. По коротким сигналам, подаваемым водителем, машину обнаружили на одной из соседних улиц, где она стояла возле тротуара.
— При всей их медлительности они здорово умеют заполнять собой пространство, — сказал водитель. — Их столько набилось вокруг вездехода, что ещё немного, и мне было бы не выехать. Да и то нам пришлось силой оттащить более полсотни этих малюток, чтобы освободить проезд. Надо двигать отсюда, пока они не перекрыли дорогу. — Он махнул в сторону площади. — Посмотрите, теперь ползут сюда. Прямо как та черепаха, догоняющая зайца.
Один из солдат Хардинга, полуседой ветеран нескольких космических войн, поморщился.
— По мне, так уж лучше сражаться с какой-нибудь враждебной расой, умеющей воевать. Там пробиваешься к цели, и все понятно. А здесь, — он опять поморщился, — успеешь сдохнуть, пока они додумаются тебя окружить. Не нравится мне этот цирк. Ад какой-то, а не планета. Умника, который ее выискал, надо бы сослать сюда навечно.
— Ты хоть что-нибудь нашёл? — спросил у солдата Лей.
— Ага. Дюжину копов.
— Кого?
— Копов, — повторил солдат. — Там у них полицейский участок. Я это понял, потому что все были в одинаковой форме и с дюралюминиевыми дубинками. Ещё на стенке я увидел… не знаю, как назвать. В общем, снимки нескольких физиономий, а под ними — какая-то чертовщина вместо нормальных букв. Не скажу чтобы один отличался от другого, для меня все копуши выглядят одинаково. Но почему-то я решил, что этих парней пришпилили на стену не в награду за их примерное поведение.
— Эти полицейские — они проявили к тебе хоть какую-то враждебность?
— Куда им! — пренебрежительно усмехнулся ветеран космических войн, — Я там проболтался минут двадцать, ходил из угла в угол, а они только потом меня заметили. Да если бы какого-то копушу угораздило на меня напасть, я бы спустил ему штаны раньше, чем он поднял руку.
— Зато я попал просто в сказочное место, — сообщил Паскоу, — На местный переговорный пункт.
Лей обернулся к социологу.
— Выходит, они всё-таки умеют переговариваться. Ультразвук?
— Нет. У них визуальное общение. Камеры и трехдюймовые экранчики. Я не ограничился одним копушей. Я, образно говоря, заглянул в пасть двум десяткам его соплеменников. Добавлю, что иногда они отрывают руки от экрана и делают жесты, похожие на нашу азбуку глухонемых, только все намного медленнее. Мне почему-то показалось, что некоторые из их пальцевых вывертов используются для особо сильных выражений и неприличных ругательств.
— Коммодор, если мы проторчим здесь ещё несколько минут, нам точно будет не выехать, — встревоженно сказал водитель.
— Тогда заводи мотор.
— Возвращаемся на корабль, сэр?
— Пока ещё нет. Давайте-ка поищем какой-нибудь местный завод. Мне интересно, как у них устроена промышленность.
Вездеход медленно двинулся, объезжая пешеходов. Избегая плотно забитой копушами площади, решили свернуть на другую улицу, параллельную главной магистрали.
Устроившись поудобнее, Паскоу скрестил руки на животе и без тени ехидства спросил:
— Никто из вас часом не набрел на местное пожарное депо?
Увы, в этом судьба никому не улыбнулась.
— Я бы не пожалел никаких денег, чтобы увидеть, как они выезжают на пожар. Представляете? Машина с парочкой насосов, пожарные с крюками и лестницами спешат к дому, который полыхает в миле от них. Думаю, скорость горения в их мире ничем не отличается от нашей. Удивительно, как ещё ни один их город не сгорел дотла.
— Возможно, у них и такое бывало, — предположил Хардинг. — И они привыкли к пожарам. В конце концов ко всему привыкаешь.
— Верно сказано: в конце концов, — согласился Паскоу. — Казалось бы, их цивилизация давно могла бы сгинуть во тьме времен. А она уцелела.
Он взглянул на коммодора.
— А вас куда занесло?
— В публичную библиотеку.
— Так это ж кладезь информации. Много вам удалось зачерпнуть?
— Почти ничего, — неохотно признался коммодор. — Единственное, я узнал, что у них иероглифическая письменность, и состоит она, по самым грубым подсчетам, где-то из трех тысяч значков.
— Ободряющая новость, — сказал Паскоу, возводя глаза к небу. — Любой опытный лингвист и даже толковый контактер быстро смогут усвоить основные иероглифы. Пусть Хоффнагл и займется. Он у нас самый молодой. За каких-нибудь две тысячи лет он освоит эту премудрость.
Дальнейший разговор был прерван вызовом с корабля. Рация замигала красным огоньком. Радист щелкнул тумблером, и в динамике послышался голос Шеллома.
— Коммодор, к нам только что прибыл копуша. По внешнему виду — важная шишка. Похоже, он очень торопился и ехал на гоночной машине. Возможно, его уполномочили вести переговоры с нами. Пока это лишь наше предположение, но мы пытаемся каким-нибудь способом добыть подтверждение. Я счел необходимым поставить вас в известность.
— Как идут эти… переговоры?
— Ничуть не лучше, чем с пассажирами поезда. Возможно, копуши прислали сюда самого смышленого парня. Нолан полагает, что где-то через месяц он сумеет убедить этого копушу, что «у девочки Мери ягненочек был».[27]
— Хорошо, пусть продолжает. Мы скоро вернемся.
Связь прекратилась.
— Мы не угадали. Оказывается, этот парень ехал в своей сардельке, чтобы нанести нам визит вежливости, — сказал Лей.
Он слегка толкнул водителя.
— Притормози. Вроде мы наткнулись на большую фабрику. Пойду взгляну, что они там производят.
Лей беспрепятственно проник на фабрику и спустя несколько минут вернулся.
— У них здесь нечто вроде мукомольно-упаковочного комбината. Только они размалывают не зерно, а целые горы орехов. Вероятно, в лесу у них богатейшие заросли орешника. В подвале я видел пару больших двигателей. Странные машины. Таких я ещё не встречал. Пошлю сюда Бентли. Моторы — это по его части. Пусть посмотрит.
— Не слишком ли большое предприятие для мукомольни? — спросил Хардинг.
— Она не совсем обычная. Копуши из этой муки делают не менее двадцати разных видов продуктов. Один я даже попробовал.
— И как на вкус?
— Напоминает сырое тесто.
Коммодор снова толкнул водителя в бок.
— Вот и ещё какой-то завод. Остановись. Хардинг, идемте со мной.
Через пять минут они оба вернулись.
— Обувная фабрика. Делает сапоги, туфли и шлепанцы. Причём быстро.
— Что значит быстро? — встрепенулся Паскоу.
— Быстрее, чем они это делали бы руками. Фабрика полностью автоматизирована. В случае каких-то неполадок линии сами останавливаются. Конечно, она не настолько совершенна, как наши предприятия на Земле, но уровень очень приличный.
Лей прищурился, глядя сквозь ветровое стекло вездехода.
— Мне пора на корабль. Желающие погулять по городу могут остаться и добираться своим ходом.
Желающих не нашлось.
В каюте Лея ожидало расшифрованное и аккуратно отпечатанное сообщение.
Паскоу, стоя позади Лея, тоже прочел сообщение.
— Удивительный тип этот Бойделл, — сказал социолог. — Обязательно найдет самую дрянь и ещё гоняет других на проверку. И почему никто его не придушит?
— Мы открыли четыреста двадцать одну планету, — напомнил ему Лей, постукивая пальцами по массивному звездному атласу. — Но две трети иначе как «дрянь» не назовешь.
— Можно было бы сэкономить немало времени и сил, если бы разведчики сообщали лишь о тех планетах, которые действительно достойны нашего внимания.
— За прогресс надо платить. Сами знаете.
Снаружи послышалось тарахтенье вертолетного двигателя. Коммодор бросился к иллюминатору, после чего схватился за интерком.
— Куда направляется наш вертолет?
— Гарсайд и Уолтерсон настаивали, что им нужен дополнительный материал для исследований. Одному букашки, а другому — камешки.
— Хорошо. Пусть летят. Пленки уже проявлены?
— Да, коммодор. Все замечательно вышло, с приличной резкостью. Хотите посмотреть прямо сейчас?
— Пожалуй. Я скоро буду в просмотровом зале. И пусть займутся плёнкой из нашего вездехода. Мы накрутили больше половины.
— Будет исполнено, сэр.
Позвав остальных корабельных специалистов, которых на «Громовержце» было свыше шестидесяти, Лей вместе с ними направился в просмотровый зал. Когда на экране промелькнули последние кадры хроники, отснятой Огилви, и вспыхнул свет, зрители сидели в тягостном молчании. Комментировать увиденное было бессмысленно.
— Забавное кино, — криво усмехнулся Паскоу, когда они вернулись в главный отсек. — За последнюю тысячу лет род человеческий стал полностью технизированным. Даже какой-нибудь зеленый мальчишка, пришедший служить на задрипанный корабль, и тот обязан иметь технические знания. Причём в прежние времена объем его знаний считался бы чуть ли не капитанским.
— И что дальше? — вздохнул Лей, которому сейчас было не до рассуждений социолога.
— Мы превратились в мозги, — продолжал сыпать соль на раны Паскоу. — И поскольку мы превратились в мозги, мы с презрением стали поглядывать на простой физический труд. Мы ведь выше того, чтобы вручную обтесывать доски или черпать ведром воду из колодца.
— Я что-то не понимаю, в чем суть ваших рассуждений.
Это ничуть не обескуражило Паскоу.
— Мы отправили поселенцев на сотни планет. Но
Лей молчал.
— Представьте, что Уолтерсон и другие найдут на этой чертовой планете обширнейшие залежи нужных нам полезных ископаемых. Но кто будет управлять экскаваторами, грузовиками и прочей техникой? Копуши наверняка согласились бы на нас работать. Только на что нам их помощь, если на простейшую работу они будут тратить десять, двадцать, а то и пятьдесят лет? Везти сюда за тридевять земель рабочих? Но кто из людей согласится поселиться здесь и быть рабочей скотиной технической эры?
— Огилви пролетал над большой дамбой, похожей на плотину гидростанции, — задумчиво проговорил Лей. — На Земле такое сооружение можно было бы построить за пару лет, если не быстрее. А здесь? За двести? За четыреста? Или понадобилось бы ещё больше времени?
Он нервно забарабанил пальцами по столу.
— Это-то меня и тревожит.
— Вы неверно выразились, коммодор. Мы все испытываем не тревогу, а подавленность. Это разные вещи.
— Говорю вам, я встревожен. Этерна похожа на горящий фитиль, который долгое время не замечали и вдруг заметили. Я не знаю, куда он тянется и какой силы взрыв может последовать, когда он догорит.
— Это подавленность, — гнул своё Паскоу, совершенно упуская из виду то, до чего успел додуматься коммодор. — Нам прижали хвост, и нам это не понравилось. Неодолимая сила наткнулась на нечто неподвижное и непознаваемое. Взрыв, о котором вы говорите, раздастся у нас в мозгу. Этот мир не в силах физически уничтожить нас. Копуши слишком медлительны даже для того, чтобы простудиться.
— Меня не волнует угроза с их стороны. Они волнуют меня своим существованием.
— Копуши существовали везде и всегда, даже в нашем мире. Иначе у нас в языке не было бы такого слова.
— Верно! — горячо подхватил Лей, — Это-то и заставляет меня настораживаться.
Из динамика донеслось вежливое покашливание.
— Сэр, говорит Огилви. Мы взяли образцы гранита, кварца и других камней. В настоящее время вертолет находится на высоте шестнадцати тысяч футов. Отсюда нам виден и корабль, и то что вокруг. Так вот, сэр, то, что вокруг, мне очень не нравится.
— Что там ещё?
— Из города, куда вы ездили, наблюдается массовый исход копуш. Из близлежащих деревень — тоже. Копуши заполонили все дороги и направляются в сторону корабля. Первые волны достигнут вас где-то через три часа… Ничто не говорит об их враждебных намерениях или о каких-то организованных акциях. Насколько мне кажется, все эти толпы подстегивает обыкновенное любопытство. Но если позволить копушам окружить корабль плотным кольцом, вы не сможете стартовать без того, чтобы не сжечь несколько тысяч заживо.
Лей задумался над словами пилота. Длина корабля превышала милю. При старте волны раскаленного воздуха тянулись на полмили в обе стороны и ещё на такое же расстояние отлетали выбросы из хвостовой части. Следовательно, для безопасного старта кораблю требовалось пространство площадью в две квадратных мили.
На борту «Громовержца» находилось тысяча сто человек. Шестьсот из них были нужны для обеспечения старта. Значит, из оставшихся пятисот придётся устроить оцепление и расставить по периметру тех самых двух квадратных миль, а затем… перебрасывать их вертолетом на место новой посадки. Технически это возможно. Но какую напрасную трату времени и горючего вызовут многочисленные полеты туда и обратно.
— Прежде чем они сюда доберутся, мы стартуем и перелетим на новое место, — сообщил Лей пилоту. — Не очень далеко, миль сто. На пару дней это оттянет визиты вежливости!
— Прикажете возвращаться, сэр?
— Да, и побыстрее.
— Мои пассажиры против. Говорят, что хотят собрать дополнительные образцы. Так что я повременю с возвращением. Если я не увижу, куда вы переместились, я легко вас найду по радиомаяку.
— Хорошо.
Лей включил интерком.
— Дайте сигнал общего возвращения на борт. Проверить численность экипажа. Подготовиться к старту.
— Правило седьмое гласит, — назидательным тоном произнёс Паскоу, — что любое действие, повлекшее за собой причинение вреда расе, не являющейся враждебной, рассматривается как серьезное нарушение Кодекса контактов. Что же получается? К нам ползут несметные полчища любопытных ленивцев, а мы показываем им хвост и скрываемся.
— Вы можете предложить более удачное решение? — раздраженно спросил коммодор.
— Хуже всего, что не могу.
Раздался оглушительный вой корабельной сирены. Вскоре начался прогрев двигателей, сопровождавшийся слабой, но все же ощутимой вибрацией. В главный отсек вбежал растрепанный Хоффнагл. В кулаке он сжимал пачку мятых карт Кина. Глаза яростно блестели.
— Кто придумал стартовать? — закричал контактер, забыв про всякую субординацию. — Мы провозились с копушами две вахты подряд, забыв про отдых. Наконец-то один сумел правильно повторить круговое движение, обозначающее орбиту. И вдруг — все насмарку.
Тяжело сопя, Хоффнагл ждал ответа.
— Мы перемещаемся.
— Перемещаемся? — Контактер будто впервые слышал подобное слово. — Куда?
— На сто миль отсюда.
Хоффнагл, не веря своим ушам, проглотил слюну, открыл рот, закрыл, после чего открыл снова.
— Но тогда нам придётся все начинать заново.
— Боюсь, что так, — подтвердил Лей, — Мы могли бы забрать ваших подопечных на новое место. Однако нам пришлось бы очень долго втолковывать им, зачем и почему мы их перемещаем. Куда проще начать заново.
— Нет! — отрезал Хоффнагл, приходя в ярость. — Ни за что! Только не это!
— Что вообще происходит? — спросил подошедший Ромеро.
Как и Хоффнагл, он тяжело дышал и, судя по ввалившимся щекам, изрядно устал.
Хоффнагл попытался сообщить ему трагическую новость, но сумел издать лишь несколько слабых и нечленораздельных звуков.
— Контактер, оказавшийся не в состоянии вступить в контакт с другим контактером, — резюмировал Паскоу с бесстрастием кабинетного ученого.
— Они перемещают корабль, — с усилием выдавил Хоффнагл.
После риторического «что?» лицо Ромеро сделалось ещё краснее, чем у копуш. Во всем остальном он походил на настоящего пучеглазого и оцепенелого копушу.
— Шли бы вы отсюда оба, — не сдержался Лей. — Не ждите, когда явится Нолан и вытащит вас за шкирку. Идите к себе и успокойтесь. Кстати, вы не единственные, кому внезапный старт спутал все планы.
— Может, и не единственные, — горестно промямлил Хоффнагл. — Но только на нас лежало бремя…
— Каждый несет своё бремя, — возразил Лей. — Поверьте, вряд ли кто-нибудь хлопает в ладоши и подпрыгивает от радости. Идите к себе. Не ждите, когда у меня лопнет терпение и я просто прикажу вас выдворить.
Контактеры удалились, со злости едва не хлопнув дверью. Лей уселся за стол, закусил нижнюю губу и стал просматривать официальные бумаги. Прошло двадцать минут. Взглянув на стенной хронометр, коммодор вызвал по интеркому Бентли.
— Почему мы не стартуем?
— Нет сигнала из штурманского отсека.
Лей переключился на штурманский отсек.
— Чего вы ждёте?
— Коммодор, пассажиры из поезда до сих пор находятся на опасном расстоянии. Либо им никто не сказал, чтобы возвращались и уезжали, либо они переваривают новость и готовятся к отъезду.
Лей редко позволял себе ругаться, но сейчас не выдержал и вслух произнёс некое заковыристое словцо. После этого он вызвал Хардинга.
— Лейтенант, отрядите два взвода ваших пехотинцев. Пусть дотащат пассажиров до поезда, рассадят по вагонам и поскорее возвращаются на корабль.
Лей снова углубился в бумаги. Паскоу сидел в углу, грыз ногти и тихо посмеивался. Спустя полчаса коммодор вторично произнёс то самое словцо, после чего схватил трубку интеркома.
— Что теперь?
— Штурманский отсек по-прежнему не дает сигнала, — ответил Бентли тоном человека, примирившегося с неизбежным.
— Штурманский отсек, я же приказывал стартовать немедленно, как только всех копуш перетащат в поезд. Почему медлите?
— Один копуша по-прежнему остается в опасной зоне, сэр.
— Хардинг, разве я не приказывал убрать в вагоны всех копуш? Всех, понимаете?
— Так точно, сэр, приказывали. Ещё пятнадцать минут назад все пассажиры были возвращены на свои места в вагонах.
— Что вы мне городите? Один из них до сих пор болтается возле корабля и задерживает старт.
— Этот не из поезда, сэр, — терпеливо объяснил Хардинг. — Он прибыл на машине. Относительно него вы не дали никаких распоряжений.
Лей вцепился обеими руками в стол и зарычал:
— Уберите его прочь. Посадите его в эту гоночную сардельку и разгоните ее, как следует. Выполняйте!
Откинувшись на спинку кресла, коммодор пробормотал что-то себе под нос.
— Коммодор, как вы насчет того, чтобы уйти в отставку и купить домик в глуши? — невинным тоном спросил Паскоу.
Новым местом посадки избрали единственный голый холм, который удалось обнаружить на многие мили вокруг. Обгоревшие пни свидетельствовали о лесном пожаре. Скорее всего, он выжег лес на вершине, после чего пополз вниз по склонам, пока что-то его не погасило. Наверное, то были обильные дожди.
Куда ни глянь — везде поднимались поросшие лесом холмы. Железных дорог поблизости не было. Правда, по долине проходило шоссе, за которым змеилась река. В четырех милях от новой гавани «Громовержца» находилась пара деревень, в одиннадцати милях к северу — город.
Некоторый опыт, приобретенный землянами, позволил им куда быстрее освоиться на новом месте. Эрншоу, второй пилот вертолета, отправился в полет вместе с Уолтерсоном и четырьмя другими специалистами. С корабля вновь спустили вездеход, на котором Паскоу и несколько его коллег поехали в город. Трое ботаников и дендролог углубились в лес. Хардинг выделил им десяток своих пехотинцев для охраны и переноски собранных образцов.
Хоффнагл, Ромеро и Нолан пешком двинулись в ближайшую деревню. Там на маленькой деревенской площади они разложили многострадальные карты Кина, моля небеса о том, чтобы среди местных копуш отыскался какой-нибудь гений, способный менее чем за неделю усвоить смысл основных жестов. Несколько корабельных инженеров решили обследовать линии электропередач, чьи ажурные мачты тянулись на юг и запад. Ихтиолог, докучавший всем рассказом о том, что рождение под знаком Рыб определило его профессию, часами просиживал на берегу реки, закинув удочки. Он постоянно менял виды наживки, так и не зная, какую рыбу сможет поймать и хватит ли ему на это жизни.
Все это недолгое время, пока собирались данные, Лей оставался на корабле. Его мучили недобрые предчувствия, и они (увы!) подтвердились. За последние тридцать часов Эрншоу, чередуясь с Огилви, совершил два вылета и сейчас опять находился в воздухе. Лей получил его вызов, когда пилот находился на высоте пятнадцати тысяч футов.
— Коммодор, у меня скверные новости. Копуши вновь приближаются к кораблю. Похоже, на этот раз быстрее. Возможно, соплеменники их сумели предупредить.
— Как по-твоему, сколько им добираться до корабля?
— Деревенские жители достигнут его примерно через два часа. Городской толпе понадобится от пяти до шести. Я вижу, как спешно возвращается наш вездеход.
— Тогда побыстрее доставь на корабль тех, кто у тебя сейчас на борту, и слетай в деревню за тремя контактерами, — распорядился Лей. — После этого подбирай всех наших, кто бродит в окрестностях.
— Будет исполнено, сэр.
Окрестные холмы и долина огласились ревом главной корабельной сирены. В ближайшей деревне Хоффнагл оборвал на полужесте свою пантомиму и произнёс страстную тираду, повергшую копуш в изумление. Правда, это случилось два дня спустя. В лесу дендролог, услышав сирену, свалился с дерева прямо на голову пехотинцу, который тоже взревел.
Известие о скором появлении копуш было подобно брошенному в пруд камню, только вместо кругов по воде к небесам устремлялись мощные волны междометий и прилагательных.
Итак, копуши поперли снова, и на этот раз их отделяло от корабля куда меньшее расстояние. А солнце продолжало упорно торчать высоко в небе, перемещаясь за двадцать четыре земных часа всего на один градус.
Измотанная третья вахта улеглась спать. Корабельные специалисты торопились собрать последние данные, ощущая, как ни парадоксально, жуткую спрессованность времени на планете, где никто никуда не спешил. Лей впервые послал Огилви на ночную сторону Этерны. Оказалось, что там все погружено в сон, а улицы городов и дороги абсолютно пусты.
Прошло ещё двадцать часов. Море копуш, растянувшееся на мили, ползло к кораблю, предвкушая зрелище. Сирена «Громовержца» взвыла ещё раз, после чего последовал новый взрыв эмоций и сопутствующих им выражений. Корабль взмыл в воздух и пролетел четыреста миль, опустившись на ночной стороне планеты.
Лей полагал, что этот хитроумный маневр должен принести желаемые результаты. Если снедаемые любопытством копуши с дневной стороны захотят добраться сюда, им понадобится целых двенадцать дней. Но сначала на ночной стороне должен найтись какой-нибудь страдающий бессонницей соплеменник, который бы заметил спуск корабля и сообщил о его новом местонахождении. Впрочем, пришельцы с Земли сами выдавали своё присутствие. Все иллюминаторы «Громовержца» были ярко освещены, а в небе разливалось непривычное сияние.
Вскоре коммодор убедился, что некоторая опасность раскрытия тайны внезапного исчезновения корабля все же существует. В его каюте появился Нолан. Пальцы контактера извивались так, будто он собирался кого-то задушить, но чрезвычайно медленно, как это сделал бы копуша. На лице Нолана отражалась целая гамма чувств: гнев, подавленность, обида и желание отомстить. Ни дать ни взять — классический злодей из балаганного представления на ярмарке.
— Коммодор, вы должны сознавать, — начал он, с трудом выдавливая из себя каждое слово, — как тяжело налаживать контакты с существами, у которых мыслительный процесс вместо долей секунды растянут на долгие часы.
— Да, я это сознаю и искренне сочувствую вам, — сказал Лей, пристально глядя на контактера. — С чем вы ко мне пришли?
— Я пришел, — повышая голос, ответил Нолан, — сообщить вам об успехе, достигнутом нами в деревне. — Он опять задергал пальцами. — Нам хотя бы удалось пробудить тамошних копуш.
— Потому нам и пришлось спасаться бегством, — напомнил ему Лей. — В сонном состоянии они для нас не помеха.
— Тогда каким образом, уважаемый коммодор, вы намерены устанавливать контакты с туземцами? — выпалил Нолан.
— Никаким. Я отказался от этой затеи. Если вы желаете продолжать, это ваше дело. Но принуждать ни вас, ни Хоффнагла с Ромеро я не буду. — Коммодор прошелся по каюте и мягко, словно говорил с обиженным малышом, добавил: — Я отправил подробное донесение на Землю, описав ситуацию, в которой мы оказались. Теперь уже не я, а высокое командование будет решать наши дальнейшие шаги. Ответ придет через несколько дней. А пока нам придётся сидеть тихо, добывать те сведения, что мы в состоянии добыть, и не замахиваться на недосягаемое.
— Мы с Хоффнаглом сходили тут в одну деревушку, — с болью в голосе сообщил Нолан. — Местные жители не просто крепко спят. Их не добудиться. С ними можно играть как с куклами, сгибать им руки и ноги, сажать, ставить, и это ничуть не нарушит их сна. Потом мы позвали с собой врачей. Они осмотрели копуш и сказали, что те находятся в состоянии полной каталепсии.
— Что ещё говорили врачи?
— По их мнению, копуши активны… естественно, по-своему… только пока светит солнце. Когда оно заходит, они впадают в спячку.
Нолан поморщился, переживая момент внутренней борьбы, потом с надеждой в голосе сказал:
— Если бы вы согласились протянуть туда с корабля электрический кабель и дали бы нам пару мощных ламп типа «искусственное солнце», мы сумели бы разбудить нескольких копуш и начать с ними работать.
— Это нецелесообразно, — сказал Лей.
— Но почему?
— Прежде чем вы добьетесь хоть какого-нибудь успеха, мы, скорее всего, получим приказ возвращаться домой.
— Сэр, выслушайте меня, — сказал Нолан, делая последнюю, отчаянную попытку. — Все остальные специалисты добились каких-то результатов. Они улетят не с пустыми руками. Они повезут на Землю результаты измерений и анализов, образцы букашек, орехов, плодов, трав, деревьев, почвы и камней, снимки и рулоны кинопленки. Словом, все, кроме туземных скальпов. И только мы, трое контактеров, повезем собственный провал, случившийся, однако, не по нашей вине, а потому, что нам не дали по-настоящему заняться делом.
— Ладно. — Лей поднял брошенную ему перчатку. — Поскольку никто лучше вас троих не разбирается в вашей работе, давайте прикинем. Скажите честно: сколько времени вам нужно, чтобы
Такого удара Нолан не ожидал. От переминался с ноги на ногу, бросал сердитые взгляды на стены, после чего погрузился в созерцание собственных пальцев.
— Так сколько? Пять лет? — спросил Лей.
Нолан молчал.
— Может, десять?
Ответа не было.
— Или двадцать?
— Ваша взяла, — буркнул Нолан и медленно вышел.
Чувствовалось, что он по-прежнему жаждал смерти коммодора.
«Ваша взяла», — подумал Лей и усмехнулся. Черта с два. Настоящими победителями оказались копуши. Это они неопровержимо доказали землянам со всей земной чудо-техникой ужасающую кратковременность человеческой жизни. Они владели грозным оружием — временем.
Спустя четыре дня девятый сектор переслал Лею ответ Земли.
В просторной каюте, находящейся в центральной части корабля, Лей собрал всех старших офицеров и корабельных специалистов. Значительная часть времени ушла на выслушивание сообщений о собранных данных, начиная с пространного доклада Уолтерсона о радиоактивных формах жизни до пуганых замечаний «господина Рыболова» (так за глаза именовали корабельного ихтиолога) о местных видах креветок. Пора было подводить итоги.
Все сошлись во мнении, что цивилизация Этерны несравненно старше земной. Продолжительность жизни копуш также значительно превышала человеческую и в эквивалентном пересчете составляла от восьмисот до тысячи двухсот лет. Невзирая на свою чудовищную медлительность, раса была вполне разумной, развивающейся и находилась примерно на том же уровне, на каком находилось человечество за сто лет до выхода в космос.
Здесь начались ожесточенные споры о том, способны ли копуши совершить хотя бы кратковременный космический полет, если у них появятся корабли с быстродействующей автоматикой. Большинство собравшихся высказывалось отрицательно, хотя все соглашались, что никому из присутствующих не дожить до этого события.
— Наше высокое земное начальство предложило оставить на Этерне… посла, — сообщил Лей. — Разумеется, если найдется доброволец.
Коммодор обвёл глазами сослуживцев, ожидая увидеть признаки интереса.
— Оставлять здесь нашего поселенца почти бессмысленно, — заявил кто-то.
— Копуши, как и большинство инопланетных рас, развивались совсем иным путем, сильно отличающимся от нашего, — объяснил Лей. — Мы значительно их опередили. Мы знаем много такого, чего они ещё не знают или вообще не узнают. Но и у них есть свои секреты, которые нам не мешало бы выведать. Например, принцип работы их двигателей и удивительно емкие аккумуляторы. Возможно, у них есть ещё немало полезных изобретений, ускользнувших от нас при первом и поверхностном знакомстве. К тому же нам ничего не известно об их теоретических разработках. Если мы и усвоили хотя бы один из уроков, что преподносит нам космос, то это урок уважительного отношения к чужим цивилизациям. Раса, считающая себя слишком большой и могущественной, чтобы учиться, очень скоро становится малочисленной и слабой.
— И потому?
— И потому кому-то приходится решать многотрудную задачу по… систематическому выдаиванию из чужих рас любых мало-мальски важных сведений. Мы месяцами и годами странствуем по космическим далям. Мы охотимся за знаниями, перенимаем их и учимся применять.
— Никто не будет в этом с вами спорить, коммодор, — сказал Лею один из специалистов. — Но Этерна — совершенно особый мир, где обитатели, по нашим представлениям, спят на ходу. Здесь часы идут с такой скоростью, что между «тик» и «так» проходит целый час. Земной поселенец, если он сыщется, просто не успел бы ничего толком узнать, даже если бы прожил здесь сто лет.
— Вы правы, — согласился Лей. — Если уж говорить про посла, правильнее было бы послать его сюда с семьёй либо с невестой, чтобы завести детей и кому-то из них передать по наследству свой пост. Представляете, шесть или больше поколений послов! Только так можно чему-то научиться от копуш. Возможно, наше начальство тоже это поймет.
Лей замолчал, дав собравшимся обдумать его слова.
— Есть желающие? — спросил коммодор.
Ответом ему была тишина.
— А пока тому, кто согласится, придётся жить в одиночестве, за исключением редких и нерегулярных визитов кораблей. Но посол может быть уверен: его не бросят на произвол судьбы. Он будет чувствовать за своей спиной всю силу и могущество Земли. Давайте смелее! Первый, кто объявит о своем желании, станет нашим послом на Этерне.
Собравшиеся молчали.
Лей взглянул на часы.
— Даю вам два часа на размышления. Затем мы улетаем. Любой кандидат в послы может зайти ко мне в каюту.
В установленный час «Громовержец» запустил двигатели и покинул Этерну, не оставив на ней никого из землян. Не все сразу. Когда-нибудь такой человек появится, обязательно появится. Найдется чудак-отшельник, согласившийся навсегда переселиться в этот замедленный мир. Кого-кого, а разных чудаков, свихнутых и мучеников на Земле хватало всегда.
Просто ещё не настало время.
На Этерне оно всегда бесконечно запаздывает.
Планета, на которой находился штаб четвертого сектора Военно-космических сил, из бледно-розовой точки выросла до размеров крупного диска. Социолог Паскоу не выдержал и решил нарушить затянувшиеся раздумья коммодора Лея.
— Почти два месяца, как мы улетели с Этерны, а вас все гложут какие-то мысли. Можно подумать, что вы с громадной неохотой покинули это сонно-ползающее царство. Что с вами, коммодор?
— Я уже объяснял вам. Цивилизация копуш меня сильно встревожила.
— Но это же абсурд, — заявил Паскоу. — Ну, не получилось у нас контакта с самыми медлительными из разумных существ. И почему мы должны впадать в отчаяние? Оставьте их в покое и забудьте об этом курьезе.
— Оставить их в покое проще простого. А вот забыть — тут уже сложнее. Их цивилизация несет в себе некий смысл, которому противится мой разум.
— Прошу вас, коммодор, не говорите загадками.
— Хорошо. Попробую объяснить. В далёком прошлом на Земле происходили десятки крупных войн. Большинство их было вызвано алчностью, амбициозностью, страхом, завистью, желанием спасти репутацию или непроходимой глупостью. Но некоторые войны вспыхивали по вполне благородным, альтруистическим причинам.
— Неужели?
— Представьте себе. Были войны, спровоцированные теми самыми добрыми намерениями, которыми вымощена дорога в ад. Большие, стремительно развивающееся народы пытались насильно заставить тех, кто двигался медленнее, приноровиться к их скорости. И иногда земным «копушам» становилось невмоготу. Им были ненавистны попытки насильственного развития, и они начинали стрелять, отстаивая своё право плестись нога за ногу. Теперь понятно?
— Мне понятно, что мы получили урок, но не ясна ваша аналогия, — признался Паскоу. — Копуши не смогли бы убить даже хромого пса. Вдобавок мы никому из них не причинили зла.
— У меня не возникало даже мысли об агрессивности копуш.
— Вы можете внятно объяснить, что же тогда вас волнует?
— В прошлом Земля упорно не замечала одной особенности. Если бы люди учли эту особенность, из-за нее перестали бы вспыхивать войны.
— И что это за особенность?
— Скорость развития, — ответил Лей. — До сих пор мы никогда особо не задумывались об этом. Разница между быстрым и медленным ускользала от нас. Вернее, все быстрое мы привыкли считать хорошим и прогрессивным, а все медленное — плохим и отсталым.
Коммодор кивнул в сторону иллюминатора. Среди космической темноты перемигивались крохотные искорки далеких звезд.
— Отсюда они едва заметны, но мы-то знаем, что каждая из них — громадный раскаленный шар. Так и с разницей в скорости развития рас и цивилизаций. Раньше мы не видели в этом проблемы, а если и видели, то считали ее такой же маленькой точкой. И вдруг проблема разрослась до размеров звёзды, и мы уже не можем обманывать себя, будто не знаем ее истинной величины. А сколько их в космосе — бесчисленных и нескончаемых проблем?
Паскоу задумался над его словами.
— Что тут сказать? Не могу с вами спорить; все это самоочевидно. Рано или поздно мы опять столкнемся с чем-нибудь подобным. Когда-то это должно было случиться.
— Отсюда и мои тревоги, — сказал Лей.
— Если вам нравится себя пугать, пугайте на всю катушку, — посоветовал ему социолог. — Меня это не волнует. С моей головы не упало ни волоска. Почему я должен волноваться, если завтра какой-нибудь свихнутый разведчик обнаружит расу, которая ещё медленнее копуш? В моей молодой жизни ничего не изменится.
— А почему обязательно медленнее? — спросил Лей.
Паскоу оторвался от иллюминатора.
— Куда вы клоните, коммодор?
— Вы согласились, что проблема скорости развития действительно существует. А теперь переверните ее вверх тормашками и взгляните на нее по-другому. Что, если нам встретится цивилизация, чей темп жизни в двадцать раз быстрее нашего? Цивилизация, которой мы покажемся такими же копушами?
Подумав пару минут, Паскоу почесал затылок и не особо уверенным тоном ответил:
— Такое невозможно!
— Невозможно? Почему?
— Потому что до сих пор мы не встречали таких рас. И потом, если они быстрее, они первыми должны были бы наткнуться на нас.
— Но их планетная система может находиться в сто раз дальше доступного нам космоса. Или это совсем молодая раса, в десять раз моложе нашей, но уже почти достигшая нашего уровня.
— Знаете, коммодор, — сказал Паскоу, на лице которого появилось такое же задумчиво-меланхоличное выражение, какое он неделями наблюдал у Лея, — в космосе и так довольно разных бед, чтобы изобретать дополнительные.
Тем не менее когда корабль совершил посадку, социолог продолжал раздумывать над словами коммодора, и возможность встречи с такой цивилизацией начинала все сильнее его раздражать.
Но пока что им предстояла встреча с посланцем командования четвертого сектора. Тот явился на борт с толстой пачкой разных документов. Сам он был таким же толстым и пропитанным показной сердечностью.
— Коммодор, лейтенант Воген к вашим услугам, — заученно-бодрым голосом представился посланец. — Уверен, что ваша экспедиция была приятной и полезной.
— Бывает и хуже, — коротко ответил Лей.
Излучая казенную доброжелательность, Воген продолжал:
— Мы получили предписание с Земли, от Маркхэма из Отдела заданий. Он приказывает вам проверить оборудование корабля, пополнить запасы топлива и лететь на Милашку. Я захватил с собой координаты планеты.
— Как вы сказали? — встрепенулся Паскоу.
— Милашка.
— Храни нас небо! Милашка!
Социолог плюхнулся на стул и уставился в стену.
— Милашка! — в третий раз произнёс он, нервно перебирая пальцами.
Чувствовалось, что странное название чем-то загипнотизировало его.
— А кто сообщил о ее обнаружении? — с глубоким подозрением спросил Паскоу.
— Вообще-то я не смотрел, но в записях есть имя этого парня.
Воген услужливо зашелестел бумагами.
— Вот. Нашёл. Этого парня зовут Арчибальд Бойделл.
— Так я и знал! — взвыл Паскоу. — Всё. С меня хватит. Я ухожу в отставку — и немедленно.
— За восемь лет вы уходили в отставку не менее двадцати раз и всегда немедленно, — напомнил ему Лей. — Это начинает превращаться в какой-то дурной ритуал.
— На этот раз я сдержу слово.
— И это вы тоже изволили утверждать, — сказал Лей и со вздохом добавил: — Если вы строго придерживаетесь своего ритуала, то вскоре вы предложите мне убираться ко всем чертям.
Паскоу решительно замахал руками.
— Ладно, коммодор, давайте успокоимся и посмотрим на вещи здраво. Скажите, какой экипаж, не потерявший рассудка, полетит на встречу с планетой, которую назвали Милашкой?
— Этим экипажем будет наш, — сказал Лей. Дождавшись, когда успокоится подскочившее давление, он спросил: — А разве у нас есть другой выбор?
Социолог распластался на стуле и минут пять молчал. Глаза его метали молнии. Потом он сказал:
— Нет у нас другого выбора. Как говорится, укрепи меня, Господи, в немощи моей.
Он перевёл несколько остекленевшие глаза на Вогена.
— Назовите мне ещё раз имя планеты на тот случай, если я его не расслышал.
Воген был сама любезность.
— Милашка, — елейным голосом произнёс лейтенант. — Код планеты — О-0.9-Е.5. Это значит, планету населяет разумная, но отсталая раса.
— Бойделл что-нибудь сообщил по поводу этой планеты?
— Всего одно слово. — Воген опять зашелестел бумагами. — Правда, какое-то странное… Ух!
Паскоу пробрала дрожь.
— Представляешь, если нам позарез необходимо какое-то оборудование или материалы, мы не можем честно написать об этом! — не выдержал Перселл. — Наши нужды — для них ещё не основание. Как же, с Земли виднее, что и когда нам отправлять.
— Угу, — резюмировал Хенкок, не отрываясь от своей писанины.
— Если мы вообще что-то получаем, это граничит с чудом, — продолжал распаляться Перселл. — Только идиот может думать, будто на Земле вдруг прониклись нашими заботами. Черта с два! Мы получаем заказанное всего-навсего потому, что надлежащим образом заполнили надлежащие бланки, которые попали к нужным шишкам и те снабдили их нужным количеством подписей и резолюций. Но и это ещё не все. Наши бумаги должны пройти по нужным каналам и в нужное время попасть к другим нужным шишкам.
— Угу, — снова отозвался Хенкок, с детства сохранивший привычку от усердия высовывать кончик языка.
Бланк, который он заполнял, не допускал помарок, и Хенкоку очень не хотелось ещё раз заполнять десятки граф.
— Ну что ты заладил: угу да угу? — взвился Перселл. — Тебе больше нечего сказать?
Хенкок вздохнул, отложил ручку и мокрым носовым платком обтер потный лоб.
— Слушай, а не лучше ли перестать разглагольствовать и заняться тем, за что нам платят? Твоя риторика все равно никуда нас не приведет.
— Хотел бы я знать, за что нам платят.
— Лично я считаю, что пилотам, списанным по состоянию здоровья, нужно искать работу где-нибудь в другом месте. Бумажная волокита — не для них.
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Как ты знаешь, мы с тобой торчим на Алипане — одной из планет активно заселяемой планетной системы В-417 — для координации потока доставляемых из космоса грузов, — занудно, точно прирожденный бюрократ, начал объяснять Хенкок. — Помимо этого, мы занимаемся сбором заявок и определяем их приоритетность.
— Приоритетность? — вскричал Перселл. Он схватил со стола один из бланков и помахал перед носом Хенкока. — Какой приоритетностью, по-твоему, должен обладать заказ на двадцать четыре ящика джина?
— Потрудись взглянуть, и сам увидишь, — невозмутимо ответил Хенкок. — Импорт класса В. Я сам ставил печать, а ты, между прочим, подписал. Или скажешь, что это не твоя подпись?
— Должно быть, у меня случился приступ временной слепоты. Ну кто сказал, что джин важнее, допустим, кислородных баллонов высокого давления?
— Летрен, — Хенкок нахмурился и принялся рассматривать ручку, словно видел ее впервые. — Если хочешь знать, я тоже не в восторге от этого заказа. Противозаконный трюк — вот что это такое. Но Летрен здесь старший. Когда ты был пилотом, ты бы просто скорчил ему рожу, хлопнул дверью и ушёл. Только ты теперь не пилот, а одна из бумажных крыс. И пора бы тебе усвоить: начальство очень не любит дотошных подчиненных. К тому же у нашего начальства есть своё начальство и так далее. Начальству свойственно стареть и умирать от ожирения и тупости, после чего начинаются перемещения. Пройдет каких-нибудь пять или пятнадцать лет — и Летрен доберется до самого верха. Я буду двигаться за ним по пятам, и мне совсем не хочется, чтобы он обернулся и въехал мне по зубам.
— Боишься, как бы он не припомнил тебе проваленный заказ на джин? Неужели Летрен настолько злопамятен?
— Меня это не волнует. Он получит свой заказ, так что ему будет не к чему придраться.
— Ну и мир! — проворчал Перселл, сердито глядя в окно на зеленоватый свет здешнего солнца. Свет этот почему-то вызывал в нем легкую тошноту. — Как ты думаешь, кто медленно, но уверенно завоевывает космос? Кто раздвигает границы обитаемой Вселенной? Раньше я лишь догадывался, а теперь убежден: кучка отчаянных ребят. Они носятся на своих кораблях-разведчиках, открывают новые миры. И все это — не благодаря помощи Земли, а вопреки нескончаемым инструкциям и предписаниям. Мы опутываем каждый их шаг кучей ненужных требований. Это просто чудо, что они ещё чего-то добиваются.
— Послушать тебя — так можно вообще обойтись без нашей службы, — вступился за космических чиновников Хенкок. — Не всем бороздить межзвездные просторы. Кому-то приходится заниматься и писаниной.
— Если бы в ней был хоть какой-то толк.
— По крайней мере, эта писанина дает нам работу.
— Не было бы ее, мы нашли бы себе что-то другое. Таких бумажных крыс здесь уже около двух тысяч. Сидят, протирают штаны и загружают друг друга работой. Не успеешь оглянуться, как их уже будет пять тысяч, потом десять.
— А я жду не дождусь этого времени, — заулыбался Хенкок. — Нас наверняка повысят. Сам понимаешь: чем больше у нас подчиненных, тем легче нам жить.
— Скорее всего, так оно и будет. Не скажу, что я приму это со спокойной совестью, но иного выхода у меня не останется. Как говорят, слаб человек. Лучшее определение для пилота, списанного по здоровью.
Перселл хмуро оглядел свой стол.
— Я ещё не настолько стар и циничен, чтобы принимать общие правила игры и впустую тратить время. Есть моменты, когда я ощущаю в себе силы погромче хлопнуть дверью и уйти. И сейчас — один из таких моментов.
Хенкок схватил ручку, потом снова положил ее на бумаги и со вздохом спросил:
— Что ещё разгневало твой реформаторский дух?
— Есть тут один парень. Он насекомщик.
— Энтомолог, — поправил Хенкок.
— Мне предпочтительнее называть его насекомщиком. Думаю, ты не откажешь мне в таком праве? — раздраженно спросил Перселл. — Так вот, этому насекомщику понадобился излучатель, работающий на кобальте-60. Вся игрушка с необходимыми причиндалами весит триста восемьдесят фунтов.
— И зачем?
— Чтобы очистить территорию Большого Леса от каких-то мух. Они разносят заразу.
— Как он намерен воевать с мухами?
— Я читал его заявку. В разделе D7, в графе «Обоснование заказа» он написал, что кобальт-60 эффективно стерилизует мух-самцов. Более того, самки, полюбезничав с такими самцами, тоже теряют способность к воспроизводству. Постепенно весь этот вид исчезает с лица планеты. Несколько веков назад на Земле почти таким же способом избавились от мухи цеце, мушки-синюшки и прочей летучей нечисти. Этот насекомщик утверждает, что уничтожение здешних мух решит сразу три задачи.
Во-первых, перестанут болеть и гибнуть люди. Во-вторых, весь Большой Лес станет пригодным для жизни, а значит — и для хозяйственной деятельности. Это третья задача. Вполне естественно, что он запросил высшую приоритетность.
— Что ж, вполне разумно, — согласился Хенкок. — И ты любезно дал его заказу высшую приоритетность. Да?
— Естественно. Импорт класса А, — ответил Перселл. — Я обрадовался, что смогу хоть кому-то помочь, а не просто ерзать задом по стулу.
— Тогда в чем дело?
Перселл швырнул бланк ему на стол.
— Какой-то четырехглазый идиот с бисерными мозгами перекинул заказ в класс L. Это значит, что насекомщик получит свою мухобойку лет через семь, не раньше.
— Я здесь ни при чем, — торопливо возразил Хенкок, разглядывая бланк. — Теперь вспоминаю: я получил этот заказ где-то четыре месяца назад и направил Ромму на согласование.
— Зачем?
— Потому что за лесное хозяйство отвечает он.
— О священная корова! — воскликнул Перселл. — Какое отношение имеют мухи к лесному хозяйству?
— За территорию Большого Леса отвечает отдел Ромма. Все, что так или иначе связано с Большим Лесом, должно направляться к нему.
— И он, даже не почесав свою безмозглую башку, поменял класс срочности на L. Уверен, он даже не вчитался в обоснование.
— Мы не вправе подозревать другие отделы в недобросовестности, — менторским тоном напомнил Хенкок. — Возможно, есть вещи, позарез необходимые Ромму. Например, медикаменты.
— Ну как же! Ему же надо лечить несчастных, покусанных теми самыми мухами, — ехидно возразил Перселл. — Если бы исследователи космоса действовали нашими темпами, они бы до сих пор готовили фотокопии своих свидетельств о рождении, брачных свидетельств и иных бумажонок, без которых им разрешили бы ступить даже на Луну.
Он ещё раз пробежал глазами заказ и презрительно скривил губы.
— Джин Летрена меня просто добил. Я всегда ненавидел это пойло. Воняет дохлой собачиной. Но если он может обтяпать свой заказ на выпивку, почему бы нам не сделать то же самое с кобальтовым излучателем?
— Ты не можешь противостоять системе, — сказал осторожный Хенкок. — Во всяком случае, до тех пор, пока сам не окажешься наверху.
— С этого момента я начну ей противостоять, — объявил Перселл.
Он извлек чистый бланк и начал заполнять графы.
— Я оформляю высокоприоритетный заказ на кобальтовую мухобойку для Немо.
— Немо? — Вид у Хенкока был довольно отупелый. — Что ещё за Немо?
Перселл равнодушно махнул в сторону неба за окном.
— Одна из недавно открытых планет.
Шумно отодвинув стул, Хенкок бросился к окну и долго всматривался в зеленоватые небеса. Небеса были пусты. Хенкок, пыхтя, протопал назад, снова вытер лоб и взялся за трубку местного телефона.
— Положи трубку! — потребовал Перселл.
Хенкок уронил трубку, будто она успела раскалиться докрасна, и заныл:
— Все новые планеты обязательно должны проходить через отдел Коллистера. Странно, что их никто не поставил в известность. Я не хочу узнавать об этом из сплетен в обеденный перерыв. Вся официальная информация должна распространяться в письменном виде и доходить до каждого, кого она касается.
— Коллистер и его стадо ничего не знают о Немо.
— Как такое вообще возможно?
— Очень просто. Планету Немо я только что выдумал, — спокойно ответил Перселл.
— Ты ее выдумал?
— Представь себе.
Покончив с заполнением, Перселл пришлепнул бланк печатью, и в нужном месте появился жирный красный оттиск с буквами ПВК — приоритетность высшего класса. Затем он поставил ещё одну печать:
— Ты явно спятил, — буркнул Хенкок.
— Не больше, чем лиса из сказки, — ответил Перселл.
— На Земле не примут заказ для незарегистрированной планеты. Они обязательно потребуют официальное уведомление об открытии и такое же уведомление о координатах.
— Запрос — это уже уведомление, а координаты я приложил.
— Учти, на Земле их обязательно проверят, — предостерег Хенкок.
— У кого? У отдела, занимающегося Немо?
— Такого отдела нет, — сказал Хенкок.
— Золотые слова. Им придётся проверять через отдел Иегуди.
— Рано или поздно, но обман обязательно раскроется. И тогда жди беды на свою голову. Знай, Перселл, я категорически отказываюсь нести всякую ответственность за твои махинации. Разумеется, официально я ничего не знаю. Ты сам заварил эту кашу, и как ты будешь ее расхлебывать — меня не касается.
— Не волнуйся. Я рассчитываю завоевать доверие начальства за похвальное проявление инициативы. Главное, к тому времени насекомщик получит свою мухобойку и перехлопает всех мух.
Некоторое время Хенкок сидел, что-то бормоча себе под нос, затем вздрогнул и в ужасе обхватил голову.
— Слушай, если с Земли нам отправят триста восемьдесят фунтов научного оборудования, для джина попросту не останется места.
— Это больше всего греет мне душу.
— Летрен взбесится.
— Ну и пусть, — сказал Перселл. — Он считает себя большой шишкой. А по мне — так он просто куча дерьма.
— Перселл, я не желаю нести ответственность за твоё самоуправство.
— Не повторяйся. И крепко запомни, Хенкок: я только внешне выгляжу нормальным. На самом деле я куда безумнее! — угрожающим тоном прибавил Перселл.
На Земле заказ на кобальтовый излучатель попал на стол Бонхуффера, начальника отдела входящей корреспонденции (первичная сортировка). Бонхуффер был идеалом женских представлений о мужчине: высокий, мускулистый, смазливый и глупый. Занимаемое им положение он объяснял исключительно опережающим ростом числа подчиненных. Если за десять лет объем входящей корреспонденции возрос лишь на двенадцать процентов, штат подчиненных вырос на целых сто сорок. Такие цифры более или менее соответствовали законам, выведенным давным-давно профессором Сирилом Норткотом Паркинсоном.[28]
Бонхуффер с громадной неохотой взял в руки бланк. Это была единственная бумага на его столе. Всеми остальными многочисленными бумагами занимались, как и положено, рабы-подчиненные. К Бонхуфферу было позволено обращаться лишь в том случае, если в бумаге встречалась какая-то закавыка или случалось нечто из ряда вон выходящее.
Идеал женщин заранее знал, что в заявке скрыта административная ловушка и он должен продемонстрировать свою компетентность, обнаружив эту ловушку самостоятельно, не прибегая к посторонней помощи. Бонхуффер внимательно прочитал заявку четыре раза подряд. Заявка как заявка, никаких видимых несуразиц. Это рассердило Бонхуффера. Значит, надо вызвать подчиненного, подсунувшего ему «троянского коня». Пусть-ка выложит свои соображения.
Оставалось узнать, кого удостоить чести быть вызванным «на ковёр». Бонхуффер посмотрел на верхний левый угол бланка и увидел нацарапанные инициалы Ф. Й. Значить «конь» прискакал от Феодора Йока. Ничего удивительного. Йок был умным парнем и записным хвастуном. Он чем-то напоминал древнего злодея Распутина, если бы тот стригся под «ежик». На лице Йока всегда красовалась ухмылка адвоката, привыкшего выигрывать дела, не гнушаясь никакими средствами. Бонхуффер скорее предпочел бы умереть, чем обратиться к нему с каким-либо вопросом.
Это осложняло дело. Бонхуффер ещё четырежды перечитал заявку. Составлено гладко; даже такому проныре, как Йок, не подкопаться. И вдруг Бонхуффера осенило. Он нашёл способ выпутаться из ловушки. Заявку можно сплавить какому-нибудь энтузиасту, лучащемуся рвением. Он уже знал, кому именно.
Бонхуффер нажал кнопку интеркома.
— Пришлите ко мне Квейла, — распорядился он.
Квейл примчался в своем обычном состоянии готовности. Своим телосложением он походил на вечно голодного истрепанного кролика, и эту неказистость стремился компенсировать типично военным подобострастием. Он ел глазами начальство и вёл себя как образцовый сержант, который, даже разговаривая с офицером по телефону, всегда берет под козырек.
— Привет, Квейл, — с отеческой заботой произнёс Бонхуффер. — Знаете, я уже какое-то время с интересом слежу за вашими служебными успехами.
— Неужели, сэр? — зарделся и озарился улыбкой Квейл.
— Да, не удивляйтесь. Я внимательно наблюдаю за каждым сотрудником. Правда, вряд ли они это замечают. Хотите знать, что является настоящей проверкой компетентности руководителя? Умение снимать с себя часть груза ответственности и передавать ее тем, кто обязательно справится. Чтобы не ошибиться, руководитель должен знать и понимать особенности характера своих подчиненных. Естественно, одни сотрудники опытнее и усерднее других. Вы улавливаете нить моих рассуждений, Квейл?
— Да, сэр, — доложил Квейл, ещё более озаряясь улыбкой.
— Йок счел эту заявку заслуживающей моего внимания, — сказал Бонхуффер, подавая ему бланк. — Я хотел было передать ее для дальнейшей обработки и исполнения, когда мне пришла в голову мысль. Сумеете ли вы разглядеть скрытый в заявке вопрос? Будет ли он для вас столь же очевиден, как и для нас с Иоком? И конечно же, меня интересует, сумеете ли вы быстро решить дальнейшую судьбу заявки.
Лучезарное сияние на лице Квейла мгновенно погасло, а сам он стал похож на затравленную крысу. Он несколько раз молча перечитал заявку.
— Я не нахожу здесь никаких ошибок, сэр, — наконец робко произнёс Квейл. — Единственное, меня несколько озадачила планета назначения — Немо. В списке планет она отсутствует.
— Отлично, Квейл, просто замечательно, — похвалил Бонхуффер. — И как, по-вашему, следует поступить?
— Видите ли, сэр, — продолжал осмелевший, но все равно ещё ощущавший дрожь в коленках Квейл, — поскольку заявка поступила с Алипана, наличествующего в нашем списке, ее можно считать имеющей законную силу. По крайней мере, в тех пределах, которые затрагивают нас. Поэтому я направил бы эту заявку в научный отдел для подтверждения содержащихся в ней обоснований и проверки правильности спецификации.
— Замечательно, Квейл. Могу сказать, что в своих ожиданиях относительно вас я не ошибся.
— Благодарю вас, сэр.
— Я твёрдо убежден: заслуженная похвала всегда своевременна, — сказал Бонхуффер, всеми силами пытаясь изобразить искреннюю улыбку, — Поскольку заявка у вас в руках, действуйте. Хотя сюда ее принес Йок, мне предпочтительнее передать это задание вам.
— Благодарю вас, сэр, — повторил Квейл, вновь озаряясь и предвкушая грядущую славу.
После этого он быстро покинул кабинет.
Бонхуффер откинулся на спинку стула и удовлетворенно окинул взглядом пустой стол.
В надлежащее время (то есть примерно через три недели) научный отдел клятвенно подтвердил в письменной форме, что такое устройство, как излучатель, работающий на кобальте-60, действительно существует. Более того, он сводит на нет все сексуальные усилия мух-самцов. Получив это несколько фривольное заключение, Квейл прицепил его к бланку заказа и передал в отдел закупок для безотлагательного исполнения.
Он был полностью уверен, что поступает правильно, хотя загадочная планета Немо и отсутствовала в официальном списке планет-заказчиков. Не кто иной, как сам Бонхуффер благословил его на принятие необходимых мер. Научный отдел подтвердил обоснованность заказа, и теперь ничто не должно было мешать его выполнению. Квейл был надежно прикрыт и с фронта, и с тыла и находился сейчас в состоянии неуязвимости, весьма вожделенном для любого служащего.
Бланк вместе с заключением научного отдела перекочевал к некоему Стенайленду — вспыльчивому и раздражительному типу, которого все считали детенышем собачьей матери, а иначе — сукиным сыном. Стенайленд стал читать бумаги и по мере чтения ворчал все громче и недовольнее. Ему опять подсунули загадку. Теоретически отдел закупок знал, где раздобыть что угодно: от жареного арахиса до синтетических гормонов. Для этого в отделе имелась обширнейшая и подробнейшая справочная библиотека. Однако чтобы узнать содержимое информационных дебрей за пределами пятой буквы алфавита, понадобилась бы хорошо оснащенная экспедиция. Библиотека использовалась исключительно для показухи. Если в отдел закупок случайно забредала какая-нибудь шишка из высшего эшелона, там, среди уходящих вдаль стеллажей, ей наглядно и убедительно демонстрировали усердие сотрудников отдела, не жалеющих сил и привыкших к сверхурочной работе. Вообще же, если требовалось что-то пересидеть или просто отдохнуть, лучшего места, чем верхняя ступенька библиотечной стремянки, не существовало.
Вместо долгих поисков среди растянувшихся на добрую милю книг было куда легче и проще позвонить в нужное место и спросить там. К тому же потом всегда можно было сказать, что работаешь в обществе редкостных придурков, которым толком ничего нельзя поручить. Поэтому Стенайленд решил действовать в своей излюбленной манере. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, запихнул бумаги в карман, встал, маловразумительно уведомил коллег о необходимости навестить туалет и вышел.
Выскользнув с рабочего места, Стенайленд миновал три коридора, добрался до места, где находились телефонные кабины (потрясающе удобно, когда нужно поговорить без чужих ушей), вошёл в одну из них, набрал номер научного отдела и попросил позвать Уильямса. Ему вовсе не хотелось разговаривать с этим повернутым, которого с рождения следовало бы держать в палате для буйно помешанных. Стенайленд морщился, ожидая, пока тот подойдет к телефону. Наконец трубку взяли.
— Говорит Стенайленд из отдела закупок.
— Как поживает твоя желчь? Течет бурным потоком? — приветствовал его Уильямс.
Оба занимали равное положение, посему Стенайленд, пропустив очередную гадость мимо ушей, спросил:
— Это ты выдал заключение за номером D 2794018 на кобальтовый излучатель? Заявка с Алипана.
— Не тарахти так быстро, — потребовал Уильямс. — Ещё раз назови мне номер, тогда я пороюсь в копиях.
Стенайленд повторил номер и стал ждать. Так прошло десять минут. Стенайленд не сомневался: Уильямс давным-давно разыскал копию и теперь просто тянул время, чтобы поиздеваться над ним. Что ж, придётся проглотить и запомнить на будущее. Наконец этот пожизненный кандидат в психушку соизволил взять трубку.
— Никак ты ещё ждешь? — с притворным удивлением спросил Уильямс. — Должно быть, у вас в отделе тишь да гладь.
— Если мы бы были скопищем завзятых бездельников, как в других отделах, нам не понадобилось бы усложнять себе жизнь консультациями, — закричал в трубку Стенайленд. — К сожалению, нам часто бывает не у кого спросить, и мы вынуждены тратить уйму ценного времени на выкапывание и выуживание информации.
— A-а, вот оно что, — злорадно-торжествующим тоном произнёс Уильямс. — Вы не знаете, где в ваших книжных джунглях водится излучатель.
— Дело не в том, знаем мы или не знаем, — раздраженно бросил в ответ Стенайленд. — Львиная доля времени уходит на поиски по разделам. Если я начну искать на букву К, подразумевая «кобальт», нужной мне информации там не окажется. Попробую искать на И — «излучатель», ее не будет и там. Полезу в Ш — вдруг какому-нибудь умнику взбрендилось посчитать главным слово «шестьдесят». Пусто! Я целую неделю с утра до ночи проторчу в библиотеке и наконец случайно обнаружу, что нужно было искать на букву Г. Его правильное техническое название, видите ли, — «гиперчушь собачья»! Насколько бы легче было жить, если бы вы, умствующие яйцеголовые, взяли за правило называть вещи простыми и ясными именами и не менять их каждый год.
— Сгораю со стыда, — резюмировал Уильяме.
— И это ещё не все, — продолжал Стенайленд, довольный, что есть куда выплеснуть злость. — Так называемая свежая информация поступает в нашу библиотеку, устарев в среднем на семь лет. А почему? Да потому что ваша шайка привыкла захапывать ее себе и держать, пока не начнет гнить.
— Мы ведь тоже должны быть в курсе новейших разработок, — возразил Уильямс. — Научный отдел не может себе позволить тащиться в хвосте научного прогресса.
— Вот и отлично, — обрадовался Стенайленд, считая, что загнал противника в угол. — Мне совершенно наплевать, кто делал примитивные излучатели в давние времена, когда телевидение ещё было плоскостным. Я хочу знать, кто делает их
— Ты, никак, мне угрожаешь, отечный ты бочонок? — спросил Уильямс.
— Я не хочу приближаться к Абельсону даже с десятифутовой палкой, — вновь закричал Стенайленд. — Сам знаешь, что он за фрукт.
— Ещё бы не знать, — вздохнул сдавшийся Уильямс. — Не вешай трубку, я сейчас.
«Сейчас» заняло двенадцать минут, после чего Уильямс продиктовал Стенайленду небольшой список имен и адресов.
Вернувшись на своё рабочее место, Стенайленд аккуратно переписал полученные от Уильямса данные, приложил листок к злополучной заявке и подозвал к себе одного из подчиненных.
Достаточно громко, чтобы слышали все, он сказал:
— Как хорошо, что эта заявка попала ко мне. К счастью, я знаю всех производителей этого редкого оборудования. Возьмите список и постарайтесь оперативно составить предварительную смету расходов. Как только она будет готова, принесете ее мне.
Сплавив работу, Стенайленд не без удовольствия посмотрел на каменные лица сотрудников. Он прекрасно знал, что втайне все они его ненавидят. Ну и пусть. Зато он наглядно показал им, кто умеет работать больше и эффективнее, нежели другие, и кто по-настоящему заслуживает повышения.
Из всех перечисленных в списке компаний Атомный концерн Формана продавал излучатели дешевле остальных и гарантировал скорейшие сроки поставки. Через месяц было решено остановиться именно на этом концерне, и у него запросили копию документов, подтверждающих его полномочия на производство излучателей. Копия была отправлена незамедлительно. Ещё через три дня у концерна потребовали письменное и нотариально заверенное уведомление о том, что не менее десяти процентов от общего числа персонала концерна составляют астронавты, списанные по состоянию здоровья. Концерн отправил и это уведомление. Затем двое агентов разведки посетили штаб-квартиру концерна и лично удостоверились, что развевающийся на мачте флаг является флагом Земли и изготовлен целиком из земных материалов.
Тем временем сотрудник отдела финансов, занимающийся расследованиями, тщательно проверил материалы, имеющиеся в отделе фирм и компаний (регистрационная статистика). Ему помогали двое служащих этого отдела, считавшегося настоящей гаванью безделья. Все трое убедились, что ни один доллар акций Атомного концерна Формана не находился в собственности и не контролировался представителем какой-либо иностранной державы, будь то лично или через доверенных лиц. Несмотря на то что такое понятие, как иностранная держава, давно перестало существовать, правила требовали тщательной проверки.
К бланку заявки на кобальтовый излучатель добавились следующие документы:
Двенадцатый пункт представлял собой давнюю и совершенную безнадежную попытку борьбы с системой. В незапамятные времена кто-то совершил непростительную ошибку, приняв в штат сотрудника, связанного с Институтом синергистической статистики при Колумбийском университете. Страдая заблуждением, будто кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая, новичок разработал свою систему, подробно отображавшую официальные полномочия фирм и концернов. Этот идеалист по своей наивности полагал, что благодаря его детищу полностью отпадет потребность в тринадцатом, четырнадцатом и пятнадцатом пунктах.
Предательский замысел одним ударом ликвидировать три отдела сразу же раскусили. Упомянутые отделы никто и пальцем не тронул. Мало того, появился новый отдел, специализирующийся исключительно на двенадцатом пункте. А реформатора, только добавившего всем работы, поспешно спровадили на одну из захолустных планет в созвездии Волопаса.
Стенайленд присовокупил к этому бумажному букету шестнадцатый пункт — докладную записку начальнику отдела закупок Тейлору, где сообщал, что прилагаемыми документами исчерпывается весь круг вопросов, связанных с излучателем. Иными словами — заказ с Алипана отныне становился головной болью Тейлора и других подчиненных. Тейлор, который тоже не вчера родился, по-своему отреагировал на столь возмутительную спешку. Он взял распухшую заявку, крупной «бульдожьей» скрепкой пришпилил к ней свою докладную записку и отфутболил всю кипу Стенайленду.
В записке говорилось: «Вы прекрасно знаете (или во всяком случае должны знать), что подобные заявки по своей сложности превышают возможности отдела проверок оборудования. Поэтому необходимо приложить заключение Бюро стандартов о параметрах данного излучателя и степени безопасности».
Взбешенный Стенайленд выскочил в коридор и долгое время бродил по зданию, пока более или менее не успокоился. Он крупно недолюбливал Тейлора. Тот был начальником всего отдела и имел полное право на этот трюк. Тейлор заставлял других вставать на уши просто так, ради собственного садистского наслаждения. Свободное время этот мучитель посвящал скрещиванию мышей разных пород. Глаза-бусинки и подрагивающие усы придавали самому Тейлору сходство с его любимыми грызунами.
Когда злость улеглась до терпимого состояния, Стенайленд вернулся в офис, нашёл очередную жертву среди подчиненных и перекинул ей разбухшую заявку с припиской: «Поддается ли это проверке?»
Через десять дней бумаги вернулись с ответом: «Технические параметры соответствуют заявленным. Проверить функциональное использование не представляется возможным. Для проведения подобной проверки нам необходимо располагать ее предметом, а именно — мухами с планеты Немо. Обратитесь в отдел импорта, группа паразитарного контроля».
Стенайленду не оставалось иного, как позвонить Чейзу, нежившемуся на солнышке возле окна. Чейз, недовольный тем, что его оторвали от солнечных ванн, довольно грубо ответил:
— Импорт запрещен.
— Вы можете дать официальное заключение? — спросил Стенайленд.
— Разумеется, — буркнул Чейз. — Существует Положение о бактериологической защите, том третий — «Чужеродные насекомые». Там есть подраздел четырнадцать, озаглавленный «Явные или предполагаемые переносчики заболеваний». Могу процитировать…
— Не трудитесь, — тут же перебил его Стенайленд. — Заключение все равно необходимо мне в письменной форме.
— Пожалуйста. Назовите мне ещё раз исходящие номера, и я пришлю вам документальное подтверждение запрета.
— Не представляю, как отдел проверок будет выкручиваться из этой ситуации.
— Не берите на себя чужие заботы, — посоветовал Чейз. — Вы же не зеленый юнец.
Вопрос решился сравнительно быстро — в течение трех недель, что было вполне нормальным сроком. Стенайленд получил оформленное по всем правилам, снабженное всеми необходимыми подписями и печатями официальное заключение Чейза. Заявка с Алипана ещё потолстела. Но радоваться было преждевременно. Стенайленду предстояло решить очень серьезный вопрос: нужны или не нужны проверки самого излучателя и соответствуют ли они существующим правилам и положениям. Любой ответ влек за собой необходимость принятия решения. Самое скверное, что решение мог принять только единственный человек, наделенный полномочиями.
Да, снова все упиралось в Тейлора.
Проконсультироваться с Тейлором? От одной мысли об этом Стенайленду делалось худо. Ему не хотелось сознаваться даже себе, что у него не хватает смелости и выдержки разговаривать с этим любителем мышиного скрещивания. Однако альтернатива была ещё хуже. Если Стенайленд прыгнет через голову и обратится к вышестоящему начальству, его все равно ткнут носом и отправят на консультацию к Тейлору. Думая об этом, Стенайленд уже не вздрагивал, а содрогался.
Два дня бумаги лежали на столе Стенайленда, а он все пытался придумать хоть какую-нибудь увертку. Бесполезно. Если улучить момент, когда Тейлора не будет в кабинете, подкинуть ему всю кипу и самому заболеть, Тейлор услужливо вернет бумаги назад. Если попробовать перекинуть заявку дальше по инстанции, ее также вернут со злорадной ухмылкой и запиской, объясняющей причину возврата. Куда ни кинь, а идти к Тейлору все равно придётся. И бояться ему нечего, кроме самого страха.
Наконец, набравшись мужества, Стенайленд отправился в офис Тейлора вместе с заявкой и обратил внимание последнего на прибавившиеся два пункта.
— Как видите, сэр, адекватная проверка невозможна из-за ограничений на импорт.
— Да, мой дорогой Стенайленд, — с раздражающей учтивостью согласился Тейлор. — Я так и знал, что возникнут трудности.
Стенайленд промолчал.
— Меня лишь несколько удивляет, что вы этого не предвидели, — кольнул его Тейлор.
— Помимо этой заявки, сэр, у меня немало другой работы. И потом, просто невозможно все предвидеть.
— Меня более впечатляет результативность действий, чем оправдания, — приторно-сладким голосом произнёс Тейлор. — Если хотите знать мое мнение, проверкой результативности сотрудника является его умение разрешить потенциально противоречивую ситуацию. Понимаете? Добиться, чтобы любой запрашиваемый отдел документально подтвердил все, что они сделали по вашему запросу. Иными словами, пока внутри нашего отдела не допущено очевидных ошибок, вас не должны заботить возможные ошибки других отделов. Вам понятны мои слова, дорогой Стенайленд?
— Да, сэр, — с ложным смирением ответил Стенайленд.
— Отлично!
Тейлор откинулся на спинку стула, засунул большие пальцы рук в проймы и поглядел на Стенайленда, как на пятнистую мышь.
— Полагаю, вы принесли мне готовые документы на подпись.
Стенайленд покраснел и проглотил комок слюны.
— Нет, сэр.
— А в чем дело?
— Я подумал, сэр, что вначале должен узнать ваше мнение по поводу того, следует ли производить проверку устройства на безопасность.
— Мое мнение? — Тейлор с деланным удивлением вскинул брови. — Вы никак выжили из ума? Я не принимаю решения за другие отделы. Уж это-то, надеюсь, вам известно?
— Да, сэр, но…
— Всякий, кто обладает моральной силой смотреть фактам в лицо, — перебил его Тейлор, постукивая по бумагам длинным и тонким указательным пальцем, — способен увидеть следующее. Перед нами — письменное заключение соответствующего отдела, в котором говорится, что данное устройство может пройти проверку. Это все, что нам требуется. Каким образом оно будет проходить проверку и зачем вообще она нужна — подобные сантименты нас ни в малейшей степени не волнуют. Нам по горло хватает ответственности за свою работу, чтобы ещё навешивать на себя чужие хлопоты.
— Да, сэр, — согласился Стенайленд, не желая затевать спор.
— История с этим заказом и так уже безумно затянулась, — продолжал Тейлор. — Заявка поступила к нам почти год назад. Безобразие!
— Уверяю вас, сэр, что это не моя…
— Прекратите оправдываться! Я хочу сообразить, как исправить положение.
— Вы хотите, сэр, чтобы я немедленно оформил документацию на закупку излучателя?
— Что это вас кидает в крайности? Сходите за ордерной книжкой, оставьте у моей секретарши и скажите ей, что с этим чертовым излучателем я буду разбираться сам.
— Благодарю вас, сэр, за советы и поддержку.
Стенайленд уходил со смешанным чувством раздражения и облегчения.
Разыскав ордерную книжку, он ещё раз прогулялся по коридорам и принес ее секретарше Тейлора. Лицо этой дамы было отполированным, словно скорлупа лесного ореха, и лишенным всякой мимики. Она никогда не упускала случая поразиться неосведомленности Стенайленда по части азбучных истин. Секретаршу звали Хейзл, и Стенайленд не раз мысленно задавался вопросом: какому значению этого слова отвечает ее имя.[29]
Стараниями Тейлора дело сдвинулось с мертвой точки. Атомный концерн Формана получил заказ на поставку кобальтового излучателя. Предварительно этот заказ был проверен, перепроверен, одобрен и снабжен такими же проверенными и перепроверенными сметами. Концерну оставалось лишь изготовить и доставить излучатель. Затем отдел проверок должен был проверить устройство и передать его отделу доставки (внешние отправления), чтобы тот санкционировал отправку излучателя на Алипан. Последней инстанцией быт экспедиционный отдел (космические маршруты), осуществляющий погрузку на космический корабль нужного направления.
Но это — в общих чертах. На самом деле заявке предстояло пройти ещё не менее десятка отделов и распухнуть до размеров внушительной картонной коробки. Странствия между отделами длились битых два года, после чего внушительную кипу бумаг с большой неохотой списали в архив. Главное, что все эти отделы уже не имели прямого отношения к заявке. Они могли копаться в ней днями, неделями и месяцами, а концерн Формана вовсю трудился над излучателем. Если бы какой-нибудь высокопоставленной алипановской шишке вздумалось послать на Землю сердитый запрос, можно было ответить коротко и ясно: заявка находится в стадии реализации.
Душа Стенайленда успокоилась и вернулась в прежнее состояние желчной умиротворенности. Он был доволен, что вывернулся из заковыристого положения ценой всего лишь нескольких «фи» со стороны Тейлора (говоря более откровенно и грубо — не дав этому мышелюбу особо сильно развоняться). Эти неприятные мгновения своей жизни Стенайленд компенсировал тем, что не уставал твердить сослуживцам о своей компетентности. Ещё бы, он не спасовал перед заявкой на сложное оборудование и не зарылся на несколько недель в библиотеке. Вбив эту мысль в головы всех, кто трудился с ним рядом, Стенайленд погрузился в повседневную текучку и уже начал забывать про кобальтовый излучатель. Однако он слишком рано успокоился.
Где-то через полтора месяца в офисе Стенайленда раздался телефонный звонок.
— Говорит Кейт из инспекционного отдела.
— Слушаю, — ответил Стенайленд, ощутив смутную тревогу.
Кейта он ни разу не видел и вообще не знал, что это за птица.
— Возникла одна трудность, — причмокивая губами, сообщил Кейт. — Я натолкнулся на нее в экспедиционном отделе. Там меня направили в отдел доставки, а оттуда переадресовали в отдел закупок. Судя по документам, заказ был подписан Тейлором, но всеми формальностями занимались вы.
— Что случилось? — спросил Стенайленд, чувствуя быстро надвигающуюся беду.
— В декларации грузов космического корабля «Старфайр» числится излучатель, работающий на кобальте-60. Место назначения — Алипан. Он был изготовлен и поставлен Атомным концерном Формана по заказу вашего отдела за номером BZ12-L0127.
— И что же?
— Отдел проверок дал надлежащее заключение о степени безопасности данного устройства, — продолжал Кейт. — Вы знаете, что это означает?
Стенайленд не имел ни малейшего представления о том, что это могло означать, однако не собирался признаваться. Он обошел щекотливый вопрос и задал свой:
— А какое отношение все это имеет к нашему отделу?
— К какому-то отделу это непременно должно иметь самое прямое отношение, — ответил Кейт. — Не могут же все отделы подряд снять с себя ответственность за заказ.
Стенайленд так и не мог понять, куда клонит этот Кейт, и потому дипломатично сказал:
— Возможно, мне придётся поставить в известность Тейлора или даже Абельсона. Они непременно потребуют, чтобы я четко и ясно изложил содержание вашей претензии. Скажите, существуют ли причины, мешающие вам отправить ее в письменном виде?
— Да, — ответил Кейт. — У нас нет времени. Корабль отправляется сегодня вечером.
— Понимаю. Итак, что я должен передать Тейлору?
Кейт не распознал расставленной ловушки и простодушно сообщил:
— Кобальт-60, на котором работает излучатель, является радиоактивным элементом. Поскольку устройство поставляется в комплекте с кобальтом, излучатель автоматически попадает в категорию опасных грузов. «Старфайр» может принять такой груз на борт только в том случае, если у нас будет письменное заключение о безопасности излучателя для всех остальных грузов. Там обязательно должно быть написано, что излучатель надежно экранирован.
— Д-да, — промямлил Стенайленд, внезапно ощутив себя на самой верхней ступеньке шаткой приставной лестницы.
— Вообще-то первым делом следовало бы побеспокоиться именно об этом документе, — подлил масла в огонь Кейт, — Кто-то допустил непростительную ошибку. Разговаривая с вами, я держу в руках всю документацию по заявке на излучатель. Внушительная кипа, не менее трех дюймов толщиной. Я несколько раз просматривал каждую бумагу. Здесь есть все, что угодно, а этого заключения нет.
— Я не понимаю, почему заключение о радиационной безопасности излучателя должно быть предметом заботы нашего отдела? — рявкнул рассерженный Стенайленд.
— Отдел проверок утверждает, что их просили проверить лишь уровень излучения и что вас это вполне устроило, — парировал Кейт. — Их заключение у меня сейчас перед глазами. Там все в порядке.
— Это чистой воды ухищрение, — упирался Стенайленд. — По-моему, вы хотите переложить на меня свою работу. Связывайтесь с отделом проверок. Пусть забирают излучатель и проверяют его экранированность.
— Вы ошибаетесь, — отчеканил Кейт. — Я не собираюсь исправлять чужие ошибки. Это никогда не было и не будет моей работой. Повторяю: «Старфайр» отправляется сегодня, в десять часов вечера. Если не будет требуемого заключения, ваш излучатель никуда не полетит. Сами выясняйте, что к чему, и принимайте меры.
Произнеся последние слова, Кейт повесил трубку, тем самым прекратив дебаты.
Прежде чем вновь отправиться к Тейлору, Стенайленд ещё некоторое время посидел за столом, размышляя о несправедливости судьбы. Потом встал и, олицетворяя собой ходячее несчастье, двинулся по знакомому маршруту. Узнав, в чем дело, Тейлор принялся рассуждать вслух о некоторых работниках, которые почему-то начинают красить в комнате пол не от угла, а от двери, после чего сами оказываются в углу. После этих назиданий Тейлор схватился за телефон и десять минут пререкался с Юргенсеном из отдела проверок. Однако Юргенсен был опытным игроком и не позволил сделать себя крайним.
Сердито проехавшись взглядом по ожидавшему Стенайленду, Тейлор попытался было свалить вину на научный отдел. Кончилось тем, что ему пришлось выслушать витиеватые рассуждения Уильямса, напоминавшие кривую лепешку с дыркой посередине. Бормоча ругательства, Тейлор позвонил Кейту, который насмешливо-угрожающим тоном быстро повторил ему уже знакомое условие: либо заключение о безопасности излучателя, либо эта игрушка никуда не полетит.
Тейлор швырнул трубку, резко отодвинул от себя телефон и сказал:
— Ну и кашу же вы заварили, мой дорогой Стенайленд.
— Я? — переспросил не ожидавший такого вероломства Стенайленд.
— Да, вы.
Это было уже чересчур, и Стенайленд вскипел:
— Но кто запросил книгу заказов и взял дальнейшее оформление на себя? Вы!
— Я действовал в полной уверенности, что все рутинные вопросы уже разрешены с той компетентностью, какую я вправе ожидать от своих подчиненных. Увы, моя уверенность оказалась иллюзорной.
— Я едва ли могу, сэр, назвать ваши слова справедливыми, потому что…
— Да помолчите вы! — Тейлор манерно взглянул на часы, — До отлета «Старфайра» остается семь часов. За такое время ни отдел проверок, ни научный отдел не произведут на свет требуемый Кейтом документ. Создать эту бумагу самим — не в нашей власти. Но заключение о безопасности всё-таки должно откуда-то появиться. Вы ведь это понимаете не хуже меня, Стенайленд?
— Да, сэр.
— Поскольку вы несете прямую ответственность за эту грубую ошибку, вам отвечать и за ее исправление. А теперь идите и напрягите своё воображение, если таковое у вас есть. Когда ваш мозг высидит нечто стоящее, возвращайтесь ко мне.
— Но, сэр, я не могу подделать заключение.
— По-моему, я не предлагал вам заняться противозаконными делишками, — язвительно возразил Тейлор. — Решение, если здесь ещё можно говорить о решении, должно быть абсолютно законным и не вызывать подозрений у высшего начальства. Вот и займитесь поисками этого решения. И не особо тяните. Времени у нас в обрез.
Вернувшись к себе в офис, Стенайленд принялся гонять свои мозги так, что трещала черепная коробка. Результатом было нараставшее отчаяние. Он грыз ногти, перебирал все мыслимые и немыслимые варианты и каждый раз приходил к одному и тому же неутешительному выводу:
Дальнейшее сидение за столом было бесполезным. Стенайленд отправился туда, где помещались телефонные кабины, набрал номер научного отдела и попросил Уильямса.
— Уильямс, — елейным тоном начал он, — я находился у Тейлора, когда он час назад говорил с тобой. Мне очень не понравилась его манера.
— Мне тоже, — сказал Уильямс.
— Ты столько раз помогал нам. Без преувеличения, твоя помощь часто оказывалась просто неоценимой, — продолжал петь дифирамбы Стенайленд, — Даже если Тейлору на это наплевать, я хочу, чтобы ты знал мое мнение на этот счёт.
— Очень любезно с твоей стороны, — сказал Уильямс и злорадно усмехнулся. — Однако даже твоя лесть не заставит нас выдать столь вожделенный для тебя документ. У нас нет таких прав.
— Я и не пытаюсь подбить тебя на что-нибудь подобное, — заверил Стенайленд. — Об этом я даже не мечтаю.
— Тейлор попытался. Должно быть, он посчитал нас наивными детишками.
— Знаю. — Стенайленд впился в появившуюся зацепку. — Честно говоря, меня интересует, согласен ли ты помочь мне посадить Тейлора в лужу?
— Как?
— Подсказав мне обходные пути, не требующие этого чертовою заключения о радиационной безопасности.
— И почему это должно посадить Тейлора в лужу?
— Он думает, будто загнал меня в тупик и теперь размажет по стенке. Он уже давно мечтает об этом. Я хочу доказать ему обратное. Иногда не мешает преподать зарвавшимся шишкам парочку полезных уроков.
Стенайленд помолчал и заговорщически добавил:
— Например, Абельсону.
Услышав столь ненавистное для своих ушей имя, Уильямс туг же согласился.
— Идет. Я тебе кое-что подскажу.
— Что именно? — затаив дыхание, спросил Стенайленд.
— Формановский концерн — фирма с солидной репутацией. Никакая фирма такого калибра не станет выпускать излучатели без надлежащей экранировки. Возможно, семьдесят процентов веса излучателя как раз и падает на все эти защитные штучки-дрючки. Свяжись с концерном, и они дадут тебе письменное подтверждение.
— Уильямс, — пролепетал спасенный Стенайленд, — я этого никогда не забуду.
— Забудешь, — возразил Уильямс. — Но я не забуду.
Прямо из кабины Стенайленд позвонил в концерн Формана и подробно объяснил ситуацию. Там ответили быстро: в течение двух часов они подготовят письменное заключение о безопасности транспортировки излучателя и доставят его Кейту со специальным курьером. Стенайленд облегченно вздохнул. Иногда оперативность частного сектора промышленности почти равнялась оперативности бюрократии.
Несколько дней подряд Стенайленд втайне надеялся, что Тейлор позвонит ему, и предвкушал момент торжества. Однако желанный звонок так и не раздался. Стенайленд не знал, что Тейлор звонил Кейту и все узнал. Любитель мышиной генетики сразу сообразил, что Стенайленд чувствует себя победителем. Вызвать подчиненного, чтобы увидеть его ухмыляющуюся физиономию? Такое было просто немыслимо для руководителя ранга Тейлора. Нет, он вызовет Стенайленда тогда и только тогда, когда появится повод бросить этого удачливого сукина сына на растерзание крокодилам. И потому Стенайленд напрасно продолжал ждать звонка от Тейлора. Поначалу он испытывал нарастающее недовольство. Достигнув своего пика, оно сменилось таким же нарастающим равнодушием. Наконец Стенайленд и вовсе забыл об этом.
А время шло. Исполненная заявка на кобальтовый излучатель продолжала странствовать по отделам и набирать вес. К моменту ее появления в отделе документации, осуществлявшем окончательную проверку, заявка весила пять фунтов и густо изобиловала словами, цифрами, печатями, фамилиями и подписями.
Роясь во всех этих бумажных дебрях, один усердный работник отдела зацепился за странное слово «Немо». Он было насторожился, но усердие его было не столь велико, чтобы разгребать все дебри. И тогда работник сделал два успокоительных для себя вывода. Во-первых, кто-то допустил ошибку, а во-вторых (второй вывод был намного важнее первого), этот идиот не из их отдела. Сочтя свою миссию исполненной, усердный работник передал отяжелевшую заявку в отдел статистики.
Далеко от Земли, на планете Алипан, мелкая канцелярская крыса Хенкок держал в руках список грузов, прибывших с кораблем «Старфайр». Хенкок внимательно просматривал каждый пункт. Большую часть списка составляли заявки трех-, четырехлетней давности. Однако Хенкок отличался хорошей памятью, и когда среди доставленного оборудования он увидел кобальтовый излучатель, у него в мозгу тревожно зазвучали колокола громкого боя. Хенкок немедленно передал список Перселлу.
— Разбирайся-ка ты с этим сам.
— Я? В чем дело? У тебя что, руку свело писчей судорогой? Или что-то более серьезное?
— Корабль доставил дорогой подарок для несуществующей планеты. Вымышленные миры — это по твоей части.
— Волнуешься, да? — спросил Перселл.
— Мне-то что. Волноваться придётся тебе.
Просмотрев декларацию на грузы, Перселл нахмурился:
— Долго же они чесались. Конечно, стоит ли ломать себе шею из-за нужд какого-то там Алипана? Если бы пилоты-исследователи двигались такими шагами, Льюис с Кларк до сих пор гнали бы собачьи упряжки по Орегонской тропе.[30]
— Меня уже тошнит от разговоров о пилотах-исследователях, — заявил Хенкок.
— А где бы ты сам был без них?
— На Земле.
— И чем бы ты там занимался?
— Честно зарабатывал бы себе на жизнь, — ответил Хенкок.
— Полагаю, бумагомарательством, — сказал Перселл.
Хенкок сделал вид, что не слышал, и уткнулся в работу.
— Наконец-то наше право самим определять приоритетность перестает быть пустой формальностью, — продолжал Перселл, размахивая поступившей декларацией как флагом свободы. — Мы заявим, что наш насекомщик гораздо больше нуждается в излучателе, чем ловцы мух на Немо. И тогда кобальтовую мухобойку беспрекословно отдадут ему, поскольку все бумажки правильно составлены, подписаны и снабжены всеми мыслимыми печатями. Этим мы верно послужим человечеству.
— Убери-ка все эти «мы» и «наши», — велел Хенкок. — Я не имею ничего общего с твоей авантюрой.
Он опять сделал вид, будто занят работой.
— Говорил я тебе, что ты не сможешь лягнуть систему, — бросил он Перселлу через несколько минут.
— Я уже ее лягнул.
— Пока что нет, — убежденно произнёс Хенкок.
Не обращая на него внимания, Перселл составил соответствующую бумагу о приоритетности, подписал ее, пробежал глазами и поставил вторую подпись.
— Я подделал твою подпись. Ты не возражаешь?
— Возражаю! — рявкнул Хенкок.
— Не надо так кричать, я тебя прекрасно слышу.
Перселл с бесстыдным удовольствием взирал на дело своих рук.
— Поздно возражать. Бумага уже составлена. Чему быть, тому не миновать.
— Знай, Перселл: если твоя стряпня вызовет подозрения, я не стану тебя покрывать и расскажу, как ты подделал мою подпись.
— Отличная мысль, — похвалил Перселл. — Я и свою объявлю фальшивой.
— Ты не осмелишься этого сделать, — взвился Хенкок.
— Им понадобится не меньше десяти лет, чтобы выявить обман, но даже тогда у них не будет полного доказательства, — самоуверенно и с пафосом продолжал Перселл. — Я подкину им мысль о том, что, возможно, каждый документ, созданный на Алипане, и половина документов с Земли имеют поддельные подписи. Подчиненные расписывались за своих начальников, желая скрыть допущенные ошибки и избавить себя от нахлобучек. Возникнет такой хаос, что и десять тысяч проверяющих с ним не справятся.
— Ты просто выжил из ума, — констатировал Хенкок.
— Кстати, можешь составить мне компанию, — предложил Перселл.
Он взял декларацию и, держа лист на приличном расстоянии от Хенкока, сказал:
— Тут есть новости и по твою душу.
— Какие ещё там новости?
— Заказанный джин не прибыл.
Хенкок стал шумно глотать воздух, потом сказал:
— Это твоя вина.
— Чепуха! Я не отвечаю за отправку грузов с Земли.
— Но…
— Послушай, не ты ли мне все уши прожужжал, пытаясь убедить, что ни один местный отдел ни при каких обстоятельствах не отвечает за решения, принятые на Земле? Я прав?
— Прав, — согласился Хенкок с таким видом, будто это стоило ему потери коренного зуба.
— Вот и отлично. Тебе не о чем беспокоиться. Ты заказывал джин и можешь подтвердить это документально. Ты дал заказу высокую степень приоритетности, что также можешь подтвердить. У тебя и фронт и тыл надежно защищены. Все, что от тебя требуется, — это пойти к Летрену и сказать: «Мне очень жаль, но джин не прибыл». А когда он начнет рвать и метать, ты закатишь глаза к небу и произнесешь только одно слово: «Земля!» Проще не бывает. С этим справился бы даже говорящий пудель.
— Я жду не дождусь, чтобы увидеть, как ты станешь избавляться от планеты Немо, — язвительно бросил ему Хенкок.
— Заметь, никто и слова не сказал насчет Немо. Ни у кого это не вызвало ни малейшего любопытства. И потому я, Джеймс Уолтер Армитидж Перселл, тоже не собираюсь забивать себе голову планетой Немо.
— Подожди, придётся, — пообещал Хенкок.
Ждать Перселлу пришлось около трех месяцев. Как-то утром из стенного динамика интеркома раздался металлический голос секретарши:
— Мистера Перселла из отдела заявок и приоритетов просят подойти к одиннадцати часам в кабинет мистера Фогеля.
Хенкок взглянул на настольные часы, усмехнулся и сказал:
— У тебя осталось ровно тридцать семь минут.
— На что?
— На подготовку к смерти.
— Неужели?
— Под началом Фогеля работают девяносто два человека. Он управляет четырьмя отделами, включая группу координации поставок с Земли.
— И что тут страшного?
— У него есть странное хобби — держать под своим контролем все, что так или иначе связано с Землей. Если Фогель затребовал кого-то к себе, считай, что вызванному конец. Случаи документального доказательства собственной невиновности очень редки.
— А он, должно быть, приятный парень, — заключил невозмутимый Перселл.
— Фогель, если желаешь знать, начинал рекламщиком. Был обычным «бутербродом» и целыми днями топал по улицам, таская на себе щиты. Но он — прирожденный бюрократ. Нырнув в эту систему, он очень быстро стал продвигаться наверх. Он всегда шёл по головам своих подчиненных. И до сих пор идет. Не люблю я его, — сердито добавил Хенкок.
— Это чувствуется, — равнодушно ответил Перселл.
— Его почти никто не любит. Летрену становится плохо от одного его вида.
— Ну и что? Думаю, он тоже не в восторге от Летрена.
— Фогель любит только власть и стремится скакнуть как можно выше.
— Х-м-мм! — только и ответил Перселл.
Немного подумав, он куда-то вышел и отсутствовал минут двадцать. Вернувшись, он опять погрузился в размышления.
— Где ты был? — спросил Хенкок.
— В бухгалтерии.
— Поторопился получить жалованье, пока тебе его не урезали?
— Нет. Хотел ещё раз убедиться, что сто пять равны тысяче семьсот.
— Даже если эта бессмыслица что-то значит, она тебя не спасет.
Хенкок прекратил работать и не сводил глаз с часов. Без пяти одиннадцать он сказал:
— Иди. Надеюсь, что ты получишь заслуженную кару.
— Благодарю.
Открыв тумбу своего стола, Перселл извлек оттуда внушительный бумажный сверток. Засунув сверток под мышку, он направился на свидание с Фогелем.
Фогель был темноволосым, темноглазым и смуглокожим. Он равнодушно скользнул глазами по вошедшему.
— Садитесь, Перселл.
Перселлу сразу же бросились в глаза острые зубы Фогеля. Ни дать ни взять — волк, проглотивший бабушку Красной Шапочки и напяливший старухин чепец.
— Земля обратила мое внимание на заявку, поступившую к ним с планеты под названием Немо.
— Видите ли, сэр…
Фогель властно махнул рукой.
— Помолчите, Перселл, и дайте мне закончить. У вас ещё будет время высказаться.
Он опять блеснул волчьими зубами.
— Я и так потратил немало драгоценного времени на проверки. Прежде чем разговаривать с потенциальным виновником, я предпочитаю собрать все факты.
— Да, сэр, — сказал Перселл, с важным видом теребя сверток.
— Прежде всего я установил правильность запроса с Земли. К ним действительно поступала заявка, оформлением которой занимались вы. Далее я узнал, что предмет заявки — излучатель, работающий на радиоактивном кобальте, — был передан вами какому-то лицу на Алипане. И наконец, я обнаружил, что ни одной из открытых планет не было присвоено имя Немо. Такой планеты не существовало и не существует.
Фогель сложил руки, словно собирался молиться.
— Нетрудно представить, сколько бед наделала ваша заявка на Земле. А теперь, Перселл, я рассчитываю услышать ваше четкое и удовлетворительное объяснение.
— Думаю, сэр, вы его услышите, — заверил Фогеля улыбающийся Пемелл.
— Буду рад. Слушаю вас.
— Причину всех этих волнений следует искать не здесь, а на Земле. Кто-то из работников почему-то решил, что Немо — название планеты. Сделав ошибочное предположение, этот человек даже не удосужился навести необходимые справки. На самом деле Немо — это кодовое слово. В нашем отделе мы пользуемся такими словами для отличия условной приоритетности от безусловной.
— Условная приоритетность? — сдвинув брови и саркастически улыбнувшись, повторил Фогель. — Что за ерунда? Разве вы не понимаете, Перселл, что все заявки должны оцениваться строго по порядку их важности или срочности? Здесь не может быть места сомнениям. Как заявка может иметь
— Мне довольно трудно объяснить вам это, сэр, — сказал Перселл, не теряя самоуверенности.
— Я настаиваю на объяснении, — потребовал Фогель.
Посчитав, что он привел высокопоставленного собеседника в достаточное замешательство, Перселл начал объяснять.
— Поскольку доставка грузов космическими кораблями имеет жесткие ограничения, вопрос о степени приоритетности имеет особую важность. Бывает, что кто-то из руководителей старшего звена буквально приказывает нашему отделу назначить его заявке более высокую приоритетность, чем та заслуживает. Представляете, что будет, если мы подчинимся приказу? Приоритетность какой-то другой равнозначной заявки должна будет незаслуженно понизиться. Но мы — всего лишь исполнители. Мы не имеем права самовольно понижать степень приоритетности, установленную начальством. Следовательно, я вынужден дать такой заявке условно высокую степень приоритетности. Вы спросите, зачем? Просто я уверен: если не будет промежуточных вмешательств, на Земле обязательно поймут, что важнее и что отправлять в первую очередь.
Глаза Фогеля блеснули.
— Вы хотите сказать, что на Земле правильно поняли, какой груз отправить сюда в первую очередь?
— Думаю, что так, сэр.
— Иными словами, вы утверждаете, что ваш отдел страдает от необоснованного вмешательства в его работу?
— Я бы не осмелился употребить столь сильное выражение, — сказал Перселл.
Теперь он всем своим видом показывал, что не желает быть ябедой или, упаси боже, доносчиком.
— Перселл, мы должны добраться до сути этой проблемы. Сейчас не время упражняться в дипломатии. Назовите, какую заявку вам приказали отправить с высокой степенью приоритетности?
— Заявку на джин, сэр.
— Джин?
Лицо Фогеля исказилось ужасом и недоверием, однако их место тут же заняло выражение тщательно подавляемого торжества.
— Кто приказал вам оформить заявку на джин?
— Я предпочел бы умолчать об этом, сэр.
— Это был Летрен?
Перселл ничего не сказал, но изобразил на лице искреннюю скорбь по поводу заблудшей души Летрена.
Фогель замурлыкал, как довольный кот. Он потирал руки и вообще стал необычайно дружелюбным.
— Что ж, Перселл, если вы в чем-то и виноваты, то всего лишь в незначительной оплошности. Если для облегчения своей работы вам понадобились кодовые слова, нужно было через соответствующие каналы обязательно поставить в известность Землю. А иначе Земле поневоле придётся приноравливаться к вашему жаргону. Теперь, думаю, вы и сами видите, к какой путанице это может привести. Правда, Перселл?
— Да, сэр, — смиренно-благодарным тоном ответил Перселл.
— Однако в сложившейся ситуации было бы неразумным раскрывать Земле истинное значение слова «Немо». Тем самым мы бы признались, что наша система приоритетности может меняться по чьей-то прихоти. Надеюсь, вы понимаете мою точку зрения, Перселл.
— Разумеется, сэр.
— Поэтому я предлагаю информировать Землю, что появление слова «Немо» было вызвано служебной ошибкой, вызванной чрезмерной загрузкой сотрудников и недостаточным количеством персонала.
Фогель обнажил зубы.
— Это даст им пищу для размышления.
— Несомненно даст, сэр.
— Перселл, я хочу, чтобы впредь без моего ведома и одобрения вы не использовали никаких кодовых слов. Я же, со своей стороны, приму необходимые меры, чтобы прекратить дальнейшее вмешательство в работу вашего отдела.
— Благодарю вас, сэр.
Перселл встал и замер, демонстрируя нерешительность. Его руки продолжали теребить сверток.
— У вас что-нибудь ещё? — спросил Фогель.
— Да, сэр.
Перселл изобразил на лице сомнение, даже некоторую робость, потом выпалил разом:
— Я подумал, сэр, что, возможно, мне представился случай предложить вашему вниманию новый формуляр, который я сам разработал.
— Формуляр?
— Да, сэр.
Развернув лист, Перселл подал один конец Фогелю. Другой растянулся почти до самой стены.
— Это, сэр, сводный формуляр, где отражены место создания, назначение, детали, пути прохождения и завершающие этапы всех остальных бланков и формуляров. Это, так сказать, «формуляр формуляров».
— Вы это серьезно? — вскинул брови Фогель.
— С помощью сводного формуляра, — с воодушевлением продолжал Перселл, — можно будет пошагово проследить движение всех наших документов, выявить ошибки или противоречия и узнать, чья это вина. Если какой-то документ вдруг потеряется, сводный формуляр легко покажет, на каком этапе он исчез и кто его потерял.
Перселл сделал рассчитанную паузу и продолжал:
— Насколько я знаю, многие ошибки, возникающие при прохождении документов между отделами, просто скрываются от руководителей высшего звена. По моим подсчетам, внедрение сводного формуляра позволит нам ежегодно экономить около двадцати тысяч человеко-часов.
— Так много? — проявил сдержанный интерес Фогель.
— Правда, туг есть одна особенность. Чтобы сэкономить эти человеко-часы, нам понадобится принять на работу дополнительное число сотрудников. Поскольку их работа должна быть полностью координированной, они неизменно попадут под ваше управление, а это повысит уровень вашей ответственности.
Фогель что-то хмыкнул и встрепенулся.
— Фактически для уменьшения общего объема работы нам пришлось бы создать новый отдел. Я постарался всесторонне изучить этот вопрос и могу с уверенностью сказать, что тринадцати человек нам было бы вполне достаточно.
— Тринадцати? — переспросил Фогель, пересчитывая собственные пальцы.
Он разглядывал творение Перселла и даже не собирался скрывать своей радости.
— Перселл, мне думается, в вашей разработке что-то есть. Я даже уверен в этом.
— Благодарю вас, сэр. Я и не сомневался в том, что вы сразу заметите многообещающую структуру сводного формуляра. Могу я оставить его вам для рассмотрения?
— Обязательно, Перселл.
Фогель был близок к ликованию. Он то постукивал пальцами по развернутому листу, то поглаживал бумагу.
— Вы просто обязаны оставить мне вашу разработку.
Он взглянул на Перселла и лучезарно улыбнулся.
— Если это дело завертится, мне понадобится человек, способный возглавить новый отдел. Толковый человек, знающий свою работу и пользующийся моим полным доверием. Я не могу себе представить лучшей кандидатуры, чем вы, Перселл.
— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — с достоинством скромного труженика ответил Перселл.
Он направился к двери, но у порога обернулся. Глаза Перселла и Фогеля встретились. Оба без слов поняли друг друга.
Вернувшись к себе, Перселл плюхнулся на стул и произнёс:
— Когда два прорицателя встречаются на улице, они неизменно улыбаются друг другу.
— О чем ты болтаешь? — хмуро спросил Хенкок.
— Просто цитирую древнее изречение.
Перселл сцепил два пальца.
— Вот это мы с Фогелем.
— Нечего меня дурачить, — огрызнулся Хенкок. — Уши у тебя все ещё красные.
— Фогель меня любит, а я люблю Фогеля. Я нанёс удар прямо по его слабому месту.
— Разве ты не понимаешь, что у него нет слабых мест?
— Я всего-навсего обратил его внимание на одну простую вещь. Если число его подчиненных возрастет с девяносто двух до ста пяти, он из руководителя девятого класса автоматически станет руководителем восьмого класса. Это даст ему годовую прибавку в тысячу семьсот долларов плюс дополнительные привилегии, не говоря уже о более высокой пенсии.
— Какой смысл говорить Фогелю известные вещи? Он и сам все прекрасно знает.
— Ты прав. Я и не говорил. Я всего-навсего напомнил ему. В ответ он любезно напомнил мне, что мужественный пилот-исследователь, списанный по состоянию здоровья, лучше смотрится начальником отдела с двенадцатью подчиненными, чем рядовым исполнителем, сидящим в окружении других канцелярских крыс.
— Я не спрашиваю и не жду, что ты расскажешь мне, как он издевался над тобой, — сердито сказал Хенкок. — Только не надо прикрывать свой позор цветистой болтовней.
— Когда-нибудь, — усмехнулся Перселл, — ты, наверное, поймешь: с системой можно сражаться. С
— Если не можешь сказать ничего дельного, лучше заткнись, — ответил ему Хенкок.
Командор Круин неторопливо спускался по металлическому трапу, на последней ступеньке секунду помедлил и, горделиво приосанившись, шагнул вниз. Наконец под ногами твердь. Новая территория. Он первым из людей ступил на поверхность этой незнакомой планеты.
Огромный, могучего сложения, в полном парадном одеянии, стоял он возле флагманского корабля, озаренный лучами чужого солнца. Серовато-зеленый, идеального покроя мундир — без единой морщинки. На груди сверкают усыпанные бриллиантами ордена. Сапоги начищены до зеркального блеска, как ни разу ещё с момента старта на родной планете. Круин чуть переступил с ноги на ногу, и золотые колокольчики на каблуках — знаки различия — тоненько зазвенели. Из-под козырька тяжелого, затейливо украшенного шлема самодовольно смотрели холодные глаза.
Тотчас же вслед за ним из отсека, откуда он только что вышел, раскачиваясь, спустился микрофон. Круин поймал его своей левой ручищей, отрешенный взгляд устремился вдаль, точно ему были открыты видения далекого прошлого и ещё более отдаленного будущего. Великий момент в истории Гульда.
— Во имя моей планеты, во имя моего великого народа, — торжественно, официальным тоном начал он, — объявляю эту территорию владением Гульда. — И четко, резко, как автомат, отдал честь.
И сейчас же двадцать два древка с черно-красно-золотыми полотнищами — цветами Гульда — высунулись одновременно из носовых иллюминаторов черных длинных ракет. Внутри каждого корабля семьдесят человек команды вытянулись по стойке смирно и, отдав честь, дружно грянули гимн Гульда: «О святая отчизна Гульд».
Когда гимн был пропет, Круин опять отдал честь. Полторы тысячи рук взметнулись вверх в ответном салюте. Круин поднялся по лестнице во внутреннее помещение флагмана. Вымпелы были тотчас же убраны, люки задраены. Двадцать два корабля чужеземных захватчиков стояли в военном строю на равном расстоянии один от другого, носы выравнены строго по воображаемой прямой.
Над невысоким холмом к востоку от долины вырос столб огня и густого дыма. Горело то, что осталось от двадцать третьего корабля — восьмая катастрофа за три года космического полета от Гульда на эту незнакомую планету. В момент старта их было тридцать. Цели достигли двадцать два.
Войдя в рубку, командор Круин опустился в кресло перед своим столиком, снял с головы тяжелый шлем и поправил орден, скромно спрятавшийся за соседа.
— Этап четвертый, — с удовлетворением проговорил он. Первый помощник Джусик почтительно кивнул и протянул командору тоненькую книжку. Раскрыв ее, Круин стал негромко читать:
— Этап первый: выяснить, годятся ли природные условия планеты для наших форм жизни. — Потерев могучий подбородок, Круин ответил себе: — Выяснили, годятся.
— Да, сэр. Ваша первая большая победа.
— Благодарю, Джусик. — Крупное лицо командора скривила жесткая улыбка: — Этап второй: держаться в тени, отбрасываемой планетой, на расстоянии не менее одного ее диаметра, пока самолеты-разведчики исследуют поверхность на предмет существования более высоких форм жизни. Третий этап: выбрать место посадки вдали от крупных городов, способных оказать серьезное сопротивление, но так, чтобы вблизи были небольшие селения, которые легко покорить. Четвертый этап: торжественная церемония провозглашения планеты колонией Гульда в соответствии с Уставом космической службы. — Круин опять потёр подбородок. — Все это позади. — Он снова улыбнулся и с удовлетворением взглянул в иллюминатор над столом. Точно картина в круглой раме, открылся ему далекий холм со столбом дыма. Чело командора нахмурилось. На скулах заиграли желваки.
— Окончить школу космических навигаторов, получить самую высокую квалификацию! — Он презрительно нахмурился. — И погибнуть у самой цели! Нет ещё одного корабля, ещё одной команды. Восьмая катастрофа за три года. Вернемся на Гульд, придётся навести порядок в учебноастронавигационном центре.
— Так точно, сэр, — поддакнул Джусик. — Этому не может быть оправдания.
— Никому и ничему не может быть оправдания!
— Не может, сэр.
Презрительно фыркнув, Круин продолжал читать:
— Пятый этап: занять оборонительную позицию, как предписано в наставлении по обороне. — Круин взглянул на Джусика, в его худое с тонкими чертами лицо. — Каждый капитан имеет Боевой устав. К выполнению пятого этапа приступили?
— Да, сэр, приступили.
— Хорошо. Того, кто будет последним, понижу в звании. — Послюнявив большой палец, Круин перелистнул страницу: — Этап шестой: если на планете обитают разумные существа, захватить несколько особей. — Откинувшись на спинку стула, Круин выждал секунду и вдруг рявкнул: — Вы чего ждёте?
— Прошу прощения, сэр?
— Немедленно доставить сюда туземцев! — заорал Круин.
— Будет сделано, сэр.
Не моргнув глазом, Джусик отдал честь и строевым шагом вышел из капитанской рубки.
Дверь автоматически затворилась. Круин смотрел на нее с ненавистью.
— Чертов учебный центр! С тех пор, как я оттуда ушёл, дела там идут из рук вон плохо.
Отодвинувшись в кресле, он положил вытянутые ноги на стол и едва заметно подрагивал ими, чтобы слышать, как звенят золотые колокольчики. Он ожидал, когда приведут туземцев.
Туземцев не пришлось долго искать, они подвернулись сами. Выстроившись у хвоста самой последней ракеты, они широко раскрытыми глазами смотрели на невиданное чудо. Капитан Сомир лично привел их к командору.
— Этап шестой предусматривает поимку туземцев, — обратился он к Круину. — Я понимаю, вам требовалось что-нибудь получше. Но я нашёл этих под самым нашим носом.
— Под самым носом? Вы где, у себя дома на Гульде? Как вы можете допустить, чтобы вокруг вашего корабля разгуливали как ни в чем не бывало обитатели новой территории? Почему не сработала оборонительная система?
— Пятый этап ещё не завершен, сэр. На все нужно время.
— А что делают ваши наблюдатели? Спят?
— Никак нет, сэр, — заверил командора Сомир, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног. — Но они решили, что из-за этих вот не стоит поднимать общей тревоги.
Круин нехотя согласился. Окинул презрительным взглядом стоявшую перед ним троицу: мальчишка от горшка два вершка, курносый, во рту пухлый кулачок, голенастая с мышиными хвостиками девочка постарше и девочка-подросток, высокая, чуть пониже Сомира, в легком платье, тоже худенькая, но уже с намечающейся грудью. У всех троих ярко-рыжие волосы и лица в веснушках.
— Я Марва, Марва Мередит, — сказала высокая девочка, обращаясь к Круину. — Это Сью, а вот это — Сэм. Мы живем в Вильямсвилле, вон там. — Она улыбнулась Круину, и он вдруг заметил, что глаза у нее ослепительно ярко-зеленые. — Мы собирали голубику, а тут прилетели вы.
Круин хмыкнул, сложив руки на животе. То, что обитатели планеты оказались по виду такими, как он, ничуть не удивило его. Ему в голову не приходило, что может быть иначе. Ученые Гульда утверждали, что все высшие формы жизни должны быть человекоподобными, и до сих пор исключений из этого правила не наблюдалось.
— Я не понимаю ни слова этой тарабарщины, — сказал он Сомиру, — а она, разумеется, не понимает меня. Надо быть идиоткой, чтобы тратить время на такой бессмысленный разговор.
— Да, сэр, — согласился Сомир. — Отвести их в учебный отсек?
— Не надо. Какой от них толк!
Круин брезгливо смотрел на усыпанное веснушками лицо стоящего перед ним малыша. Он никогда прежде не видел ничего подобного.
— Они все в каких-то точках. Может, это болезнь? Фу, мерзость! — его передернуло от отвращения. — Они прошли дезинфекционную лучкамеру?
— Разумеется, сэр. Это первое, что было сделано.
— И впредь не забывайте об этом.
Он медленно перевёл взгляд с малыша на девочку с мышиными хвостиками, затем на высокую, зеленоглазую. Он не хотел смотреть на нее, но знал, что не удержится и посмотрит. В ее чистых, как утренняя роса, глазах было что-то такое, отчего он ощутил смутное беспокойство. Против воли глаза его встретили ее взгляд. Она опять улыбнулась, и на ее щеках обозначились ямочки.
— Вышвырни их вон, — рявкнул Круин, не взглянув на Сомира.
— Как прикажете, сэр, — ответил тот и легонько подтолкнул всех троих. Взявшись за руки, дети цепочкой пошли к двери.
— До свидания, — важно пробасил малыш.
— До свидания, — застенчиво проговорили мышиные хвостики.
Высокая девочка обернулась в дверях.
— До свидания, — сказала она и снова показала ямочки.
Круин взглянул на нее. Услыхав ещё одно непонятное слово, заерзал в кресле. Дверь за детьми автоматически затворилась.
«До свидания», — мысленно произнёс Круин незнакомое слово. Судя по ситуации, прощальное приветствие. Вот он уже знает одно туземное выражение.
«Этап седьмой — обучить туземцев гульдскому языку и вступить с ними в общение».
Обучить их. А не наоборот. Не они должны обучать, а ты их. Раб не должен учить хозяина. Хозяин должен учить раба.
«До свидания», — в сердцах повторил Круин. Казалось бы, пустяк, но налицо явное нарушение устава. Никому и ничему не может быть оправдания.
Оглушительно грохотали двигатели-космические корабли занимали оборонительную позицию, предусмотренную наставлением по обороне. В течение нескольких часов эти громадины маневрировали в тесной долине; разворачивались, двигались вперёд, осторожно подавали назад. И в конце концов образовали, встав носами к центру, хвостами наружу, две одиннадцатиконечные звёзды. Полоса земли, покрытая пеплом сожженной травы, кустов и деревьев, окружала эти два зловещих кольца, ощетинившихся соплами, пламя которых могло испепелить все живое в радиусе одной мили.
Покончив с передислокацией, пропитанные потом и копотью гульдианцы снимали с кораблей носовые орудия и устанавливали их в промежутках между соплами. Хвостовые орудия остались на месте, но их стволы были нацелены под углом вверх. Пушки плюс сопла двигателей образовали грозную круговую оборону. Эта хитроумная система была гордостью Гульда, изобретением его военных специалистов. Но наблюдатель с другой планеты сказал бы, что круговая оборона — очень древнее изобретение, что ее применяли в стародавние времена ещё пионеры Дальнего Запада, отправлявшиеся на поиски новых земель в своих допотопных фургонах. Правда, это было в столь далёком прошлом, что о круговой обороне помнили только немногие знатоки древней истории. И, конечно, нагрянувшие сюда космические пираты ничего об этом не знали.
Впереди каждого космического корабля были поставлены носом наружу по два маленьких скоростных, вооруженных до зубов самолета-разведчика, готовых взмыть в любую минуту. Стояли они так, что ни огонь из сопел, ни пушечные выстрелы им не угрожали. Много сил и времени было потрачено, чтобы добиться идеального построения: расстояние между каждой парой самолетов было выверено до сантиметра; так же точно были выверены углы поворота. Весь лагерь имел ту геометрическую правильность построения, которая так мила сердцу военного.
Шагая по узкой дорожке вдоль наружной падубы флагмана, Круин с удовлетворением наблюдал, как трудится его команда. Четкая организация, дисциплина, прилежание и беспрекословное повиновение — вот в чем сила Гульда, залог его нынешнего и будущего стократного могущества.
Дойдя до хвостовой части, Круин остановился, облокотившись на перила, и взглянул вниз на концентрические круги широкого короткого сопла. Команда флагмана измеряла углы поворота самолетов-разведчиков относительно корпуса корабля. Через выжженное поле во главе с Джусиком шагали с автоматами через плечо четверо стражников, ведя под конвоем пленных.
Увидев командора, Джусик скомандовал: «Стой!» Стража и пленные остановились, щелкнув каблуками и подняв облако черной пыли. Взглянув в их сторону, Круин отдал честь.
— Шестеро особей, сэр.
Круин оглядел пленников безразличным взглядом: шестеро мужчин в песочного цвета мешковато сидевших костюмх. Он бы медного гроша не дал и за шесть тысяч таких, как эти.
Самый высокий, второй слева, был рыжеволос, изо рта у него торчало что-то длинное, дымящееся. Он был шире Круина в плечах, но весил наверняка вдвое меньше. «Интересно, не зеленые ли у него глаза», — рассеянно подумал командор. На таком расстоянии не было видно.
Спокойно посмотрев на Круина, рыжеволосый вынул дымящуюся штуку изо рта и, не повышая тона, проговорил:
— Черт возьми, живой генерал.
Затем сунул дымящуюся штуку в рот и выпустил сизую струйку дыма.
Остальные с сомнением покачали головами, точно не поняли приятеля или не поверили ему.
— Не может быть! — возразил стоявший справа, тощий, длинный, с худым мрачным лицом.
— Говорю тебе, генерал, — также не повышая тона, повторил Рыжий.
— Отвести их в учебный отсек, сэр? — спросил Джусик.
— Да.
Выпрямившись, Круин стал аккуратно натягивать белые парадные перчатки.
— Доложите мне о них, когда они научатся говорить по-гульдски. А до тех пор ничего не желаю о них слышать.
Ответив на приветствие Джусика и стражи, Круин отправился обратно в нос корабля.
— Теперь видите? — спросил Рыжий, стараясь идти в ногу со стражей. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Подмигнув соседу, он выпустил изо рта душистый завиток дыма.
Лингвисты Фейн и Парт на другой же вечер попросили аудиенции у командора. Джусик их впустил. Круин недовольно оторвался от доклада, который он обычно составлял в этот час.
— В чем дело?
— Сэр, пленники предлагают, чтобы мы обучали их языку у них дома.
— Как они смогли предложить вам это?
— Мы объясняемся знаками.
— А как вам могло прийти в голову, что эта идиотская идея заслуживает моего внимания?
— Есть соображения, сэр, которые вынуждают обратиться к вам, — гнул своё Фейн. — Согласно Уставу внутренней службы, подобные дела должны представляться на рассмотрение вышестоящего начальства, чье решение считается окончательным.
— Прекрасно, прекрасно, — Круин посмотрел на Фейна более благосклонно. — Какие же это соображения?
— Время — самый важный для нас фактор. Чем быстрее наши пленники научатся нас понимать, тем лучше. Здесь же их внимание слишком поглощено непривычной и, возможно, таящей опасность обстановкой. К тому же они все время думают об оставленных семьях, о друзьях. А дома их ничто не будет отвлекать. Они будут заниматься куда более прилежно и очень скоро выучатся нашему языку.
— Несерьезно, — презрительно скривился Круин.
— Это ещё не все. По натуре здешние туземцы приветливы и простодушны. И я думаю, что мы можем их не бояться. Если бы они были настроены агрессивно, то уже давно бы напали на нас.
— Как сказать. Осторожность необходима всегда. Это неоднократно подчеркивается в наставлении по обороне. Туземцы скорее всего сначала разведают о нас побольше, а уж потом нападут.
Фейн вдруг сообразил, чем можно подействовать на командора.
— Ваши последние слова — мой самый веский довод, — сказал он. — В недрах нашего лагеря находятся сейчас шесть пар чужих глаз и шесть пар чужих ушей. Кроме того, отсутствие этих шестерых наверняка встревожило их соплеменников. Если же они вернутся в целости и сохранности, то тревога уступит место благодушию, а в их расположении появятся наши глаза и уши.
— Хорошо сказано, — на секунду забылся Джусик.
— Молчать, — рявкнул Круин. — Я не помню, чтобы где-нибудь в уставе имелись на этот счёт указания. — Взглянув на Джусика, он придвинул к себе Устав космической службы и долго изучал его. Наконец сказал: — Единственное подходящее к данному случаю правило заключается, по-видимому, в следующем. В случаях, не предусмотренных инструкцией, решение должен принимать я при условии, что оно не будет противоречить параграфам других уставов, а также распоряжениям вышестоящего начальства.
— Да, сэр, — откликнулся Фейн.
— Разумеется, сэр, — поддержал его Парт.
— Далеко живут эти пленные? — нахмурившись, спросил Круин.
— В часе ходьбы отсюда. Если же, — Фейн энергично взмахнул рукой, — с нами что-нибудь случится, а это почти невероятно, то стоит послать одного разведчика, и от их деревни останется мокрое место. Один разведчик, одна бомба, один миг — и все кончено. По вашему приказанию, разумеется, — благоразумно прибавил он,
Круин был явно доволен.
— Не вижу причины, почему бы нам не воспользоваться их исключительной тупостью. — Он смотрел на Джусика, как бы спрашивая его мнение, но тот предпочел не заметить взгляда начальства. — Поскольку вы, лингвисты, подали свой план на мое рассмотрение, я ваш план одобряю и приказываю приступить к его выполнению, — с этими словами Круин заглянул в листок, который вынул из ящика. — Вместе с вами пойдут два психолога, Калма и Хефни.
— Есть, сэр, — Фейн бесстрастно откозырнул и в сопровождении Парта вышел из рубки командора.
Рассеянно глядя на неоконченный доклад, Круин поиграл немного вечным пером, взглянул на Джусика и вдруг рявкнул:
— Вы чему улыбаетесь? — Улыбка тотчас растаяла на лице Джусика. — Выкладывайте, что там у вас.
— Я думаю, сэр, — медленно начал Джусик, — что три года на борту космического корабля — это очень много.
Швырнув ручку на стол, Круин встал, выпрямившись во весь рост.
— Разве для меня этот путь был короче, чем для других?
— Ваш путь, — твёрдо, но почтительно произнёс Джусик, — был самым длинным.
— Убирайся вон, — заорал на помощника Круин. Он смотрел, как Джусик вышел, как сама собой закрылась дверь, подождал, пока щелкнет замок. Перевел взгляд на стекло иллюминатора. За стеклом сгущались сумерки. Он стоял неподвижно, и золотые колокольчики молчали. Невидимое солнце втягивало в себя последние лучи-щупальца.
Спустя короткое время по полю в сторону далекого холма, поросшего лесом, зашагали десять фигур. Четверо были в форме, остальные шесть — в мешковатых, песочного цвета костюмах. Они шли, переговариваясь с помощью жестов, один смеялся. Командор Круин закусил нижнюю губу, следя взглядом за теми, кто уходил к чужим, пока вечерние сумерки не поглотили их.
— Этап восьмой: отразить первый удар противника в соответствии с Боевым уставом, — Круин презрительно фыркнул, заученным жестом поправил ордена.
— Первого удара не было, — заметил Джусик.
— Мне этот факт небезызвестен, — сдвинув брови и саркастически усмехнувшись, заметил Круин. — Но я предпочел бы, чтобы был. Мы готовы отразить его. Чем раньше они решат помериться с нами силой, тем скорее поймут, кто хозяин положения! — Круин сунул большие пальцы огромных рук за отделанный серебряной чеканкой ремень. — Кроме того, и люди были бы заняты. Я не могу заставить их зубрить уставы с утра до ночи. Мы здесь уже девятый день, а ничего ещё не случилось. — Вспомнив про устав, Круин продолжал: — Этап девятый: отразив нападение, взять инициативу в свои руки и в соответствии с Боевым уставом перейти в наступление. — Круин опять фыркнул. — Как можно наступать, если не было первого удара противника?
— Это невозможно, — рискнул вставить Джусик.
— Невозможных вещей нет, — из духа противоречия огрызнулся Круин. — Этап десятый: в случае если разумные существа не нападут или даже выкажут явное дружелюбие, что маловероятно, оборону по-прежнему не снимать, захваченных в плен обучать гульдскому языку и производить разведку с помощью самолетов-разведчиков, причём в разведывательных полетах использовать не больше одной пятой всех имеющихся в наличии самолетов.
— Это значит, что мы можем послать сразу восемь или девять самолетов-разведчиков, — подумав, заметил Джусик. — А что предписано делать, если самолет-разведчик не вернулся в назначенный срок?
— Почему вы задали этот вопрос?
— Восемь самолетов-разведчиков, посланных по вашему приказанию, вылетели сорок периодов назад и в назначенный срок не вернулись.
Командор Круин в ярости отшвырнул книгу. Его тяжелое широкоскулое лицо побагровело.
— Первый помощник Джусик, вы обязаны были сообщить мне тотчас же по окончании этого срока.
— Что я и сделал, — невозмутимо отпарировал Джусик. — Самолеты могут находиться в воздухе сорок периодов, не дольше. Горючее, как вам известно, рассчитано именно на этот срок. Таким образом, они должны были сейчас вернуться. Но, как видите, их пока нет.
Круин дважды прошелся по рубке, ордена на груди позвякивали в такт перезвону золотых колокольчиков.
— Если самолет не вернулся, ответное действие — стереть с лица планеты все населённые пункты, которые находятся вдоль трассы его полета. Никаких полумер. Урок должен быть наглядным.
— Какие именно населённые пункты, сэр?
Остановившись на середине рубки, Круин заорал:
— Вы это должны знать! У всех самолетов-разведчиков имелся строго установленный маршрут. Так что проще простого…
Резкий свистящий звук прервал его на полуслове, свист перешёл в глухой гул и снова поднялся до самых высоких нот.
— Номер первый, — сказал Джусик, сверившись с висящим на стене хронометром. — С опозданием, но вернулся. Возможно, сейчас появятся другие.
— Кто-то дорого поплатится, если они не вернутся.
— Пойду приму донесение вернувшегося пилота, — сказал Джусик и, отдав честь, вышел из каюты.
Подойдя к иллюминатору, Круин наблюдал за тем, как самолет-разведчик приземляется возле ближайшего корабля. Он опять закусил нижнюю губу и медленно, долго жевал ее — мысли путались.
За серой, выжженной полосой начинался зеленый луг, пестрый от лютиков и ромашек. Там гудели пчёлы, и лёгкий ветерок шелестел листвой соседнего леса. Четверо механиков корабля № 17, открыв этот рай земной, улеглись в тени цветущего болыпелистого куста. Зажмурив глаза, перебирая руками стебли травы, они лениво болтали о пустяках и не слыхали приближающегося звяканья золотых колокольчиков. Подойдя вплотную к беззаботно отдыхавшим парням, Круин, весь побагровев, рявкнул:
— Встать!
Вскочив на ноги, все четверо вытянулись по стойке смирно: плечо к плечу, руки по швам, бесстрастные лица, глаза устремлены на Круина.
— Ваши фамилии?
Каждый послушно, громким, отчетливым голосом назвал фамилию, Круин записал их в блокнот и, пообещав заняться ими попозже, приказал: «Кругом-марш!»
Откозыряв, все четверо, четко печатая шаг, зашагали в сторону лагеря: ать-два, ать-два! Круин зло смотрел им вслед, пока их фигуры не слились с тенью ракеты. Только тогда он повернулся и пошёл дальше. Поднимаясь по холму, Круин не снял руки с холодной рукоятки пистолета. Дойдя до гребня, он остановился и посмотрел вниз, в долину, откуда только что пришел. Корабли Гульда, образовав две геометрически правильных звёзды, стояли молчаливые и зловещие.
Тяжелый властный взгляд Круина устремился в долину по другую сторону холма. Мирная, пасторальная картина открылась ему. Заросший лесом склон холма убегал вниз, к маленькой речушке, голубая лента которой вилась, исчезая в туманной дали. За речкой тянулись возделанные поля и виднелись три небольших домика.
Усевшись на большой валун, Круин расстегнул кобуру, настороженно огляделся, вынул из кармана свернутое в трубочку донесение, расправил и стал в сотый раз просматривать. Слабый запах травы и хвои приятно щекотал ноздри.
«Я кружил над аэродромом на небольшой высоте и старался сфотографировать все стоявшие там машины. В воздухе находилось ещё две машины, но они не мешали мне и скоро улетели куда-то по своим делам. Люди внизу подавали мне какие-то сигналы. Было похоже, что они приглашают меня сесть. Я решил воспользоваться приглашением, как рекомендовано в Уставе космической службы. И сел. Мой самолет сейчас же отвели с взлетно-посадочной полосы. Встретили меня очень любезно».
Что-то засвистело, забулькало над головой, Круин взглянул вверх, инстинктивно схватившись за кобуру. Это запела в кустах маленькая серая птичка. Перелистав несколько страниц, Круин нахмурился и стал читать заключительную часть:
«…не зная языка, я не мог отказаться от приглашения осмотреть город. Всюду меня угощали каким-то напитком. После шести стаканов я почувствовал, что ноги у меня стали как ватные, и повалился на руки моим спутникам. Решив, что меня отравили, коварно заманив в ловушку, я стал ожидать смерти… они щекотали мне шею и, смеясь, что-то говорили… меня немного поташнивало». — Круин в недоумении потёр подбородок и продолжал читать: «Только убедившись, что я окончательно пришел в себя, они отвели меня обратно к моему самолету. Я вырулил на старт и взлетел, а они стояли внизу и махали мне вслед. Приношу извинение моему капитану за опоздание. Меня задержали обстоятельства, перед которыми я был бессилен».
Птичка вспорхнула с ветки и села на траву у самых ног Крупна. Она тоненько, жалобно засвистела, склонила набок крошечную головку и посмотрела на него ясными глазками-бусинками.
Окончив один рапорт, Круин взялся за следующий. Этот был аккуратно отпечатан на машинке и подписан Партом, Фейном, Каямой и Хефни.
«Они, кажется, не понимают, что произошло, и относятся к прилету космических кораблей Гульда как к чему-то вполне заурядному. Их самоуверенность поразительна, тем более что, как мы успели заметить, для нее нет никаких оснований. Покорить их так просто, что если связной корабль отправить на Гульд чуть попозже, то мы сможем доложить не только об открытии этой планеты, но и о ее завоевании, а значит, о нашей новой победе».
«Победа», — прошептал Круин. Какое внушительное, какое весомое слово! Услыхав его, весь Гульд возликует и будет восторженно рукоплескать.
Пять космических навигаторов рапортовали до него об открытии новых планет, но никто из них не залетал так далеко, ничей путь не был таким тяжелым и долгим. И никто ещё как награду за все испытания не получал такой лакомый кусок — такую большую, одетую сочной растительностью, такую гостеприимную планету. И никто до него не рапортовал о победе. Нельзя одержать победу над голой каменной глыбой. Но это…
За спиной командора раздался голос:
— Доброе утро.
Говорили по-гульдски, но с незнакомым акцентом.
Круин поспешно поднялся на ноги, опустил руки по швам, лицо стало жестоким, властным.
Она смотрела на него ясными зелеными глазами и смеялась.
— Вы помните меня? Я Марва Мередит.
Ветер разметал ее огненно-рыжиб волосы.
— Ну вот, — продолжала она медленно, не совсем уверенно. — Вот я и умею немного говорить по-гульдски. Всего несколько фраз.
— Кто тебя научил? — резко спросил он.
— Фейн и Парт.
— Это у вас они остановились?
— Да, у нас. Калма и Хефни гостят у Билла Глисона. А Фейн и Парт у нас. Их привел отец. Они живут в комнате для гостей.
— В комнате для гостей?
— Ну да.
Усевшись на валун, на котором только что сидел Круин, она подтянула к подбородку тонкие ноги, обхватила их руками и уткнулась подбородком в колени. Он заметил, что ноги ее, как и лицо, все в веснушках.
— Ну да, — повторила она. — А где же ещё? В каждом доме есть комната для гостей, ведь правда?
Круин промолчал.
— А у вас в доме есть такая комната?
— У меня в доме?
Он поискал взглядом птичку, которая только что пела над головой в кустах, но птичка улетела. Забывшись, Круин снял руку с кобуры. Его ладони, как живые существа, прильнули одна к другой, пожимали, поглаживали друг друга, точно искали близкую душу, ожидали утешения.
Взглянув на его руки, Марва сказала мягко и нерешительно:
— Ведь у вас где-нибудь есть дом, свой дом? Есть?
— Нет.
Вытянув ноги, она встала.
— Мне очень, очень вас жаль.
— Тебе жаль меня? — Его взгляд метнулся к ней. В нем были недоверие, изумление, сменившиеся мгновенной вспышкой гнева.
— Ты чудовищно глупа, — прибавил он грубо.
— Правда? — спросила она робко.
— Ни у кого в моей экспедиции нет дома, — продолжал он. — Каждый прошёл очень строгий отбор, самые разнообразные испытания. Ум и профессиональное умение — ещё не все. Участник экспедиции должен быть молод, здоров, без всяких привязанностей. Определяющей при отборе мы считали способность сконцентрировать все своё внимание, все свои силы на выполнении поставленной задачи, чтобы никакая сентиментальная чушь, вроде тоски по оставленному дому, не мешала ему. Это снижает моральный дух.
— Я не понимаю всех ваших длинных слов, — жалобно проговорила зеленоглазая девочка, — и говорите вы очень быстро.
Круин повторил все сначала, на этот раз медленно, выговаривая каждое слово:
— Космический корабль покидает базу на многие годы, и команда не должна тосковать по родине. Мы набирали команду из людей, не имеющих дома, чтобы, расставаясь с Гульдом, ни один не проронил и слезинки. Все они обладают мужеством первопроходцев!
— Молодые, здоровые, без всяких привязанностей, — повторила Марва. — В этом их сила?
— Разумеется, — подтвердил Круин.
— Специально отобранные для космоса. Сильные люди. — Марва посмотрела вниз на свои узкие ступни, и ее зеленые глаза спрятались под ресницами. — Но ведь теперь они не в космосе. Они здесь, на нашей планете.
— Ну и что же? — спросил Круин.
— Ничего, — раскинув руки, Марва глубоко вздохнула, улыбнулась Круину, показав ямочки на щеках, и повторила: — Ничего.
— Ты ещё совсем ребёнок, — презрительно проговорил Круин. — Вот когда вырастешь…
— Станешь умнее, — докончила Марва за Круина. И нежным, ласкающим ухо голосом повторила нараспев: — Когда вырастешь, станешь умнее. Станешь умнее. Станешь умнее. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!
Кусая в раздражении губы, Круин повернулся и пошёл прочь, вниз по холму к своим кораблям.
— Куда вы? — крикнула ему вдогонку Марва,
— К себе, — резко бросил он на ходу.
— А разве вам не нравится вон там, у нас? — ее брови в изумлении изогнулись дугой.
Круин, остановившись в десяти шагах, хмуро сказал:
— Какое тебе дело?
— Я… я не хотела быть навязчивой, — проговорила Марва с виноватой улыбкой. — Я спросила вас потому… потому что…
— Почему?
— Я хотела узнать, не согласитесь ли вы пойти к нам в гости?
— Чушь! Это невозможно! — ответил Круин и быстро зашагал вниз.
— Отец приглашает вас. Он думал, что вам будет приятно пообедать с нами. Свежие продукты. Вам, наверное, уже надоела ваша еда? — Марва вопросительно смотрела на Круина, а ветер развевал ее медно-красные волосы. — Отец говорил с Фейном и Партом. Они сказали, что это прекрасная мысль.
— Вот как? Прекрасная мысль? — черты его лица казались отлитыми из стали. — Скажи Фейну и Парту, чтобы они прибыли ко мне сегодня вечером с докладом. Непременно.
Марва села на камень и смотрела, как Круин тяжело спускается вниз, держа путь к своему ощетинившемуся орудиями лагерю. Ее руки лежали на коленях, ладонь на ладони, как недавно руки Круина. Но ее руки ничего не искали. В них были покой и терпение, древние как мир.
Видя, что командор чем-то сильно раздражен, Джусик решил обратиться к нему с докладом попозже.
— Капитанов Дрэка и Белтрна ко мне, — приказал Круин.
Когда Джусик ушёл, Круин снял с головы шлем, бросил на стол и вгляделся в своё отражение в зеркале. На его лице ещё не успели разгладиться морщины усталости, как за дверью раздались шаги. Круин сел за стол, приняв строго официальную позу. Капитаны вошли, молча отдали честь и замерли посреди комнаты по стойке смирно. Круин не отрывал от них разъяренного взгляда. Лица их выражали полнейшее бесстрастие.
— Я наткнулся на ваших четырех парней за пределами зоны безопасности. Они позволили себе валяться на траве, как будто прилетели сюда на прогулку. Никакой дисциплины! — разразился он гневной тирадой. Взгляд его буравил капитана Дрэка: — Они с вашего корабля! А вы, Белтон, сегодня начальник охраны. Что вы оба можете сказать в своё оправдание?
— У них сегодня свободный от дежурства день, и все они получили увольнение, — объяснил Дрэк. — Их специально предупреждали, чтоб они не выходили за пределы выжженной зоны.
— Я не знаю, как они сумели проскочить мимо охраны, — ответил Белтон, не повышая тона, как положено по инструкции. — По-видимому, охрана была недостаточно бдительна. Это моя вина.
— Нарушение дисциплины будет занесено в ваш послужной список, — отрезал Круин. — Всех четверых и потерявшую бдительность охрану наказать в соответствии с Дисциплинарным уставом. — Он чуть приподнялся и через стол пристально посмотрел на обоих. — Ещё одно подобное нарушение, и вы будете понижены в звании.
— Слушаюсь, сэр, — на одном выдохе хором произнесли провинившиеся капитаны.
Отпустив капитанов, Круин взглянул на Джусика.
— Как только Фейн и Парт доложат о прибытии, немедленно проведите их ко мне.
— Будет сделано, cap,
Круин на секунду отвел глаза и снова воззрился на Джусика:
— Что с вами такое сегодня?
— Со мной? — Джусик явно смутился. — Ничего, сэр,
— Не лгите, Джусик. Чтобы узнать человека, надо с ним пожить. Мы с вами живем бок о бок три года. И я вас вижу насквозь. Так что вам не обмануть меня. Вы чем-то обеспокоены.
— Меня беспокоят наши люди, — признался Джусик, не выдержав взгляда командора.
— А что с ними такое?
— Они волнуются, сэр.
— Вот как? Ну что же, у меня есть от этого лекарство! А чем они недовольны?
— Причин недовольства несколько.
Джусик замолчал, Круин подождал немного и вдруг заорал:
— Я что, должен каждое слово из вас тянуть?
— Никак нет, сэр, — запротестовал Джусик и без особого энтузиазма продолжал: — Во-первых, им нечего делать, Во-вторых, вместо понятной, приносящей пользу работы ежедневная, набившая оскомину муштра. И постоянное ожидание. Три года они были как в тюрьме. И вот они ждут, ждут, но ничего не происходит,
— Что ещё?
— А рядом, за выжженной зоной, они видят такую знакомую, милую сердцу жизнь. Фейн, Парт и другие с вашего разрешения наслаждаются этой жизнью. Пилоты, что вернулись из разведки и приземлялись в разных местах, рассказывают такие заманчивые истории. — Джусик говорил все это, твёрдо глядя в лицо командора. — На сегодняшний день в разведывательных полетах участвовало пять эскадрилий, то есть сорок машин. Из них только шесть уложились в срок. Все остальные под тем или иным предлогом вернулись в лагерь с опозданием. Пилоты рассказывают, как их принимали, показывают фотографии, хвалятся подарками. Один сидит под арестом за то, что привёз несколько бутылок с одурманивающим питьём. Но дело уже сделано. Эти рассказы взбудоражили людей.
— Что ещё?
— Прошу прощения, сэр. Люди видели, как вы поднимались на гребень холма. Они завидуют даже этому. — Джусик не мигая смотрел в глаза командора. — Я сам завидую.
— Но я командир экспедиции, — заметил Круин.
— Так точно, сэр, — сказал, не опуская глаз, Джусик, но ничего больше не прибавил,
Первый помощник ожидал взрыва, но командор молчал. Сложные чувства поочередно отражались на его тяжелом широкоскулом лице. Откинувшись в кресле, он рассеянно смотрел в стекло иллюминатора, а ум его был поглощен размышлениями над услышанным.
— Вы напрасно думаете, Джусик, что я ничего не вижу. Я все вижу, все знаю и все это предвидел, — прервал он свои размышления. — Но я знаю ещё что-то, что ускользнуло от вашего внимания. Если мы упустим время, Джусик, мы очутимся в довольно-таки скверном положении. И это очень меня беспокоит.
— Да, сэр?
— Я хотел бы, Джусик, чтобы вы об этом помалкивали. Насколько мне известно, ни в одном уставе ничего не сказано, как действовать в таких случаях.
— Вы уверены, сэр? — Джусик облизал пересохшие губы, чувствуя, что его откровенность увела разговор по совершенно неожиданному руслу.
— Давайте оценим обстановку, — продолжал Круин. — Мы утвердились на этом клочке суши. В нашем распоряжении оружие такой мощи, что ничего не стоит покорить эту планету. Достаточно одной бомбы из нашего боевого запаса, чтобы от горизонта до горизонта не осталось камня на камне. Но всякое оружие надо применять с наибольшей эффективностью. Нельзя бросать бомбы где попало, наудачу. Ведь если удар не придётся по основным силам противника и не устрашит его, мы окажемся безоружными перед лицом наступающего врага. У нас просто не останется бомб. А помощь, если ее затребовать, придет только через шесть лет. Поэтому мы должны напасть как раз в том месте, где эффект от взрыва бомб будет максимальным. — Круин замолчал, потирая рукой массивный подбородок. Затем немного погодя добавил: — А где такое место, мы не знаем.
— Не знаем, — подтвердил недоумевающий Джусик.
— Мы должны выяснить, где их главные города — ключевые центры их цивилизации, кто правители этой планеты и где их резиденция. Удар должен быть нанесен по нервным центрам этой страны. А это означает, что, пока мы не получим всей необходимой информации, руки у нас связаны. А из этого в свою очередь следует, что мы должны как можно быстрее, используя наших лингвистов, вступить в общение с туземцами. — Круин опять начал массировать челюсть. — А для этого необходимо время.
— Да, сэр, но…
— Но время идет, и моральный дух команды падает. Мы здесь только двенадцатый день, а люди уже неспокойны. Завтра будет ещё хуже.
— Я знаю, как решить проблему, сэр, если вы позволите дать вам совет, — волнуясь, прервал командора Джусик. — На Гульде каждый пятый день — выходной. Человек в этот день может делать что хочет, идти, куда ему вздумается. Так вот, если вы отдадите приказ давать нашим людям увольнение раз в десять дней, то ежедневно у нас будет отсутствовать всего одна десятая наличного состава. Мы можем позволить себе это, но, конечно, надо будет усилить охрану.
— Ну наконец-то вы высказались. Стало быть, вот что беспокоило вас последние дни. — Круин невесело улыбнулся. Джусик покраснел до корней волос. — Но я и об этом думал, — продолжал командор. — Вы зря считаете меня таким уж безмозглым.
— Я никогда этого не считал, сэр, — возразил Джусик.
— А-а, пустяки, Джусик. Давайте лучше вернемся к вашему предложению о свободном дне. Свободный день — для нас западня. И в этом вся беда. Ни в одном уставе не сказано, как поступать в таких обстоятельствах, — Круин нетерпеливо постучал ладонью по полированной поверхности стола. — Если я лишу своих людей этой крупицы свободы, они, естественно, станут волноваться ещё больше. Если же я им дам эту свободу, то они начнут мирно общаться с врагом, увидят жизнь, которая так похожа на нашу. И тогда, естественно, у них будет ещё больше причин для недовольства.
— Позвольте мне возразить вам, сэр, — опять перебил командора Джусик. — Наши люди преданы Гульду. Клянусь мраком космоса, преданы.
— Да, они были преданы. Вероятно, преданы ещё и сейчас. — Ему вспомнились сказанные недавно слова, и он криво усмехнулся. — Они молоды, здоровы, без всяких привязанностей. В космосе это имеет значение. Здесь — нет. — Круин медленно поднялся на ноги — огромный, грузный, давящий. — Мне это хорошо известно, — сказал он.
Джусик взглянул на него и понял, что Круииу это действительно известно.
— Да, сэр, — послушно согласился он.
— Поэтому вся ответственность за принятие оптимального решения лежит на мне. Решать буду я. А вы как первый помощник проследите, чтобы мои приказы исполнялись неукоснительно.
— Я знаю свой долг, сэр, — худое, с правильными чертами лицо Джусика выражало все большее беспокойство.
— И мое окончательное решение таково: весь персонал без исключения должен немедленно прекратить всякое общение с противником. Только два психолога и два лингвиста под моим непосредственным руководством будут продолжать работу с туземцами. Никому никаких выходных дней, строжайше запретить выход за пределы выжженной зоны. Самое малейшее нарушение этого приказа должно караться немедленно и со всей строгостью. Вы должны проинструктировать капитанов всех кораблей, чтобы они самым решительным образом пресекали слухи, сеющие смуту.
Глаза Круина холодно блестели, на скулах играли желваки.
— Все вылеты самолетов-разведчиков впредь отменить, — продолжал он. — Никаких отлучек без особого разрешения.
— Но тогда мы совсем не будем получать информации, — заметил Джусик. — Во время последнего вылета на юг были обнаружены десять полностью покинутых городов. Это очень важно в свете…
— Я сказал, — вылеты должны быть отменены! — заорал Круин. — Даже если я прикажу перекрасить самолеты-разведчики в розовый цвет, то вы должны будете беспрекословно подчиниться и от носа до хвоста тщательно и без промедления покрасить машины, как я приказал. Ясно? Выше меня здесь начальства нет.
— Так точно, сэр.
— И наконец, объявите капитанам, что завтра в полдень я сделаю инспекторский обход всех кораблей. Пусть приведут их в порядок. Таким образом, и команды займутся делом.
— Будет исполнено, сэр.
Отдав честь, Джусик с тяжелым сердцем подошел к двери, отворил ее и выглянул в коридор.
— Фейн, Калма, Парт и Хефни ждут приема, сэр, — сказал он.
— Впустите их.
Выслушав Круина, который в самых резких выражениях обрисовал им ситуацию, Фейн сказал:
— Мы понимаем, что дорога каждая минута, сэр. И мы стараемся не за страх, а за совесть. Но эта публика бегло заговорит по-гульдски не раньше чем через месяц. Они просто неспособны к языкам.
— Мне не нужна беглость, — прорычал Круин. — Мне нужно несколько десятков слов, чтобы они могли сообщить все необходимые для нас сведения. Сведения, без которых мы не можем двинуться дальше ни на шаг.
— Я хотел сказать — не бегло, а связно. А то ведь они до сих пор объясняются с нами знаками.
— Рыжеволосая девчонка говорит вполне сносно.
— Да, она сделала успехи, — согласился Фейн. — Но у нее, видно, особый талант к языкам. К сожалению, ее познания в военной области столь ничтожны, что пользы от нее никакой.
Круин в раздражении оглядел Фейна с головы до ног.
— Вы жили среди этих людей почти две недели, — проговорил он, угрожающе понизив голос. — Я гляжу на вас и не узнаю, так вы изменились. В чем дело?
— Изменились? — с изумлением воскликнули четверо и переглянулись.
— По вашему виду не скажешь, что вы три года бороздили космическое пространство. Куда девался суровый аскет-астронавт? Морщины на ваших лицах разгладились, щеки округлились, порозовели. Глаза довольно поблескивают, как у жирных поросят, хрюкающих возле кормушки. Видно, что вы провели время с пользой для себя. — Круин приподнялся в кресле, и лицо его исказилось гневом. — А может быть, вы нарочно тянете с выполнением задания?
Как и следовало ожидать, все четверо с негодованием отвергли это чудовищное предположение.
— Мы ели все свежее и высыпались, — начал оправдываться Фейн, — и наше самочувствие улучшилось. Теперь мы можем вкладывать в свою работу ещё больше сил. Мы считаем, что противник своим гостеприимством, сам того не подозревая, оказывает нам существенную услугу. А поскольку в Уставе…
— Своим гостеприимством? — резко прервал его Круин. Фейн заметно растерялся, тщетно пытаясь найти эпитет, более подходящий для характеристики врага.
— Даю вам ещё одну неделю, — категорически отрезал командор. — И ни одного дня больше. В это время ровно через неделю приведете ко мне всех шестерых своих подопечных, и чтобы они были в состоянии понимать меня и отвечать на мои вопросы.
— Трудная задача, сэр.
— Нет ничего трудного. Нет ничего невыполнимого. Ничему не может быть оправдания. — Круин из-под грозно сдвинутых бровей взглянул в лицо Фейна. — Вам ясен мой приказ? Выполняйте!
— Слушаюсь, сэр!
Взгляд Круина устремился на психологов.
— Ну, с лингвистами все, — сказал Круин. — Теперь вы. Что вы мне можете рассказать? Много ли вы узнали?
— Не так много, — нервно мигая от страха, начал Хефни. — Все упирается в незнание языка.
— Сгори оно в пламени Солнца, это незнание языка! Я вас спрашиваю, что вы узнали, пока набивали брюхо жирной снедью?
— Люди этой планеты, — сказал Хефни, взглянув на свой ремень, как будто вдруг с запоздалым раскаянием почувствовал, как туго он перепоясывает живот. — Люди этой планеты, — повторил он, — очень странные существа. Что касается домашнего быта, в этом их цивилизация, бесспорно, стоит на очень высокой ступени. Во всем остальном они сущие младенцы. Семья Мередитов, к примеру, живёт в прекрасном доме, оснащенном самой первоклассной техникой. У них есть абсолютно все удобства, даже цветной телевизор.
— Вы отдаете себе отчёт в том, что говорите? Цветное телевидение? Здесь? Немыслимо!
— И тем не менее, сэр, у них оно есть, — осмелился возразить Хефни. — Мы сами видели.
— Да, это так, — подтвердил Фейн.
— Молчать! — Круин был готов испепелить взглядом слишком ретивого лингвиста. — С вами разговор окончен. Меня сейчас интересуют эти двое, — он снова воззрился на дрожащего мелкой дрожью Хефни. — Дальше!
— В них, без сомнения, есть что-то странное, чего мы ещё не можем пока понять. — У них нет, например, всеобщего эквивалента. Они обменивают один товар на другой, не учитывая его товарной стоимости. Они работают, когда им хочется. Если не хочется — не работают. И, несмотря на это, они почти все время что-то делают.
— То есть как? — недоверчиво спросил Круин.
— Мы спрашивали их, почему они работают, если никто и ничто их не принуждает. Они ответили — работают, чтобы не было скучно. Мы это объяснение не приняли, — Хефни развел руками. — Во многих местечках у них маленькие фабрики, которые в соответствии с их непонятной, противоречащей здравому смыслу логикой являются увеселительными центрами. Эти фабрики работают только тогда, когда кому-нибудь вздумается поработать.
— Что, что? — переспросил совсем сбитый с толку Круин.
— Вот, например, в Вильямсвилле, небольшом городке в часе ходьбы от дома Мередитов, есть обувная фабрика. Она беспрерывно работает. Иногда туда приходят десять человек, иногда набирается до пятидесяти, а иногда и до ста. Но никто не помнит, чтобы фабрика остановилась хотя бы на день из-за отсутствия добровольной рабочей силы. Марва, старшая дочка Мередитов, пока мы у них гостили, три дня работала на этой фабрике. Мы спросили ее, что заставляет ее ходить на фабрику.
— И что же она ответила?
— Сказала, что ходит для собственного удовольствия.
— Для собственного удовольствия… — Круин силился понять, что это могло бы значить. — Удовольствие… хм, а что, собственно, это такое?
— Мы этого не выяснили, — признался Хефни. — Виноват языковый барьер.
— Черт бы побрал этот языковый барьер! Сгори он в пламени Солнца! — выругался Круин. — Она ходила на фабрику в принудительном порядке?
— Нет, сэр.
— А вы уверены в этом?
— Да, уверены. Работать на фабрику ходят по желанию. Других побудительных причин нет.
— А за какое вознаграждение они работают? — Круяп подошел к проблеме с другой стороны.
— Ни за какое или почти ни за какое, — проговорил Хефни, сам не веря своим словам. — Один раз она принесла пару туфель для матери. Мы спросили, не плата ли это за труд? Она ответила, что туфли сшил один ее приятель по имени Джордж и подарил ей. А вся недельная продукция, как нам объяснили, была отправлена в соседний город, где в то время в обуви появилась нужда. Город в свою очередь собирается поставить партию кожи, но сколько этой кожи будет, никто не знает. Да и никого это не волнует.
— Какая глупость, — рассудил Круин. — Нет, это чистый идиотизм.
Он подозрительно посмотрел на психологов, не выдумали ли они сами эту явную несообразность.
— Даже самое примитивно организованное общество не может функционировать, когда в экономике царит такой хаос. Вы, по-видимому, рассмотрели очень немногое. Остальное или вам не показали, или вы со своим куцым умишком не сумели ничего понять.
— Уверяю вас… — начал было Хефни.
— А впрочем, это не имеет значения, — отмахнулся Круин. — Не все ли мне равно, на каких принципах держится их экономика? В конце концов им придётся работать так, как мы им прикажем. — Круин подпер кулаком тяжелый подбородок. — Меня больше интересует другое. Вот, например, наши разведчики сообщают, что на планете много городов. Одни города населены, но плотность населения в них очень мала. В других совсем никто не живёт. Они покинуты. Города, где есть жители, вполне благоустроены. В них имеются прекрасные взлетные площадки для летательных аппаратов. Как могло случиться, что такое примитивное общество имеет летательные аппараты?
— Одни делают обувь, другие — летательные машины. Каждый делает, что умеет, занимается тем, к чему испытывает склонность.
— У этого Мередита есть летательная машина?
— Нет, — ответил Хефни. Вид у него был растерянный, как у человека, потерпевшего полное фиаско. — Если ему понадобится самолет, он подаст заявку на телевидение, где есть специальная программа спроса и потребления.
— И что тогда?
— Рано или поздно он получит самолет, новый или подержанный. Даром или в обмен на что-нибудь.
— И для этого надо всего только подать заявку?
— Да.
Круин вышел из-за стола и стал мерить рубку шагами. Стальные пластины на каблуках щелкали по металлическому полу, золотые колокольчики мелодично позвякивал ли в такт. Он был зол, неудовлетворен, нетерпение сжигало его.
— В вашем идиотском сообщении нет никакой информации.
Он вдруг остановился перед Хефни.
— Вы хвалились, что будете моими глазами и ушами. — Громко фыркнув, Круин продолжал: — Невидящие глаза и заткнутые ватой уши! Хоть бы одна цифра, характеризующая их силы, хоть бы…
— Прошу прощения, сэр, — рискнул прервать командора Хефни, — их всего двадцать семь миллионов.
— Ага, — на лице Круина отразился живейший интерес. — Всего двадцать семь миллионов? Вот как! Население Гульда в сотни раз превосходит население этой планеты, а размеры планет почти одинаковы! — Он на секунду задумался. — Плотность населения здесь чрезвычайно мала. Во многих городах нет ни одной живой души. Но у них есть летательные машины и другие механизмы, которые могла создать только высокоразвитая цивилизация. То, что мы видим, — это остатки великой цивилизации. Вы понимаете, что это означает?
Хефни замигал, ничего не ответив. Калма нахмурился. Фейн и Парт стояли молча, с непроницаемыми лицами.
— Это означает одно из двух, — продолжал Круин, — войну или мор. Или то, или другое, но в масштабах всей планеты. Я должен иметь информацию, проливающую свет на этот период их истории. Я должен знать, какое оружие они применяли в этой войне, сколько этого оружия осталось и где оно хранится. Если же это не война, то какая именно болезнь опустошила планету, чем она вызывается и как ее лечат. — Круин замолчал и, чтобы придать вес своим словам, постучал кулаком в грудь Хефни. — Я хочу знать, что они скрывают, что так тщательно прячут от ваших глаз, потому что эти добряки могут не сегодня-завтра напасть на нас. И тогда, если мы не разгадаем их тайны, мы будем беспомощны перед ними, и мы погибли. Кроме того, я хочу знать, кто отдаст приказ о первом ударе, где находятся эти люди.
— Все понятно, сэр, — с сомнением в голосе проговорил Хефни.
— Вот какая информация мне нужна от ваших шестерых туземцев. Информация, а не приглашение на обед. — Увидев, как Хефни от страха замигал, Круин жестко усмехнулся. — Если вы сами все вытянете из своих подопечных, это будет занесено в графу отличий вашего послужного списка. Но если мне придётся делать вашу работу — пеняйте на себя.
Хефни отрыл было рот, потом закрыл и затравленно посмотрел на Калму, который стоял ни жив ни мёртв.
— Можете идти, — отпустил всех четверых Круин. — В вашем распоряжении одна неделя. Если вы не выполните задания, я расценю это как дезертирство с линии фронта, и вас будут судить как находящихся на действительной службе со всей строгостью, предусмотренной Дисциплинарным уставом.
Все четверо побледнели, отдали честь и двинулись по одному к двери. Круин, презрительно сощурившись, глядел им вслед. Подойдя к иллюминатору, он стал смотреть, как за стеклом быстро сгущаются сумерки. На востоке слабо светилась мерцающая звездочка. Она была очень далеко, но Гульд был ещё дальше.
На шестнадцатые сутки, в полдень, командор Круин, начищенный и при всех орденах, под резкий звон золотых колокольчиков отправился к зеленому холму. На границе выжженной зоны ему отдал честь недавно поставленный здесь часовой. Лицо у него было мрачное, и козырял он вяло.
— Вот как ты приветствуешь начальство! — сказал ему Круин, поймав его угрюмый взгляд.
Часовой ещё раз отдал честь, на этот раз чуть живее.
— Давно не занимались строевой подготовкой, — ехидно заключил Круин. — Отвыкли от военной дисциплины. Я знаю, чем от этого лечат. Каждый день в течение целого периода будешь тренироваться — отдавать честь. — Взгляд Круина не отрывался от лица часового. — Ты что, немой?
— Никак нет, сэр.
— Молчать! — рявкнул Круин. И, выпятив грудь, добавил: — Продолжай нести караул.
Остекленевший взгляд часового блеснул возмущением, он молча отдал честь третий раз, повернулся, щелкнув по уставу каблуками, и зашагал вдоль края выжженной полосы.
Взойдя на холм, Круин сел на большой валун. Сначала посмотрел налево, на долину космических кораблей, затем перевёл взгляд в другую сторону, туда, где росли деревья, тянулись возделанные поля и вдали виднелись домики. Стальной шлем, украшенный литыми крыльями, давил голову, но он не снял его. Серые глаза холодно созерцали из-под нависшего козырька открывшийся ему мирный пейзаж.
Наконец она пришла. Он сидел здесь уже полтора периода, а ее все не было, но он чувствовал, знал, что она придет, знал, хотя и не мог понять, какой тайный инстинкт подсказал ему это. Никакого желания видеть ее у него не было. Никакого. Да, не было.
Она легко шла между деревьями на своих тонких длинных ногах. С ней пришли Сью и Сэм и ещё три молоденькие девушки. У них были большие смеющиеся глаза. Волосы-у всех были темные, а ноги длинные.
— Привет! — окликнула они Круина, увидев его.
— Привет! — как эхо, повторила Сью, тряхнув мышиными хвостиками.
— Пьивет! — надул щеки малыш, стараясь не отставать от сестер.
Круин нахмурился. Его сапоги и шлем сияли на солнце.
— Это Бекки, Рита и Джойс — мои друзья, — сказала Марва на своем странном гульдском языке.
Все три улыбнулись Круину.
— Я привела их посмотреть корабли.
Круин промолчал.
— Вы ведь не возражаете, чтобы они посмотрели на корабли?
— Не возражаю, — недовольно буркнул он.
Марва изящным движением опустилась на траву, подобрав под себя длинные ноги. Все остальные уселись рядом, кроме Сэма, который крепко стоял на своих толстых ножках и сосал большой палец, сосредоточенно изучая ордена Круина.
— Отец очень жалеет, что вы не могли к нам прийти.
Круин ничего не ответил.
— И мама тоже. Она прекрасно готовит. И очень любит гостей.
Круин молчал.
— Вы не смогли бы прийти к нам сегодня вечером?
— Нет.
— А завтра или послезавтра?
— Мадемуазель, — начал он жестко, — я не хожу по гостям. И никто из моих людей не ходит.
Марва перевела его слова подругам. И все дружно от души рассмеялись. Круин покраснел и встал.
— Что в этом смешного?
— Ничего, — смутившись, ответила Марва. — Если я вам скажу, вы все равно не поймете.
— Я не пойму? — в сердитом взгляде Круина загорелось беспокойство. Он посмотрел на одну подружку Марвы, на другую, потом на третью. — Я всё-таки думаю, что они смеялись не надо мной. По-видимому, они смеялись над чем-то, чего я не знаю, но должен был бы знать и чего они не хотят мне сказать.
Он нагнулся над Марвой, большой, сильный, не человек, а исполин. Марва подняла голову и посмотрела на него огромными зелеными глазами.
— Что же я такого по невежеству сказал, что показалось смешным? — спросил он.
Марва, не отрывая глаз, смотрела на него, но ничего не ответила. Слабый, нежный запах исходил от ее волос.
— Я сказал: никто из моих людей не ходит по гостям, — повторил он. — Смешное заявление, не правда ли? Не думайте, что я так уж глуп. — Круин выпрямился. — Ну мне пора, — прибавил он. — Пойду делать перекличку.
Спускаясь по холму, Круин чувствовал, что воя компания провожает его взглядом. Все молчали, только Сэм тоненько пискнул: «Пьивет!» Круин сделал вид, что не слышит.
Ни разу не обернувшись, он подошел к флагману, поднялся по металлическому трапу, вошёл в рубку и приказал Джусику немедленно сделать перекличку.
— Что-нибудь случилось, сэр? — спросил встревоженный Джусик.
— Немедленно сделать перекличку, — взорвался Круин, сдернув с головы шлем. — Тогда и увидим, случилось что-нибудь или нет.
Еле сдерживая ярость, он резким движением повесил шлем на крючок, сел, вытер лоб.
Джусика не было почти целый период. Наконец он вернулся. Лицо у него было озабоченное, но решительное.
— С прискорбием докладываю, что восемнадцать человек отсутствуют, сэр.
— Они смеялись надо мной, — тихо, с горечью произнёс Круин. — Они смеялись, потому что знали! — Он сжал подлокотники кресла, и суставы его пальцев побелели.
— Прошу прощения, сэр? — Брови Джусика удивлённо поползли вверх.
— Сколько времени они отсутствуют?
— Ещё утром одиннадцать были на дежурстве.
— Значит, остальные семь отсутствуют со вчерашнего дня? Но железная дисциплина — наш девиз. Такова цена власти.
Глядя на четверых капитанов, он почувствовал, что ищет лазейку, как бы на законном основании смягчить приговор: заменить высшую меру наказания разжалованием. К счастью, такую лазейку Устав предусматривал.
Капитаны стояли перед ним в ряд, с белыми как полотно застывшими лицами, мундиры на них были расстегнуты, ремни сняты. По обеим сторонам замерла безучастная к происходящему стража. Круин дал волю гневу, он осыпал их бранью, упреками, ударяя правым кулаком по левой ладони.
— Но поскольку, — наконец смягчился он, — вы в момент переклички оказались на своих местах и таким образом формально я не могу обвинить вас в дезертирстве, поскольку вы незамедлительно подчинились моему распоряжению и явились с повинной, на вас налагается не самое суровое наказание: вы все разжалованы в рядовые и ваше недостойное поведение будет занесено в ваш послужной список. Все!
Круин резко взмахнул белой перчаткой, отпуская арестованных. Те молча вышли. Командор взглянул на Джусика.
— Сообщите помощникам этих капитанов, что они производятся в капитаны и что им предписывается наметить кандидатуру для замещения должностей, освободившихся в результате их повышения… Всех намеченных кандидатов прислать ко мне в течение дня.
— Будет сделано, сэр.
— Поставьте их также в известность, что им предписано принять участие в суде над всеми солдатами и младшими офицерами, возвращающимися из самовольной отлучки. Сообщите капитану Сомиру, что он назначается командиром взвода, который будет приводить в исполнение приговор немедленно после его вынесения.
— Будет сделано, сэр.
Джусик с ввалившимися глазами, постаревший на десять лет, повернулся и, щелкнув каблуками, вышел из рубки.
Когда дверь автоматически закрылась за ним, пруин сел за стол, опёрся на него локтями и спрятал лицо в ладони. Если дезертиры не вернутся, их нельзя будет наказать. Ни у кого во всей Вселенной нет власти покарать отсутствующего преступника. Закон бессилен, если его граждане лишены весьма существенного свойства: быть в пределах досягаемости. Все законы, все уставы Гульда не могут вызвать дух сбежавшего дезертира и повести его на расстрел.
Но он должен примерно наказать злостных нарушителей приказа. Он понимал, что тайные посещения вражеского стана стали весьма частым явлением и даже, наверное, вошли в привычку. Нет сомнения, эти перебежчики сейчас с комфортом гостят у кого-нибудь, заняв комнату для гостей, вкусно едят, смеются, развлекаются. Нет сомнения, они прибавили в весе; разгладились морщины, оставленные годами космического полета; потускневшие глаза снова жизнерадостно заблестели. Они ведут беседы при помощи знаков и рисунков, участвуют в играх, учатся сосать эти дымящие штуки и гуляют с девушками в зеленых дубравах.
Круин смотрел в окошко иллюминатора. На его бычьей шее сильно билась жилка: он ждал, что внутри тройного кольца охраны вот-вот появится первый задержанный дезертир. Где-то очень глубоко в подсознании жила предательская надежда (хотя он никогда бы не признался в этом), что ни один дезертир не вернется.
Потому что пойманный дезертир — это четкое, неторопливое движение страшного взвода, хриплый крик «Целься!», затем «Огонь!» И последний милосердный выстрел Сомира.
Будь проклят Устав.
Стемнело. Прошёл период, начался другой, как вдруг в рубку ворвался Джусик и, едва отдышавшись, отдал командору честь. Падающий с потолка свет углубил морщины на его худом лице, каждая щетинка на небритом подбородке была видна как сквозь увеличительное стекло.
— Сэр, я должен донести вам, что люди вышли из повиновения.
— Что, что? — нахмурив брови, Круин грозно посмотрел на Джусика.
— Им стало известно о недавнем разжаловании. О том, что назначен военно-полевой суд над дезертирами… — Джусик перевёл дыхание. — Они знают, какое наказание им грозит.
— Ну?
— За это время ушло ещё несколько человек — предупредить ушедших раньше, чтобы те не возвращались.
— Так, — Круин криво усмехнулся. — А что же охрана? Пропустила их?
— Вместе с ними ушло десять человек охраны, — ответил Джусик.
— Десять? — Круин быстро встал, подошел к помощнику и пристально взглянул на него: — А сколько всего ушло?
— Девяносто семь.
Сняв шлем с крючка, Круин резким движением надел его, затянул металлический ремешок под подбородком.
— Девяносто семь — это больше, чем команда одного корабля. — Круин осмотрел пистолет, сунул в кобуру, пристегнул на ремень второй. — Эдак они к утру уйдут все. — Он посмотрел на Джусика. — Как вы думаете, Джусик?
— Боюсь, что уйдут, сэр.
— Ответ на эти действия, Джусик, самый простой. — Круин похлопал помощника по плечу. — Мы немедленно снимаемся с места.
— Снимаемся с места?
— Разумеется. И всей флотилией. Надо выйти на равновесную орбиту, откуда ни один человек не сумеет сбежать. А пока мы будем находиться на этой орбите, я ещё раз все хорошо обдумаю. По всей вероятности, мы найдем новое место для приземления, но такое, откуда никто не сможет убежать. Просто потому, что бежать будет некуда. Тем временем самолет-разведчик подберет Фейна с его группой.
— Сомневаюсь, чтобы команда подчинилась приказу об отлете, сэр.
— Посмотрим, посмотрим. — Круин опять улыбнулся, жестко, язвительно. — Если вы внимательно читали уставы, вы должны знать, что бунт в зародыше подавить нетрудно. Единственное, что надо сделать, — изолировать зачинщиков. Толпа — это не просто совокупность людей как таковых. Толпа — это зачинщики и стадо безмозглых идиотов. — Круин похлопал по рукоятке пистолета. — А зачинщиков узнать легче легкого. Как правило, они первые разевают рот.
— Так точно, сэр, — с сомнением проговорил Джусик. — Прикажете просигналить общий сбор?
Душераздирающе взвыла сирена флагмана, нарушив покой ночи. На кораблях один за другим вспыхнули прожекторы, на холме за выжженной полосой в кронах деревьев проснулись и громко защебетали испуганные птицы.
Медленно, уверенно, важно спускался Круин по металлическому трапу. Устремленные на него лица в свете бортовых огней казались гроздьями белых шаров. Капитаны кораблей и их помощники встали позади командора и по обе стороны от него. Каждый был вооружен двумя пистолетами.
— После трех лет верной службы Гульду, — напыщенно начал Круин, — среди вас оказались изменники. Это малодушные трусы, неспособные потерпеть каких-нибудь несколько дней. Всего несколько дней, и нас ждёт блестящая победа. Позабыв о своем долге, они нарушают приказы, братаются с врагом, утешаются с их женщинами. Они, эта горстка ничтожных эгоистов, стремятся за счёт большинства наслаждаться всеми радостями жизни. — Круин обвёл собравшихся тяжелым, осуждающим взглядом. — Придет время, и эти люди будут жестоко наказаны.
На него со всех сторон глядели ничего не выражающие глаза. Он был меткий стрелок, с двадцати пяти шагов попадал в ухо бегущего человека, и он ждал, когда цель обнаружит себя. Этого ждали и стоявшие рядом с ним.
Но никто не нарушил молчания.
— Среди вас наверняка есть виновные в тех же самых преступлениях. Но пусть они не радуются. Ибо очень скоро они будут лишены возможности совершать свои беззакония. — Круин переводил взгляд с одного лица на другое, глаза его вспыхивали гневом, а руки крепко сжимали пистолеты. — Корабли должны быть приведены в полную готовность. Стартуем немедленно и выходим на равновесную орбиту. Вас ожидают бессонные ночи и тяжкий многодневный труд, за что вы должны благодарить своих товарищей, изменивших долгу. — Круин секунду помолчал, потом спросил: — Возражения есть?
Один зачинщик ведет за собой тысячу.
Ответом опять было молчание.
— Приказываю начать подготовку к старту, — отрубил Круин и повернулся, чтобы идти к флагману.
Капитан Сомир, оказавшийся лицом к лицу с Круином, вдруг закричал:
— Командор, берегитесь!
Рука с пистолетом взметнулась вверх, у самого уха Круина прозвучал выстрел.
Услыхав за спиной рев толпы, он резко повернулся и вскинул обе руки, сжимающие пистолеты. Он не слыхал выстрела Сомира, не видел больше толпы, рев прекратился так же внезапно, как начался. Страшная тяжесть сдавила голову, трава поплыла на него, руки разжались, пистолеты выпали, и он, прикрыв руками лицо, упал. Расплывшиеся, танцующие огни стали меркнуть в его глазах, и скоро все поглотила тьма.
Как сквозь сон, Круин слышал слабый, беспорядочный топот множества ног, приглушенные, точно доносившиеся издалека, крики, исторгавшиеся сотнями орущих глоток. Потом все перекрыли чудовищной силы взрывы: один, другой, третий… Круин ощущал, как содрогается от взрывов почва.
Кто-то плеснул ему в лицо холодной воды.
Круин сел и обеими руками обхватил гудящую голову. Бледные пальцы рассвета уже ощупывали край неба. Болели глаза; помигав, чтобы рассеять затягивающую их пелену, Круин разглядел возле себя Джусика, Сомира и ещё восьмерых. Все были с ног до головы в грязи, лица в синяках, мундиры порваны и точно изжеваны.
— Они напали на нас в тот самый момент, когда вы повернулись, чтобы идти на корабль, — мрачно проговорил Джусик. — Впереди стояло около сотни человек, и все они в какой-то безумной ярости, как по команде, бросились на нас. За ними ринулись все остальные, нас было очень мало. — Джусик посмотрел на командора красными, воспаленными глазами. — Вы всю ночь были без сознания.
Круин, пошатываясь, встал на ноги и заковылял, нетвердо ступая.
— Сколько убитых?
— Ни одного. Мы выстрелили поверх голов. Ну, а потом было уже поздно.
— Поверх голов? — расправив плечи, Круин почувствовал в позвоночнике острую боль, но, не обращая на нее внимания, продолжал:
— Разве оружие существует не затем, чтобы убивать?
— Это не так просто, — слабо запротестовал Джусик. — Не так просто стрелять в своих товарищей.
— Вы тоже так думаете? — спросил Круин, взглянув на остальных.
Капитаны с унылым видом кивнули, а Сомир сказал:
— У нас было совсем мало времени. А если начинаешь колебаться, как мы в этот раз, то…
— Ничему не может быть оправдания. Вам был отдан приказ, вы должны были его исполнить. — Его лихорадочный взгляд обжег одного, потом другого. — Вы оба недостойны носить своё звание. Я разжалую вас в рядовые. — Нижняя челюсть Круина выпятилась, лицо стало уродливым, полным ненависти. — Убирайтесь вон с моих глаз! — заорал он.
Капитаны поплелись прочь. Круин, кипя от ярости, поднялся по трапу, вошёл во внутреннее помещение флагмана, осмотрел его от носа до хвоста. На борту не было ни души. Забравшись в хвост, он понял, какие взрывы слышались ему тогда. Сжав губы, смотрел он на искореженные баки для горючего, развороченные двигатели. Флагман был теперь просто грудой металлического лома.
Круин обошел все остальные корабли. Всюду было пусто, все корабли выведены из строя. И починить их нет никакой возможности. Бунтовщики действовали по крайней мере логично. Только связной корабль, вовремя отправленный на Гульд, мог бы сообщить родной планете местопребывание Круина и его экспедиции. А так, пусть даже будут предприняты самые тщательные поиски в этой части Вселенной, их не удастся обнаружить и через тысячу дет. Восставшие поступили умно: отрезали себе путь на Гульд до конца дней своих и таким образом избежали ожидавшего их возмездия.
Испив до конца горькую чашу поражения, Круин сел на ступеньку трапа последнего, двадцать второго корабля и прощальным взглядом окинул двойную звезду своей разбитой армады. Их орудия, теперь уже нестрашные, по-прежнему смотрели в сторону противника. Двенадцати самолетов-разведчиков не было. Остальные также приведены в негодность.
Посмотрев вверх, Круин заметил на фоне светлеющего неба силуэты Джусика, Сомира и других капитанов, взбиравшихся по холму. Они уходили от него, уходили за холм в ту долину, на которую он так часто смотрел. Наверху их встретили четверо ребятишек, дальше все пошли вместе — впереди капитаны, сзади, весело смеясь и обгоняя друг друга, три девочки и один мальчик. Вся группа скоро исчезла за гребнем холма, озаренного восходящим солнцем.
Вернувшись на флагман, Круин положил в рюкзак личное имущество и вскинул его на плечи. Даже не взглянув в последний раз на своё безжизненное детище, он зашагал прочь от этого места, прочь от солнца, в сторону, противоположную той, куда ушли его люди.
Его сапоги облепило грязью. Ордена висели перекосившись, на месте одного, потерянного в ночной свалке, зияла проплешина. Золотой колокольчик остался только на левом сапоге. Его нестройное, с перебоями звяканье раздражало Круина. Пройдя шагов двадцать, он отвинтил его и выбросил.
Рюкзак за плечами был очень тяжел. Но ещё тяжелее было у него на сердце. Упрямо сдвинув брови, он шагал вперёд и вперёд, подальше отсюда, навстречу туманной дымке утра, один перед лицом нового неведомого мира.
Три с половиной года оставили свой след на боках кораблей Гульда, Они все ещё стояли в долине, выстроенные с геометрической правильностью носами внутрь, хвостами наружу, как их поставила здесь стальная воля Круина. Ржавчина на одну четверть изъела толстые бока прочнейшего панциря, металлические трапы прогнили, на них было опасно ступить. Полевые мыши и суслики нашли под ними себе приют, внутри гнездились птицы. На месте выжженной полосы буйно разрослись кустарник и высокие травы, навсегда скрыв ее очертания.
Из зарослей кустарника вышел человек, опустил на траву рюкзак и стал разглядывать дотлевающие остатки былой космической мощи. Он был высок ростом, могучего телосложения, с загорелой кожей цвета старинного пергамента. Серые, спокойные, глубоко посаженные глаза задумчиво смотрели на густую кисею плюща, затянувшую хвост флагмана.
Так он стоял около получаса, размышляя о чем-то своем. Солнце уже стало клониться к западу, когда он снова надел рюкзак и пошёл через кусты в сторону холма, потом вверх по холму и, перевалив через гребень, спустился в соседнюю долину. Его движения не стеснял простой, свободного покроя костюм. Шагал он уверенно и неторопливо.
Скоро он вышел на дорогу, которая привела его к небольшому каменному коттеджу. Изящная темноволосая женщина срезала в саду цветы. Прислонившись к калитке, человек заговорил с ней. Говорил он быстро, но акцент выдавал в нем чужеземца. Голос у него был хрипловатый, но приятного тембра.
— Добрый день, — проговорил он.
Женщина выпрямилась, держа в руках огромную охапку пестрых, ярких цветов, и взглянула на незнакомца черными бархатистыми глазами.
— Добрый день, — ее пухлые губы тронула приветливая улыбка. — Путешествуете? Не хотите ли погостить у нас? Мой муж Джусик будет счастлив. Наша комната для гостей свободна.
— Мне очень жаль, — перебил гостеприимную хозяйку пришелец, — но я ищу Мередитов. Вы не скажете, где они живут?
— Следующий дом по просеке, — ответила женщина, ловким движением подхватила выпавший из охапки цветок и прижала его к груди. — Если их комната для гостей занята, пожалуйста, не забудьте про нас.
— Не забуду, — пообещал незнакомец. Он ласково посмотрел на женщину, и его широкоскулое, волевое лицо озарилось улыбкой: — Спасибо вам большое.
Шевельнув плечами, он поправил рюкзак и зашагал дальше, чувствуя, что она провожает его взглядом. У следующей калитки он остановился: в саду, полном цветов, стоял очень живописный, вытянутый в длину дом со множеством пристроек. Возле калитки играл мальчик. Человек остановился. Мальчик взглянул на него и спросил;
— Вы путешествуете, сэр?
— Сэр? — как эхо повторил человек. — Сэр? — лицо его чуть дрогнуло в улыбке. — Да, сынок, путешествую. Я ищу Мередитов.
— Я и есть Мередит, Сэм Мередит, — лицо мальчугана вдруг вспыхнуло от радости: — Вы хотите погостить у нас?
— Да, если можно.
— Ура! — мальчишка со всех ног побежал по дорожке в глубь сада, крича на ходу: — Мама, папа, Марва, Сью, у нас гость!
К калитке подошел высокий рыжеволосый мужчина с трубкой во рту. Он смотрел на гостя спокойно и чуть насмешливо.
Человек вынул изо рта трубку и сказал:
— Я Джек Мередит. Входите, пожалуйста. — Отступив в сторону и пропустив гостя, он крикнул: — Мэри, Мэри, приготовь гостю поесть с дороги.
— Сейчас, — откликнулся откуда-то звонкий, веселый голос.
— Идемте, — пригласил Мередит гостя и повёл его на веранду. Подвинув ему кресло, сказал: — Отдохните, пока готовится обед. Мэри в пять минут не уложится. Она довольна только тогда, когда ножки у стола готовы обломиться под тяжестью снеди. Горе тому, кто оставит хотя бы кусочек.
— Спасибо, — сказал гость, вытягивая усталые ноги, и, глубоко вздохнув, оглядел окружавшую его мирную картину. Мередит сел рядом и разжег трубку.
— Вы видели почтовый корабль?
— Да, вчера утром. Мне повезло — он пролетел прямо над моей головой.
— Вам действительно повезло. Ведь он появляется один раз в четыре года. Я сам видел его лишь дважды. Он проплыл прямо над нашим домом. Внушительное зрелище.
— Да, внушительное, — подтвердил гость с неожиданным волнением. — Мне показалось, что он в пять миль длиной. Грандиозное сооружение. Его масса, должно быть, во много раз больше, чем все чужеземные корабли из соседней долины, вместе взятые.
— Да, во много, — согласился Мередит.
— Я часто спрашивал себя, — начал гость, чуть подавшись вперёд и не отрывая взгляда от лица хозяина, — как чужеземцы объясняли такую малую численность населения. Скорее всего — мором или войной, не допуская мысли об эмиграции в таких широких масштабах и обо всем, что из этого вытекает.
— Сомневаюсь, чтобы это очень их волновало, поскольку они сожгли за собой мосты и поселились среди нас. — Мередит кончиком трубки указал на соседний дом. — Один из них живёт в соседнем коттедже. Его зовут Джусик. Славный парень. Женился на местной девушке. Они очень счастливы.
— Не сомневаюсь.
Оба помолчали, затем Мередит проговорил отрешенно, точно думая вслух:
— Они привезли с собой мощнейшее оружие, не зная что у нас тоже есть оружие, которое поистине несокрушимо. — Мередит неопределенно взмахнул рукой, как бы охватывая этим взмахом весь мир. — Нам понадобились тысячелетия, чтобы понять, что единственным непобедимым оружием является идея. Идею никто не может взорвать, сжечь, раздавить. Идею может победить только другая идея, более высокая, более разумная. — Он опять сунул трубку в рот.
— Да, — продолжал Мередит, — они прилетели слишком поздно. Опоздали на десять тысяч лет. — Искоса взглянув на собеседника, он заключил: — Наша история — это долгий, долгий день. Она была такой неспокойной, что перемены происходили ежеминутно. Ежеминутно — новый выпуск последних известий. А теперь вот финал — конец долгой ночи.
— Философствуем? — добродушно спросил гость.
Мередит улыбнулся.
— Я часто сижу здесь, наслаждаясь покоем. Сижу и думаю. И каждый раз неизбежно прихожу к одному выводу.
— К какому же?
— А вот к какому. Если бы я лично владел всеми видимыми звездами и бесчисленным количеством обращающихся вокруг них планет, я все равно был бы ограничен в одном, — наклонившись, Мередит выбил трубку о каблук. — Я не мог бы, как и все остальные люди, съесть больше того, что вмещает желудок.
Мередит встал, высокий, широкоплечий.
— Сюда идет моя дочь Марва. Вы не возражаете, если она покажет вам ваше жилье?
Гость окинул комнату оценивающим взглядом. Удобная постель, изящная мебель.
— Вам нравится здесь? — спросила Марва.
— Да, конечно. — Его серые глаза внимательно рассматривали девушку: она была высокая, стройная, рыжеволосая, с зелеными глазами и изящной, вполне оформившейся фигурой. Потерев рукой массивный подбородок, он спросил:
— Вы не находите, что я похож на Круина?
— На Круина? — ее тонкие, изогнутые брови поползли вверх от удивления.
— На командора Круина, начальника чужеземной космической экспедиции.
— А, на него. — Глаза ее засмеялись, на щеках обозначились ямочки. — Какие глупости! Вы ни капельки на него не похожи. Он был старый, злой, с глубокими морщинами на лице. А вы молодой и гораздо красивее Круина.
— Вы очень добры, — тихо проговорил он и вдруг, волнуясь, растерянно зашагал по комнате, провожаемый спокойным, открытым взглядом ее ярко-зеленых глаз. Потом подошел к рюкзаку, развязал его.
— Есть обычай, чтобы гость дарил что-нибудь хозяевам, — в голосе его зазвучали горделивые нотки. — Вот и я принес вам подарок. Я его сделал сам. Мне потребовалось несколько лет, чтобы научиться… несколько лет… Вот этими неумелыми руками. Я мастерил его долго, почти три года.
Марва взглянула на подарок и побежала из комнаты в сад. На площадке, облокотившись на перила, она закричала:
— Мама, папа, наш гость принес нам подарок! Часы, чудесные часы с птичкой. Она будет куковать и показывать, который час.
Внизу послышались быстрые шаги и затем голос Мэри:
— А мне можно посмотреть? Пожалуйста, я очень хочу посмотреть подарок.
Запыхавшаяся, с блестящими глазами, она чуть не бегом поднималась по лестнице.
Он ждал их в комнате с подарком, сделанным собственными руками. Плечи его распрямились, он весь приосанился, точно принимал парад. Часы, чуть вздрагивая, тикали в его руках. Птичка начала куковать. Раз, два…
Те двое не знали, что Дженсен стоит за дверью. Приди им хоть на минуту в голову, что там, в темноте, кто-то подслушивает их, пытаясь не упустить ни единого слова, они немедленно приняли бы эффективные меры. Но они ни о чем не подозревали. Дженсен подкрался к двери неслышным шагом, скользя как тень, и лишь легкое дуновение выдыхаемого им воздуха выдавало его присутствие. Вот почему они вели разговор, вернее спор, во весь голос, в минуту несогласия переходя на крик.
В глубоком мраке коридора Дженсен прижался ухом к тонкой, не более дюйма толщиной, щели, сквозь которую пробивалась полоска света. И хотя он весь обратился в слух, пронзительный взгляд его налитых кровью глаз был устремлен туда, откуда он пришел. В доме царила полнейшая тишина, но он был начеку: а вдруг (кто знает?) в коридоре появится человек, слуга например, с такой же кошачьей походкой, как у него самого. Нельзя, чтобы его схватили, ни в коем случае нельзя позволить опять заграбастать себя. Этот псих Хаммел убил стражника, когда они бежали, и хотя сам он, Дженсен, не стрелял, все равно его сочтут соучастником. Впрочем, это не играло большой роли. Он и так получил вышку за убийство, а казнить человека можно только раз. Но он не вернется в камеру смертников — никогда! Котелок у него варит, а парни, у которых варит котелок, на виселицу не попадают.
Жестокая, холодная решимость светилась в его глазах, с угрозой сверливших темноту, в то время как он прислушивался к тому, что происходило в комнате.
Сейчас говорил тучный мужчина средних лет. Он пытался что-то втолковать похожему на дистрофика типу с седыми волосами, который никак не хотел понять самые простые вещи. Предметом спора была машина. Толстяка звали Бленкинсоп. Обращаясь ко второму, он именовал его то Уэйном, то доктором. Машина, которую Дженсен с трудом разглядел сквозь дверную щель, представляла собой странного вида отполированный предмет, слегка напоминавший панель компьютера, увенчанную феном для просушки волос. Она была укреплена на высокой спинке кресла, и толстый кабель, отходивший от него, был включен в электрическую сеть.
— Хорошо, Уэйн, — лениво протянул Бленкинсоп. — Допустим, я согласен с вашим утверждением, что жизненная сила — это всепроникающая радиация, которую можно направлять и усиливать. Я готов даже принять на веру ваше заявление, что это приспособление способно излучать жизненные лучи с такой же легкостью, с какой кварцевая лампа излучает полезное человеку тепло. — Он похлопал себя по огромному животу и затянулся дымом так, что на месте его жирных щек образовались две впадины. — Ну а дальше что?
— Я который раз объясняю вам, — пожаловался Уэйн, — что огромное увеличение духовной энергии способствует высвобождению человеческой души.
— Знаю, знаю. — Одной затяжкой Бленкинсоп сжег полдюйма своей сигары и сбросил пепел на машину. — Довольно я наслышался басен, их любят рассказывать мистики: всякие там раджи, хамы, ламы, свамы и бог знает кто ещё. С одним таким я был даже знаком. Называл себя Рай Свами Алажар. Утверждал, что может освободить своё астральное тело и взмыть в небо подобно реактивному самолету. Сквернословил отчаянно. Настоящее его имя было Джо О’Хэнлон. — Бленкинсоп осклабился, отчего у него сразу выросло четыре подбородка. — Впрочем, полагаю, что с прибором, изобретенным таким великим ученым, как вы, можно выкинуть фокус и похлеще.
— Я гарантирую успех, — воскликнул Уэйн.
— Не горячитесь, — посоветовал Бленкинсоп, — Я готов принять ваш прибор без всяких испытаний. — Он небрежно взмахнул жирной рукой. Огромный бриллиант на среднем пальце брызнул снопом искр, вызвавшим ответный блеск в глазах стоящего за дверью человека. — Я вам верю. Я простой честный труженик, я лишь эксплуатирую чужой мозг. Моя компания делает ставку на вашу способность создавать вещи, достойные ее финансовой поддержки. Но вы должны понимать, что могут существовать и другие точки зрения на этот вопрос.
— Меня они мало интересуют, — сказал Уэйн, — мне не раз приходилось иметь дело с вашей фирмой…
— К обоюдной выгоде, — заметил Бленкинсоп. — Что касается меня, я готов считать эту штуку очередным детищем вашего таланта. Я принимаю ваши заверения в том, что она способна выполнить обещанное. Но я учитываю и тот факт, что она мне уже стоила кучу денег и будет стоить ещё больше, если я запущу ее в производство. И я задаю себе вопрос: способна ли она принести мне прибыль, хотя бы самую скромную? — Он перевёл оценивающий взгляд с Уэйна на прибор и снова на Уэйна. — Да или нет?
— Деньги, деньги, деньги! — воскликнул Уэйн с гримасой отвращения. — Неужели научный прогресс оценивается лишь с точки зрения дохода, который он способен принести?
— Да!
— Но моя машина поможет человеку высвободить свою душу — своё «я»! Какие необыкновенные возможности откроются перед людьми!
— А кому нужно освобождать своё «я»? Кто захочет платить за это и сколько? Черт побери, в наши дни, когда всякий дурак может купить билет на самолет, кому понадобится автоматический транспортер душ? Когда мне хочется навестить Мейзи на юге Франции, я отправляюсь туда лично — во плоти и крови. Какой мне смысл посылать туда мое астральное тело? Вряд ли она получит удовольствие, обнимая дух.
— Вы забываете, что при облучении происходит такой громадный рост жизненной энергии, — с горячностью запротестовал Уэйн, — что душа человека способна покинуть свою телесную оболочку и переселиться в другое тело — по своему выбору, — навсегда вытеснив прежнего владельца, при условии, конечно, что тот не прошёл соответствующей обработки, которая придала бы ему равную или даже большую силу.
— В своде законов, как мне помнится, это называется похищением трупов, — уточнил Бленкинсоп, улыбнувшись одной из своих грязных улыбок. — В своё время вы изобрели несколько превосходных вещиц, мой милый, но на этот раз вы явно перемудрили. Мне не получить и двух с половиной процентов за механического похитителя трупов, так что лично меня эта штука не интересует.
— У вас какой-то иррациональный подход к делу, — запротестовал Уэйн. — Я ведь имею в виду лишь легальный обмен телами.
— Легальный? — Развеселившийся Бленкинсоп чуть не подавился сигарным дымом. — Чьи это тела могут подлежать легальной конфискации? И ради чьей выгоды? — Он ткнул жирным пальцем в грудь Уэйна. — Кто будет платить за переселение и кто будет получать эти деньги? И при чем тут буду я?
Глядя на него с нескрываемым презрением, Уэйн сдержанно пояснил:
— В прошлый четверг умер Коллистер. Это был крупнейший в мире специалист по раковым заболеваниям. В тот же день был казнен Бэт Мэлони — преступник. Мозг Коллистера оставался активным до конца, в то время как тело было изношено долгими годами служения человечеству. Душа Мэлони представляла собой неизлечимо извращенное, антисоциальное «я», заключенное в грубое, но сильное и здоровое тело.
— Понимаю, — согласился Бленкинсоп. Он протянул руку за своей шляпой. — Будь ваша воля, вы бы засунули Коллистера в каркас Мэлони. Не стану обсуждать научную сторону этого эксперимента, так как верю, что вам бы он удался. Но я неплохо разбираюсь в законах. Моя жизнь протекала не в лаборатории, в окружении приборов и машин, а в нашем грешном и жестоком мире. Примите совет жалкого реалиста: вам не найти такого закона, который дал бы вам право на подобные фокусы, даже если бы вы агитировали за их гуманность до самого Страшного Суда.
— Но…
— Пора вам и повзрослеть наконец, — нетерпеливо перебил его Бленкинсоп, — С вашим идеализмом вам место разве только в детской. Я не могу выпустить на рынок воздушный замок, мне не дадут за него и стоимости пачки сигарет.
Пухлая рука протянулась к ручке двери, и человек, стоящий по ту сторону ее, отпрянул в темноту.
— Советую вам лучше поломать голову над вашим стереоскопическим телевизором. На нем можно крупно заработать. Публика хочет этого, а кто мы такие, чтобы отказывать массе в ее желаниях. Что касается вашей бредовой машины, то если вы предложите мне ещё что-нибудь в этом роде, я просто умру со смеху.
И, смеясь, он вышел из комнаты.
И умер.
Дженсен заметил Уэйну:
— Силенок у тебя — кот наплакал, но сразу видно — ты старик башковитый и котелок у тебя варит.
Он внимательно оглядел ученого и увидел, что утомленные глаза старика светились внутренним огнем и одержимостью. Этот седовласый фраер — крепкий орешек, решил Дженсен. В нем чувствуется душевная твердость, которую нельзя не уважать. Старик поймет, конечно, что сопротивление бессмысленно, он не сделает попытки применить силу. Но он будет думать, думать, думать… Нужно быть начеку, а то, чего доброго, тебя могут и перехитрить.
— Для вашего и моего блага, — предупредил он Уэйна, — вам следует кое-что знать: во-первых, я вчера смылся из камеры смертников. И возвращаться туда не намерен. — Он ткнул Уэйна в плечо. — Никогда!
— Я так и подумал, что вы преступник, — сказал Уэйн. Он перевёл взгляд с веревок, опутывавших его тело, на блестящую поверхность аппарата, а затем на стоявшего перед ним человека с жесткими чертами лица. — Ваша фотография была помещена в утренних газетах рядом с фото ваших сообщников.
— Ага, это были я, Хаммел, Жюль и Краст. Мы скрылись в разных направлениях. Я не буду скучать о них, даже если никогда их больше не увижу.
— В газетах было написано, что вас зовут Генри Мейнелл Дженсен, что вы опасный преступник, убивший двух человек.
— Сейчас уже трех — я пришил и того толстяка.
— А, Бленкинсопа — вы убили его?
— Да, заткнул ему глотку навечно. Это было совсем нетрудно.
Уэйн молча обдумывал что-то. Наконец он сказал:
— Вы понесете за это наказание.
— Ха, — вскричал Дженсен, наклоняясь вперёд, — послушайте, вы, доктор или профессор, как вас там, я все слышал о вашем гениальном изобретении. Толстяк был не дурак, он готов был поверить, что оно и в самом деле работает так, как вы говорите. Я-то с самого начала знал, что вы не врете. Это просто блеск! Вы же можете стать моей крестной матерью.
— Каким образом?
— Поможете приобрести новое облачение для моей души.
— Прежде я увижу вас у черта в преисподней.
— Ну, ну, папаша, не стоит кипятиться. Положение у тебя не блестящее, так что не советую лезть в бутылку по пустякам! — Он проверил веревки, которыми ноги его жертвы были привязаны к стулу. — Легавым нужно мое тело, только тело — и ничего больше. Им хотелось бы увидеть, как оно будет болтаться на перекладине. Ну что ж, они его и получат — лицо, отпечатки пальцев и прочие предметы. Вы — единственный человек на свете, у которого хватит мозгов осчастливить всех: дать им то, о чем они мечтают, и помочь мне заполучить то, в чем нуждаюсь я. Мне ведь ничего не нужно, кроме приличного, не сильно поношенного тела, к которому полиция не проявляет никакого интереса. Как приятно делать людей счастливыми!
— Оставайтесь в том теле, которое при вас, — сказал Уэйн. — Я стар и не боюсь умереть. Можете добавить ещё одно преступление к тому грузу, который лежит на вашей совести, если только она у вас осталась, но вы все равно ничего не добьетесь.
— Послушай, папаша, — процедил Дженсен; глаза у него стали ледяными. — Можешь упрямиться, сколько душе угодно, меня этим не разжалобишь. В те времена, когда я был идиотом и верил в честный труд, я закончил курсы электриков. Если я рано или поздно не разберусь в твоей машине, тогда меня действительно следует повесить.
— Что вы этим хотите сказать?
— А то, что я украду какого-нибудь ребёнка у любящих родителей и попробую на нем: сработает прибор — отлично! Нет — ну что ж, мало ли подопытных кроликов играет в песочек по дворам. Мне могут понадобиться двое, трое, десять ребятишек, но рано или поздно я добьюсь своего. Так что выбирай — твоя жизнь или их?
— Вы не посмеете экспериментировать на детях.
— Не посмею? Папаша, милый, я все посмею. Мне ведь терять нечего. Они не смогут повесить меня десять раз, как им, наверное, хотелось бы. Им не удастся сделать этого ни разу — уж я об этом позабочусь. Но и в бегах прожить всю жизнь я не собираюсь. У меня найдется занятие поинтересней, чем прятаться от легавых. Можешь мне поверить — я на все пойду, чтобы избавиться от шпиков раз и навсегда.
Вперив взгляд в стоящего перед ним человека, Уэйн обдумывал услышанное. Он ещё ни разу не пробовал свою машину на человеке, но знал, что она будет работать так, как он предсказал. Он был уверен в том, что определённые условия должны дать заранее предсказанный эффект. Однако при мысли, что ему придётся испытать ее, подчинившись воле этого самонадеянного негодяя, мурашки буквально поползли у него по телу. Нужно вступить с ним в спор и попытаться выиграть время — прямой отказ явно не принесёт никакой пользы и может стоить жизни десятку невинных людей.
— Я помогу вам в пределах моих возможностей и насколько позволяет мне моя совесть, — произнёс он наконец.
— Вот теперь ты дело говоришь, — одобрил его Дженсен. Он выпрямился и с высоты своего роста взирал на связанного человека. — Веди со мной честную игру, и я буду играть честно. Мы оба от этого не останемся внакладе. Но ради бога, не пытайся перехитрить меня. — Он бросил на Уэйна холодный взгляд злодея из дешевой мелодрамы. — Твой автомобиль в гараже. Я его приметил, когда осматривал эту халупу. Мы прихватим машину с собой и отвезем в один укромный уголок. Когда она сделает своё дело и я стану не тем, кем был раньше, я разобью ее, а тебя отпущу. — Так как его слушатель не промолвил ни слова, Дженсен продолжал: — Мне необходим костюм поприличней, эту хламиду я прихватил на какой-то ферме. — Он мерзко хихикнул. — Но чего это я беспокоюсь: я ведь получу не только каркас, но и то, что его прикрывает!
Уэйн по-прежнему не издал ни звука. Сидя на стуле со связанными и прикрученными к коленям кистями рук и спутанными веревкой ногами, он неотступно наблюдал за Дженсеном. Седые волосы старика серебрились в холодном свете ламп.
Между тем Дженсен приблизился к креслу, на спинке которого был укреплен сверкавший полировкой аппарат.
— Напоминает мне кресло, на которое сажают смертников. Янки называют его креслом забвения. Смешно, правда? Что касается меня, то, чтобы не сесть туда самому, я посажу на него сильных мира сего.
Эта шутка показалась ему столь остроумной, что он со смаком повторил ее ещё и ещё. Затем повернулся к Уэйну.
— Где ты хранишь свои записи?
— В верхнем ящике. — Уэйн кивком головы указал на высокое стальное бюро.
Дженсен подошел к нему и извлек хранившиеся там бумаги. Он тщательно просмотрел все черновики и объяснения: его краткие замечания подсказали Уэйну, что он недооценил техническую подготовку преступника и его удивительную способность мгновенно схватывать сущность научной теории. Наконец Дженсен засунул бумаги и карман.
— Ну что ж, пошли.
Укромный уголок оказался внушительных размеров строением, прочно сложенным, но пришедшим в упадок за долгие годы полнейшего запустения. Оно очень выгодно располагалось на перекрестке двух дорог, в самом центре когда-то густонаселенного местечка, в котором сейчас почти никто не жил. Люди торопливо проходили мимо мрачного, похожего на мавзолей здания, не удостоив его даже взглядом, и лишь иногда после захода солнца запоздалый путник стучался в дверь.
Домоправительницей в этом запустелом особняке была неряшливая женщина с огромной грудью и смышлеными глазами хрюшки, которую обучили правилам арифметики. Уэйн припомнил — когда они два дня назад впервые появились здесь, женщина ничуть не удивилась и с угрюмой покорностью выполнила распоряжения Дженсена. По-видимому, укромное местечко было хорошо известно рыцарям удачи, у которых пользовалось особой популярностью за то, что было совершенно неизвестно полиции. Хрюшка умела держать язык за зубами, она неплохо зарабатывала, хотя и не любила своей профессии и боялась связанного с ней риска.
Стоя в тени у открытого окна с записями Уэйна в руках и внимательно наблюдая за дорогой, Дженсен объявил:
— Кажется, я усек, в чем тут дело. Я не должен вступать в контакт с другими особями, то есть с животными и прочими тварями. Да и какой дурак захочет стать животным? — Он ещё раз пробежал записи глазами, затем снова перевёл взгляд на дорогу: что-то там его заинтересовало.
— Если я хочу совершить обмен, — продолжал он, — я не должен мешкать, так как энергия начнет рассеиваться сразу же, как только я покину тело.
— Да, — вынужден был подтвердить Уэйн.
— Значит, я не могу перепрыгивать из одного каркаса в другой, для этого нужно каждый раз перезаряжаться заново. Ну что ж, не будем торопиться и подберем модель по вкусу. Уж если выбирать, то высший сорт, не брать же первое попавшееся тело.
— Прошу вас, Дженсен, подумайте хорошенько! Это опасная игра! Не лучше ли отказаться от нее, пока не поздно?!
— Да заткнись ты, ради бога. Я не откажусь от нее хотя бы только потому, что не собираюсь отказываться от самого себя. Им понадобилось мое тело? Милости просим, берите, раз уж оно мне самому больше ни к чему.
Дженсен снова обратился к запискам.
— Стало быть, от меня требуется одно — сосредоточить всю силу своего взгляда на том красавце, которому посчастливится меня приютить. Как только я вылезаю из своего каркаса, я прыгаю в новый, а его владельца выставляю вон. — Вдруг его поразила какая-то мысль, и он повернулся к Уэйну: — А почему бы ему не воспользоваться моим каркасом?
— Невозможно. Переселиться можно только в живое тело, мертвое для этой цели не годится.
Уэйн не стал объяснять, почему это так, а Дженсен не проявил интереса. Внимание преступника сосредоточилось на одном из участков дороги. Приставив бинокль к глазам, он внимательно изучал какую-то точку вдали. Поза его выдавала еле сдерживаемое возбуждение. Вдруг он выронил бинокль и бросился к стулу, на котором за несколько минут до этого они укрепили проектор Уэйна.
— Это та самая будка, которая мне нужна! — Он откинулся в кресле, обнажив в ухмылке все свои зубы. — Включай ток, и чтоб у меня без фокусов.
С трудом подавляя отвращение, Уэйн вставил вилку в розетку и повернул выключатель. Выбора у него не было: Дженсен будет оставаться в полном сознании и сохранит способность к действию до того момента, когда его душа покинет тело, после чего сделать что-либо будет слишком поздно. Ничего другого не оставалось, как подчиниться обстоятельствам и молить судьбу, чтобы аппарат не сработал.
Побледнев, с робкой надеждой на неудачу он следил за поведением своего проектора: никаких видимых лучей, никакого излучения, которое бы свидетельствовало, что аппарат находится в действии, — лишь стрелки индикатора упорно ползли вверх. Уэйн знал, что огромная жизненная сила вливается сейчас в напряженное тело зверя, развалившегося в кресле.
Дженсен сидел неподвижно, уставясь на что-то за окном. Взгляд его приобрел почти гипнотическую силу, пальцы рук конвульсивно задвигались. Внезапно лицо его застыло, словно маска, в глазах погас свет, руки бессильно свесились.
Уэйн мрачно разглядывал бездыханное тело, в душе его надежда боролась со страхом. Он не мог поверить в то, что произошло. Какой-то человек свернул на дорожку, ведущую к дому, поднялся по ступенькам и заколотил в дверь. Хрюшка, прошаркав по коридору, открыла входную дверь и бросила враждебное: «Что надо?» Послышался гул голосов, затем шаги — кто-то приближался к комнате. Уэйн трясущейся рукой провел по пушистым белым волосам — его отчаянная мольба не была услышана: аппарат сработал. Он выключил его и повернулся к незнакомцу.
Это был человек несколькими годами моложе Дженсена, шире его в плечах, с упрямым подбородком, с быстрыми и легкими движениями. На нем были хорошего покроя костюм, широкополая шляпа и ботинки, сшитые на заказ, излучавшие матовый блеск. Он выглядел человеком, достигшим цели, благодушным, но умеющим постоять за себя в случае нужды.
— Как я вам нравлюсь, папаша? — сказал незнакомец.
Он встал в позу и начал медленно поворачиваться вокруг себя, подобно манекенщице, демонстрирующей вечерний туалет.
— Вы… вы… вы — Дженсен?
— Точно, это я — Дженсен, вернее, сэр Генри.
Блаженно улыбаясь, он подошел к креслу, в котором ссутулилась человеческая фигура. Но тут же блаженная улыбка сменилась гримасой ужаса и отвращения.
— У-у-ф! Какой ужас — видеть себя мертвым! Чуть холодный пот не прошиб.
— Вам уже никогда не удастся вернуть себе прежний облик.
— Не имею ни малейшего желания. Когда посмотришь на себя со стороны, понимаешь, чего тебе не хватает. Туг явно требовались кое-какие изменения. Вот я и изменился. Нравится?
— Как прошло переселение? — спросил Уэйн, с трудом выдавливая из себя слова.
— Хуже не придумаешь. Все равно что заниматься чем-то, что никому, даже мне, не по плечу. Я как бы рос, становился все больше и больше, сильнее и сильнее. Вдруг что-то лязгнуло, и я очутился в его теле. По-настоящему внутри него. Я почувствовал, что стою на его ногах, смотрю его глазами, слышу его ушами и пытаюсь захватить его мозг. Он дрался, как одержимый, но в конце концов я его выставил. — Собственный рассказ как бы отрезвил Дженсена. Его даже передернуло. — Он вылетел из своего каркаса с жутким воплем — орал, как мартовский кот.
— Вы убили человечью душу. И рано или поздно вы ответите за это, пусть это даже будет суд Всевышнего — Он посмотрел на щеголя, который (как ни трудно было в это поверить) оставался Дженсеном — И я разделяю вашу вину, я ваш сообщник.
— Не морочьте мне голову своими проповедями. Я уже давно вырос. Меня тошнило от них ещё тогда, когда я ходил в коротких штанишках. — Он с опаской покосился на тело, которым владел так недавно. — Вы уверены, что я никогда в него не вернусь?
— Конечно. Оно мертво. Труп оживить нельзя. Смена оболочки возможна лишь тогда, когда вы вселяетесь в тело, ещё не покинутое своим прежним владельцем. Похоже на подмену водителя в автомобиле, который мчится с большой скоростью, — затея опасная, но выполнимая при условии, что руль все время находится в чьих-то руках. Либо один, либо другой — паузы быть не должно.
— Да, так оно и было. Он шатался, как пьяный, пока я его не выставил окончательно. Автомобиль немного заносило — то вправо, то влево, а? — Вдруг он о чем-то задумался. — А сам-то он куда девался?
— Не вы один — весь мир хотел бы знать куда. Ответ на этот вопрос раскрыл бы загадку жизни.
— Ну ладно, я думаю, одному человеку не под силу знать все на свете — даже такому ученому, как вы.
Дженсен вытащил из заднего кармана брюк плоские золотые часы и с удовольствием поглядел на них:
— Ценная вещица. Не меньше чем в полсотни обошлась, наверно. И бумажник у него — у меня — солидный: полным-полно башлей! Ловко я все обтяпал, правда?
Уэйн промолчал.
— А теперь за дело, — спохватился Дженсен. — Тело своё я припрячу так, чтобы оно само попалось на глаза легавым — то-то звону будет! Обрадуются — нашли убийцу толстяка. И подумать только — начну новую жизнь с того, что окажу услугу полиции! — Его внимание переключилось на Уэйна. — Игрушка останется у меня и записи тоже. Вас я выпушу, как только доберусь туда, куда я собираюсь добраться.
— Вы намерены освободить меня?
— А почему бы нет? Я ведь исправился, стал совсем другим человеком, не так ли? Можете болтать, сколько влезет, кто вам поверит? — Он удовлетворенно хохотнул. — Впрочем, даже если и поверят, то что из того? Что они смогут со мной сделать? Можете подробно описать меня, сфотографировать, передать им отпечатки моих пальцев — им все равно меня не взять. Они не будут знать, кем я стану завтра или через неделю.
— Но вы ведь обещали уничтожить проектор?
— Кто, я? Зарезать курицу, несущую золотые яйца? Поищи другого дурака!
Застегнув пиджак, он враскачку прошелся по комнате, стараясь не смотреть на обмякшее тело в кресле.
— Я ведь сейчас могу идти куда мне вздумается, делать что захочется: пусть соберут хоть всех свидетелей на свете, мне наплевать — кто меня может опознать? Да пока эти легаши раскачаются, я уже буду другой. — Он весело хлопнул себя по ляжкам, как если бы в голову ему пришла блестящая идея: — Черт возьми, да я мог бы занять место шефа полиции и руководить погоней за самим собой! Стоит мне захотеть, и я стану королём Сиама или президентом Соединенных Штатов!
Уэйн буквально похолодел от ужаса, когда осознал, сколько правды таилось в этих хвастливых заявлениях. Перед ним была сила — сила, перед которой оставались беспомощными закон и порядок. Это он, Уэйн, выпустил ее на свободу, на радость и ликование всему преступному миру. О, конечно, Дженсен будет хранить свой секрет про себя, ревниво оберегая его от других нарушителей закона. Но он сам представлял собой угрозу — как индивид, вернее один из бесконечной вереницы неуловимых индивидов.
Десять часов спустя мысль эта по-прежнему не оставляла Уэйна. Он стоял на травянистой обочине давно неезженой дороги, следя за тем, как исчезает вдали щеголеватая, самоуверенная фигура преступника, мчавшегося навстречу абсолютной, ничем не стесненной свободе. Дженсен мог легко прикончить его — это нисколько бы не обременило его совести, но по каким-то неизвестным Уэйну причинам он этого не сделал. Быть может, негодяй испытывал злорадное удовольствие при мысли, что власти будут предупреждены о возникновении проблемы, разрешить которую не в их силах. А может, он боялся каких-либо случайных неисправностей в проекторе и оставил его автору жизнь, чтобы тот смог исправить возможные поломки.
Машина умчалась, подняв облако пыли. Уэйн следил за ней, пока она не скрылась из виду, в ушах его назойливо звучали слова: «Да я мог бы занять место шефа полиции…» Сутулясь, он зашагал к ближайшей деревне. «Он может занять чье угодно место, — бормотал Уэйн. — Чье угодно». Он повторял эти слова до тех пор, пока они ему самому не надоели. Тогда он слегка изменил их и пробормотал: «Какое захочет!» Он уставился на небо, на далекую линию горизонта, он не замечал ни того ни другого, ибо весь был захвачен новой идеей: «Какое захочет… Господи, это же мысль! Какое захочет!»
За двадцать лет своей бурной жизни вне закона Дженсен с успехом ухитрялся участвовать даже в самых рискованных предприятиях. Единственным промахом, который он допустил, было второе убийство, чуть не стоившее ему жизни. Он многому научился от своих собратьев по ремеслу, в совершенстве владел тактическими приемами и методами своей профессии и в преступном мире пользовался репутацией человека опытного и ловкого. И эти-то опыт и ловкость были сейчас заключены в молодом теле, которое почти автоматически реагировало на любую криминальную ситуацию.
Шагая по направлению к маленькому провинциальному банку, Дженсен отдавал полный отчёт в своих способностях. Эти простаки хранят деньги так, как будто только и ждут, чтобы их прикарманил какой-нибудь грабитель-одиночка. Парочка угрожающих жестов, выстрел-другой в случае необходимости — и дело в шляпе. Проще и не придумать. Особую прелесть предстоящей операции придавали несколько деталей, завершавших представление. На этот раз зрители обойдутся без эффектного зрелища поспешного бегства, головокружительных гонок, в которых полицейская машина буквально висит на хвосте у преступника. Не унизится он и до такого дешевого мелодраматического приема, как черная маска. Он просто войдет, возьмет, выйдет и спрячет. И все.
Что он и сделал. Он появился в холле за двадцать секунд до закрытия, когда там не оставалось ни единого посетителя, и показал кассиру предмет, который небрежно вынул из кармана. Кассир выглянул в окошко и побледнел.
— Будешь молчать — я тебя не трону.
Чтобы слова его скорее дошли до сознания кассира, Дженсен чуть выдвинул вперёд дуло револьвера и подумал, удалось ли ему состроить такое свирепое лицо, какое он умел делать раньше.
— Бумажки заверни в пакет, я возьму его с собой. Пошевеливайся и не вздумай подать голос. Если мне понравится ваше обслуживание, я загляну к вам ещё разок.
Двигаясь как во сне, кассир поспешно запихивал пачки банкнот в мешок. Общая сумма была невелика. Дженсен и не рассчитывал, что в этой крохотной конторе с двумя служащими его ждёт большая добыча. Но ведь деньги как бы сами лезут в руки и помогут ему продержаться, пока он не подготовится к более крупным и дерзким набегам. Пятясь, он подошел к двери, ведущей в кабинет директора, и ударом ноги распахнул ее. Достойный глава банка полез в бутылку, но, увидев направленное на него дуло пистолета, проявил сообразительность, закрыл рот и поднял руки. Две минуты спустя Дженсен покинул здание банка, тщательно притворив за собой входную дверь. Двое мужчин были заперты в директорском кабинете, но он даже не потрудился их связать. Воспользоваться телефоном им не удастся — об этом он позаботился. Чтобы выбраться наружу, им потребуется не менее пяти минут, а этого времени ему с лихвой хватит. Не спеша он сел в машину, включил среднюю скорость и через две минуты спокойно запер награбленное в багажнике другого автомобиля, который и доставил его домой, в однокомнатную квартиру. Там он уселся перед окном и стал ждать. Шлем проектора покоился у него на голове, до ручки переключателя дотянуться было нетрудно. Все его внимание, однако, сосредоточилось на окне, выходившем на улицу. Когда он протянул руку к переключателю, полицейская погоня только началась.
Он тщательно спрятал проектор. В конце концов это было важней всего. Драгоценный прибор требовал особого ухода. Его нужно было сохранить, чего бы это ни стоило. Он не мог потерять его, лишиться возможности им пользоваться. Ни за что, ни за какие деньги! Если бы ему когда-нибудь пришлось выбирать между аппаратом и добычей, он не задумываясь послал бы добычу к черту.
Рассуждая подобным образом, он небрежной походкой фланировал по улице, укрывшись за новым, несколько более скромным «фасадом»: руки засунуты в карманы грубых, домашнего изготовления брюк, топорные башмаки цокают по тротуару стальными подковками, губы выпячены — вот-вот засвистит. Смешное ощущение: счастья и ужаса одновременно. Вот он здесь — вне досягаемости, но в ушах ещё стоит предсмертный кошачий вопль.
Кучка возбужденных прохожих столпилась на перекрестке, извергают словесное стаккато: «Да, конечно, я помню… ничего подобного раньше не было… всегда говорил, когда-нибудь они… наглость-то какая, просто вошёл и взял, сколько было, а кассир… давно пора принять меры… был бы я там, я б в него чернильницей запустил».
— В чем дело, друзья? — спросил Дженсен, проявляя деревенское простодушие.
— Банк обчистили, — сообщила расхлябанная личность. — Ты малость опоздал. Грабитель был один. Успел смыться. Сколько он взял, ещё неизвестно, но, думаю, кругленькую сумму.
— А! — Дженсен уставился на парня с выражением, которое, он надеялся, являло собой смесь деревенской хитрости и простоты. Он почесал затылок, надвинул на лоб кепку и слегка нагнулся к уху парня.
— В двух кварталах отсюда, у часовни, стоит зеленый фургон.
— Ну и что?
— Он все утро простоял у банка — я видел. За рулем сидел тип, знаешь, из тех, кому палец в рот не клади. Может, он и заметил что-нибудь, что пригодится полиции. Неплохо бы разыскать его и расспросить — он, возможно, ещё ничего не слышал о налете.
— Вот это было бы классно, — воскликнул парень, в душе которого пробудилось желание поиграть в частного детектива. Он глянул на стоящих вокруг зевак. Те одобрительно закивали головами.
— Ты пойдешь? — спросил он Дженсена.
— Нет, тороплюсь на автобус. Да ты его не спутаешь — зеленый фургон, стоит позади часовни.
Он лениво зашагал прочь. Пройдя сотню ярдов, он оглянулся — никого из толпы не было видно, все отправились на розыски фургона. Представить себе, как развернутся дальнейшие события, было нетрудно. Они найдут фургон и сообщат об этом полицейским. Те наведут справки, узнают адрес его хозяйки и спросят у нее, где ее постоялец. Она проведет их наверх, в однокомнатную квартиру. И там-то они обнаружат труп грабителя. Директор банка и кассир без труда опознают его. Полиция обыщет квартиру, перевернет вверх дном весь дом, вытрясет душу из хозяйки, но денег все равно не найдет.
Ухмыляясь, он вернулся ко второму автомобилю и сел за руль. На заднем сиденье машины уютно уместился тщательно запакованный проектор. Никому и в голову не придет связать ограбление с этой машиной, так что ему не о чем беспокоиться.
Да, это было идеальное ограбление. Загадка, не поддающаяся расшифровке. И ничто не помешает ему повторить его снова, и снова, и снова. Закон и порядок могут гоняться за ним до скончания века: им все равно не найти разгадки.
Досадно только, что он не знает, в чьем каркасе он очутился на этот раз. Ведь какова бы ни была его новая телесная оболочка, он по-прежнему оставался Дженсеном, с его, Дженсена, сознанием и с его памятью. Изгнанная личность оставляла новому владельцу свой мозг, но не его содержание. Память, по-видимому, являлась не материальной записью на сером веществе, а своеобразной духовной производной. Ученым этот факт показался бы весьма интересным.
Он проверил содержимое своих карманов в поисках каких-либо бумаг, позволивших бы ему определить, кем он стал на этот раз. Впрочем, он знал, что так или иначе раздобудет сведения о себе, и не позже чем заведет мотор, чтобы отправиться в места новой охоты.
— Эй, Сэм, где ты раздобыл этот лимузин?
Голос, прозвучавший совсем рядом, заставил его вздрогнуть и поднять голову. Из окна соседнего дома на него взирала флегматичная лошадиная физиономия. Челюсти ее владельца ритмично двигались, пережевывая жевательную резинку. Физиономия с тупым любопытством ждала ответа.
Итак, он был Сэм имярек. Мысль Дженсена работала стремительно. Если он отзовется, он непременно рано или поздно запутается. Отрицать все — вот самый безопасный выход из положения.
Его новое лицо не отличалось подвижностью, но Дженсен сделал все возможное, чтобы растянуть его в приличествующей случаю гримасе, прежде чем повернуться en face в сторону своего собеседника:
— Лимузин мой, да я не Сэм.
— Что-о-о? — Лошадиная челюсть отвалилась, обнажив розовые десны. — Ты не Сэм?
— Именно это я и хотел сказать. Ты ошибся, приятель. Я был бы рад познакомиться с этим Сэмом. По-видимому, мы с ним двойники — ты, кажется, десятый, принявший меня за него.
— Да уж, режьте меня на куски, но вы — точная его копия.
— Ничья я не копия, а уж что касается точности…
И, не докончив фразы, Дженсен включил мотор и укатил, оставив лошадиную физиономию в состоянии полнейшего отупения.
В этой игре с телами была одна неприятная сторона: ты мог нарваться на популярную личность, а это всегда чревато неприятностями. В дальнейшем следует выбирать свои жертвы с такой же осторожностью, как и поле своей деятельности, решил Дженсен. Чужаки — вот кто ему нужен. Люди, появившиеся в этих местах недавно. Никому не известные приезжие. Иностранцы. Впредь ему следует быть более осмотрительным.
Чтение газет всегда доставляло Дженсену удовольствие. Ему нравился налет таинственности, которым газетные писаки украшали описания нашумевших преступлений. Вот и сейчас — уж как они расписали его шестое по счету похождение! Если верить газетчикам, тип, совершивший последнее ограбление банка, пользовался репутацией чуть ли не святого с ангельски чистым прошлым. И вот он был обнаружен мертвым, награбленное же добро бесследно исчезло.
Оставалось загадкой, как человек с безупречной репутацией решился на такое преступление, почему он оказался мертвым и куда девалась его добыча. «Ха», — хмыкнул Дженсен, пробегая глазами печатные столбцы. Кое-каким из этих писак нельзя было отказать в смекалке. Автор одной заметки, скрывшийся за инициалами А. К. Д., связал-таки это преступление с предыдущим. Он сопоставил некоторые общие черты: ограбление банка с применением одной и той же техники, грабитель — лицо безупречного поведения, которое вскоре оказывается мертвым, а похищенные суммы при этом бесследно исчезают. В заключение, однако, репортер обратил внимание читателей на тревожный факт — официально санкционированное уничтожение крупного урожая индийской конопли, из которой добывают гашиш, туманно намекнув при этом на тайное распространение наркотика в уважаемых кругах общества.
— Смех, да и только! — пробормотал Дженсен одобрительно.
И вдруг он увидел объявление — несколько слов, помещенных в отделе частных объявлений и для большей убедительности обведенных рамкой.
«X. М. Дж. Свяжитесь со мной. Готов откупить прибор за наличные. Выгодные условия. Уэйн».
Дженсен задумался. Похоже на западню, в которой Уэйн играет роль приманки. С другой стороны, здесь говорилось о деньгах — наличными. А что, если на самом деле приготовили кругленькую сумму? Уж он сумеет извернуться — захватит деньги и обойдет ловушку. На что даны человеку мозги, если он не в состоянии пошевелить ими хорошенько?
Он поехал в город и позвонил из автомата.
— Это я. Не хочу, чтобы меня засекли, поэтому выкладывай побыстрее.
— Послушайте, — раздался торопливый старческий голос Уэйна, — я нашёл иностранца, который полагает, что мой аппарат может быть полезен его стране. Он готов купить его.
— А почему бы тебе не построить ещё один такой же?
— На это уйдёт не меньше двух лет, а он не даст денег, пока не увидит машину. Времени на размышление у меня немного. Дженсен, мой клиент молод и чрезвычайно богат…
— Я подумаю, — буркнул Дженсен и повесил трубку, не дав Уэйну закончить фразу.
Сутки спустя он решился пойти на сделку. Ему она сулила только выгоду. Тело, в котором он пребывал в настоящее время, для закона не представляло никакого интереса. Благодаря предыдущим операциям он собрал немалую толику денег, но был не прочь сорвать куш и с Уэйна, не расставаясь с проектором, конечно. У него на этот счёт сложился недурной план — идейка первый сорт!
Он позвонил из другого города.
— Я готов принять предложение — все зависит от условий, — заявил он.
Уэйн спросил:
— Сколько вы хотите?
— А на сколько раскошелится ваш набоб?
— Не знаю. Он готов заплатить крупную сумму, но не пойдет на вымогательство. Если вы согласны продать прибор, назовите цифру. С чего-то ведь придётся начинать.
Уверенность Уэйна в высокой покупательной способности иностранца подогрела любопытство Дженсена.
— Что он за тип, хотел бы я знать?
Хотя Уэйн и пытался казаться спокойным, в его голосе послышались нотки возбуждения.
— Он из Европы. Ему около тридцати, и он очень, очень, очень богат. Он обручен с самой красивой девушкой сезона, которая, насколько мне известно, сама далеко не нищая. Вы понимаете, что на этой стадии переговоров я не могу открыть вам его имя, но смею заверить, что у него больше денег, чем у кого-нибудь из тех, с кем мне приходилось иметь дело прежде.
— Хорошо. Я сам с ним переговорю.
— Но…
— И никаких фокусов, — предупредил он жестко. — Я вешаю трубку. Мы и так слишком долго разговаривали. Я позвоню тебе ещё раз. Позаботься о встрече. И передай ему, что цифра будет умопомрачительной.
Когда он повесил трубку, рот его растянула широкая ухмылка. Иностранец, купающийся в деньгах и собирающийся жениться на светской львице. Вот будет здорово!
Все складывалось как нельзя лучше. Узкая улочка — не шире пятидесяти ярдов — отделяла его комнату на третьем этаже от апартаментов иностранца, находившегося на том же уровне. Глядя в окно, Дженсен мог следить за тем, что происходило напротив.
Конечно, ему могли подстроить какую-нибудь хитроумную западню, но он любую хитрость превратит в жестокий фарс. Рассказ Уэйна о богатом иностранце мог оказаться блефом, но, с другой стороны, он мог быть и правдой. Так или иначе он, Дженсен, ничего не терял, зато в случае удачи…
Что касается его, риск был невелик: либо он переселится в мускулистый каркас ловкого детектива, приготовившегося убить его, как только он войдет в комнату, либо приобретет благородный облик иностранца, у которого денег — куры не клюют.
Да уж, этот Дженсен явно не дурак. Те, у кого варит котелок, не попадают в лапы правосудия. У него хватило соображения догадаться, что Уэйн способен подстроить ему ловушку. Старик ведь может попытаться выманить Дженсена из тела, а потом подсунуть ему куклу или даже труп, зная, что без телесной оболочки сила Дженсена улетучивается, как пар. Мудрец знает, как опасно недооценивать своего противника. Он же, Дженсен, — сама мудрость!
В мощный бинокль он изучал окна напротив. Тип, находившийся в глубине комнаты, был жив — живее некуда, тут уж сомневаться не приходилось. Ему не сиделось на месте, и время от времени он выглядывал из своего окна, бросая осторожные взгляды вниз, на улицу. Дженсен мог без труда разглядеть его лицо и фигуру.
Будущая жертва довольно точно отвечала описанию Уэйна — около тридцати, плотный, одет чуть-чуть вызывающе. И во всем его облике было нечто вызывающее, а бриллиант на среднем пальце левой руки просто слепил глаза. Его гладко зализанные волосы и грубоватое лицо показались Дженсену знакомыми — наверно, он видел того типа на фотографии, скорее всего на глянцевитой странице популярного журнала, об руку с потрясной дамочкой, а на переднем плане — только что подстреленный тигр.
Как бы то ни было, наружность этого человека пришлась Дженсену по вкусу. В выборе очередного тела, как и в выборе нового пальто, чем ты придирчивее, тем лучше. Предлагаемая модель отличалась прочностью и модной линией покроя, к тому же ничего не стоила! А Дженсен был не из тех, кто смотрит в зубы дареному коню.
Интересно, есть ли у его жертвы какой-нибудь высокомерный дворецкий, который умеет произносить: «Да, милорд», «Нет, милорд», «Конечно, милорд»? Он, Дженсен, предпочел бы, чтобы такой дворецкий существовал. Ах да, придётся отучиваться от некоторых неблаговидных привычек, научиться произносить «нет» вместо «не». Но игра стоит свеч!
Красавчик опять появился у окна, бросив подозрительный взгляд на автомобиль, стоявший у тротуара. Затем он повернулся и сказал несколько слов кому-то, кто скрывался в глубине комнаты.
Дженсен бросил не менее подозрительный взгляд вниз и вдруг обнаружил легкую фигуру седовласого Уэйна. Достойный джентльмен торопливо направился к дому, сохраняя свой обычный сосредоточенный вид. Не оглянувшись, не проявив ни малейших признаков беспокойства или неуверенности, Уэйн вошёл в дверь, ведущую в апартаменты иностранца, который по-прежнему не спускал глаз с автомобиля внизу.
Пора! Бросившись к креслу, Дженсен тяжело плюхнулся в него и включил проектор. Многократные повторения придали его движениям уверенность и автоматизм, что, однако, не лишило его ощущения важности происходящего. В аппарате с его таинственным шлемом по-прежнему было что-то зловещее, напоминавшее о том, что всем радостям на свете рано или поздно приходит конец.
Живительная сила начала вливаться в преступника. Он пожирал глазами человека, находившегося за окном противоположной комнаты. Дженсену удалось внести некоторые усовершенствования в детище Уэйна. Садясь в кресло, он слегка откидывался назад, так чтобы покинутое им тело, обмякнув, надавило на кнопку и выключило проектор. Отлично придумано — вполне в стиле Дженсена! Он очень гордился собой.
Тридцать секунд — и он был свободен. И мгновенно очутился на другой стороне улицы, в другой комнате, в другом теле — чудовищная трансформация совершилась с обычной стремительностью.
Ощущение небывалого триумфа, сознание сокрушительности своей силы пронизало его «я», когда оно вступило в смертельную схватку с душой противника, упорно цеплявшегося за свою телесную оболочку. Жертва оказалась крепким орешком. Она сопротивлялась с такой яростью, злобой и беспощадностью, как ни одна другая душа, с которой Дженсену приходилось иметь дело. Чтобы сохранить свой каркас при себе, этот красавчик сражался с жестокостью и упорством доисторических ящеров.
На протяжении почти целой минуты сопротивляющееся тело пьяно вихлялось из стороны в сторону, дергалось и даже раз упало на пол, извиваясь в конвульсиях и как бы пытаясь изрыгнуть что-то, затем поднялось и в изнеможении опустилось на стул.
Физические силы почти оставили Дженсена, хотя душевная мощь его оставалась неизменной. Он понимал, что без помощи проектора ему бы ни за что не удалось сломить тигриную волю противника. Но вот он снова вышел победителем из схватки и снова услышал шипение, с которым гасла искра жизни, обращаясь в ничто.
Капли пота выступили у него на лбу, он прислонился к спинке стула, из горла его вырвались какие-то странные, похожие на всхлипывание звуки. Ноги казались ватными. Это было тяжелое, мучительное сражение, и он его выиграл. Ай да Дженсен!
Когда дверь в комнату отворилась и на пороге появился Уэйн, его встретила широкая ухмылка Дженсена.
— Жаль, жаль, — невозмутимо произнёс Уэйн.
— Чего это вы разжалобились?
— Вы оставили свой револьвер в комнате напротив.
— О каком это револьвере вы говорите?
— О том, который принадлежал Дженсену.
— Значит, вы догадались?
Дженсен уселся на кончике стола. Он был счастлив. Он чувствовал себя прекрасно. В отличной форме — вот как это называется. Полон энергии и уверенности в себе!
— У вас, конечно, котелок варит, ничего не скажешь. Вы многое могли предвидеть. Но вот всех возможностей своей машины даже вы учесть не смогли, и вы поверили, что я продам ее, а?
Он загоготал и мгновение озадаченно прислушивался к хриплым, вульгарным звукам своего нового голоса. Но тут же рассмеялся снова.
— Дурак бы я был, если б добровольно отдал вам отмычку к дверям в бессмертие.
Стоя в дверном проеме, Уэйн сказал:
— Да-да, бессмертие. Нет такой суммы, за которую бы его можно было купить, — Он провел рукой по своим редеющим волосам, — Мой прибор великолепен. У меня нет причин его стыдиться. Единственный недостаток этого прибора в том, что он опередил своё время. Человечество ещё не готово к тому, чтобы принять его.
Усталые глаза ученого встретились с наглым взглядом Дженсена.
— Я решил его уничтожить.
— Черта с два ты это сделаешь! — Дженсен повелительно взмахнул рукой, — Да не торчи ты тут как кукла! Входи! Я сгораю от нетерпения узнать, какая же я теперь важная шишка.
— Ах да, конечно, — мягко согласился Уэйн.
Он вошёл в комнату. Четыре высоких, широкоплечих, спортивного вида человека последовали за ним.
— Вы — очень важная шишка, и вас зовут Энрико Рапалли.
В мозгу Дженсена вспыхнул дьявольский фотомонтаж — кровавая галерея жертв неслыханных по жестокости преступлений. Большинство из них были совершены в то время, когда он, Дженсен, находился в тюрьме, и ему только раз привелось увидеть лицо короля гангстеров. Ничего удивительного, что это лицо показалось ему знакомым. И совсем уже неудивительно, что душа этого человека с таким звериным упорством сражалась за своё тело.
— Я отправился в полицию и все рассказал, — продолжал Уэйн, — Выяснилось, что они засекли Рапалли и готовились его схватить. Им понравился мой план — они согласились повременить с арестом убийцы, использовав его в качестве приманки. В течение долгих десяти дней мое объявление появлялось во всех газетах, пока вы на него не клюнули. Я назначил вам свидание в логове Рапалли. Мы устроили так, что квартира напротив оказалась свободной. Как только вы сняли ее и перенесли туда проектор, я понял, что на этот раз вам не уйти. — Он снова откинул волосы со лба. У него было очень усталое лицо. — А теперь я уничтожу свой прибор.
— Пошли, Рапалли, — резко бросил один из пришедших с Уэйном мужчин. Он положил свою огромную лапу на плечо Дженсена.
— Я не Рапалли! — завизжал Дженсен. — Я… Я…
— А кто же ты тогда? — Кривая усмешка как бы приклеилась к губам вошедшего, — У тебя лицо Рапалли, его тело, отпечатки его пальцев, а ведь закону ничего больше и не требуется.
— Будьте вы прокляты! — завопил Дженсен, когда наручники защелкнулись на его запястьях.
В бешенстве, с налитыми кровью глазами он следил за направившимся к двери Уэйном, с губ его слетала грубая брань. Уэйн обернулся, посмотрел на него с чисто академическим интересом и промолвил мягко:
— Рапалли, мне вас искренне жаль. Без сомнения, вы получите то, что заслужили. Это очень печально, конечно, если считать, что смерть — полнейшее уничтожение. — Он сделал небольшую паузу, затем продолжал: — Но если это не так, если вашей душе предстоит встретиться с теми, кто ее давно поджидает, мне страшно подумать, что с вами будет.
Ему разрешили остановиться на мостике, чтобы он мог собственными глазами увидеть впечатляющую сцену. Он стоял посреди металлической дорожки, цепляясь левой рукой за перила, и смотрел в четырёхсотфутовую пропасть. Затем он изучил громадные космические корабли у причалов, а потом его взгляд проследил за лесенками, ведущими к башенкам лифтов, за которыми высилась группа зданий. Контрольная вышка космопорта уходила за облака. Высота, на которой он находился, и огромные размеры всех окружающих сооружений превращали его самого в гнома — маленький человечек на фоне гигантских свершений его братьев по разуму.
Внимательно наблюдавшие за ним охранники заметили, что порт не произвел на него особого впечатления. Казалось, он не обращает внимания на чудовищные размеры, а пытается найти некий высший смысл, таящийся за огромными строениями. Его лицо сохраняло равнодушное выражение, когда он смотрел по сторонам, но взгляд был быстрым, умным и уверенным. Он усваивал новое со скоростью, выдававшей живой ум. И хотя его по-прежнему окружала завеса тайны, было ясно, что он совсем не прост.
Лейтенант Рока протиснулся между стоящими позади молчаливого наблюдателя двумя охранниками, встал у перил рядом с ним и объяснил:
— Это космопорт Мадистайн. На планете есть ещё двадцать портов. На каждой из четырех тысяч других планет находится от двух до двадцати космопортов, причём многие из них значительно крупнее, чем этот. Империя — это самое значительное объединение миров, известное человечеству. Теперь ты видишь, против чего пытаешься бороться.
— Числа и размеры, — пожал плечами его собеседник и слабо улыбнулся. — И что с того?
— Ты скоро узнаешь! — обещал Рока и улыбнулся в ответ, сверкнув безупречно белыми зубами, — Система может вырасти до таких громадных размеров, что человек будет уже не в силах ее контролировать. И начиная с какого-то момента ее рост и развитие становятся необратимыми. Могучая сила, которую никто и ничто не может остановить. Это неумолимая сила. Или это судьба — ты сам можешь выбрать название.
— Огромные размеры, — пробормотал человек. — Как вы их любите, — Он опёрся на перила и посмотрел в пропасть. — Весьма вероятно, что там прячется враг, которого вы ещё не покорили.
— Приведи пример! — потребовал Рока.
— Вирус рака. — Глаза человека весело взглянули в глаза лейтенанта, — Ну, как? — Он вновь пожал плечами. — Увы нам, смертным!
— Двинулись дальше, — прорычал Рока, обращаясь к передним охранникам.
Процессия зашагала вперёд: два охранника, затем пленник, Рока и ещё два охранника. Подойдя к башне, шестерка уселась в лифт и спустилась на нижний уровень, где их дожидалась машина с реактивным двигателем. Это был длинный черный седан с серебряной кометой Империи, начертанной на крыльях. На двух передних сиденьях устроились двое в зеленой форме, третий стоял возле открытой двери.
— Лейтенант Рока с образчиком и соответствующими документами, — сказал Рока. Он указал на пленника и передал третьему человеку в зеленой форме кейс. Затем вынул из кармана распечатку и добавил: — Распишитесь здесь, пожалуйста.
Чиновник расписался, вернул бумагу и бросил кейс с документами на заднее сиденье машины.
— Ну, все в порядке, залезай, — сказал он пленнику.
Сохраняя полнейшее спокойствие, тот забрался в машину и сел на заднее сиденье. Рока заглянул внутрь и протянул руку.
— Ну что ж, сожалею, что мы расстаемся. Мы ведь только начали узнавать друг друга, не так ли? Но только постарайся понять правильно. Ты под арестом, но при этом являешься в некотором роде послом. Удачи!
— Благодарю, — Пленник пожал протянутую руку и подвинулся на сиденье, чтобы освободить место для чиновника.
Дверь захлопнулась, двигатель взревел, и машина помчалась вперёд. Пленник слабо улыбнулся, увидев, как Рока машет вслед рукой.
— Симпатичный парень этот Рока, — заметил чиновник.
— Весьма.
— Образчик, — чиновник усмехнулся. — Они всегда употребляют это слово. И не имеет значения, человек подразумевается или другая форма жизни, обладающая интеллектом, привезенная с только что открытой планеты. Бюрократический жаргон… Так тебя и будут называть, нравится тебе это или нет. Впрочем, не следует беспокоиться. Почти все достойные образчики находили себе высокую должность, когда их планета становилась частью Империи.
— А я ни о чем не беспокоюсь, — заверил его образчик.
— В самом деле?
— Да.
Чиновник слегка смутился. Он взял кейс, покрутил в руках, прикинул вес, положил на колени. Сидевшие впереди хранили мрачное молчание, глядя сквозь ветровое стекло. Машина мчалась по широкому проспекту.
Они на высокой скорости проскочили перекресток, обогнали несколько разноцветных, с элегантными спортивными формами автомобилей и свернули налево. Перед ними возникли огромные металлические ворота в высокой каменной стене. Вновь прибывшему здание напомнило бы тюрьму — если бы он знал, что это такое.
Ворота распахнулись, открыв широкий проезд между двух ухоженных лужаек. Впереди виднелось ещё одно здание: башня с часами, по бокам — низкие крылья. Перед зданием высилась вторая металлическая ограда, способная выдержать прямое попадание снаряда гаубицы. Черный седан развернулся, зашипел воздушными тормозами и замер возле здания.
— Ну, вот и приехали, — заявил чиновник, распахивая дверь.
Он вылез наружу, прихватив кейс с документами. За ним последовал пленник, который захлопнул за собой дверь. Седан тут же укатил прочь.
— Вот, взгляни. — Человек в зеленой форме указал на лужайки и далекую стену. — Стена, ворота, пространство, где тебя будут видеть патрульные. За стеной скрываются тысячи неприятностей, о которых тебе ничего не известно. Я рассказываю, поскольку это место будет твоим домом до тех пор, пока не решатся все проблемы. Рекомендую запастись терпением, как это делали многие до тебя. Какой смысл пытаться сбежать, если негде спрятаться.
— Благодарю, — кивнул образчик. — Я не убегу до тех пор, пока у меня не появятся веские причины. Или пока не узнаю, где можно спрятаться.
Чиновник пристально на него посмотрел. Вполне обычный человек, решил он. Рост ниже среднего, стройный, смуглый, немного за тридцать, довольно симпатичный. Но есть в нем что-то от самоуверенной юности. Вероятно, при более близком знакомстве окажется хвастливым и склонным к обману. Чиновник вздохнул. Как жаль, что не захватили кого-нибудь повзрослее.
Он фыркнул, ни к кому не обращаясь.
Они направились к двери. Та распахнулась по собственной воле, и оба вошли в большой зал, где их встретил ещё один чиновник в зеленой форме.
— Образчик нового мира, — заявил первый чиновник, — для немедленного изучения.
Второй чиновник с любопытством посмотрел на вновь прибывшего и презрительно хмыкнул:
— Ладно, ты знаешь, куда его отвести.
Они пришли в большую лабораторию, которая находилась в конце длинного коридора. Здесь чиновник передал кейс с документами человеку в белом и удалился, не сказав ни единого слова. В помещении находились семь мужчин и одна женщина, все в белом.
Они задумчиво разглядывали образчик, а потом женщина спросила:
— Ты выучил наш язык?
— Да.
— Очень хорошо. Можешь раздеться. Сними всю одежду.
— И не подумаю! — спокойно заявил пленник.
Выражение лица женщины не изменилось. Она наклонилась над письменным столом, где лежали документы. В соответствующем параграфе было написано: «Сексуальные обычаи в пределах традиционных отклонений от нормы». Она повернулась и вышла из лаборатории.
Как только дверь за ней закрылась, одежда была снята. Семеро мужчин занялись пленником, заполняя соответствующие бланки. Они делали своё дело тщательно и методично, похоже, процедура стала для них рутинной. Рост: четыре и две десятых линейных единицы. Вес: семьдесят семь миградов. Волосы: тип С. Зубы мудрости отсутствуют. Пальцы имеют два сустава. Все сведения воспринимались с полнейшим хладнокровием и записывались в официальные документы. Эти люди давно привыкли иметь дело с отклонениями от норм, принятых в Империи.
Они сделали рентгеновские снимки его черепа, горла, груди и брюшной полости, спереди, сзади и с боков, а потом старательно записали все подробности строения его тела. Оболочка надгортанника. Оптический астигматизм: левый глаз 0,7, правый — 0,4. Обложенные гланды в горле из-за проблем с увеличенными миндалинами. Округлые мочки ушей.
— Удовлетворены? — спросил он, когда закончился осмотр.
— Можешь одеться.
Старший из семи лаборантов задумчиво изучал почти заполненную форму. Он отметил, как аккуратно и последовательно предмет изучения надел свои вещи, одну за другой. Затем научный работник подозвал трех ассистентов и тихо посовещался с ними.
Наконец он написал в нижней части бланка: «Нет оснований считать, что мы имеем дело с исключительно умным индивидуумом, но он определенно отличается от нормы. Возможно, опасен. Следует держать под наблюдением». Раскрыв кейс, он вложил в него заполненную форму, защелкнул крышкой и передал ассистенту.
— Он готов ко второй стадии.
Следующая стадия проводилась в соседней помещении, таких же размеров, но оно казалось более просторным, поскольку было почти пустым. Меблировка состояла из огромного ковра с таким плотным ворсом, что по нему было трудно идти, а также из большого письменного стола из блестящего пластика и двух надувных кресел. Полупрозрачные стены и потолок испускали холодное сияние.
В кресле за столом отдыхал загорелый угрюмый тип с худощавым лицом и крючковатым носом. Он был щегольски одет. Указательный палец левой руки украшало кольцо с крупным драгоценным камнем. Черные глаза задумчиво смотрели, как пленник прошёл по ковру и уселся во второе кресло. Угрюмый принял кейс с документами, открыл его и погрузился в изучение документов. Наконец сказал:
— Значит, потребовалось восемь месяцев, чтобы доставить тебя сюда, и это — на субпространственных скоростях. Как же сильно мы выросли! Жизнь человеческая станет слишком коротка, если и дальше развитие Империи пойдет такими темпами. По пути тебя научили нашему языку. Были с этим трудности?
— Нет, — ответил пленник.
— Вероятно, у тебя врожденные способности к языкам?
— Понятия не имею.
Загорелый человек наклонился вперёд, и его глаза заблестели. От него исходил слабый запах сафьяна. Он говорил легко и гладко.
— Из ответа следует, что у тебя на родине был только один язык.
— В самом деле? — Пленник удивлённо посмотрел на человека, который его допрашивал.
Тот вновь откинулся на спинку кресла, немного подумал, а потом продолжал:
— Нетрудно заметить, что ты не склонен к сотрудничеству. Не понимаю почему. С тобой обращались корректно — во всяком случае, должны были так обращаться. Есть жалобы?
— Нет, — ответил пленник.
— Но почему? — Загорелый человек даже не пытался скрыть удивления. — Сейчас подходящий момент для возмущенной тирады о похищении. Однако у тебя нет жалоб?
— А что толку жаловаться?
— Никакого толку, — кивнул загорелый.
— Вот и ответ, — Пленник поудобнее устроился в кресле.
Его улыбка получилась мрачной.
Некоторое время загорелый человек изучал свой перстень, поворачивая так, чтобы свет отражался от граней камня. Потом он написал на бланке одно слово: «Фаталист». После чего пробормотал:
— Ну, попробуем узнать, как далеко это может зайти. — Он вновь взялся за бумаги. — Ты — Гарольд Гарольд-Майра.
— Верно.
— А я — Хелман. Запомни эту фамилию, она может тебе понадобиться в дальнейшем. Ну, а теперь скажи, Гарольд-Майра — это твоя фамилия?
— Это соединение имен моих отца и матери.
— Хм-м-м! Полагаю, это обычная практика в вашем мире?
— Да.
— А что будет, если ты женишься на девушке по имени Бетти?
— Мое имя останется Гарольд-Майра, — сообщил пленник. — А ее имя по-прежнему будет сочетанием имен ее родителей. Но наших детей будут звать Гарольд-Бетти.
— Понятно. В документах написано, что тебя сняли со спутника после того, как два наших корабля сели на твоей планете и не смогли взлететь.
— Да, меня сняли со спутника, но мне ничего не известно о ваших кораблях.
— А ты знаешь, почему они не смогли взлететь?
— Откуда? Меня ведь там не было!
Хелман нахмурился, пожевал нижнюю губу и жестким голосом заявил:
— Здесь я задаю вопросы.
— Ну что ж, я слушаю, — ответил Гарольд-Майра.
— Но ты подумал: «Много пользы тебе принесут твои вопросы», — проницательно заметил Хелман, нахмурился и написал в документе ещё одно слово: «Упрям». — Мне кажется, — продолжал он, — что мы оба ведем себя как малые дети. Противостояние не принесёт нам никакой пользы. Почему бы не изменить отношение друг к другу? Давай будем откровенны. — Он улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов, — Я выложу на стол свои карты, а ты — свои.
— Давай сначала посмотрим твои.
Улыбка Хелмана моментально исчезла. На бумаге появилось новое слово — «недоверчив». Потом он заговорил, тщательно подбирая слова:
— Я полагаю, ты многое узнал об Империи во время своего долгого полета. Тебе известно, что она представляет собой могучее объединение различных форм разумной жизни. Так уж получилось, что в большинстве своем эти культуры напоминают твою и нашу, все происходят из той солнечной системы, где находится твой мир. Тебе рассказали — во всяком случае, должны были рассказать, — что Империя берет своё начало оттуда, что за многие-многие столетия она распространилась на четыре тысячи миров и продолжает расширять свои владения.
— Да, я это слышал, — признал Гарольд-Майра.
— Отлично! Значит, ты должен понимать, что стал жертвой нашего роста. Но, с другой стороны, тебе ужасно повезло.
— Пока мне не очень понятно, в чем состоит везение.
— Ты поймешь, обязательно поймешь, — обещал Хелман. — В своё время. — На его лице вновь появилась заученная улыбка, и он даже попытался говорить весело: — Могу тебя заверить, что наша организация настолько древняя и обширная, что мы не лишены толики мудрости. Наука дает нам невероятное могущество, мы способны полностью уничтожить целый мир, однако мы всегда осмотрительны. Опыт покорения множества планет говорит о том, что мы уязвимы. Более того, несмотря на свою силу, мы способны совершить ошибку, которая может стать роковой. Поэтому мы движемся вперёд исключительно осторожно.
— Похоже, кто-то вас сильно напугал, — заметил Гарольд Гарольд-Майра.
После некоторых колебаний Хелман сказал:
— Ты прав. Я расскажу, как это было. Много десятилетий назад наш корабль совершил посадку на другую планету. И не сумел взлететь. Наши корабли-разведчики всегда летают тройками, так что на помощь первому отправился второй. Он также остался на поверхности планеты. Но третий корабль, находившийся на орбите, получил отчаянное сообщение о том, что на планете есть высокоразвитая разумная жизнь, какие-то неуловимые паразиты.
— И они завладели телами, которые вы им предоставили, — предположил Гарольд.
— Тебе известно об этой форме жизни? — осведомился Хелман, пальцы которого скользнули к невидимой точке на поверхности стола.
— Первый раз слышу, — ответил Гарольд. — Захват тел представляется мне самым простым объяснением.
— Наверное, — неохотно согласился Хелман и продолжал, не спуская пристального взгляда с Гарольда. — Паразитам не удалось овладеть телами всех людей. Несколько человек поняли, что им грозит, и заперлись на корабле, спасаясь от паразитов и от своих зараженных товарищей. Однако их было слишком мало, чтобы управлять кораблем, поэтому они отправили предупреждение на орбиту. Третий корабль сразу понял серьезность угрозы: если немедленно не принять самых решительных мер, то получится, что мы вручили ключи от космоса неизвестной силе. Оба корабля были уничтожены одной атомной бомбой. Позднее прибыл специальный корабль, чтобы свершить суровое, но необходимое действие. На планету сбросили разрушитель. Она превратилась в пылающее газообразное облако. Мы находились на волосок от гибели. Империя, несмотря на все своё богатство, науку и военную мощь, не может существовать, если нам неизвестна истинная природа наших соседей.
— Неприятная ситуация, — признал Гарольд Гарольд-Майра, — Теперь я понял, какова моя роль, — я образец чужой жизни.
— Совершенно верно. — Хелман вновь повеселел. — Мы хотим лишь одного: выяснить, безопасен ли твой мир.
— Безопасен для чего?
— Для прямых контактов.
— А зачем нужны прямые контакты? — не унимался Гарольд.
— Как зачем! Мне казалось, что человек твоего интеллекта понимает обоюдные преимущества контакта различных культур.
— Я вижу преимущества. Но я предвижу и негативные последствия.
— О чем ты говоришь? — Доброжелательность Хелмана постепенно улетучивалась.
— О включении в состав вашей Империи.
— Фу ты! — нетерпеливо воскликнул Хелман. — Во-первых, твой мир присоединится к нам только по собственной воле. Во-вторых, что плохого в том, чтобы стать частью Империи? И в-третьих, откуда тебе знать, что твоё мнение совпадает с мнением соплеменников? Они могут думать иначе. Быть может, они с радостью вступят в нашу Империю.
— Однако два ваших корабля застряли на моей планете.
— Ага, значит, ты признаешь, что их удерживают насильственно?
— Я ничего не признаю. С тем же успехом можно предположить, что команды ваших кораблей поздравляют друг друга с тем, что им удалось сбежать из Империи, — а мой народ намерен вышвырнуть их вон.
Лицо Хелмана потемнело. Длинные изящные пальцы сжимались и разжимались, пока его дисциплинированный ум мучительно искал достойный ответ.
— Граждане Империи не бегут из нее, — наконец сказал он. — Ну а тем, кто пытается, далеко не убежать.
— Отрицание и согласие, — с интересом прокомментировал Гарольд. — И все практически одновременно. Но так не бывает. Либо убегают, либо нет.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. — Хелман говорил медленно и ровно, решив, что не позволит этому образчику спровоцировать себя. — Желание сбежать настолько же маловероятно, насколько неосуществимо.
— И первое следует из второго?
— Вовсе нет! — резко возразил Хелман.
— Ты сам, каждым словом, выносишь приговор своей обветшалой Империи, — заявил Гарольд. — Это же очевидно.
— Что ты знаешь про нашу Империю? — осведомился Хелман и скептически приподнял брови. — На каком основании судишь о ней?
— На основании истории, — ответил Гарольд. — Ваш народ настолько похож на нас, что вы и вести себя должны аналогичным образом. И если тебе не под силу понять смысл моих слов, то тут я ничего не могу поделать. Наш мир очень стар, невероятно стар, и мы многому научились у нашей истории, долгой и мрачной. У нас были десятки империй, хотя они и не разрастались до размеров вашей. И все они закончили свои дни одинаково — в выгребной яме. Все исчезли по одним и тем же фундаментальным причинам. Империи приходят и уходят, но маленький человек — вечен.
— Благодарю, — буркнул Хелман.
Он написал в документе: «Анархист», а потом, после некоторых колебаний, добавил: «Не вполне нормален».
Гарольд Гарольд-Майра улыбнулся чуть печально. Он не видел, что пишет Хелман, но точно знал, какие слова появляются на бумаге — как если бы писал их сам. Людям его планеты не требовалось смотреть на вещи, чтобы их увидеть.
Отодвинув документы в сторону, Хелман сказал:
— Всякий раз, когда наш корабль совершает посадку на чужой планете, мы идем на огромный риск, ведь о возможности межпланетных путешествий становится известно чуждым народам, чьи способности и устремления нам неизвестны. Однако мы вынуждены рисковать. Ты понимаешь? — Гарольд коротко кивнул, и тогда Хелман продолжал: — В настоящий момент твой мир задержал два наших лучших корабля. Твой народ, насколько нам известно, способен разобраться в том, как они устроены, создать по их образу и подобию множество кораблей и даже улучшить их конструкцию. И если твой народ выйдет в космос, он может начать распространение идей, которые не совпадают с нашими. Теоретически есть выбор между миром и войной. На самом деле выбор у твоего народа будет предельно простым: сотрудничество или гибель. Мне совсем не хотелось говорить об этом, но твоё агрессивное поведение вынудило меня.
— Это всего лишь нежелание общаться, агрессии тут нет и в помине, — возразил Гарольд Гарольд-Майра.
— Кто не с нами, тот против нас, — заявил Хелман. — Мы не деспоты, просто реалистично смотрим на вещи. В зависимости от того, какого рода информацию получим от тебя, мы принимаем решение относительно твоего мира. Ты должен понимать, что представляешь здесь свой народ. Мы готовы считать, что ты, до определенной степени, разделяешь взгляды своего народа, анализ твоего поведения позволит нам сделать выводы…
— Нас либо канонизируют, либо распылят, — перебил его Гарольд.
— Ну, если хочешь, можно выразиться и так. — К Хелману вернулось самообладание человека, полностью контролирующего ситуацию. — Ты сам должен решить судьбу своей планеты. Огромная ответственность возлагается на плечи одного человека, но у тебя нет выбора. И помни, у нас есть другие способы извлечения нужной информации. А теперь я спрашиваю в последний раз: готов ли ты дать ответы на мои вопросы?
— Мой ответ — нет, — спокойно сказал Гарольд.
— Ну, вот и отлично. — Хелман отнесся к его словам с полнейшим равнодушием и нажал на одну из невидимых точек на своем столе, — Ты вынудил меня перейти от дружеской беседы к насильственным мерам. Сожалею, но ты сам это выбрал. — В комнату вошли двое служителей, и он сказал им: — Переходим к третьей стадии.
Служители отвели Гарольда в третье помещение, значительно меньших размеров. Ему предоставили достаточно времени, чтобы осмотреться, прежде чем трое находившихся в комнате людей снизошли до того, чтобы обратить на него внимание. Все были одеты в белое, но они выглядели более внимательными и сосредоточенными, чем персонал лаборатории, куда Гарольд попал в самом начале. Двое были молодыми, высокими и мускулистыми. Третий — в возрасте, поплотнее, с аккуратно подстриженной бородкой.
Они деловито включили устройство, полностью занимавшее одну из стен. Множество пластиковых панелей, циферблатов, кнопок, рубильников, розеток и проводов. От устройства исходило ровное гудение. Перед ним стояло кресло.
Убедившись, что все готово к работе, бородатый сказал Гарольду:
— Садись.
Он жестом подозвал ассистентов, которые тут же шагнули вперёд, чтобы заняться образчиком, если он окажет сопротивление.
Гарольд улыбнулся, махнул рукой и уселся в кресло. Все трое принялись за работу. Не прошло и нескольких минут, как Гарольд был опутан множеством проводов с металлическими плоскими наконечниками, подсоединенными к щиколоткам, икрам, бедрам, груди, шее и голове. Провода соединяли наконечники на теле Гарольда с устройством на стене, а один шёл от его головы к тонкому разноцветному кабелю.
Ученые настроили свою машину, после чего бородатый нацепил на нос очки, вытащил документы из кейса и близоруко посмотрел на них. И обратился к образчику, сидящему в кресле.
— Я намерен задать тебе серию вопросов. Они будут сформулированы так, что для ответа достаточно сказать «да» или «нет». Ты можешь отвечать или хранить молчание — мне безразлично.
Он посмотрел на Гарольда, и глаза, искаженные сильными линзами очков, были холодными и пустыми. Нажал на кнопку; заработала камера, которая должна была фиксировать показания различных приборов.
Затем бородач полностью сосредоточился на сидевшем в кресле человеке.
— Тебя нашли на спутнике: да или нет? — спросил он.
Гарольд задумчиво улыбнулся, но ничего не ответил.
— Из чего следует, что ваш народ способен совершать космические полеты?
Никакого ответа.
— Более того, вы способны перемещаться и дальше спутника. Можете даже долететь до соседних планет. Да или нет?
Никакого ответа.
— Вы уже изучили соседние планеты?
Молчание.
— Вы способны на большее. Вам удалось исследовать другие звёзды. Да или нет?
Гарольд вновь таинственно улыбнулся.
— Ваш мир состоит только из вашей планеты?
Молчание.
— Он принадлежит к сообществу разных планет?
Молчание.
— Это аванпост другой империи?
Молчание.
— Эта империя меньше, чем наша?
Никакого ответа.
— Больше нашей?
— Меня убеждали, что ваша Империя самая великая из всех, — с иронией заметил Гарольд.
— Молчать! — Один из ассистентов раздраженно ткнул Гарольда в плечо.
— А что будет, если я не стану молчать?
— Я оборву тебе уши!
Бородач, который молчал во время этого обмена репликами, невозмутимо продолжал:
— Твой вид является высшей формой жизни на планете? На ней нет других форм разумной жизни? Тебе было что-нибудь известно о других формах разумной жизни до появления эмиссаров Империи?
Бородач никак не реагировал на молчание Гарольда. Он изредка заглядывал в бумаги, которые держал в руке, но большую часть времени изучал образчик холодным совиным взором. Вопрос следовал за вопросом. Сто вопросов. Двести… Потом Гарольд перестал считать. Некоторые являлись измененными версиями уже заданных, другие — очевидными ловушками. Все укладывается во вполне логичную схему. И на все вопросы Гарольд отвечал упрямым молчанием.
Наконец они закончили, бородач отложил бумаги и ворчливо заметил:
— Потребуется вся ночь, чтобы расшифровать полученную информацию, — Он с укором посмотрел на Гарольда, — Зря ты не стал отвечать сразу. Мы бы сэкономили много времени, а ты бы получил кредит доверия.
— Неужели? — удивился Гарольд.
— Уведите его! — бросил бородач.
Один из молодых ассистентов вопросительно посмотрел на старшего, который сразу же все понял и ответил:
— Нет, не здесь. И не сейчас. Возможно, этого не потребуется. Сначала посмотрим, что у нас получилось. — Он снял очки и поскреб подбородок. — Отведите его в квартиру и накормите. — Он визгливо рассмеялся. — Пусть приговоренный сытно поест.
Квартира оказалась небольшой, но удобной. Три комнаты: ванная, спальня и гостиная. Полка с книгами, электрический обогреватель и телевизор с большим экраном.
Гарольд устроился в удобном мягком кресле. Почти сразу же дородный служитель с коротко подстриженными волосами вкатил столик с роскошным угощением. Несмотря на то что Гарольд испытывал голод, он не обратил на еду внимания. Он не сводил глаз со служителя, который методично раскладывал на столе мясо, хлеб, фрукты, пирожные и кофе. У него были маленькие, близко сидящие глаза и низкий лоб.
Когда служитель закончил накрывать на стол, Гарольд небрежно спросил:
— А что это за типы, похожие на ящериц, в черной форме с серебряными галунами?
— Дрейны. — Служитель повернулся и тупо посмотрел на пленника. — Мы называем их дрейнами.
— Да, но кто они такие?
— Ну, наверное, другая форма жизни. С какой-то планеты — может быть, она называется Дрейн. Я не знаю. Раньше знал, но теперь забыл.
— Тебе они не нравятся? — поинтересовался Гарольд.
— А кому они нравятся? — Служитель нахмурился, непривычная мысль заставила его напрячься, глазки сощурились. — Я предпочитаю думать сам, понятно? Кто захочет, чтобы ящерицы прочитали его мысли, а потом рассказали всем то, что он хотел бы сохранить при себе? Человеку необходимо уединение, хотя бы иногда.
— Значит, они телепаты! — Гарольд нахмурился. — Хм-м-м!
Служитель положил освободившийся поднос на тележку и направился к двери. Гарольд торопливо спросил у него:
— А здесь есть эти ящерицы?
— Нет, сейчас уже слишком поздно. К счастью, их довольно мало на планете! Всего горстка. Они работают на правительство, но что именно они делают, я не знаю. Две служат здесь, но сейчас они отправились по домам. Тем лучше, вот что я тебе скажу! — Служитель нахмурился, показывая, как ненавидит таинственных дрейнов. — Ты можешь думать все, что пожелаешь, когда их нет поблизости. — Он вытолкнул тележку наружу, вышел в коридор и захлопнул за собой дверь.
Замок зловеще щелкнул.
Гарольд решил поесть, дожидаясь, когда за ним придут. Бородач и два ассистента дали ему понять, что до утра с ним ничего не будут делать, но разговор со служителем заставил усомниться в этом. Поэтому он ел медленно, надеясь, что ему дадут спокойно закончить трапезу. А за это время он попробует разработать план.
Квартира ему совсем не понравилась. Он уже успел ее осмотреть, отметив, что стены и двери сделаны из тяжелого металла. В окнах — прочнейшие рамы с армированными стеклами, снаружи — решетки. Не квартира — настоящий склеп.
Он заметил линзы камер в верхней части стены, у самого потолка. Менее наблюдательный человек не сумел бы их разглядеть. Ещё одно устройство Гарольд отыскал в стрелке настенных часов. Оно походило на драгоценный камень. Он знал, что это камера, и подозревал, что в квартире находится ещё несколько таких же. Если здесь есть камеры, значит, должны быть и крошечные микрофоны, которые удастся обнаружить с большим трудом. О да, враги уже знают о его беседе со служителем — и очень скоро появятся.
Он не ошибся. Замок щелкнул как раз в тот момент, когда он закончил есть. В гостиную вошёл Хелман в сопровождении верзилы в форме. Последний закрыл дверь, прислонился к ней спиной и обвёл комнату скучающим взглядом. Хелман подошел к креслу и уселся, скрестив ноги, после чего бросил внимательный взгляд на пленника. Гарольд заметил, что у него на лбу пульсирует вена. Смотрелось это неприятно.
— Я отправил телевокс Роке. Он клянется, что ни разу не упоминал дрейнов в твоем присутствии. Он совершенно уверен, что никогда о них не рассказывал и не слышал, чтобы кто-то говорил о них в твоем присутствии на корабле. Охранники, которые привели тебя сюда, также о них не упоминали. Ты не мог видеть их в здании. Как ты о них узнал?
— Загадка, не правда ли? — радостно прокомментировал Гарольд.
— У тебя была только одна возможность узнать о дрейнах, — продолжал Хелман. — Когда третья стадия подошла к концу, ассистент размышлял о том, не следует ли передать тебя на четвертую стадию, но тогда от этой мысли отказались. Четвертая стадия проводится дрейнами.
— В самом деле? — вежливо удивился Гарольд.
— О дрейнах ни разу никто не говорил, — настаивал Хелман, не спуская глаз со своего собеседника, — но о них думали. И ты прочитал мысли. Ты телепат!
— А тебя удивляют элементарные веши?
— Это было вовсе не элементарно, поскольку мы не могли предвидеть такого поворота событий, — резко ответил Хелман. — Среди четырех тысяч миров лишь одиннадцать жизненных форм обладают телепатическими способностями, и ни одна из них не имеет ничего общего с человеком. Ты первый гуманоид-телепат.
— Тем не менее, — не сдавался Гарольд, — это было очевидным. Мой отказ сотрудничать — или мое упрямство, как утверждаете вы, — имеет серьезные причины. Я улавливаю все ваши мысли, связанные с вопросами, которые вы задаете. И мне они не понравились. Мне они и сейчас не нравятся,
— Тогда те мысли, которые пришли мне в голову в данный момент, тебе
— Верно, — согласился Гарольд. — Ты послал за дрейнами, приказал им немедленно прибыть сюда. И ты предполагаешь, что они моментально меня расколют. Ты уверен в их способностях, хотя не в состоянии оценить мои возможности. — Он встал и улыбнулся, когда в черных глазах Хелмана промелькнула тревога. В зрачках у Гарольда заплясали диковинные искорки. — Пожалуй, — продолжал он, — пришло время покататься на машине?
— Да, — пробормотал Хелман и неуверенно поднялся на ноги; на его лице появилось выражение смутной тревоги. — Да, конечно!
Стоявший у двери охранник выпрямился, его длинные руки вытянулись по швам. Он вопросительно посмотрел в пустое лицо Хелмана. Увидев, что Хелман никак не реагирует, он перевёл взгляд на пленника, и его глаза тут же потеряли осмысленное выражение.
А потом, хотя к нему никто не обращался, он хрипло произнёс:
— Ладно, мы пойдем с тобой. — Он распахнул дверь.
Они вышли в коридор. Первым шёл охранник, Хелман замыкал процессию. Они быстро шагали по коридорам, проходя мимо других людей в зеленой форме, которые не обращали на них никакого внимания. Шли, пока не оказались в главном зале. Здесь находился пост, охранник в зеленом, сидевший за столиком, контролировал автоматические двери.
— Вы не можете вывести его наружу, не подписав пропуск, — решительно заявил он.
— Под мою ответственность, — сказал Хелман.
Его голос прозвучал неестественно, словно говорил чревовещатель, но охранник не обратил на это внимания.
— Ну, тогда проходите, — проворчал он и положил на край стола толстый журнал. — Распишитесь здесь. Имя в этой колонке, а тут цель выхода, а третьей колонке — время возвращения. — Он бросил взгляд на здоровенного охранника, равнодушно глядящего в пустоту, потом вздохнул и спросил: — Вам потребуется машина?
— Да, — машинально ответил Хелман.
Охранник нажал на кнопку, где-то в глубине здания зазвучал гонг. Затем он нажал на едва заметный рычаг, огромные створки двери разъехались в стороны. Все трое спокойно вышли наружу и подождали, пока двери за ними закроются. Уже смеркалось, но на ясном небе появились звёзды, освещавшие город.
Из-за угла выехала машина и остановилась перед ними. Все трое сели в нее. Гарольд расположился между Хелманом и охранником, оба молчали — казалось, они погрузились в размышления. Водитель обернулся и вопросительно взглянул на Хелмана.
— В центр, — коротко проговорил Хелман.
Шофер кивнул и отвернулся. Машина покатила к далеким воротам и остановилась перед ними. Ворота оставались закрытыми. Двое мужчин в зеленом появились из темноты и направили фонарики в машину.
Один из них сказал:
— Дознаватель Хелман, один образчик. Да, все в порядке. — Он махнул рукой с фонариком в сторону ворот, и они медленно открылись. Взревел двигатель, и машина выехала на улицу.
Они выпустили Гарольда Гарольд-Майра в южной части города, где здания были самыми высокими, а толпа самой густой. Хелман и охранник вышли из машины, чтобы водитель не услышал их разговора.
— Вы оба отправитесь домой, — приказал Гарольд. — Забудете обо всем, что с вами происходило, и будете вести себя как обычно. И так до восхода солнца. До этих пор вы ничего не сможете вспомнить о тех событиях, которые происходили после того, как вы вошли в мою комнату. Вы все поняли?
— Мы поняли.
Оба послушно вернулись в машину. Они превратились в автоматы. Он постоял на тротуаре, пока машина не исчезла из виду. Небо совсем потемнело, но разноцветные огни витрин озаряли все вокруг.
Несколько минут он молча стоял, глядя на колеблющиеся тени, и размышлял. Он был один — один против целого мира. Это не слишком его тревожило. Положение Гарольда мало отличалось от ситуации, в которой находился весь его народ, обитавший на одиноком мире. Мире, находившемся на окраине огромной Империи. Он обладал одним преимуществом, которое сослужило ему неплохую службу: он правильно оценивал свои возможности. Противники же ничего о нем не знали. С другой стороны, он смутно представлял себе Империю, хотя успел многое узнать о ее населении. Не приходилось сомневаться: у него серьезный противник. Союз разных жизненных форм, обладающих различными талантами, способен на многое. Предстояло сражение между человеком, наделенным сверхспособностями, и людьми обычными, но заручившимися помощью дрейнов и других существ, способности которых оставались неизвестными. У союза явно больше шансов.
Теперь, когда удалось получить свободу, он сумел оценить довод охранника: воспользоваться свободой трудно, если не знаешь, куда бежать. Однако охранник сделал один намек и кое-что упустил из виду. Он имел в виду, что существуют места, где свободу можно сохранить. И он не знал, что у беглеца есть дар отыскивать подобные убежища. Гарольд уже собрался уходить, когда к нему обратился высокий худой человек в черной форме с серебряными пуговицами и галунами. Черты его лица были изможденными и жесткими. Мерцающие рядом огни рекламы меняли цвет его лица от золотого до кроваво-красного.
Гарольд слышал, как размышляет этот человек: «Странная чужеземная одежда. Очевидно, он недавно прилетел. Возможно, это образчик в бегах».
— Покажите свою идентификационную карточку! — резко приказал человек в черном.
— Зачем? — спросил Гарольд, стараясь выиграть время.
Проклятье, он не успел поменять одежду.
— Таковы правила, — раздраженно ответил человек в черном. — Вам бы следовало знать, что каждый гражданин должен показывать свою карточку, когда его останавливает полиция.
«Ага, он колеблется. Должно быть, у него нет карточки». — Он шагнул вперёд.
Глаза Гарольда вспыхнули диковинным огнем.
— Ты ведь на самом деле не хочешь взглянуть на мою карточку? — мягко спросил он, — Не так ли?
После короткой борьбы с самим собой полицейский пробормотал:
— Нет… нет… конечно нет!
— Ты просто совершил ошибку?
— Да, я ошибся! — признался полицейский.
В его сознании промелькнула мысль:
С шокирующей неожиданностью в сознание Гарольда прорвалась другая мысль, ей даже не помешал телепатический шепот сотен разумов окружающих его людей.
Странный голос неожиданно возник вновь, прозвучал громко, а потом постепенно стал затихать.
Гарольд поймал нетерпеливую мысль, явно принадлежавшую другому существу:
Больше Гарольд ничего не сумел уловить. Между тем к полицейскому вернулась способность соображать, и он сказал себе:
— Ты меня не останавливал, — поспешил сказать Гарольд. — Это я тебя остановил. Я из разведки, вспомнил?
— Что? — Полицейский разинул рот, потом смущенно закрыл и с сомнением посмотрел на Гарольда.
— Подожди минутку, — добавил Гарольд, стараясь говорить твёрдо и уверенно.
Потоки мыслей окружающих людей текли через его сознание, ни один не обладал мощью и ясностью невидимой Гаэты и ее спутника. Быть может, они так же способны закрывать свой разум? Он вновь сосредоточил внимание на полицейском и сказал:
— Разведывательная служба. Я показывал свои документы. Неужели ты забыл?
— Нет. — Человек в черном смутился перед таким напором. Упоминание о неизвестной ему спецслужбе окончательно сбило с толку. Все же он сделал попытку оправдаться: — Но вы начали что-то говорить и не закончили.
Гарольд улыбнулся и взял его под руку.
— У меня есть полномочия, чтобы обратиться к тебе за помощью. Ведь ты в курсе, не так ли?
— Да, конечно, но…
— У тебя будет очень простое задание. Я поменялся одеждой с одним подозрительным типом — сегодня его необходимо изолировать. Когда он будет проходить мимо, я укажу на него. Ты задержишь его, затем отведешь нас в спокойное место — лучше всего в твою квартиру, где мы сможем обменяться одеждой. После чего ты получишь дальнейшие инструкции.
— Хорошо, — согласился полицейский.
Он моргал, пытаясь осмыслить происходящее. Мысли кружили в его сознании.
Мысли казались не совсем правильными. Они теснились в голове, не пытаясь выбраться наружу, но были достаточно сильными и разумными, не позволяя возникнуть другим идеям.
— Хорошо, — повторил он.
Наблюдая за проходящими мимо людьми, Гарольд выбрал человека своего роста и сложения и решил, что его одежда будет впору. Он слегка толкнул полицейского в плечо.
— Вот этот человек.
Полицейский решительно шагнул вперёд, остановил намеченную жертву и сказал:
— Полиция! Я должен задержать вас.
— Меня? — Прохожий был поражен, — Но я же ничего не сделал!
— Тогда вам не о чем беспокоиться.
— Верно, — торопливо согласился задержанный и нахмурился. — Я должен пойти с вами. Но жаль терять время на ерунду.
— Ты хочешь сказать, что интересы Империи — это ерунда? — осведомился Гарольд, присоединяясь к полицейскому.
Жертва недовольно посмотрела на него и проворчала:
— Ну, давайте, попробуйте выдвинуть против меня обвинение. Посмотрим, что у вас получится!
— Что ж, посмотрим!
Свернув на боковую улицу, они вышли по ней на широкий проспект. Здесь совсем не было машин — настоящее царство пешеходов. Вся проезжая часть была разделена на шесть движущихся полос — по три в каждом направлении. Люди держались порознь и небольшими группами, одни стояли и болтали между собой, другие куда-то спешили по своим делам. От движущегося полотна исходил ровный гул.
Трое ступили на внешнюю, медленную полосу, затем перешли на среднюю и, наконец, на центральную, самую быструю. Так они проехали с десяток кварталов.
Квартира полицейского оказалась современным трехкомнатным жилищем холостяка, расположенным на втором этаже высокого здания из серого камня. Оказавшись внутри, задержанный возобновил свои протесты, но затем посмотрел на Гарольда, и его мнение относительно происходящего быстро изменилось. Он не стал возражать, когда ему предложили поменяться одеждой. Выложив содержимое карманов на стол, он разделся.
Теперь, когда Гарольд был одет в полном соответствии с местной модой, он сказал полицейскому:
— Ты можешь снять куртку и отдохнуть. Сейчас нет никакой необходимости соблюдать формальности. Возможно, мы пробудем здесь некоторое время. Приготовь нам выпить, а я разберусь с этим парнем. — Он подождал, пока полицейский выйдет в соседнюю комнату, а потом его глаза, обращенные к задержанному, сверкнули.
— Спи! — приказал Гарольд. — Спи!
Человек тут же закрыл глаза, его голова упала на грудь, и через мгновение он уже крепко спал, сидя в кресле. Быстро перебрав разложенные на столе предметы, Гарольд нашёл идентификационную карточку. Хотя ему никогда не приходилось видеть подобных документов, он не стал тратить время на ее изучение. Он ловко извлек бумажник из куртки полицейского и сунул в него идентификационную карточку задержанного. Карточку полицейского он забрал, а бумажник положил на место. На его родной планете ходила старинная поговорка: запас карман не оттягивает. Он едва успел. Полицейский вернулся с бутылкой розовой маслянистой жидкости, поставил ее на стол и тупо посмотрел на спящего.
— Ха! — пробормотал он и перевёл тусклый взгляд на Гарольда.
Затем он заморгал, причём его веки двигались все медленнее, словно он отчаянно боролся со сном. И проиграл. Он неловко опустился на пол и через несколько мгновений захрапел.
— Спи, — нараспев проговорил Гарольд, — спи до самого утра. Ты проснешься только после наступления рассвета, но не раньше!
Наклонившись, он вытащил маленький блестящий инструмент из кожаного футляра, находившегося под мышкой у полицейского. Какое-то оружие. Направив его на окно, нажал кнопку на рукояти. Раздался резкий хлопок, но Гарольд не почувствовал ни малейшей отдачи. В центре гласситового окна образовалось идеально круглое отверстие. В помещение проник холодный воздух, который принес с собой запахи разогретой смолы. Бросив на оружие мрачный взгляд, Гарольд засунул его обратно в футляр и презрительно покачал головой.
— Итак, — пробормотал он, — здесь порядок опирается на страх смерти. Поистине я попал в средневековье!
Не обращая внимания на спящих, он быстро обыскал комнату. Чем больше он сумеет узнать о жизни обычного гражданина Империи, тем лучше. Знание — истинное знание — уже само по себе будет мощным оружием. Его народ знал цену нематериальному.
Закончив обыск, он уже собрался родить, когда раздался негромкий звонок. Гарольд быстро сообразил, что звук идет из-за стенной панели. Опасность. Однако Гарольд решил рискнуть. Он отодвинул панель в сторону и увидел крошечный микрофон, камеру и маленький круглый монитор.
На цветном экране появилось изображение сурового лица. Человек быстро обвёл комнату взглядом и сразу же переключил внимание на Гарольда.
— Значит, исчезнувший страж
— Выяснишь сам, — буркнул Гарольд.
Он вернул панель на место, прежде чем прибор успел записать его изображение — по крайней мере, Гарольд на это надеялся.
Его постигла неудача: он сократил выигранное время от нескольких часов до минут. Представители властей уже на пути сюда, нужно срочно уносить ноги.
Через несколько мгновений он покинул здание. Проходившая мимо машина остановилась и подбросила Гарольда до центра. Водитель так и не узнал, что он сделал это не по своей воле.
Здесь город был освещен ещё ярче. Впрочем, Гарольд разглядел несколько звезд, а также сияющие шары над городом — какие-то летательные аппараты.
Он смешался с толпой на тротуаре. Среди множества людей он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Трудно найти человека в тодпе, если он движется вместе с ней. Некоторое время он шёл куда глаза глядят, но времени зря не терял. Он прислушивался к мыслям. Искал того, кто способен помочь. Мимо проходил толстяк, размышлявший о роскошной трапезе в кругу друзей. Гарольд последовал за толстяком, они вместе миновали три квартала, а потом оказались на другой улице с движущимися полосами. Толстяк вошёл в огромный ресторан, Гарольд отставал всего на несколько шагов. Они уселись за свободный столик.
На Гарольда обрушилось множество различных мыслей. Беда в том, что их было слишком много. Они создавали непрерывный шум в телепатическом диапазоне. Гарольд с трудом отделял одну мысль от другой, едва разбирая, кому они принадлежат. Тем не менее он сумел сосредоточиться на отдельных потоках. Ел не торопясь, стараясь максимально продлить время своего пребывания в ресторане. Толстяк уже давно ушёл, Гарольд сидел и слушал, слушал. Многие мысли показались ему интересными, даже разоблачительными, некоторые были близки к тому, что он искал, но полного совпадения найти никак не удавалось.
В конце концов он сдался и попросил у официанта счёт. Он понимал, чего ждёт официант — денег. Рока много рассказывал о деньгах, даже показывал образцы этого мусора. Он был поражен, когда оказалось, что Гарольд не имеет ни малейшего представления о том, что такое деньги. Смешно было смотреть, как заважничал лейтенант, решив, что земляне ещё не «доросли» до того, что они в действительности давно позабыли.
В карманах костюма нашлись деньги — Гарольд не знал, сколько именно, — но он их оставил рядом со спящими. Какой смысл забирать чужие символы благополучия? К тому же он прекрасно обходился без денег всю жизнь и не собирался становиться их рабом теперь.
Он расплатился с официантом кусочком пустоты, с важным видом положив ее на ладонь, словно это была значительная сумма. Официант с благодарностью принял пустоту вместе со счетом и низко поклонился. Потом он потёр лоб, чувствуя необъяснимое смущение, но ничего не сказал. Гарольд вышел на улицу.
Он шагал по тротуару, когда наконец удалось найти то, что он искал, хотя это произошло несколько неожиданно. Ему был нужен человек с мятежным образом мыслей, который мог бы привести его к подпольщикам. Вместо этого он нашёл друга.
Существо находилось в двадцати футах от него и шагало навстречу странной свободной походкой. Это был гуманоид во всех отношениях, кроме одного — у него была кожа рептилии. Гладкая и чешуйчатая, серебристо-серого цвета с синеватым металлическим отливом. Большие серые глаза были внимательными, умными.
Вот глаза незнакомца посмотрели в глаза Гарольда, и на него накатила волна дружелюбия. Незнакомец улыбнулся и негромко сказал:
— Пойдем со мной. — И, не останавливаясь, двинулся дальше.
Он даже не оглянулся, чтобы проверить, следует ли Гарольд за ним.
Гарольд не стал раздумывать. Пришло время быстрых решений. Развернувшись, он последовал за незнакомцем. На ходу он размышлял, но теперь его разум окружала защитная оболочка, которую ничто не могло пробить.
Судя по коже, чешуйчатый человек был родом не с этой планеты. Но было и кое-что ещё. Он не мог читать мысли Гарольда и все же каким-то непостижимым образом распознал духовную близость с Гарольдом и принял ее без малейших колебаний. Более того, он шагал вперёд, не пытаясь закрыть свой разум, но Гарольду не удавалось проанализировать его мысли. Он не сомневался, что мысли чужака вполне логичны, но они передавались на другой волне, недоступной восприятию Гарольда. Поймать их было так же трудно, как уловить частотную модуляцию при помощи приемника, рассчитанного на амплитудную модуляцию. Короче говоря, эта жизненная форма мыслила совершенно нормально — только на других волнах.
Так ни разу и не обернувшись, чужак вошёл в какое-то здание и на лифте поднялся на десятый этаж. Здесь он в первый раз оглянулся, увидел, что Гарольд стоит рядом, улыбнулся и жестом предложил войти.
Гарольд принял безмолвное приглашение. Чужак закрыл за ним дверь. В квартире находилось ещё два таких же существа. Одно сидело за столом, лениво помахивая ногами; второе устроилось на диване и читало журнал.
— О, Мелор… — начал тот, что сидел на диване. Он поднял взгляд, увидел гостя и дружелюбно улыбнулся. Потом выражение его лица изменилось — он явно удивился. — Клянусь вечным светом, это
Разум второго чужака оказался таким же непонятным для Гарольда, как и разум Мелора. То же самое он мог сказать и про третьего — его мысли теснились где-то на границе восприятия.
— Нашёл на улице, — ответил тот, кого назвали Мелором, — и привел к нам. От него привлекательно пахнет. — Он сел и предложил присесть Гарольду. Посмотрев на того, что был на диване, Мелор продолжал: — А что ты имел в виду, когда сказал: «Это он»? Ты его знаешь?
— Нет, — Чужак включил телевизор. — Но знаю приметы. Его разыскивают. — Он повозился с переключателем. — Вот запись. Смотрите!
Загорелся большой экран. Человек с кислым выражением лица и в роскошной форме появился на экране и заговорил с официальной напыщенностью.
— Все граждане должны сохранять бдительность и, если удастся, задержать образчик, недавно привезенный с Рубежа. Его имя: Гарольд Гарольд-Майра. Описание… — Он пустился в подробный рассказ о внешности, а напоследок добавил: — Он одет весьма необычно. И у него пока нет идентификационной карточки. Граждане должны иметь в виду, что он обладает свойствами, которыми не владеют расы Империи, и что его нужно взять живым. В случае необходимости вызывайте полицию. Вот его изображение.
Экран потемнел, а потом загорелся вновь — на нем появился цветной портрет Гарольда. Он узнал свою тюремную камеру. Значит, уже тогда его снимали!
— Тьфу! — усмехнулся сидевший на диване, выключил запись и повернулся к Гарольду. — Тебе повезло — ты попал в хорошие руки. А это уже кое-что. Мы даже ремня для штанов не отдадим местным властям. Меня зовут Тор. Тот, кто так старательно бездельничает за столом, носит имя Верн. Ну, а тип, который привел тебя сюда, зовется Мелор. Наши остальные имена не имеют особого значения. Как ты, наверное, и сам догадался, мы не принадлежим к этому паршивому заорганизованному миру. Мы с Линги, планеты, которая находится очень далеко отсюда — слишком далеко, к моему сожалению. И чем больше я о ней думаю, тем более далекой она мне кажется.
— Она не дальше, чем мой родной мир, — возразил Гарольд и наклонился вперёд. — Вы можете читать мои мысли?
— Никоим образом, — сказал Тор. — В этом отношении ты похож на местную расу — мыслишь в каком-то пульсирующем режиме, далёком от нашей полосы. А ты можешь читать наши?
— Нет. Они на границе моего восприятия. — Гарольд нахмурился. — Но я не могу понять, как Мелор выделил меня из толпы, если не прочитал мысли.
— Я тебя унюхал, — вступил в разговор Мелор.
— Что?
— Ну, это не совсем так, но едва ли я смогу объяснить лучше. Большинство граждан Империи обладают диковинной способностью, которую они называют чувством запаха. Мы этим не владеем. Они говорят о приятных и неприятных запахах, что для нас полнейшая ерунда. Но мы способны ощущать духовные родство и противоположность, иными словами, ощущаем «запах» друзей и врагов, мгновенно и безошибочно. Только не спрашивай, как мы это делаем, потому что я не сумею растолковать.
— Да, я понимаю, — кивнул Гарольд.
— В нашем мире, — продолжал Мелор, — большинство жизненных форм обладают этим чувством. У нас нет домашних и диких животных — они ручные, если нравятся тебе, — и они же дикие, если ты испытываешь к ним негативные чувства. Ни одно из наших животных не подойдет к охотнику из любопытства, и ни одно не убежит, если ты захочешь его погладить. Инстинкт подсказывает им, кто друг, а кто враг. Они отличают друзей от врагов с той же уверенностью, с какой ты отличаешь белое от черного или день от ночи.
— Ещё одна причина, по которой мы не слишком популярны, — добавил Тор. — Ну, а главная причина — зеленый цвет кожи, ты уже, наверное, понял? Поэтому, находясь в окружении враждебных «запахов», мы всегда рады тем, кто проявляет дружеское расположение — например, как ты.
— А как пахнут дрейны?
Тор состроил гримасу.
— Они воняют! — с чувством ответил он. Задумчиво посмотрев на темный экран, он продолжал: — Местные власти хотят заполучить тебя, и я боюсь, что им это удастся. Мы постараемся сделать все, что в наших силах, но за последние десять или двенадцать лет от них сбежало не более двадцати образчиков. Все до поры тщательно скрывали свои способности, благодаря чему и удавалось застать сторожей врасплох. Но никому не посчастливилось остаться на свободе. Их ловили одного за другим — кого-то раньше, кого-то позже. Невозможно использовать силу, не раскрыв ее сущность. Когда же сущность раскрыта, власти легко находят способ борьбы. Рано или поздно беглец пытается вернуться на родную планету — и попадает в ловушку.
— Им придётся ждать очень долго, — сказал Гарольд, — поскольку я не собираюсь домой. По крайней мере пока. Какой смысл было прилетать сюда, чтобы возвращаться ни с чем?
— Мы полагали, у тебя не было выбора, — заметил Тор.
— Тут вы совершенно правы. Обстоятельства сложились так, что я должен был прибыть сюда. Теперь обстоятельства вынуждают меня задержаться здесь.
Трое его собеседников были несколько удивлены таким флегматичным отношением к жизни.
— Здесь я смогу доставить Империи гораздо больше неприятностей, — заявил Гарольд. — Это ее ключевая планета. Тот, кто ею управляет, управляет и Империей. Один это человек или группа — разница небольшая, но именно тут находится мозг, который приводит в движение все механизмы.
— Похоже, у тебя есть план, — мрачно заметил Тор. — Этот мозг носит имя Буркиншоу Третий, Властитель Террора. Тебе потребуется получить сорок два разрешения, подписанных множеством разных людей, плюс вооруженный эскорт, чтобы его увидеть. Он слишком хорошо защищен!
— Да, задача непростая, но наше положение и того хуже. — Гарольд удобно устроился в кресле, продолжая размышлять вслух. — На каждой планете есть свой Властитель Террора. Какой нелепый титул для хозяев имперской свободы!
— Террор означает величие, высшую мудрость, божественный разум, — объяснил Тор.
— Неужели? А на нашей планете это слою означает «страх». — На лице Гарольда вдруг появилось странное выражение, и он воскликнул: — Буркиншоу! Буркиншоу! О боги!
— В чем дело? — спросил Мелор.
— Ничего особенного. Ещё одно доказательство в пользу моей теории. Должно помочь. Да, пожалуй, это поможет, — Встав, он принялся нетерпеливо расхаживать по комнате, — На Линге есть оппозиция?
Тор с довольным видом ухмыльнулся.
— Я не слишком погрешу против правды, если скажу, что оппозиция существует на всех планетах, кроме этой. С точки зрения Империи мы все находимся в возрасте взросления: ещё не вполне готовы для создания собственного правительства. Мы получим независимость завтра или послезавтра, но только не сегодня, — Он тяжело вздохнул. — Линга ждёт наступления этого «завтра» вот уже семьсот лет.
— Так я и думал, — заметил Гарольд. — Все та же схема. Все те же сомнения и прирожденная слабость. Все те же слепота и
бесконечные промедления. Нам хорошо знакомо все это — только для нас оно уже превратилось в миф.
— О чем ты? — осведомился любопытный Мелор.
— У нас есть древняя поговорка, — продолжал Гарольд, — чем выше возносишься, тем неприятнее падать. Чем более громоздкой становится система управления, тем больше у нее уязвимых мест. — Он почесал подбородок и обвёл своих слушателей веселым взглядом, — Вопрос стоит так: сумеем ли мы толкнуть систему достаточно сильно, чтобы она начала раскачиваться?
— Никогда! — воскликнул Тор. — Уже было столько неудачных попыток. И народу погибло великое множество — даже негде было хоронить!
— Из чего следует, что они толкали не в то место или выбрали неподходящее время.
— И какое же время подходящее?
— Не знаю. Я могу лишь выбрать момент, учтя все факторы, а дальше можно будет уповать только на везение. — Он немного подумал, а потом продолжал: — Самое подходящее время наступит через девять дней. Если вы поможете мне до тех пор не попасться, обещаю, что вам не придётся больше рисковать. Я могу провести здесь девять дней?
— Конечно. — Тор внимательно посмотрел на Гарольда. — Но на что мы сможем рассчитывать, кроме как на преждевременные похороны?
— Ни на что, кроме гордости за то, что вы приложили к этому руку.
— И все? — спросил Тор.
— И все, — твёрдо ответил Гарольд. — Вы, обитатели Линги, сражаетесь по-своему, а у нас есть свои приемы. И если мой народ когда-нибудь поможет вашему, то только ради общей выгоды. И никто не должен рассчитывать на личную награду.
— Меня это устраивает, — спокойно ответил Тор. — Я люблю прямой и честный разговор. Мы устали от бесполезных обещаний. Считай, что мы с тобой — но только до лестницы на эшафот, а там мы хорошенько подумаем, прежде чем сделаем последний шаг!
— Большое спасибо, — кивнул Гарольд. — А теперь я хочу поделиться с вами кое-какими соображениями…
Он замолчал, поскольку телевизор издал громкий мелодичный звук. Тор протянул руку и включил его. Экран засветился, и они увидели все того же мрачного ворчуна в форме.
— Срочное сообщение! — забубнил он. — Новые сведения о сбежавшем образчике по имени Гарольд Гарольд-Майра, о котором сообщалось полчаса назад. Теперь мы знаем, что он телепат и гипнотизер, провидец и эйдетик. Возможно, он также обладает способностью к телекинезу неизвестной силы. У нас появились основания считать его шпионом, а посему он вдвойне опасен. Запомните его облик. Гарольда-Майру необходимо задержать как можно быстрее.
Экран погас, но тут же загорелся вновь. Теперь он показывал лицо Гарольда почти целую минуту.
— Что значит провидец и эйдетик? — заинтересовался Гарольд.
— Провидец — этот тот, кто способен предсказать несколько ходов своего противника. Шахматист высокого уровня — провидец.
— О небо! Здесь тоже играют в шахматы?
— Шахматы популярны во всей Империи, а что?
— Не имеет значения, — сказал Гарольд. — Мы просто добавим этот факт ко всем прочим. Продолжай.
— Эйдетик, — объяснил Тор, — это человек с фотографической памятью. Он ничего не записывает. Эйдетик помнит все, даже малейшие подробности.
— Хм-м! Я не вижу в этом ничего удивительного.
— Жители Линги на такое не способны. Более того, нам известны лишь четыре жизненные формы, обладающие подобными возможностями. — На зеленом лице Тора отразилось уважение. — Ты и в самом деле владеешь телекинезом?
— Нет. Они ошибаются. Для них я нечто вроде полтергейста — вот уж не знаю, с чего они это взяли. — Он задумался. — Возможно, пришли к такому выводу во время третьей стадии допроса. Я могу контролировать работу сердца, кровяное давление и мысли, из-за чего их детекторы становятся абсолютно бесполезны. На выходе — лишь противоречивая чепуха. Очевидно, они решили, что я испортил машину при помощи телекинеза.
— Ах, вот оно что! — Тор был явно разочарован.
Тут телевизор вновь привлек их внимание — мрачный ворчун появился в третий раз.
— Для всех граждан, не принадлежащих к коренной национальности, объявляется комендантский час, от полуночи до часа ночи, — монотонно бормотал он, — В этот период полиция может посетить некоторые квартиры. Всякий гражданин, не принадлежащий к коренной национальности, который не окажется в своей квартире и не сможет дать удовлетворительных объяснений этому или станет чинить препятствия полиции, будет привлечен к ответственности. — Он немного помолчал, глядя в камеру. На его лице появилось агрессивное выражение, — Беглец Гарольд Гарольд-Майра обладает идентификационной карточкой А-Эм-Бэ, триста семь тире сорок тысяч семьсот восемьдесят один, на имя Робертаса Брона. Это все.
— Брон, — эхом повторил Гарольд. — Брон… Буркиншоу… шахматисты. Боже мой!
Трое лингиан с тревогой смотрели на него.
— Ты видишь их ходы. Первый: они поняли, что ты нашёл убежище, — заговорил Мелор. — Второй: узнали, что ты прячешься среди некоренных граждан. Поскольку на планете не более шестидесяти тысяч таких существ, занимающих около двадцати тысяч квартир, они могут одним махом решить свою проблему. — Он наморщил лоб, — И не перебраться никуда, ведь по всей планете — комендантский час. По-моему, самый простой выход — загипнотизировать коренного гражданина и провести ночь в его квартире. Если ты и в самом деле гипнотизер, то тебе это не составит труда.
— За одним исключением.
— То есть?
— Они ждут от меня именно этого.
— Но как они рассчитывают тебя остановить? — спросил Мелор.
— Главенствующая раса всегда имеет заранее разработанную схему действий. И эта схема внедрена в сознание граждан. Узнав о побеге опасного образчика, они примут соответствующие меры предосторожности. — Он ободряюще улыбнулся, но лингиане сидели с удрученными лицами. — Я могу только догадываться, как работает ловушка. Скорее всего, в каждой квартире есть устройство, которое позволяет зафиксировать появление посторонних, даже если жильцы совершенно беспомощны. Камеры напрямую соединены с управлением полиции и включаются при открывании входной двери. Если я решу рискнуть, то место и время выберу сам. Не стоит нарываться на неприятности, предоставив инициативу противнику.
— Возможно, ты прав, — не стал спорить Мелор, — Нам неизвестно, какими приборами снабжены квартиры местных жителей.
— Ну, а если пара полицейских зайдет сюда с обыском, я возьму их разум под контроль и сумею убедить, что я всего лишь один из лингиан. И тогда власть будет введена в заблуждение.
— О таком варианте я не подумал, — расстроился Тор. — Это так очевидно, что даже не пришло мне в голову.
— Так очевидно, — заметил Гарольд, — что власти не могут не предусмотреть подобного варианта.
— Тогда зачем они объявили комендантский час и предупредили о возможных обысках?
— Блефуют! — заявил Гарольд. — Власти надеются спугнуть меня или тех, кто дал мне приют. Они попросту стучат по стенам в надежде, что крыса побежит. Ничего не выйдет! С вашего разрешения я буду сидеть здесь.
— Ты можешь оставаться с нами, — заверил его Тор. — Мы найдем свободную постель, и если ты…
— Благодарю, — прервал Гарольд, — но мне не потребуется постель. Я не сплю.
— Не спишь! — Они были ошеломлены.
— Я не спал ни секунды за всю свою жизнь. Мы давно отказались от этой привычки. — Он обошел комнату, изучая мебель. — Нетерпение — вот настоящее проклятие заговорщиков. Больше всего меня раздражает необходимость ждать целых девять дней. Вы действительно готовы предоставить мне убежище на этот срок или у вас есть на примете другое безопасное место?
— Оставайся, — сказал Тор. — Ты расплатишься с нами своим обществом. Мы сможем поговорить о родных планетах, до которых нам не добраться. И о свободе для наших народов, и о других вещах, которые опасно обсуждать за стенами квартиры. Мы любим мечтать.
— Вы слишком мрачно настроены, — с укором сказал Гарольд.
На четвертый день безделье ему окончательно надоело. Он решил прогуляться по улицам города. За четыре дня по телевизору дважды говорилось, что он все ещё на свободе. Однако последнее сообщение прозвучало три дня назад. С тех пор — молчание.
Гарольд рассчитывал, что все уже забыли утреннее сообщение, не говоря уже о двадцати предыдущих, и не ошибся. Люди равнодушно проходили мимо, занятые собственными проблемами. Несколько раз ему смотрели в лицо, но не узнавали. В центре города он нашёл магазин, торговавший новейшей техникой. Эго существенно упрощало ситуацию. Он задумался о том, как с помощью Мелора добыть все необходимое и обойтись без денег. Лингиане столь же сильно уважали деньги, сколь сильно Гарольд их презирал, поэтому он не мог просить, чтобы трое помощников ради него несли расходы. Инстинкт помог ему разобраться в этике денежных отношений.
Он смело вошёл в магазин. На прилавках лежали вещи, вполне подходившие для его целей; другие требовали небольшой переделки. С помощью простейших инструментов он сумеет решить поставленную задачу. Гарольд написал список покупок и вручил его продавцу.
Тот оказался проницательным человеком и сразу же сказал:
— Это нужно для микроволнового передатчика.
— Совершенно верно, — спокойно подтвердил Гарольд.
— Для приобретения таких вещей необходимо письменное разрешение. — Он нахмурился. — Могу я взглянуть на вашу идентификационную карточку?
Гарольд показал карточку.
— Ах, вот оно что! — воскликнул продавец и сразу взял другой тон, — Полиция! — Он улыбнулся. — Вы убедились в том, что я не нарушаю правил торговли!
— Я не собирался вас проверять. Мне просто нужны эти вещи. Упакуйте побыстрее, я очень тороплюсь.
— Конечно, конечно. — Продавец, не теряя времени, принялся собирать товары, стараясь угодить полицейскому. Когда закончил, ещё раз взглянул на номер карточки. — Счет прислать в полицейское управление?
— Нет, — возразил Гарольд. — Направь его в Аналитический отдел Иммиграционного департамента, персоналу Третьей стадии.
И с удовлетворенной улыбкой он вышел из магазина. Когда Хелман получит счёт, он может засунуть его в свои машины и заняться анализом. Гарольд подумал, что у жителей этого мира совсем не развито чувство юмора.
Благополучно вернувшись в квартиру лингиан, он разложил на столе покупки и принялся за работу. Быстрота и ловкость, с которой он собирал прибор, поразила бы его врагов. Он проработал час, когда телевизор издал знакомый звук. Но Гарольд был слишком погружен в работу и не захотел ее прерывать. А ещё через некоторое время лингиане вернулись домой.
Тщательно закрыв дверь, Мелор сказал:
— Из-за тебя вновь подняли шум.
— Неужели?
— А ты не смотрел последнюю передачу?
— Я был занят, — ответил Гарольд.
— Власти обнаружили, что у тебя есть полицейская карточка и ее номер отличается от того, который объявлен ранее. Диктор был недоволен.
— Любой бы не обрадовался на его месте, — заметил Гарольд.
Тут Мелор заметил, чем занимается Гарольд.
— Где ты это взял? — с тревогой спросил он. — Выходил из дома?
— Естественно! Мне нужно было раздобыть детали, не мог же я просто взять и сотворить из воздуха. Мы ещё
— Вполне возможно. — Мелор уселся в кресло и принялся массировать чешуйчатый подбородок; по коже прокатилась волна синевы. — Но рано или поздно ты натолкнешься на полицейского, астронавта или дрейна. Полицейские любят задавать вопросы. Астронавт сразу же узнает чужака, к тому же он никогда не забывает лицо, которое видел хотя бы раз. А дрейны слишком легко читают мысли. Это рискованно. — Он ещё раз взглянул на аппарат, — Что ты пытаешься сделать?
— Простой контактор.
— А зачем он тебе?
— Чтобы войти кое с кем в контакт. — Гарольд ловко завел внутрь провод, умело соединил с крошечным конденсатором и зафиксировал соединение припоем. — Если двое не знают, как друг друга найти, но находятся на небольшом расстоянии, они могут воспользоваться контакторами.
— Понятно, — пробормотал Мелор, который ничего не понял. — А почему бы тебе не войти в телепатическую связь?
— Потому что такая связь возможна только на малых расстояниях. Мысли слишком быстро рассеиваются, особенно если натыкаются на материальные объекты.
Трое лингиан с интересом наблюдали за Гарольдом. Он закончил работу незадолго до полуночи, теперь у него имелось приемо-передающее устройство, снабженное тремя антеннами. Одна представляла собой короткий вертикальный прут, вторая — маленькую серебряную петлю, вращающуюся в горизонтальной плоскости, третья — слегка изогнутую серебряную трубку, также способную вращаться в горизонтальной плоскости.
— Теперь нужно его настроить, — заявил Гарольд.
Включив источник энергии, он подождал, пока прибор нагреется, после чего принялся его вращать при помощи гласси-товой отвертки. Тут требовалась точность движений. Колебательный контур нужно было расположить так, чтобы точка резонанса оказалась пройденной после того, как он уберет руки. Увы, электрическая емкость этой планеты имела не те константы, что Земля. Нужную точку удалось найти методом проб и ошибок, всякий раз слегка изменяя положение контура.
Движения его пальцев были точными и уверенными, как у хирурга. Наконец он убрал руки. Контур вернулся в точку резонанса. Гарольд снова и снова повторял попытку. Ничего не получалось. Гарольд встал, потирая подбородок, в голове пульсировала тупая боль. Вздохнув, он выключил питание.
— Хватит, — проворчал Гарольд.
— Ты не собираешься начать передачу прямо сейчас? — осведомился Мелор.
— Какой смысл? Никто не ждёт моего сигнала.
— Да?! — Трое лингиан смутились ещё больше.
Им ничего не оставалось, как отправиться спать.
У лингиан была небольшая, но очень хорошая библиотека; убрав свой прибор, Гарольд взял книгу по древней истории. Началась четвертая ночь, которую он решил потратить на самообразование. В книгах таилась опаснейшая для Империи информация. Но ее нужно было ещё отыскать. Ни один Властитель Террора не читал эти книги так, как Гарольд!
Наступило утро девятого дня, которое ничем не отличалось от всех предыдущих. Взошло солнце, и в столице Империи вновь закипела жизнь.
Когда появился Мелор, Гарольд ему сказал:
— Кажется, сегодня выходной. У тебя есть какие-нибудь планы?
— Ничего существенного. А почему ты спрашиваешь?
— Нас ждёт много интересного, если я только не ошибся в расчетах. Мне бы не помешала помощь.
— Что я должен делать?
— Ты мне очень поможешь, если я наткнусь на существо, способное полностью контролировать свои мысли или экранировать их. Но ненависть или враждебность не являются мыслями — это эмоции, из которых рождаются соответствующие мысли. Вы, лингиане, способны воспринимать такие эмоции. Даже если разум существа останется для меня закрытым, вы легко прочитаете его сердце.
— Я тебя понял, но мне не ясна цель, — сказал Мелор.
— Объясняю, — терпеливо проговорил Гарольд, — когда я сказал, что сегодня нас ждёт много интересного, я вовсе не имел в виду сражения и убийства. Мы не прибегаем к насилию. К примеру, нам часто удается решить проблему мирно, если мы говорим нужные слова нужному человеку в нужное время. Размахивать клинком куда менее выгодно, чем языком. — Он мрачно улыбнулся, — Мой народ не любит проливать кровь — у нас было слишком много войн. Теперь мы не воюем. Мы стали взрослыми.
— И поэтому?.. — не унимался Мелор.
— Поэтому мне нужна твоя помощь. Я должен выяснить, можно ли убедить в чем-то существо, чей разум останется для меня закрытым.
— Ну, это совсем нетрудно. Я смогу сказать тебе, когда ненависть, страх или дружеские чувства будут усиливаться или слабеть.
— Как раз то, что мне нужно, — обрадовался Гарольд. — Мы стараемся помнить, что наша форма жизни имеет не только преимущества, но и недостатки. Некоторые из нас об этом забывали и воображали себя богами. За подобные заблуждения приходится расплачиваться жизнью!
До полудня ничего не происходило. Гарольд и Мелор терпеливо ждали, хотя хозяин квартиры уже начал проявлять нетерпение. В полдень телевизор загудел, и Мелор его включил.
На экране появился Хелман. Он смотрел на Гарольда и Мелора так, словно прекрасно их видел. На загорелом лице застыло недовольное выражение.
— Это заявление предназначено для образчика по имени Гарольд Гарольд-Майра, — начал Хелман, — и для того гражданина, который поддерживает с ним противозаконный контакт. Да будет тебе известно, Гарольд Гарольд-Майра, что вся информация о твоем мире передана Совету Действия. Совет пришел к выводу, что в интересах Империи тебя следует немедленно уничтожить. К завтрашнему полудню наши боевые корабли получат приказ уничтожить твою планету — если ты не сдашься властям и не предоставишь новую информацию, которая убедит Совет Действия отменить своё решение.
Хелман замолчал и облизал губы. Он вёл себя так, будто только что получил суровый выговор.
— Сообщение будет повторено через час. Тем, кто связан с беглецом, рекомендуется проинформировать его о нашем требовании. Это последнее предупреждение. — Он заговорил ещё более сурово: — В случае немедленной сдачи властям Совет Действия может проявить милосердие к тем, кто скрывал беглеца.
Экран потемнел.
— Мат в один ход, — печально заметил Мелор. — Мы же говорили, что бесполезно интриговать. Рано или поздно вылавливают всех.
— Нет, это всего лишь шах. Теперь наш ход.
— Ладно… И каким же будет ответный ход?
— Пока не знаю. Нужно подождать. Если долго сидеть у камина, обязательно прилетит Санта-Клаус.
— Кто такой Санта-Клаус? — раздраженно спросил Мелор.
— Человек с миллионом леденцов.
— Леденцов?
— Ну, сладкие такие, их можно лизать.
— О, космос! — вскричал Мелор. — Какому безумцу нужен миллион сластей, которые можно лизать? Это имеет какое-то отношение к твоим проповедям о пользе языка? Если да, то нам конец!
— Забудь, — посоветовал Гарольд, — Я говорю загадками, чтобы как-то скоротать время.
Тут вдруг у него сильно заболела челюсть. Он вскрикнул, чем сильно напугал нервничавшего Мелора. Засунув два пальца в рот, Гарольд снял коронку с заднего коренного зуба и положил ее на стол. В коронке сверкнул маленький кристалл. Мелор удивлённо смотрел на него.
Гарольд включил приемник и подождал, пока нагреется. Из микрофона послышался слабый свист. Гарольд принялся осторожно поворачивать контур — и свист усилился, а затем ослабел и стих совсем. Шевельнув контуром, Гарольд вернул сигнал и нажал кнопку. Звук вырос.
— В эту сторону, — пробормотал он, поворачиваясь к Ме-лору.
Затем он перешёл на передачу, направив трубчатую антенну вдоль плоскости контура. Вновь сместив контур, он получил ответный сигнал. Вскоре послышались три коротких свистка, затем возобновилось слабое гудение. Гарольд трижды нажал на ключ передатчика.
Так продолжалось полчаса: через постоянные промежутки времени повторялся тройной свист. Наконец раздался один долгий свисток.
Гарольд тщательно повторил свои манипуляции с антенной, но теперь все действия производил в обратном порядке. В результате послышались три свистка, и вновь он нажал на ключ передатчика. Потом наступила ещё одна долгая пауза. И только после этого в сознании Гарольда прозвучал слабый далекий голос.
Подойдя к окну, он выглянул на улицу. С высоты десятого этажа открывался прекрасный вид сразу на несколько кварталов. Мимо проезжали десятки машин, из них полдюжины — синего цвета.
Машина остановилась, из нее вышел человек, огляделся по сторонам и вернулся на сиденье. Машина была синей.
Гарольд пересек комнату, выключил передатчик и вернулся к окну. Посмотрев вниз, он подумал, напрягаясь изо всех сил:
Он продолжал наблюдать за машиной, которая припарковалась возле тротуара у дома напротив. Из нее вышли двое мужчин, перешли дорогу и скрылись в доме. Гарольд не заметил, чтобы рядом остановилась машина и за ними кто-то последовал. Теперь мысль прозвучала в его сознании громче:
— Я знаю, что ты вошёл с кем-то в контакт, — печально проговорил Мелор. — Наверное, это Санта-Клаус? Я не понимаю, как ты можешь воспринимать чужую зубную боль.
— Наша боль ничуть не хуже, чем ваш «нюх».
Гарольд надел коронку. Открыв дверь, он выглянул наружу как раз в тот момент, когда пара из машины оказалась перед квартирой лингиан. Он жестом предложил войти и познакомил с хозяином.
— Это Мелор, друг с Линги. Мелор, познакомься с Джорджем Ричардом-Евой и Бертом Кен-Клодом.
Мелор с подозрением посмотрел на форму с серебристыми кометами на эполетах.
— Они пахнут настолько же хорошо, насколько плохо выглядят! — прокомментировал он, — Скоро окажется, что у тебя в друзьях есть и дрейны!
— Это вряд ли! — усмехнулся Гарольд.
Берт сел и сказал Гарольду:
— Ты хорошо знаешь местных жителей. Достаточно ли они развиты, чтобы засечь наши переговоры? Если да, то сколько у нас времени? Можно ведь спуститься в машину и выиграть несколько часов.
— Они знают, как я заполучил необходимое оборудование и зачем оно мне нужно. И они не настолько глупы, чтобы не попытаться засечь сигнал, — ответил Гарольд. — Полагаю, им потребуется полчаса.
— Этого хватит.
— Вы можете общаться телепатически, я не против, — вмешался Мелор.
— Ты с нами, — сказал ему Гарольд, — поэтому мы будем говорить вслух. Ты должен знать, что нас ждёт. — Он повернулся к Берту. — Ну, каковы наши планы?
— Четверо из пяти в игре. Пятый оказался бесполезным: там несколько бюрократов-приспособленцев, которые получают хорошие деньги. Но четырех нам должно хватить.
— Продолжай.
— Все выбранные нами уже отправлены, первый из них прибыл на место. До ближайшей звёзды шесть дней пути, поэтому у них был хороший запас. — Берт провел ладонью по черным волосам, и на его лице появилось задумчивое выражение. — Немо[31] готов в любой момент сделать публичное заявление. Вот это было непросто! Мы взяли оттуда сорок человек, но пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать последнюю пару. Однако мы их поймали. Сейчас они в безопасном месте.
— Хорошо!
— Мы многое узнали, — продолжал Берт. — Это даже лучше, чем побывать в зоопарке. К примеру, у них есть система передачи подпольных сообщений — ее надо видеть! Под «подпольем» они понимают высоту в десять тысяч футов! И как, ты думаешь, они проделывают свои штучки?
— Понятия не имею, — ответил Гарольд.
— При помощи птиц! Среди низших жизненных форм есть одна — с клювом и перьями. Они говорят с птицами. Птицы каркают и чирикают в ответ — и каждая понимает, что ей говорят.
— Орниты, — вмешался Мелор, — Они происходят с планеты Гронат, восьмисотой по счету жертвы Империи. Теперь они разбросаны по разным мирам, полагаю, здесь их не больше десятка. Когда у вас появится возможность путешествовать по Империи, вы обнаружите ещё более странных существ. И даже не ко всем из них гуманоиды относятся отрицательно.
— Создается впечатление, что гуманоиды даже себе подобных не слишком жалуют, — заметил Берт. — Для большинства из них брат с соседней планеты — уже иностранец.
— Все они находятся на уровне развития школьника, — ответил Гарольд. — Полны легкомыслия.
Берт кивнул и продолжал:
— Как ты знаешь, нам пришлось действовать очень быстро, не было времени для радикальных мер, но даже то, что мы сделали, должно показать им, как следует поступить, — а остальное значения не имеет. — В его глазах появилось задумчивое выражение. — Когда мы щедро пускаем хлеба по водам, то не думаем о том, что они вернутся насквозь мокрыми.
— Значит, вы нашли подтверждение?
— Множество, — кивнул Берт. — А ты?
— Сколько пожелаешь. — Гарольд подошел к книжной полке и взял толстый том с красивым названием «Императорские выборы». Он полистал страницы, нашёл иллюстрацию. — Смотри!
— Ну и ну! — пробормотал Берт.
— Расцветающий крест![32] — воскликнул Джордж, заглянув через плечо Берта. — И Круг Бесконечности!
— На этой полке много такого, — сказал Гарольд, поставив книгу на место. — Я как будто попал в диковинный сон. — Он вернулся к своему креслу и сел. — Что вы ещё можете рассказать?
— Почти ничего. Джон остался на третьем номере. Ему повезло, он добрался до Властителя, толстяка по имени Амилкар. Его превосходительство на данном этапе не отличает правую ногу от левой.
Гарольд открыл рот, чтобы прокомментировать его слова, но закрыл, так ничего и не сказав. Он включил свои телепатические способности. Берт и Джордж поступили так же. Мелор начал волноваться. Гарольд только теперь заметил бахрому тонких волос вокруг ушей лингианина, сейчас они встали дыбом и слегка подрагивали.
— Я ощущаю запах враждебности, — с тревогой сообщил Мелор и быстро подошел к окну.
В эфире царила ужасная суматоха, метались разрозненные мысли, было трудно извлечь что-то осмысленное.
«Окружаем их с…»
Шум.
«Да, занимайте нижний этаж…»
Шум.
«Поднимаемся вверх…»
Шум.
«Десяток человек… ищите…»
Шум.
«Они могут быть…»
— Я жду посетителей, — непринужденно заметил Джордж, подходя к стоящему у окна Мелору.
Все четверо выглянули на улицу. Там царило необычное оживление. Дюжина машин полностью перегородила движение. Ещё дюжина блокировала перекрестки справа и слева. Что-то невидимое гудело в небе, казалось, подлетает целая эскадрилья вертолетов. Более двухсот человек в черной форме небольшими группами стояли на тротуаре.
— У них очень грубые приборы. — Берт скорчил гримасу, глядя на собравшееся внизу войско, — Они сумели определить лишь улицу, но не здание.
— Тем не менее они нас нашли, — заметил Гарольд, который выделил поток мыслей, принадлежащих обычному человеку. — Мы можем спуститься, чтобы избавить их от лишней работы, но среди них есть необычные разумы, а это уже риск. Не может такого быть, чтобы власти не приготовили нам сюрприз.
— Ну так давай проверим, — предложил Берт.
И все трое дружно послали потоки мыслей с указанием своего точного местонахождения. В тот же миг неразбериху перекрыл чуждый разум, появившийся в эфире. Он был чистым, острым, проницательным и обладал немалой силой.
— Дрейн! — сказал Гарольд.
Им не удалось найти это существо среди массы людей и автомобилей, они не смогли определить даже направление, поскольку дрейн закрыл свой разум, как только закончил телепатическую передачу.
— Судя по всему, среди них есть дрейн, — с некоторым опозданием сообщил Мелор. — Вы его слышите? Я не понял, что он сказал.
— Он понял, где мы находимся, и сказал, что с нами лингианин.
— И что вы теперь намерены делать? Неужели мы будем как овцы ждать своей участи?
— Да, — ответил Гарольд.
На лице Мелора появилось выражение мученика, но он ничего не сказал.
К их удивлению, никакой реакции на заявление дрейна не последовало. Наступила томительная пауза. Однако вскоре на улице появилась машина с серебристыми знаками на бортах, которой все уступали дорогу. И тут же люди в черной форме бросились к зданию.
Дверь открыл Мелор и впустил в квартиру капитана полиции, которого сопровождали шесть человек. На лицах всех семерых читалась тревога — ведь им приходилось иметь дело с неведомым. Все были вооружены маленькими бластерами, такими же, как тот, который Гарольд нашёл у загипнотизированного полицейского.
Капитан, крупный, дородный, бледный, вошёл в комнату, не опуская бластер, и сразу же произнёс заготовленную речь:
— Выслушайте меня, прежде чем пустите в ход свои трюки. Наши бластеры не стреляют, пока мы сжимаем их в руках. Но как только мышцы расслабятся — а гипноз обязательно к этому приведет, — бластеры начнут стрелять! — Он сглотнул. — Любые попытки сопротивления приведут к тому, что все здесь будет уничтожено. Кроме того, на других этажах и на улице полно наших. Вам не справиться со всеми!
Дружелюбно улыбнувшись, Гарольд сказал:
— Вы провоцируете нас. Ничего не стоит заставить вас выбросить игрушки в окно, кстати, вместе с вашими штанами. Но мы хотим поговорить с Советом Действия, и нам некогда развлекаться. Пойдем.
Капитан не знал, хмуриться ему или изображать облегчение. Он осторожно посторонился, не опуская бластера, и четверка задержанных двинулась к двери. Полицейские не сдержали довольных ухмылок. Они окружали пленников, но старались не приближаться к ним. С такой же осторожностью двигается человек, у которого на груди пригрелась змея. По пути к лифтам Берт обратился к одному из полицейских:
— Как тебя зовут?
Долговязый субъект с тараканьим лбом опасливо посмотрел на Берта:
— Уолт Брон.
—
Полицейскому это не понравилось. Он опустил брови, в глазках полыхнула злоба, и он сказал себе
Берт широко улыбнулся и послал мысль Джорджу и Гарольду:
— Пауза. —
Они подошли к лифту. Вокруг толпились вооруженные полицейские, большая группа ворвалась в квартиру, чтобы произвести тщательный обыск.
Четверка арестованных и семеро полицейских полностью заняли лифт. Закрылись гласситовые двери. Дородный капитан нажал на кнопку, и кабина двинулась вверх. Все с интересом наблюдали за сменой цифр на пульте. Они остановились на двадцать седьмом этаже.
Однако капитан не стал открывать двери. Он стоял, не сводя взгляда с пульта; лицо медленно краснело. Затем он вдруг ткнул пальцем в кнопку нижнего этажа. И лифт поехал вниз.
Вслух он добавил:
— Я не заметил, чтобы кто-то начал стрелять. А вы?
Его товарищи ухмыльнулись. Капитан угрюмо смотрел на пульт и молчал. Остальные полицейские нервно переминались с ноги на ногу.
Их ждал даже не конвой, а настоящий почетный караул. Две плотные шеренги полицейских выстроились от дома до машины. Они держали никак не меньше шестидесяти бластеров — не подумав о том, что если откроют огонь, то попросту перестреляют друг друга.
Четверка пленников села в машину, и мрачный водитель насупился ещё сильнее, когда увидел арестованных. Рядом с ним сидел полицейский. Заработали двигатели, колонна тронулась — впереди ехало полдюжины автомобилей, сзади ещё дюжина. Процессия вполне сошла бы за похоронную, да и скорость соответствовала. Гарольд довольно скоро понял, что их вывозят из города. На высоте в тысячу футов летело несколько вертолетов сопровождения.
Оказалось, что кортеж направляется к изящному зданию, которое величественно вздымалось, окруженное мощной стеной с разветвленной системой сигнализации. Когда машина с арестованными проезжала сквозь огромные ворота, они заметили регистрирующее устройство, а рядом большой отряд вооруженной до зубов охраны.
— Дворец Совета, — сообщил Мелор. — Здесь создаются и уничтожаются миры… Во всяком случае, так говорят.
— Молчать! — скомандовал сидящий впереди полицейский. А затем писклявым голосом добавил: — В моем саду живут феечки!
— Неужели? — спросил Берт, демонстрируя вежливый интерес.
Полицейский побледнел и ещё крепче вцепился в свой бластер, позабыв, что это ему не поможет.
— От него пахнет яростью! — открыто заметил Мелор.
Колонна остановилась у роскошно украшенного входа в небоскреб, и все разговоры прекратились. Четверка выбралась из машины и в сопровождении нового конвоя вошла в здание. Здесь поджидал ещё один отряд людей в черной форме, которые проводили их на третий этаж. Арестованных ввели в помещение с решеткой из бериллиевой стали вместо двери. Затем ключ в замке повернулся, они оказались взаперти.
Но прежде чем они успели осмотреть помещение, появился служитель и сквозь решетку просунул им пакеты с едой.
— У меня нет ключа, — сразу же сказал он, — я не знаю, у кого он есть. И никак не могу узнать. Если вам что-нибудь понадобится, позовите меня, но вы не заставите меня открыть решетку.
— Не надо обманывать, — сказал Берт. — Это очень некрасиво с вашей стороны. — Подойдя к решетке, он распахнул ее и посмотрел на потерявшего дар речи служителя: — Передайте Совету, что здесь очень удобно и мы ценим оказанное нам внимание. Мы с радостью нанесем Совету визит.
Служитель наконец немного пришел в себя и бросился бежать так, словно за ним гнались черти.
— Как ты это сделал? — широко раскрыв глаза, спросил Мелор.
Он взялся за прутья и слегка покачал — решетка легко поворачивалась на петлях.
— Джентльмен с ключом запер замок, а потом его открыл, после чего удалился, уверенный, что выполнил свой долг. — Берт вздохнул. — Жизнь полна иллюзий. — Он заглянул в пакет. — Сухой паек! — Скорчив презрительную гримасу, он бросил пакет на стол.
— Идут, — объявил Джордж.
Явилась целая толпа. Полицейские заперли решетку, пропустили сквозь прутья две тяжелые цепи, а их звенья нанизали на дужку висячего замка. Четверка пленников молча наблюдала за их манипуляциями. Важный коротышка с серебряными украшениями на груди изо всех сил потряс решетку. Удовлетворенно вздохнув, бросил на арестантов хмурый взгляд и удалился в сопровождении толпы.
Брент принялся слоняться по камере.
— За нами наблюдают камеры, микрофоны подслушивают каждое наше слово, есть и другие приспособления для слежки. Я сыт всем этим по горло. Давайте навестим Совет.
— Да, пожалуй, время пришло, — согласился Джордж.
— Откладывать нельзя, — добавил Гарольд.
Мелор промолчал. Беседы друзей казались ему бессвязными и лишенными смысла. У них была странная привычка обмениваться ехидными замечаниями. Поэтому он молча смотрел на решетку, сквозь которую могла проникнуть лишь текучая форма жизни. Интересно, подумал он, задержали уже Тора и Верна? Он надеялся, что они на свободе. Пусть уж лучше казнят одного лингианина, чем троих.
Через минуту вернулся человек с ключами, в сопровождении двух охранников и высокого седовласого чиновника в зеленой форме. На плечах чиновника поблескивали серебристые кометы. Он не сводил внимательного взгляда с надзирателя, пока сей достойный джентльмен отпирал висячий замок, снимал цепи и открывал решетку.
После чего чиновник обратился к четверке арестованных:
— Впечатляет! — Он подождал ответа, но все молчали, и тогда он продолжал: — Надзиратель сам не понимает, что делает. Как Совет и предполагал, вы заставили его вернуться и открыть дверь. Мы следили за ним. Очень любопытно, каких результатов вы способны достичь при помощи гипноза. — Он дружелюбно улыбнулся. — Но вы не ожидали, что он вернется не один?
— А какое это имеет значение? — невинно спросил Гарольд. — Ваш разум сообщает, что Совет готов нас принять.
— Я вижу, что попусту трачу время. — Чиновник махнул рукой. — Ладно, идите за мной.
Совет оказался небольшим. Он состоял из восьми членов, и лишь двое из них не были людьми. Они сидели за длинным столом: шесть человек в центре, негуманоиды по краям. Справа расположилось существо с головой, напоминающей пурпурный шар, гладкой, блестящей, лишенной волос, но с парой глаз на стебельках, способных втягиваться. Бесформенное тело скрывал плащ. Создавалось впечатление, что у этого создания нет ни плеч, ни рук. Оно было настолько же отвратительным, насколько сидящее слева от него — красивым. Плоское круглое золотое лицо, окруженное крупными и гладкими золотистыми лепестками. Голову поддерживала короткая волокнистая зеленая шея, а от средней части туловища отходили длинные изящные руки, заканчивающиеся пятью щупальцами. На лице выступали две черные шишковатые тычинки, под ними виднелся широкий подвижный рот. Существо было прелестным, как цветок.
Четверку арестованных и Совет разделяли стол и длинный проволочный барьер. Гарольд, Берт и Джордж
— Но он не блокирует нейтральные лучи. Они мыслят в разных диапазонах. Ты слышишь, о чем они думают?
— Нет, — ответил Гарольд. — И я не слышу
— Я также потерял контакт, — признался Джордж. — Нечто, не имеющее отношения к экрану, выдает помехи на телепатических волнах.
Недовольно фыркнув, Мелор сказал:
— Я знаю, в чем дело. В помещении находится дрейн. Это его работа.
— Ты уверен?
— Я его чувствую. — Он показал на существо, похожее на цветок. — Более того, дрейны не могут говорить. У них нет голосовых связок. Флоранцы играют роль переводчиков — вот почему один из них здесь.
Широколобый, с тяжелым подбородком член Совета наклонился вперёд, глядя блестящими глазами на четверку арестованных.
— Лингианин прав, — резким голосом проговорил он. — Раз уж мы собрались здесь, в наши намерения не входит выслушивать вашу ложь. Нам нужна только правда, чтобы принять справедливое и мудрое решение, поэтому мы посчитали нужным привлечь дрейна.
Он замолчал и сделал драматический жест. Флоранец опустил руку со щупальцами под стол, а затем положил дрейна на гладкую поверхность.
Гарольд сообразил, что правильно представлял себе дрейна, но ошибся в размерах. Он почему-то решил, что дрейн такого же роста, что и человек. Но диковинное существо оказалось размером с его кулак, и это поразило Гарольда.
Дрейн действительно походил на ящерицу, но не так сильно, как ему показалось в первый момент. Когда Гарольд сумел разглядеть его с близкого расстояния, он подумал, что дрейн выглядит абсурдно в идеально сидящей на нем зеленой форме. Тварь смотрела на пленников маленькими глазами, подобными огненно-алым точкам. Одновременно на их сознание обрушился поток ментальной энергии.
Однако все трое землян уже защитили свой мозг невидимой оболочкой, а четвертый арестант — лингианин — ощущал лишь пульсации, для него совершенно безвредные. Давление накатывало волнами; поразительно, как такой крошечный мозг умудрялся излучать столь мощный ментальный поток. Он неустанно повторял свои попытки, наносил все новые и новые удары.
На лбу у троих арестантов выступил пот, все они неотрывно смотрели на мундир дрейна, продолжая удерживать щиты против незримого нападения. Мелор сел, опустил голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Совет равнодушно наблюдал за происходящим. Глаза дрейна превратились в огненные самоцветы.
— Продолжаем, — прошептал Гарольд. — Он уже почти кипит.
Как и ящерицы, на которых он был так похож, дрейн застыл в неподвижности. Казалось, его тело вырезано из дерева; злобные глаза ни разу не моргнули. Он продолжал свою ментальную атаку.
Неожиданно он рванул лапой курточку, из-под одежды повалил дым. В следующее мгновение существо соскочило со стола, и ментальная атака прекратилась. Высокий слабый голосок прозвучал в сознании землян:
Тот член Совета, который говорил с пленниками ранее, смотрел через барьер на арестованных. Его пальцы начали нервно постукивать по столу. Остальные сидели с каменными лицами. Он повернулся к флоранцу.
— Что произошло?
— Дрейн сказал, что он горит, — произнёс рот на цветочной голове. Голос был тихим, но четким. — Он был очень взволнован. Опасность уничтожила его способность концентрироваться, и он решил, что лучше сбежать, пока не случилось худшего.
— Пиротики! — пораженно пробормотал один из членов Совета, — Я слышал о них легенды, — Его взгляд вновь обратился к арестованным. — Значит, вы способны мыслью зажигать огонь?
— Некоторые из ваших людей тоже способны, только сами об этом не подозревают, — сказал Гарольд. — Это причина большинства необъяснимых пожаров. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Ну а теперь, когда мы избавились от дрейна, почему бы не поговорить о том, что у вас на уме? Мы можем легко прочитать все, что вы думаете, и нам известен следующий ход: вы позовете Буркиншоу, Хелмана и Року, после чего начнутся переговоры.
Член Совета нахмурился, но не стал спорить и нажал красную кнопку. Он явно чего-то ждал.
Вскоре появились Хелман и Рока. Первый выглядел довольно мрачным. Второй сконфуженно улыбнулся четверке арестованных и даже кивнул Гарольду.
Через минуту появился Буркиншоу Третий, Верховный Властитель, и занял место во главе стола. Грозные имя и титул шли ему как корове седло — перед землянами и лингианином предстал субтильный коротышка с впалой грудью и бледным морщинистым лицом. Обширную лысину окружали клочки седых волос, близорукие глаза смотрели на мир сквозь пенсне. Он производил впечатление кроткого и чрезвычайно занятого профессора — но его разум оставался холодным, как лед.
Сейчас этот разум был полностью открыт для троицы землян. Педантичный и проницательный, действующий весьма расчетливо, он опирался на разум шестерых членов Совета, собравшихся за столом.
Разложив перед собой бумаги и уткнувшись в них взглядом, Буркиншоу заговорил спокойно и неторопливо:
— Я не сомневаюсь, что вы способны читать мои мысли — чем вы, вероятно, сейчас и заняты, — но ради лингианина, которому это не дано, а также для моих соратников, также не обладающих телепатическими способностями, я воспользуюсь обычной речью.
Он поправил пенсне и перевернул лист бумаги:
— Мы, члены Имперского Совета Действия, решили, что безопасность Империи требует уничтожения планеты, известной нам под номером Ка-Икс Семьсот Двадцать Четыре, вместе с соседними планетами, спутниками и астероидами, населенными ведущей жизненной формой. Мы собрались для того, чтобы рассмотреть последнюю просьбу представителей данной жизненной формы о сохранении их родной планеты в неприкосновенности, и долг каждого из нас состоит в том, чтобы самым внимательным образом выслушать ваши доводы, взвесить их без всякой предвзятости и принять справедливое решение.
Проговорив эти слова, Верховный Властитель снял пенсне, тщательно протер, аккуратно вернул на место и устремил взгляд куда-то поверх голов арестованных. Его голубые глаза казались слабыми, но это было очень далеко от истины.
— Кто из вас будет говорить?
Земляне быстро посовещались телепатически, и Гарольд сказал:
— Говорить буду я.
— Что ж, прекрасно. — Буркиншоу поудобнее устроился в кресле. — Прежде чем ты начнешь, хочу предупредить, что трудное решение, касающееся судьбы твоей планеты, нам пришлось принять с большой неохотой. Но у нас нет выбора, поскольку мы получили сведения, которые подтверждают правильность такого исхода. Если говорить прямо, то ваша форма жизни является прямой угрозой для нашей. А теперь вся ответственность ложится на ваши плечи — лишь вы можете доказать, что дело обстоит иначе.
— А если я не сумею этого сделать? — осведомился Гарольд.
— Мы вас уничтожим.
— Если удастся, — уточнил Гарольд.
Все собравшиеся мгновенно отреагировали на его слова. Он ощущал, какой яростью и агрессией полны их разумы. Пурпурное существо ни о чем не думало, но Гарольду показалось, что происходящее его забавляет. От флоранца исходило удивление, смешанное с интересом.
Однако Буркиншоу не выглядел раздраженным.
— Если удастся, — хладнокровно согласился он, но в его сознании Гарольд не уловил ни малейших сомнений. — Ты можешь продолжать, — сказал он. — У тебя есть четырнадцать часов, за которые ты должен убедить нас, что мы приняли ошибочное или непрактичное решение.
— Вы провоцировали нас, чтобы заставить продемонстрировать наши возможности, — начал Гарольд. — С этой же целью вы пригласили сюда дрейна. Вы использовали его в качестве мерила наших ментальных способностей. С вашей точки зрения результат эксперимента лишь усилил ваши позиции и ослабил наши. Вот только ваше мерило не выдержало контакта с нами.
Однако Буркиншоу не поддался на уловку землянина. Сложив ладони вместе, словно собрался произнести молитву, он рассеянно смотрел в потолок и помалкивал. В дисциплинированном разуме появилась лишь одна новая мысль:
— Что ж, пока забудем об этом, — продолжал Гарольд. — Поговорим о совпадениях. В моем мире совпадение — это лишь счастливое стечение обстоятельств, единичное или повторяющееся редко. Но когда кажущееся совпадение повторяется достаточно часто, оно перестает быть совпадением, что вам хорошо известно — во всяком случае, вы должны об этом знать. Возьмем странное совпадение метеоритных дождей и землетрясений. Это происходило так часто, что одного из ваших ученых разобрало любопытство, он провел исследования и открыл динамическую энергию пространственного напряжения, которая с тех пор используется для разгона ваших космических кораблей. Урок очевиден: нельзя отбрасывать совпадения, когда их становится слишком много.
Внутренне улыбнувшись, Гарольд продолжал:
— Мы выяснили, что игра в шахматы очень популярна в Империи.
Член Совета, сидевший слева от Буркиншоу, презрительно фыркнул.
— Это не совпадение. И фа распространяется из центрального источника, о чем мог бы догадаться всякий, имеющий хоть немного ума.
— Помолчи, Дикстра, — одернул его Буркиншоу.
— Что за источник? — спросил у него Гарольд.
— Мы! — раздраженно бросил Дикстра. — Мы распространяем игру. И что с того?
— У нас играли в шахматы задолго до того, как вы нас нашли, — сказал ему Гарольд.
Дикстра открыл рот, посмотрел на Буркиншоу, закрыл рот и сглотнул. Буркиншоу продолжал глядеть в потолок.
— У нас точно такая же доска, фигуры, такие же ходы и правила, — продолжал Гарольд. — Если подумать, то количество совпадений будет просто огромным.
Они ничего не ответили вслух, но он услышал мысли.
Пурпурное существо хихикнуло про себя.
— Брон, — сказал Гарольд. — Уолт Брон, Робертус Брон и множество других Бронов. В списке ваших граждан полно Бронов. В моем мире их также немало. Иногда это имя произносится, как Браун. А ещё у нас есть Робертсы и Уолтерсы. — Он посмотрел на Хелмана. — Я знаком с четырьмя Хиллманами. — Он перевёл взгляд на Верховного Властелина, — А среди наших музыкантов есть человек, которого зовут Теодор Буркиншоу-Мей.
Буркиншоу слегка повернул голову — теперь он смотрел на стену, а не в потолок.
— Корабль, на котором нас доставили сюда, назывался «Феникс». Буквы, начертанные на его корпусе, напоминают наш алфавит. Нам с удивительной легкостью удалось изучить ваш язык. Почему? Потому что пятая часть вашего словаря совпадает с нашим. Другая пятая часть — это измененные слова нашего языка. Остальное — переделанные до неузнаваемости наши слова, а также слова, позаимствованные из языков покоренных вами народов. Разве вам не кажется, что совпадений слишком много?
— Чепуха! — громко воскликнул Дикстра. — Это невозможно!
Буркиншоу повернулся и укоризненно посмотрел на Дикстру поверх пенсне.
— Нет ничего невозможного, — кротко возразил он. — Продолжай, — приказал он Гарольду, но его мысли начали разбегаться
— Итак, вы видите, куда я клоню, — заметил Гарольд. — И чтобы подчеркнуть последнее совпадение, скажу: я совершил ошибку. Я поверил, что императорский титул Властитель Террора надо понимать буквально. — Он заговорил медленнее, — На самом деле его корни уходят значительно глубже. Раньше императоры называли себя Властителями Терры!
— Ну, ничего себе, — сказал Диксфа, — просто великолепно!
Не обращая на него внимания, Гарольд обратился к Роке:
— Ты наконец проснулся. Прошлой ночью что-то щелкнуло в твоем сознании, и ты вспомнил то, о чем раньше даже не подозревал. Помнишь, как мой народ называл свою родную планету?
— Терра, — тут же отозвался Рока. — Я докладывал об этом Верховному Властителю сегодня утром. Вы называете себя выходцами с Терры, или землянами.
Мясистое лицо Диксфы потемнело от прилива крови, а на языке завертелись обвинения в святотатстве, но Буркиншоу его опередил:
— Сегодня утром уточненный отчёт лейтенанта Рока и выживших членов экипажа его корабля был представлен Совету, — Он указал на лежащие на столе бумаги. — Их проанализировали полицейский комиссар, дознаватель Хелман и я. Мы считаем, что проситель говорит правду и что планета Ка-Икс Семьсот Двадцать Четыре действительно является нашей родной планетой. И хотя мы сами об этом не знали, «Феникс» возвращался домой.
Половина Совета потеряла дар речи. В отличие от пурпурного существа: оно лишь отметило, что человеческие открытия не имеют к нему никакого отношения. Флоранец думал о том же. В голове Дикстры царил хаос.
— Расстояние в фи световых года разделило нас на две тысячи столетий, — спокойно продолжал Гарольд. — За это огромное время вы невероятно развились и проявили немалую предприимчивость. Мы отправили несколько кораблей с колонистами к ближайшей звезде, которая находилась на расстоянии четырех с половиной световых лет. С тех пор мы ничего о них не знали, поскольку у нас началась атомная война, отбросившая землян на тысячелетия назад, превратив в дикие племена, скитавшиеся по пустыням. С тех пор мы постепенно возвращались к цивилизации. И наш путь развития стал иным. Радиация оказала на нас удивительное влияние. Некоторые новые свойства постепенно исчезли, но другие закрепились, превратив нас в тех, кто мы есть сейчас.
— И кем же вы стали? — поинтересовался член Совета, сидевший рядом с Рокой.
— Человечество претерпело метаморфозы, — ответил за него Буркиншоу.
— В жестокой борьбе за выживание среди новых и враждебных миров вы также начали деградировать, — продолжал Гарольд. — Но вам удалось вновь подняться и полететь к звездам. Естественно, вы изучили ближайшие системы, находившиеся в полутора световых годах от вас, поскольку успели забыть местонахождение родной планеты, о которой упоминалось лишь в древних легендах. Мы находились на три световых года дальше, чем крайняя из освоенных вами планет. Вполне логично, что вы не стали изучать нашу систему — свою родину. Вновь настали века упадка, но вы сумели его преодолеть. Так продолжалось множество раз, пока вы не сумели создать могучую Империю, на границе с которой находилась Земля, Терра. А мы все эти годы продолжали изменяться.
Теперь все завороженно смотрели на Гарольда. Даже Дикстра молчал, благоговея перед огромным хранилищем знаний, открывшимся перед ним.
— Те из вас, кто принадлежит к Братству Расцветающего Креста, знают, что это правда — вы завершили цикл и вернулись к Старому Солнцу, — Гарольд сделал быстрый и необычный жест.
Двое членов Совета машинально его повторили.
Совет довольно долго молчал, наконец заговорил флоранец:
— Очень трогательно, но что будет, если вы захватите всю Империю? — А его разум добавил:
Положив ладони на ручки кресла, Буркиншоу Третий смущенно заморгал и обратился к землянам:
— Если население узнает то, что известно нам, многие сентиментально настроенные граждане будут против вашего уничтожения. Однако мы не можем строить Империю на сантиментах. Более того, блудные сыны не собирались поднести жирного тельца своим давно потерявшимся отцам. Ваше уничтожение представляется мне столь же необходимым, как и прежде, — и нас не остановит то, что это будет отцеубийство. — По выражению худого аскетичного лица казалось, он ищет у них одобрения. — Я уверен, что вы понимаете, в каком положении мы находимся. Вы можете ещё что-нибудь сказать?
— Неудача, — прошептал Мелор. — Ненависть исчезла — на ее место пришел страх.
Гарольд нахмурился и сказал Верховному Властителю:
— Да, вы можете уничтожить Землю и всю солнечную систему, но это не принесёт вам никакой пользы.
— Мы бы не пошли на столь жестокие меры ради обычной выгоды. — Он снял пенсне и, прищурившись, посмотрел на своих слушателей. — У нас совсем другой мотив — предотвратить вред.
— Но и этой цели вы не достигнете.
— Почему?
— Потому что уже слишком поздно.
— Я боялся, что ты это скажешь. — Буркиншоу откинулся на спинку кресла и постучал ногтем по стеклу пенсне
Вслух он сказал:
— Мне нужны доказательства.
— Вы только что получили сообщение, что на четырех из пяти планет вашей системы начались неприятности. Ничего серьезного, всего лишь неявка на работу, прогулы, саботаж, демонстрации, но никакого насилия. Тем не менее у вас возникли проблемы — и положение может ухудшиться.
— У нас постоянно возникают проблемы — то на одной планете, то на другой, — мрачно заметил Хелман. — Когда приходится держать под контролем четыре тысячи миров, к таким вещам начинаешь привыкать.
— Боюсь, вы опять не придаете должного значения совпадениям. Обычно неприятности возникают в разных местах и совершенно случайно. А эти начались одновременно. Вас это не удивляет?
— Мы разберемся! — резко сказал Хелман.
— Не сомневаюсь, — спокойно ответил Гарольд. — Вы также справитесь с беспорядками в другой системе, когда оттуда придут новости. Вы разберетесь с мятежами, которые вспыхнут на четырех планетах одновременно или даже на сорока. Но если их будет четыреста одновременно? А потом четыре тысячи?! Даже самая лучшая организация обязательно даст сбой.
— Это невозможно, — настаивал на своем Хелман. — Рока рассказал нам, что в Империю проникло только две дюжины землян. Вы завладели кораблем, внедрили две дюжины своих людей вместо наших, а остальных снабдили фальшивыми воспоминаниями. Они ни о чем не подозревали до тех пор, пока не проснулась их настоящая память. — Он нахмурился, и стало видно, как на виске у него пульсирует жилка. — Умно. Очень умно. Но двадцать четыре агента — это слишком мало.
— Мы знаем. Но бывают ситуации, когда важно не количество, а качество. — Гарольд увидел, как переглянулись Хелман и Буркиншоу. — И если люди за прошедшие двести тысяч лет не изменились — а я полагаю, что выбранный вами путь развития изменениям не способствовал, — то ваше поведение вполне предсказуемо. Если корабль прекращает связь с вами, он считается пропавшим. И десять к одному, что Департамент торговли даже не знает, чем занимается Военно-морской флот.
Надо отдать должное Верховному Властителю — он соображал заметно быстрее остальных членов Совета, поскольку начал действовать ещё до того, как они успели хоть что-то сказать. Буркиншоу включил висевший на стене монитор связи.
— Свяжите меня с Департаментом торговли.
На цветном экране появился толстый мужчина в гражданской одежде. На его полном лице появилось раболепие, как только он понял, с кем говорит.
— Да, ваше превосходительство?
— Военные доложили, что два корабля застряли за Рубежом. Они называются «Каллан» и «Матра». У вас есть сведения о них?
— Секунду, ваше превосходительство. — Толстяк исчез, но вскоре появился вновь. Теперь на его лице было недоумение. — Ваше превосходительство, по моим сведениям, два боевых корабля действуют в качестве грузовых. Мы пришли к такому выводу, поскольку они перевозят пассажиров и торговые грузы. «Каллан» побывал в четырех портах сектора Бэ Рубежа за последние восемь дней. «Матра» стартовала из системы Гипериона, после того как выгрузила пассажиров и запасы для них на каждой из девяти планет. Они отбыли в сектор Ка Рубежа.
— Сообщите в Военный департамент, — приказал Буркиншоу и выключил связь.
Из всех сидевших за столом он выглядел наименее обеспокоенным.
— Значит, все это время они переправляли к нам жителей Терры, или землян, — задумчиво проговорил он. — Самая естественная реакция сейчас — взорвать оба корабля. Это возможно?
— Все зависит от того, находятся корабли, которым вы отдадите приказ, под нашим контролем или нет. Есть одна небольшая проблема с боевыми кораблями, несущими атомные бомбы и разрушители планет. Они полезны лишь до тех пор, пока выполняют ваши приказы. В противном случае от них одни неприятности. — Он указал на Берта и Джорджа. — Мои друзья утверждают, что бомба, предназначавшаяся для Земли, находится на корабле «Боевой Кот», который стартовал с третьей планеты соседней системы. Запросите Амилькара.
Прошло несколько минут, прежде чем удалось связаться с Властителем третьей планеты. По экрану разбежались полосы помех.
— Где «Боевой Кот»? — резко спросил Буркиншоу.
Сквозь помехи пробилось изображение лица.
— Исчез, — весело сообщил Амилькар. — И мне неизвестно куда.
— Кто отдал приказ?
— Я, — ответил Амилькар со странным смехом. — Джон захотел его взять, и я разрешил. Я счел, что так будет лучше всего. И не тревожься о Джоне, я за ним присмотрю.
Буркиншоу отключил связь.
— Этот Джон — терранин, я полагаю?
— Землянин, — поправил Гарольд.
— Свяжитесь с властями третьей планеты, — яростно выкрикнул Дикстра. — Я не верю, что вся полиция спятила, даже если это произошло с Амилькаром.
— Я сам разберусь, — оборвал его Буркиншоу. — Что с «Боевым Котом»?
— Кто-то из землян контролирует команду. И продемонстрирует вам, какие неприятности могут причинить разрушители планет, если они попадут не в те руки.
— Значит, вы решили перейти в наступление? Значит, развязана война, и мы попусту тратим…
— Никакой войны не будет, — перебил его Гарольд. — Мы уже выросли из младенческого возраста. Кстати, до сих пор мы не пролили ни капли крови. И никто не погибнет, если этого можно будет избежать. Мы прибыли сюда, чтобы предотвратить кровопролитие. Тот факт, что мы обязательно одержим победу в любой войне, не ослепляет нас — мы прекрасно понимаем, какими большими будут потери. — Он указал на экран. — Свяжитесь со своими бюрократами. Пусть спросят у астрономов, на орбите ли находится ваш астероид-дозаправщик?
Буркиншоу в третий раз включил монитор. Все глаза обратились к экрану. Он спросил:
— Где «Немо»?
— «Немо»? Ваше превосходительство, в настоящий момент он должен приближаться к планете «Драфа», встреча произойдёт через двенадцать часов.
— Я не спрашиваю о том, где он
— Прошу прощения, ваше превосходительство. — Человек исчез с экрана и отсутствовал довольно долго. Когда он вернулся, его голос зазвучал испуганно: — Ваше превосходительство, я не могу объяснить, почему мы не видим…
— «Немо» на месте или нет? — нетерпеливо рявкнул Буркиншоу.
— Да, ваше превосходительство. Но он перешёл в газообразное состояние. Такое впечатление, что на него сброшен разрушитель планет…
— Достаточно! — Не желая больше ничего слушать, Властитель выключил связь.
Буркиншоу откинулся на спинку кресла и погрузился в размышления, полностью игнорируя тот факт, что его разум был открыт для присутствующих в зале. Сейчас ему было все равно.
— Возможно, мы опоздали. Не исключено, что мы опоздали в тот самый день, когда вернулся Рока. Мы попали в ловушку, которой всегда боялись. Однажды нам удалось ее избежать — когда мы уничтожили мир паразитов. Тем не менее мы все ещё способны покончить с Террой — земляне не могли захватить все наши планеты и корабли. Но что толку, если мы уничтожим? Месть сладка только в том случае, если она доходна. Будет ли она выгодной для нас? Все зависит от того, сколько землян внедрилось в наши ряды и сколько ещё внедрится, прежде чем мы уничтожим их базу.
Хелман подумал:
— Их ненависть уменьшилась, — прошептал Мелор, — и теперь они боятся за себя. За исключением пурпурного и флоранца. Пурпурный, которого происходящее забавляло, сейчас рассердился. Флоранец, который был заинтересован и дружелюбен, испытывает страх.
— Это из-за того, что они не люди. Расовые противоречия — ничто по сравнению с противоречиями между различными формами жизни. Это и есть ахиллесова пята Империи. Любая жизненная форма хочет самостоятельно управлять своими территориями. И мы не станем возражать, если так и будет, — заявил Гарольд.
Водрузив пенсне на нос, Буркиншоу вздохнул:
— Поскольку вы намерены захватить Империю, единственное, что нам остается, — отдать приказ о немедленном уничтожении Терры. И сколько бы кораблей ни оказалось под вашим контролем, достаточно одного верного нам крейсера. — Его рука потянулась к кнопке включения монитора.
— Мы не собираемся захватывать вашу Империю, — поспешил сказать Гарольд. — У нас нет и не было такого желания. Мы озабочены только тем, чтобы вы не захватили наш мир. Я предлагаю заключить договор о невмешательстве во внутренние дела друг друга. Кроме того, мы хотим, чтобы в качестве послов и посредников выступали лингиане. Мы намерены развиваться собственным путем, и у нас есть возможность этого добиться — что мы вам и продемонстрировали. Но не более того. Если вы всё-таки уничтожите наш мир, то мы отомстим, лишив вас множества планет. Однако мы не станем тратить на это собственные силы, а воспользуемся вашими внутренними противоречиями! Оставьте нас в покое, и мы оставим в покое вас.
— А где гарантии? — цинично спросил Буркиншоу. — Откуда нам знать, что через сотню лет вы не займете все ключевые посты в нашей Империи? — Он посмотрел на четверку арестантов, и в его умных голубых глазах появилось новое выражение. — Имея дело с нами, вы сумели воспользоваться преимуществом, которым не обладают флоранцы, лингиане, ретраны и другие, поскольку вы знали нас как своих самых ближайших родственников. — Он наклонился вперёд. — Но и мы теперь знаем вас! Если вы в здравом уме и памяти, то должны понимать, что постепенно сумеете переварить то, что вам не удается получить сразу! Именно так создаются Империи, именно так будет с вами.
— Мы доказали вам, что способны взять власть в свои руки, — согласился Гарольд, — и это будет служить нашей защитой. Ваше недоверие равно нашему. Вы никогда не узнаете, сколько наших людей находится внутри Империи, — и теперь уничтожение нашего мира не станет концом нашего вида. Мы сами создали себе гарантии. Неужели вы не понимаете, что в этой игре не может быть победителя? Эго патовая ситуация! — Он с интересом наблюдал за указательным пальцем Буркиншоу, застывшим на кнопке. — Вы опоздали. Мы тоже.
Глаза Буркиншоу сузились:
— Я не понимаю, почему это слишком поздно для вас, ведь вы так стремились доказать, что задача вполне вам по силам.
— Мы не хотим управлять Империей. У нас другие замыслы. Мы смогли преодолеть болезни собственного становления. Мы изменились, и наши амбиции изменились вместе с нами. Зачем нам территориальные завоевания, когда впереди нечто более перспективное? Зачем нам космические корабли, которые не могут преодолеть пределов галактики, ведь наступит день, и мы сами сможем перемещаться сколь угодно далеко?
— Все это лишь слова, — заметил Буркиншоу, палец которого все ещё лежал на кнопке. — Несмотря на многочисленные различия между нами, которые я готов признать, древний закон непреложен: сущность человека не меняется.
Гарольд посмотрел на Берта и Джорджа. Земляне быстро посовещались. Потом он сказал:
— Прошло много времени, и пути, выбранные нашими отцами, развели нас очень далеко друг от друга. Мир жесткого излучения заново вылепил нас, позволил воспринимать то, что остается для вас недоступным, и вы видите нас такими, какими нам удобно было выглядеть для реализации наших целей. — Без предупреждения его глаза обратились к пурпурному существу и засверкали, — Даже это существо, которое питается чужой жизненной силой и все это время силилось высосать что-нибудь из нас, было бы уже давно мертво, если бы получило хотя бы малую толику того, к чему так стремилось!
Буркиншоу даже не потрудился перевести взгляд на пурпурного соседа и скучающим тоном сказал:
— Ретран — плод неудачного эксперимента. Если бы он хоть на что-то годился, то давно бы до вас добрался. — Он левой рукой поскреб в затылке, не убирая правую с кнопки. — Мне надоело слушать ваши бессмысленные речи. Теперь вы намекаете на то, что даже внешне отличаетесь от нас. Но я предпочитаю верить своим глазам. — Он демонстративно погладил пальцем кнопку. — Если я ее нажму, возможно, это будет означать конец для всех нас, ведь вы не способны загипнотизировать механизм, который отправит сигнал, подтверждающий мой приказ уничтожить Терру. Я подозревал, что вы пытаетесь выиграть время. Мы больше не можем ждать. Даю одну минуту, докажите, что вы отличаетесь от нас не меньше, чем флоранцы, ретраны и лигниане. Если сумеете, то мы уладим дело миром, составим договор, который вас устроит. Если нет, — он выразительно посмотрел на кнопку, — начнётся бойня. Мы можем проиграть, но готовы рискнуть.
Трое землян ничего на это не ответили. Их реакция была мгновенной, их разумы стали одним целым.
Дикстра прорыдал:
— Посмотрите на них! О боже!
Он упал на колени и что-то бессвязно забормотал.
Пурпурное существо втянуло глаза внутрь, чтобы ничего не видеть. Рука Буркиншоу отдернулась от кнопки, пенсне упало на пол, разбилось. Рока, Хелман и остальные люди, члены Совета, закрыли лица руками, которые стали покрываться тропическим загаром.
Лишь флоранец не склонил головы. Он даже выпрямился во весь рост, вытянув вперёд золотые лепестки; его зеленые руки трепетали в экстазе.
Все цветы любят солнце.
Первый марсианский корабль спустился на Землю медленно и величественно, словно воздушный шар. Он и в самом деле напоминал монгольфьер, поскольку имел сферическую форму и обладал громадной подъемной силой, несмотря на свою металлическую конструкцию. Но больше у него не было ничего общего с земными кораблями.
Ни ракетных двигателей, ни алых трубок Вентури. Никаких надстроек, если не считать нескольких решетчатых рам с панелями — преломляя солнечную радиацию, они позволяли кораблю идти любым курсом. Не было даже иллюминаторов. Наблюдение велось через прозрачную полосу, идущую по толстому брюху корабля. Синекожая жутковатая команда, собравшись около нее, молча смотрела наружу огромными фасетчатыми глазами.
Сквозь прозрачную полосу они видели планету, носившую название Земля. Даже если они и были способны к речи, никто ничего не говорил. Однако в нашем понимании никто из них не обладал даром речи. Впрочем, сейчас этого и не требовалось.
Их встретило полное опустошение. Чахлая сине-зеленая трава устало никла к земле, и так — до самого горизонта, где вздымались зазубренные вершины гор. Унылые кусты кое-где боролись за жизнь, самые упрямые ещё предпринимали жалкие попытки стать деревьями. Справа травяное поле прорезал длинный прямой шрам. Слишком неровная и узкая, чтобы быть дорогой, полоса являлась остатками давно исчезнувшей стены. И на все это равнодушно взирало мертвенно-бледное небо.
Капитан Скива посмотрел на свою команду и обратился к ней на языке жестов при помощи щупальцев. Альтернативой была телепатия, но для нее требовался физический контакт.
— Очевидно, удача от нас отвернулась. С тем же успехом мы могли приземлиться на безжизненном спутнике. Впрочем, выход наружу безопасен. Всякий, кто захочет исследовать планету, может ненадолго отлучиться.
Один из марсиан спросил — тоже знаками:
— Капитан, вы желаете первым сойти на грунт нового мира?
— Это не имеет значения. Если для кого-то важно первенство, я готов уступить. — Скива нажал рычаг, открывающий люки шлюза. Непривычно плотный воздух наполнил корабль. — Старайтесь не переутомляться, — предупредил он.
Поэт Фандер подошел к нему, и их щупальца соприкоснулись, мысли пошли через нервы конечностей.
— Мы получили подтверждение тому, что увидели, подлетая к этому миру. Планета умерла. Как ты думаешь, что послужило причиной?
— Не имею ни малейшего представления. Я бы многое отдал, чтобы найти ответ на твой вопрос. А вдруг на землян обрушились природные силы, которые могут добраться до Марса? — Тревога капитана передалась Фандеру через щупальце. — Жаль, что эта планета находится слишком близко от нас; будь она подальше, мы могли бы наблюдать за происходящими здесь процессами с поверхности нашего мира. А так нам мешало слишком яркое солнце.
— То же самое относится и к другой планете, затянутой туманами, — заметил поэт Фандер.
— Да, ты прав, и я боюсь того, что мы можем там найти. Если выяснится, что и она мертва, мы окажемся в тупике — до тех пор, пока не сделаем огромный рывок и не вылетим из нашей системы.
— Ну, это уж точно случится не при нашей жизни.
— Да уж, — согласился с ним капитан Скива. — Но мы могли бы двигаться быстрее при помощи надежных друзей. А теперь придётся идти вперёд в одиночку. — Он повернулся, чтобы посмотреть на команду — марсиане рассыпались по мрачной равнине. — Они рады, что могут вновь погулять по твердой земле. Но что это за мир, лишенный жизни и красоты? Очень скоро им надоест, и они с радостью покинут Землю.
— Тем не менее, — задумчиво сказал Фандер, — я бы хотел получше ее изучить. Можно я возьму катер?
— Ты певчая птица, а не пилот, — возразил Скива. — Твоя задача — поддерживать нашу мораль, развлекая команду, а не носиться над незнакомым миром на катере.
— Но я умею им управлять. Нас всех этому учили. Разреши взять катер, я хочу посмотреть на новый мир.
— Разве ты видел недостаточно во время посадки? На что здесь смотреть? Потрескавшиеся старые дороги. Города, почти обратившиеся в прах. Расколотые горы, почерневшие от гари леса и кратеры, лишь немногим уступающие кратерам Луны. И никаких следов оставшихся в живых разумных существ. Лишь трава, кустарник и мелкие животные, двуногие или четвероногие, убегающие при нашем приближении. Что тут может быть интересного?
— Даже в смерти есть своя поэзия, — ответил Фандер.
— Возможно, но останки вызывают отвращение. — Скива содрогнулся. — Хорошо, пусть будет по-твоему. Возьми катер. Кто я такой, чтобы препятствовать поэту?
— Спасибо, капитан.
— Ладно. Постарайся вернуться до наступления темноты.
Разорвав телепатический контакт, Скива подошел к шлюзу, улегся у самого края и погрузился в размышления. У него так и не возникло желания прикоснуться к новому’ миру. Столько затрачено усилий — и какой жалкий результат.
Он все ещё размышлял о тщете их попыток, когда катер взмыл в небо. Фасетчатые глаза наблюдали, как энергетические решетки меняют угол наклона — катер поднимался ввысь по изящной кривой. Вскоре он уже плавал в воздухе, точно мыльный пузырь. Скива вновь подумал о зря потраченных силах и несбывшихся надеждах.
Команда вернулась на корабль задолго до наступления темноты. Нескольких часов оказалось вполне достаточно. Вокруг, сколько хватало глаз, виднелись лишь трава, кустарник и жалкие деревца. Одному марсианину удалось обнаружить прямоугольный участок голой земли. Возможно, раньше здесь находилось жилище. Он принес на корабль маленький кусочек фундамента, осколок гранита, который Скива отложил, чтобы изучить на досуге. Другой нашёл крошечное коричневое насекомое с шестью лапками, но его нервные окончания уловили такой отчаянный крик, что он тут же отпустил добычу на свободу. Маленькие, неуклюжие животные бродили в отдалении, но прятались в норы, как только к ним приближался кто-то из марсиан. Все сошлись на том, что зловещая тишина планеты просто невыносима.
Фандер опередил закат всего на половину единицы времени. Его катер пролетел под огромной черной тучей и приземлился. Через мгновение начался дождь. Марсиане стояли и с восхищением смотрели, как огромные массы воды обрушиваются на землю.
Спустя некоторое время капитан Скива сказал:
— Мы должны смириться с жалкими результатами нашей экспедиции. Мы так и не выяснили причину катастрофы, которая произошла на этой планете. Возможно, следующие экспедиции, оснащенные специальной аппаратурой, сумеют дать ответ на многие вопросы. Мы лишь первопроходцы, а не исследователи. Наша миссия состоит в том, чтобы оставить этот пустынный мир и отправиться на туманную планету. Мы стартуем рано утром.
Никакого ответа. Фандер последовал за капитаном в его каюту и вошёл с ним в телепатический контакт.
— Здесь можно жить, капитан.
— Я не уверен. — Скива свернулся в кольцо на диване, положив щупальца на специальные подставки. От его кожи исходило голубоватое сияние, отражавшееся от стены. — Во многих местах камни испускают альфа-искры. Они опасны.
— Я знаю, капитан. Но я их ощущаю и могу избегать.
— Ты? — Скива удивлённо посмотрел на него.
— Да, капитан. Я хочу пожить здесь.
— Неужели ты хочешь остаться в этом ужасном месте?
— Да, здесь повсюду царят отчаяние и безнадежность, — проговорил поэт Фандер, — Разрушение всегда уродливо. Но мне случайно удалось отыскать маленький осколок красоты. Он радует меня. И я хочу найти его источник.
— О какой красоте ты говоришь?
Фандер попытался объяснить, пользуясь новыми, чуждыми понятиями. Оказалось, что это невозможно.
— Нарисуй мне картинку, — приказал Скива.
Фандер долго и старательно рисовал, а потом протянул картинку капитану:
— Вот, пожалуйста!
Скива внимательно изучил рисунок, а потом вернул его Фандеру.
— Мы — личности, обладающие всеми правами, присущими личностям. Мне твоя картинка не представляется достаточно красивой, чтобы стоить хотя бы кусочка хвоста домашнего ара-лана. Однако я должен признать, что она не кажется уродливой, в ней даже есть нечто приятное.
— Но, капитан…
— Как личность, — продолжал Скива, — ты имеешь равное право на собственное мнение, каким бы странным оно ни казалось остальным. Если действительно хочешь остаться, я не могу отказать. Но мне это кажется безумием. — Он вновь посмотрел на Фандера. — Когда, по твоим расчетам, тебя заберут?
— В этом году… через год… никогда.
— Возможно, за тобой никто не прилетит, — подтвердил Скива. — Ты готов к такому исходу?
— Каждый должен быть готов к ответу за свои действия, — заметил Фандер.
— Верно. — Однако Скива не хотел сдаваться. — Ты все серьезно обдумал?
— Я не являюсь технической частью команды. Мною не движет мысль.
— А что движет тобой?
— Мои желания, эмоции, инстинкты. Мои чувства.
— Да хранят нас двойные луны, — нервно проговорил Скива.
— Капитан, спой мне песню о доме и сыграй на звенящей арфе.
— Не говори глупости. Я не умею.
— Капитан, а если бы для этого потребовалось лишь хорошенько подумать, ты бы сумел?
— Несомненно, — согласился Скива, чувствуя, что его заманивают в ловушку, но не в силах ее избежать.
— Вот именно, — со значением сказал Фандер.
— Сдаюсь. Я не могу спорить с тем, кто отбрасывает принятые нормы логики и изобретает свои собственные. Тобой руководят недоступные мне понятия.
— Тут дело не в логике или ее отсутствии, — сказал ему Фандер. — Все зависит от точки зрения. Ты видишь одни аспекты. А я — другие.
— Например?
— Ну, так легко ты меня не поймаешь. Я могу привести примеры. Помнишь формулу, определяющую фазу колебаний цепи?
— Конечно помню.
— Я так и думал. Ты ведь техник. Ты зафиксировал ее в своем мозгу как некую техническую деталь. — Фандер немного помолчал, задумчиво глядя на Скиву. — Мне также известна эта формула. Много лет назад кто-то произнёс ее в моем присутствии. Мне она не нужна. Однако я ее не забыл.
— Почему?
— Потому что формула обладает красотой ритма. Это поэзия.
Скива вздохнул и сказал:
— Для меня это новость.
Фандер с усмешкой произнёс формулу:
—
Через некоторое время Скива согласился.
— Да, формулу можно пропеть. Можно даже танцевать под нее.
— А теперь я увидел это. — Фандер показал на свой рисунок. — Красоту, диковинную и чуждую. А там, где есть красота, обязательно должен присутствовать талант — быть может, он все ещё существует. Там, где обитает талант, можно отыскать зерна величия. В царстве величия всегда найдутся могущественные друзья. Нам нужны такие друзья.
— Ты победил. — Скива жестом показал, что сдается. — Утром оставим тебя здесь, наедине с твоей судьбой.
— Спасибо, капитан.
Упрямство, которое делало Скиву достойным капитанского чина, заставило его предпринять перед самым отлетом последнюю попытку. Вызвав поэта в свою каюту, Скива пристально посмотрел на него.
— Ты не изменил своих намерений?
— Не изменил, капитан.
— А тебе не кажется странным, что я готов покинуть эту планету, даже допуская, что в ней осталось былое величие?
— Нет.
— Но почему? — слегка напрягся Скива.
— Капитан, я полагаю, что вы немного боитесь, поскольку испытываете такие же подозрения, как и я.
— А что ты подозреваешь?
— Что не было никакого природного катаклизма. И что жители Земли сами сделали с собой то, что они сделали.
— Но у нас нет никаких доказательств, — растерялся Скива.
— Да, капитан. — Фандер больше ничего не захотел говорить.
— Если все это печальный результат их собственной деятельности, — после долгой паузы продолжал Скива, — то как можно рассчитывать на дружбу с существами, которые вызывают страх?
— Да, ты прав, у нас мало шансов, — согласился Фандер. — Но это результат холодных рассуждений. А для меня они мало что значат. Я живу надеждами.
— Ну вот, опять ты отрицаешь очевидные истины ради пустой мечты. Надежды, надежды, надежды — на достижение невозможного.
— Трудное можно совершить, для невозможного требуется больше времени, — ответил Фандер.
— Твои мысли сбивают с толку мой привыкший к логике разум. Каждая твоя фраза есть полное отрицание всего, что имеет смысл, — Скива сделал жест, равнозначный грустному смешку, — Ну, ладно, так тому и быть! — Он приблизился к Фандеру. — Все необходимые припасы собраны внизу. Остается лишь попрощаться.
Они обнялись, как это принято у марсиан. Выйдя из шлюза, поэт Фандер ещё долго смотрел вслед летящей по широкой дуге сфере. Корабль беззвучно поднимался ввысь и очень скоро превратился в едва заметную точку на фоне тучи. Через мгновение он исчез.
Фандер ещё некоторое время постоял, глядя в небо. Потом он повернулся к саням, на которых лежали его припасы. Забравшись на переднее сиденье, он включил энергетические решетки и взлетел на несколько футов. Чем выше поднимаешь сани, тем больше расход энергии. Он решил экономить: поди угадай, сколько придётся прожить на этой планете. Фандер медленно полетел туда, где видел прекрасную вещь.
Позднее он нашёл маленькую сухую пещеру в холме, возле которого находилась цель его путешествия. Он потратил два дня на то, чтобы расширить пещеру при помощи энергетического луча, выровнять стены, потолок и пол, и ещё полдня очищал ее от кварцевой пыли. После этого он сложил свои запасы в дальнем конце подземелья, поставил сани у входа и загородил его силовым полем. Теперь у него был дом.
В первую ночь он долго не мог заснуть, молча лежал в пещере — жилистое, узловатое существо, испускающее синее свечение, с огромными глазами пчёлы, — лежал и прислушивался к арфам, играющим в шестидесяти миллионах миль. Кончики его щупальцев, предназначенные для телепатического контакта, тщетно искали партнера для песни.
Темнота была почти полной, весь мир погрузился в чудовищную тишину. Слуховые органы Фандера пытались различать привычные голоса песчаных лягушек, но здесь их не было. Ему хотелось уловить монотонное гудение ночных жуков, но они также тут не водились. Лишь однажды какое-то существо завыло на больной лик Луны, а потом вновь воцарилась тишина.
Утром он помылся, поел, уселся на сани и исследовал развалины небольшого городка. Однако не нашёл ничего, что могло бы удовлетворить его любопытство, лишь груды бесформенного мусора среди прямоугольных фундаментов домов. Он попал на кладбище давно разрушенных, уже почти превратившихся в ничто строений. Вид с высоты пятисот футов дал ему лишь одну полезную информацию — судя по планировке города, когда-то здесь жили существа методичные и аккуратные.
Но аккуратность, сама по себе, ещё не является красотой. Он вернулся в пещеру и нашёл утешение в созерцании той вещи, которая красотой обладала.
Исследования продолжались, не так систематически, как если бы их проводил Скива, но в соответствии с меняющимися прихотями Фандера. Иногда ему попадались животные, поодиночке или группами, но ни одно из них не напоминало обитателей Марса. Некоторые бросались бежать, когда сани пролетали над ними. Другие прятались в норы, сверкнув абсурдно белым хвостом. Третьи, обладатели четырех ног, вытянутой морды и острых зубов, охотились стаями и встречали его злым хриплым лаем.
На седьмой день, в глубокой прогалине, ближе к северу, он заметил несколько существ, крадущихся друг за другом. Он узнал их с первого взгляда, ведь именно их он искал, — узнал и восторженно затаил дыхание. Они были оборванными, грязными, мелкими, но красивая вещь подсказала ему, что это те, кто его интересовал.
Прижимаясь к земле, он заставил сани описать дугу, которая привела его к дальнему концу прогалины. Теперь он смог лучше их разглядеть, даже покрытые грязью розовые худые ноги. Сани скользнули вниз, и он оказался на прогалине. Существа удалялись от него, внимательно и настороженно глядя вперёд, будто высматривая врага. Его беззвучное приближение сзади прошло незамеченным.
Но тот, кто шёл последним, обманул Фандера. Когда тот свесился с саней, готовясь схватить существо с гривой желтых волос, и длинные щупальца уже потянулись вперёд, намеченная Фандером жертва, повинуясь шестому чувству, бросилась на землю. Щупальца не достали совсем немного, но он успел заметить испуганный взгляд серых глаз. Миг спустя ловкий маневр саней позволил марсианину подхватить следующего в цепочке, не сумевшего проявить такую же ловкость.
Это существо оказалось темноволосым, более крупным и сильным. Оно отчаянно сопротивлялось, но сани быстро набирали высоту. Затем существо сумело обернуться и посмотрело прямо на Фандера. Результат получился совершенно неожиданным для него: лицо существа побелело, оно закрыло глаза и безвольно упало на дно саней.
Оно все ещё не шевелилось, когда Фандер принес его в пещеру, но сердце продолжало биться, а легкие — поглощать воздух. Осторожно положив добычу на свою постель, Фандер отошел к выходу из пещеры, чтобы дать существу возможность немного прийти в себя. Вскоре оно пошевелилось, село и бессмысленно уставилось в противоположную стену. Потом его черные глаза стали осматривать пещеру. Наконец существо заметило Фандера, освещенного льющимся снаружи светом. Глаза существа округлились, и оно принялось издавать громкие звуки, пытаясь покинуть пещеру сквозь каменную стену. Звуки были такими ужасными, что Фандер выскочил из пещеры и оставался снаружи на холодном ветру до тех пор, пока шум не стих.
Через пару часов он осторожно вернулся в пещеру, чтобы покормить пленника, но реакция того была такой истерической и произвела на Фандера столь тяжелое впечатление, что он бросил пищу и убежал, сам охваченный страхом. Пища оставалась нетронутой в течение следующих двух дней. На третий, когда существо осмелилось немного поесть, Фандер вошёл в пещеру.
Хотя марсианин не приближался к мальчику, тот забился в дальний угол, бормоча: «Дьявол! Дьявол!» Его глаза заметно покраснели.
«Дьявол! — подумал Фандер, который не мог повторить слово вслух, — Интересно, что это означает».
Щупальцем, предназначенным для беседы, он попытался изобразить нечто успокаивающее. Напрасно. Мальчик смотрел на него со страхом и отвращением, он явно ничего не понимал. Тогда Фандер решил дотронуться до своего пленника щупальцем, чтобы войти в телепатический контакт. Тот отскочил, как от ядовитой змеи.
«Терпение, — напомнил себе Фандер. — Невозможное требует больше времени».
Периодически он появлялся в пещере, принося еду и воду. Теперь он ночевал на жесткой влажной траве у входа, под низкими небесами, пока его пленник — или гость? — спал на удобной кровати, в теплой пещере, под защитой надежного силового экрана.
Наконец наступил момент, когда Фандер проявил несвойственную поэтам проницательность. На восьмой день Фандер заметил, что пленник регулярно забирает пищу, и сам расположился, чтобы поесть, у входа в пещеру, откуда мог видеть мальчика. Поэт быстро убедился в том, что аппетит туземца не пострадал. Эту ночь Фандер провел в пещере, возле силового экрана, на максимальном расстоянии от мальчика. Тот долго не смыкал глаз, внимательно наблюдая за марсианином, но ближе к рассвету не выдержал и погрузился в сон.
Новая попытка объясниться при помощи жестов опять не принесла успеха, пленник по-прежнему отказывался прикоснуться к протянутому щупальцу. Тем не менее Фандер кое-чего достиг. Медленно, но верно пленник привыкал к внешности марсианина, она уже не вызывала прежнего отвращения.
На следующий день Фандер добился успеха. У мальчика случилось несколько приступов эмоциональной болезни, во время которых он лежал на животе и производил тихие звуки, а из глаз текла вода. В такие моменты марсианин чувствовал себя совершенно беспомощным. Во время очередного приступа он незаметно подобрался к постели и открыл ящик, стоявший рядом с ней.
Из ящика он вынул маленькую электроарфу, включил ее и с любовью коснулся струн. Потом начал наигрывать, подпевая себе мысленно, поскольку вслух прилично петь не умел.
Мальчик перестал вздрагивать и сел, обратив все своё внимание на искусные движения щупальцев, извлекавших из арфы музыку. Когда Фандер решил, что пленник окончательно успокоился, он взял последние аккорды и протянул арфу туземцу. Мальчик не знал, как поступить. Фандер не приближался к нему, а держал арфу длинным щупальцем. Мальчику пришлось сделать четыре шага, чтобы забрать музыкальный инструмент.
Дальше все пошло быстрее. День за днем они играли вместе, а иногда музицирование продолжалось и после заката солнца. Постепенно расстояние между ними стало уменьшаться. Наконец они уже могли сидеть рядом, мальчик все ещё не научился смеяться, но вёл себя гораздо спокойнее. Он теперь умел извлекать простые мелодии из инструмента и даже гордился своими достижениями.
Однажды вечером, когда уже стемнело и неизвестные существа вновь завыли на луну, Фандер в сотый раз предложил своё щупальце. Мальчик всегда отвергал любые прикосновения, хотя и не понимал, зачем они нужны. Но сейчас пять пальцев сжали щупальце, чтобы доставить хозяину пещеры радость.
И в отчаянной надежде, что человеческая нервная система устроена так же, как марсианская, Фандер тут же излил свои мысли, опасаясь, что его гость отдернет руку.
— Не бойся меня. Я не властен над своей внешностью, как ты не властен над своей. Я твой друг, твой отец и твоя мать. Ты нужен мне не меньше, чем я тебе.
Мальчик отпустил его и начал тихонько всхлипывать. Фандер положил щупальце на мальчишеское плечо и принялся поглаживать — эти движения он почему-то считал типично марсианскими. По какой-то необъяснимой причине всхлипывания усилились. И тогда, безуспешно пытаясь понять, что необходимо сделать, Фандер покорился инстинктам, обнял мальчика длинным щупальцем и прижал к себе. Постепенно всхлипывания смолкли, и ребёнок заснул. Только после этого Фандер понял, что мальчик совсем маленький, и всю ночь не выпускал его из своих объятий.
Первый шаг был сделан, но прошло ещё немало времени, прежде чем они начали разговаривать. Мальчику пришлось научиться управлять своими мыслями, поскольку сам Фандер не мог разобраться в их мешанине.
— Как тебя зовут?
Фандер увидел картину быстро бегущих ножек.
— Бегун?
Он получил подтверждение.
— А какое имя ты дашь мне?
Перед мысленным взором марсианского поэта появились чудовища.
— Дьявол?
Картина исчезла, Фандер почувствовал, что мальчик смущен.
— Пусть будет Дьявол, — решил Фандер, который был начисто лишен предрассудков.
— А где твои родители? — продолжал он.
И вновь какая-то путаница.
— У тебя обязательно должны быть родители. У каждого есть отец и мать, ведь так? Ты помнишь своих родителей?
Нечеткие, сумбурные картины. Взрослые оставляют детей. Взрослые избегают детей, словно боятся их.
— Каковы твои первые воспоминания?
— Большой мужчина идет рядом со мной. Потом несет. Потом мы снова идем.
— Что с ним случилось?
— Ушёл. Сказал, что заболел. Сказал, что я тоже могу заболеть.
— Давно?
Смущение.
Фандер решил изменить подход.
— А остальные дети? У них тоже нет родителей?
— Тоже.
— Но теперь у тебя есть я, не так ли, Бегун?
— Да, — ответил мальчик с сомнением.
Фандер продолжал:
— С кем ты хотел бы жить: со мной или с теми детьми? — Он дал мальчику подумать, а потом уточнил: — Или со мной и с ними?
— Да, вместе, — без колебаний ответил Бегун. Его пальцы перебирали струны арфы.
— Ты поможешь мне завтра найти их и привести сюда?
— Да.
— И если они будут бояться, ты скажешь им, что я не опасен?
— Конечно! — ответил Бегун, облизнув губы и выпятив грудь.
— Может быть, ты хочешь пойти прогуляться со мной? Ты слишком долго пробыл в пещере. Тебе будет полезно немного размяться.
— Да.
И они вместе вышли из пещеры, один шёл, быстро переставляя ноги, другой полз. Как только ребёнок оказался под открытым небом, его настроение сразу же улучшилось; как будто вид облаков, прикосновение ветра к коже и запах травы открыли ему, что он больше не пленник. Его прежде грустное лицо оживилось, он восклицал что-то непонятное, а один раз даже рассмеялся без всякой причины. Дважды он брал Фандера за щупальце и говорил ему что-нибудь, и делал это естественно, словно так было всегда.
На следующее утро они уселись в сани. Фандер устроился на переднем сиденье и взялся за рычаги управления, Бегун расположился у него за спиной, держась руками за пристяжной ремень. На небольшой высоте они полетели к прогалине. По пути они часто видели животных с белыми хвостами, которые тут же прятались в норах.
— Они вкусные, — заметил Бегун, коснувшись чуткого кончика щупальца Фандера.
Фандеру стало не по себе. Туземцы едят мясо! И только после того, как он ощутил чужой стыд и извинения, он понял, что Бегун прочитал его мысль. Однако тут была и положительная сторона: Фандер понял, что Бегуну небезразлично его мнение.
Через пятнадцать минут им повезло. Они находились немного южнее прогалины, когда Бегун радостно закричал и показал вниз. Маленькая золотоволосая фигурка стояла на вершине небольшого холма и зачарованно смотрела в небо. Вторая фигурка с такими же длинными, но рыжими волосами поднималась вверх по склону, тоже с удивлением глядя вверх. Однако дети быстро пришли в себя и побежали прочь, как только сани развернулись и полетели к ним.
Не обращая внимания на вопли и отчаянные рывки у себя за спиной, Фандер спикировал и поймал сначала одного ребёнка, а потом другого. Удерживать обоих и управлять санями, набирающими высоту, оказалось очень непростой задачей. Если бы дети сопротивлялись, то у него ничего бы не получилось. Однако они сразу же затихли. Сначала они кричали, но как только Фандер их схватил, расслабились и закрыли глаза.
Они поднялись на высоту в милю и пятьсот футов, когда раздался оглушительный гром, сани содрогнулись, кусок металла отвалился от обшивки, что-то просвистело мимо и скрылось в облаках.
— Седая Башка! — закричал Бегун, подпрыгивая за спиной у Фандера, но стараясь держаться подальше от края саней. — Он в нас стреляет!
Произнесенные им слова не имели для марсианина ни малейшего смысла, к тому же все щупальца были заняты, а мальчик забыл восстановить контакт. Выровняв сани, Фандер максимально увеличил скорость. Несмотря на полученные повреждения, летательный аппарат отлично держался в воздухе. Он нес своих седоков прочь, рыжие и золотые волосы детей развевались на ветру.
И все же приземление возле пещеры получилось не слишком удачным. Сани ударились о землю и футов сорок промчались по траве.
Сначала Фандер позаботился о детях. Отвел их в пещеру, посадил на постель и только после этого вернулся, чтобы осмотреть сани. Он обнаружил дюжину глубоких вмятин на днище и две глубокие борозды на боку. Затем он вошёл в контакт с Бегуном.
— Что ты пытался мне сказать?
— Седая Башка в нас стрелял.
Перед мысленным взором Фандера возник высокий беловолосый старик с трубчатым оружием на плече, которое извергало пламя в небо. Беловолосый старик. Взрослый!
Он крепко сжал пальцы Бегуна.
— А кто тебе этот взрослый человек?
— Никто. Он живёт в убежище, неподалеку от нас.
Возникло изображение сильно поврежденного длинного бетонного сооружения со следами давно пришедшей в негодность осветительной системы на потолке. Старик жил на одной половине убежища, дети — на другой Он был всегда мрачен и неохотно общался с детьми. Однако всегда приходил на помощь, если им угрожала опасность. У него были ружья. Однажды он убил много диких собак, которые съели двух детей.
— Люди оставили нас рядом с убежищем, потому что у Седой Башки есть ружья, — сообщил Бегун.
— Но почему он не живёт вместе с детьми? Они ему не нравятся?
— Не знаю. — Бегун задумался. — Однажды он нам сказал, что старые люди могут сильно заболеть и заразить молодых — и тогда мы все умрем. Возможно, он боится, что мы умрем из-за него. — Тут у Бегуна уверенности не было.
Получалось, что люди болеют какой-то очень опасной болезнью, которой особенно подвержены взрослые. Они без колебаний оставили своих детей после вспышки этой болезни, рассчитывая, что дети сумеют выжить. Взрослые выбирали смерть в одиночестве, жертвуя всем ради потомства.
Однако Седая Башка считается совсем старым. Быть может, ребёнок преувеличивает?
— Я должен поговорить с Седой Башкой.
— Он будет стрелять, — уверенно заявил Бегун. — Теперь он точно знает, что ты меня забрал. Он будет ждать и подстрелит тебя, как только появится возможность.
— Мы должны найти способ этого избежать.
— Как?
— Когда эти двое детишек станут моими друзьями, я отвезу вас обратно в убежище. Вы найдете Седую Башку и скажете ему, что я не такой гадкий, как кажется.
— Я не считаю, что ты гадкий, — заявил Бегун.
И перед мысленным взором Фандера возникло странное существо с нечеткими очертаниями тела и ясным человеческим лицом.
Новые пленники оказались девочками. Фандер сразу это понял, поскольку они были миниатюрнее, чем Бегун, и от них исходил нежный и сладкий запах. Это усложняло ситуацию. Пускай это всего лишь дети, пускай живут в убежище вместе, пока они на его попечении, он не может допустить подобного непорядка. В определенных аспектах Фандер был существом очень строгим. Вот почему он сразу же сделал для себя и Бегуна ещё одну пещеру, совсем маленькую.
Девочки не видели его четверо суток. Он держался в стороне, а Бегун носил им пищу, утешал и готовил к встрече с необычным существом. На пятый день Фандер появился, чтобы они могли издали его рассмотреть. Проделанная Бегуном подготовка лишь отчасти помогла — девочки не стали плакать, но побледнели и прижались друг к другу. Фандер немного поиграл на арфе и ушёл. Потом вернулся и поиграл ещё.
На следующей день благодаря постоянным уговорам Бегуна одна из девочек решилась взять марсианина за щупальце. Он ощутил смесь боли, желания и детской тоски. Фандер вышел из пещеры, отыскал дерево и вырезал человеческую фигурку. Фандер не был скульптором, но обладал природной ловкостью и точностью движений, а его поэтическая сущность через щупальца передалась статуэтке. Закончив работу, он одел фигурку как землянина и нарисовал лицо — довольное, с губами, растянутыми и изогнутыми в так называемой улыбке.
Он отдал куклу девочке, как только она проснулась ранним утром. Она схватила подарок, и в широко раскрытых глазах промелькнула радость. Прижав куклу к худенькой груди, маленькая землянка принялась ее укачивать — и Фандер понял, что отношения чуточку улучшились.
Хотя Бегун ясно дал понять, что осуждает напрасную трату сил, Фандер сделал второго человечка. Это не заняло много времени. Теперь он действовал гораздо увереннее. К середине дня он вручил куклу второй девочке. Она приняла игрушку со смущением и благодарностью. И с такой силой прижала к груди, словно кукла значила для нее больше, чем весь остальной мир. Она даже не обратила внимания на то, что Фандер находится совсем рядом, и, когда он протянул к ней щупальце, рассеянно его взяла.
— Я люблю тебя, — просто сказал он.
Ее разум ещё не умел вести телепатические разговоры, но огромные глаза потеплели.
Фандер сидел на санях — они приземлились в миле к востоку от убежища. Он смотрел вслед трем детям, которые, держась за руки, шагали к длинному строению. Бегун был явным лидером, он шёл первым, всячески показывая, что знает, как надо действовать. Тем не менее девочки часто останавливались, чтобы помахать рукой странному существу с удивительными глазами, которое осталось ждать у них за спиной. И Фандер махал в ответ, всякий раз используя знаковое щупальце, поскольку ему даже в голову не приходило, что можно помахать и другим.
Вскоре дети скрылись за холмиком. Он, не покидая саней, смотрел по сторонам фасетчатыми глазами, изредка поглядывая на небо, готовое разразиться дождем. До самого горизонта земля сохраняла серо-зеленый цвет. Фандера окружали тусклые, скучные цвета, и нигде ни пятнышка белого, золотого или алого, как на лугах Марса. Повсюду бесконечные, безжизненные поля — и сияющая синева неба.
Вскоре появилось существо на четырех ногах, с длинной узкой мордой и завыло. Жуткий звук эхом прокатился по открытой местности. И тут же примчались сородичи — два, десять, двадцать. Их наглость росла пропорционально числу. Вскоре собралась огромная стая, и они начали подбираться к Фандеру, подбадривая друг друга рычанием и демонстрируя острые клыки. Затем последовала неожиданная и незаметная групповая команда, и вся стая со злобным лаем бросилась вперёд. В красных глазах виднелась безумная жажда крови.
И хотя вид существ, алчущих мяса — пусть даже необычного синего мяса, — вызвал отвращение, Фандер не испугался. Он передвинул рычаг на одно деление, решетки переместились, и сани поднялись на двадцать футов. Добыча ускользнула с такой легкостью, что стая диких собак совершенно рассвирепела. Они прыгали вверх, стремясь добраться до врага, падали одна на другую и вновь повторяли свои бессмысленные попытки. При этом они оглушительно лаяли. От них исходил едкий запах сухих волос и животного пота.
Сидя в презрительной позе, Фандер не мешал собакам бесноваться внизу. Они бегали по кругу, негодующе лаяли и злобно кусали друг друга. Так продолжалось до тех пор, пока со стороны прогалины не донеслись выстрелы. Восемь собак упали замертво. Две поползли на брюхе, десяток завизжали и бросились наутек на трех ногах. Остальные помчались вдогонку за своими ранеными сородичами, чтобы прикончить их. Фандер опустил сани.
На холме вместе с Седой Башкой стоял Бегун. Старик опустил оружие, задумчиво потёр подбородок и неторопливо зашагал к саням.
Остановившись в пяти ярдах от марсианина, старый землянин вновь почесал в бороде и сказал:
— Ужасно выглядит твой знакомец. Ни дать ни взять из кошмарного сна явился.
— С ним бесполезно разговаривать, — сообщил мальчик. — Нужно взять его конечность, я ведь рассказывал тебе.
— Знаю, знаю. — Седая Башка нетерпеливо отмахнулся от Бегуна. — Всему своё время. Я прикоснусь к нему, когда буду готов. — Он стоял, не сводя с Фандера светло-серых проницательных глаз. Потом что-то пробормотал себе под нос. Наконец он сказал: — Ладно, пора. — И протянул руку.
Фандер вложил в ладонь старика кончик щупальца.
— Он холодный, — заметил Седая Башка, сжав щупальце. — Холоднее, чем змея.
— Он не змея, — сердито возразил Бегун.
— Успокойся, я этого не говорил.
— И он не похож на змею, — настаивал на своем Бегун, который никогда не держал в руках змею и не испытывал желания попробовать.
Фандер направил старику такую мысль:
— Я пришел с четвертой планеты. Ты понимаешь, что это означает.
— Я не невежда, — вслух ответил Седая Башка.
— Нет необходимости отвечать вслух. Я воспринимаю твои мысли так же, как вы воспринимаете мои. Твой ответ звучит гораздо четче, чем у мальчика, и я хорошо тебя понимаю.
Старик в ответ только фыркнул.
— Я хотел встретиться и поговорить со взрослым, поскольку дети не могли мне многого рассказать. У меня есть вопросы: Ты ответишь на них?
— Посмотрим, — сказал Седая Башка с хитрой усмешкой.
— Хорошо. Ты можешь отвечать только на те вопросы, на которые пожелаешь. Я хочу только одного: помочь жителям Земли.
— Почему? — спросил Седая Башка, пытаясь понять, в чем выгода марсианина.
— Нам нужны умные друзья.
— Зачем?
— Нас мало на корабле, и нам не хватает ресурсов. Посетив ваш мир и туманную планету, мы их практически исчерпаем. Но с вашей помощью мы сможем добраться до более далеких планет. Я полагаю, что если мы поможем вам сейчас, вы окажете нам помощь завтра.
Седая Башка погрузился в раздумья, позабыв, что его мысли открыты для марсианина. Подозрительность лежала в основе всех его размышлений; подозрительность, основанная на жизненном опыте и недавней истории человечества. Но он не мог не ощутить искренности марсианина — ведь их разумы общались напрямую.
— Что ж, звучит неплохо, — сказал старик. — Продолжай.
— Что привело к такому запустению? — спросил Фандер, поведя щупальцем вокруг.
— Война, — угрюмо ответил Седая Башка. — Наша последняя война. Вся планета сошла с ума.
— Но как такое могло произойти?
— Хороший вопрос. — Седая Башка надолго задумался. — Наверное, тут разные причины. Накопилось слишком много противоречий.
— И в чем они состояли?
— Люди были разными. Отличались друг от друга цветом кожи и своими убеждениями — и не могли договориться. Некоторые народы увеличивались намного быстрее, чем другие, им требовалось все больше места и пиши. А лишнего места и еды не осталось. Поэтому развиваться можно было только за счёт соседей. Мой старик успел многое рассказать перед смертью, он постоянно повторял, что если бы у людей хватило ума контролировать свою численность, то…
— Твой старик? — перебил его Фандер. — Ты имеешь в виду своего родителя, отца? Разве все это произошло не при твоей жизни?
— Нет. Я ничего этого не видел. Лишь отец отца моего отца был свидетелем тех событий.
— Давайте вернемся в пещеру, — вмешался Бегун, которому надоел этот безмолвный разговор. — Я хочу показать нашу арфу.
Взрослые не обратили на мальчика внимания, и Фандер продолжал:
— Как ты думаешь, много людей уцелело?
— Трудно сказать. — Седая Башка заметно помрачнел. — Никто не знает, сколько осталось на другом полушарии. Быть может, они продолжают убивать друг друга или умирают от голода и болезни.
— О какой болезни ты говоришь?
— Я не помню, как она называется. — Седая Башка смущенно почесал в затылке. — Мой старик говорил несколько раз, но я давно забыл. Да и что толку, если бы я помнил ее название? Болезнь — оружие войны, ее создали, чтобы поражать врага, и она до сих пор с нами.
— А какие у нее симптомы?
— Сильно повышается температура, начинает кружиться голова. Потом под мышками появляется черная опухоль. И через сорок восемь часов наступает смерть. Обычно первыми заболевают старики. Потом заражаются дети — если их сразу же не удалить от больного.
— Я не знаю такой болезни, — сказал Фандер, да и откуда он мог знать выведенную лабораторным способом новую бубонную чуму. — И вообще я не медик. — Он посмотрел на Седую Башку. — Но тебе удалось избежать болезни.
— Мне просто повезло, — ответил Седая Башка. — Или я просто не способен заболеть. Ходит легенда о людях, обладавших иммунитетом к болезни — будь я проклят, если знаю, откуда он брался. Быть может, я один из них — впрочем, я не слишком на это рассчитываю.
— Поэтому ты стараешься поменьше контактировать с детьми?
— Именно. — Седая Башка посмотрел на Бегуна. — Мне не следовало приходить с мальчишкой. У него и так не слишком много шансов выжить.
— Ты очень заботлив, — мягко заметил Фандер. — В особенности если учесть, что тебе, должно быть, одиноко.
Седая Башка ощетинился, и поток его мыслей стал агрессивным.
— Мне не нужна компания. Я всегда мог о себе позаботиться — с тех самых пор, как мой старик ушёл умирать. Я в состоянии передвигаться сам, как и все вокруг.
— Я тебе верю, — сказал Фандер. — Извини. Я здесь чужой и сужу по себе. Мне иногда бывает одиноко.
— Как же так? — удивился Седая Башка. — Ты хочешь сказать, что тебя здесь бросили одного?
— Совершенно верно.
— Вот дьявол! — воскликнул Седая Башка.
Фандер тут же этим воспользовался.
— Ты видишь, в каком трудном положении я оказался. Не могу же я общаться с дикими животными. Мне нужны разумные существа, которые полюбили бы мою музыку и забыли о моей внешности…
— Не уверен, что мы настолько умны, — прервал его Седая Башка, и его взгляд скользнул по мрачному пейзажу. — Во всяком случае, когда я смотрю на это кладбище и вспоминаю рассказы о том, как все здесь выглядело раньше, во времена прадедушки, я начинаю сомневаться в наших умственных способностях.
— Первый цветок вырастает из праха погибших, — сказал Фандер.
— А что такое цветок?
Последняя мысль старика потрясла Фандера. И он показал изображение алой лилии, но Седая Башка не смог ничего понять — он не знал, что это: рыба, животное или овощ.
— Цветы растут на похожих стеблях. — Фандер сорвал несколько зеленых травинок, — и бывают всех окрасок, а ещё они чудесно пахнут, — И он показал огромное поле прекрасных алых лилий.
— Какое великолепие! — воскликнул Седая Башка. — У нас нет ничего похожего.
— Здесь — нет, — согласился Фандер и показал на горизонт, — Но в другом месте их может быть превеликое множество. Если мы будем жить вместе, то сможем многое узнать. Мы объединим наши усилия и найдем цветы — пусть даже очень далеко — и других людей.
— Теперь люди неохотно живут большими группами. Предпочитают держаться семьями, которые рано или поздно разрушает болезнь. И тогда они бросают своих детей. Чем больше группа, тем выше вероятность, что один заразит многих. — Седая Башка опёрся на ружье, внимательно посмотрел на марсианина, и его мысли стали серьезными и грустными, — Когда кто-то заболевает, он уползает прочь и умирает в одиночестве. Так начинается его личный разговор с Богом, без свидетелей. Смерть в наши дни стала частным делом каждого.
— После стольких лет? Тебе не кажется, что болезнь должна была уйти?
— Никто не знает. И никто не хочет рисковать.
— Я готов рискнуть.
— Ты можешь это себе позволить. Ты не такой, как мы. Возможно, ты не заболеешь.
— Или заражусь и буду умирать долго и мучительно.
Седая Башка вздрогнул как от удара.
— Ну да, ты ставишь на карту жизнь. Выше ставки не бывает. Хорошо, я согласен. Ты можешь жить с нами. — Он так крепко сжал ружье, что костяшки его пальцев побелели. — Но мы должны договориться: как только тебя одолеет болезнь, ты уйдешь сразу же и навсегда. В противном случае я тебя оглушу и утащу прочь, даже если при этом заражусь сам. Дети — прежде всего, понятно?
Убежище оказалось гораздо более просторным, чем пещера. В нем жило восемнадцать детей. Все они были ужасно худыми, поскольку питались корнями, съедобными растениями и изредка — кроликами, которых удавалось с превеликим трудом поймать. Самые юные и чувствительные перестали бояться Фандера через десять дней. Через четыре месяца его невероятное синее тело больше не вызывало удивления у обитателей этого маленького замкнутого мира.
Шестеро мальчиков были старше Бегуна, один из них — значительно. Но он ещё не стал взрослым. Фандер почти сразу начал учить детей играть на арфе, а также катал их на своих санях в качестве особого поощрения. Для девочек он делал куклы и необычные конические домики для кукол. Ещё он с удивительной ловкостью сплетал из травы игрушечные стульчики. Ни одна из игрушек не казалась земной или марсианской.
Продолжая заниматься с младшими детьми, Фандер, стараясь это не особенно афишировать, уделял максимум внимания шестерым старшим мальчикам и Бегуну. Он чувствовал, что именно в них заключена надежда этого мира. Он никогда не задумывался о том, что его не склонный к технике разум обладает своими достоинствами, как, впрочем, и не заглядывал в далекое будущее.
Итак, свои главные усилия Фандер сосредоточил на семерых старших мальчиках и взялся за обучение, стимулируя их разум, поощряя любопытство, постоянно внушая, что страх перед болезнью и смертью стал препятствием для воссоединения людей. Страх, который необходимо преодолеть, прежде всего в собственной душе.
Он учил их, что смерть есть смерть, естественный процесс, к которому нужно относиться философски и встречать с достоинством. Но иногда Фандеру казалось, что он ничему их не учит, а лишь помогает вспомнить, поскольку в глубинах их развивающегося разума просыпался унаследованный опыт землян, накопленный десять или двадцать тысяч лет назад. Но он продолжал ломать плотину страха перед болезнью, стараясь побыстрее сделать детскую логику взрослой. Прогресс был заметным. Пришло время, и они начали устраивать общие концерты, напевая под аккомпанемент арфы, придумывая слова, ложащиеся на мелодии Фандера. Дети долго спорили относительно достоинств той или иной строки, пока не складывалась песня. По мере того как их репертуар рос, а пение становилось более искусным, Седая Башка заинтересовался их музыкой, стал приходить на представления и вскоре превратился в постоянного и пока единственного зрителя.
Однажды старший мальчик, которого звали Рыжик, подошел к Фандеру и взял его за щупальце.
— Дьявол, можно мне управлять твоей машиной, которая делает еду?
— Ты хочешь, чтобы я показал, как она работает?
— Нет, Дьявол, я знаю, как она работает. — Мальчик уверенно смотрел в огромные глаза марсианина.
— Ну и как?
— Ты наполняешь контейнер самой нежной зеленью, тщательно отрезав все корни. И никогда не включаешь машину прежде, чем контейнер будет полностью заполнен, а дверца закрыта. Потом ты устанавливаешь красный переключатель на отметку триста, переворачиваешь контейнер и устанавливаешь зеленый переключатель на счёт шестьдесят. Затем возвращаешь в исходное положение красный и зеленый переключатели, вытряхиваешь из контейнера массу в нагретые формы и прессуешь ее, пока не получится твердое, сухое печенье.
— И как ты это узнал?
— Я много раз наблюдал, как ты готовишь для нас печенье. А сегодня утром, пока ты был занят, я попробовал проделать все сам, — Он протянул руку.
Взяв печенье, Фандер внимательно осмотрел его. Твердое, подрумяненное. Хорошей формы. Он попробовал. Превосходно.
Рыжик стал первым земным механиком, научившимся управлять марсианским катером и разобравшимся с принципом работы премастикатора. Семь лет спустя Рыжик нашёл источник энергии уже давно бездействовавших саней — он додумался использовать песок, испускающий альфа-искры. Ещё через пять лет он сумел усовершенствовать катер, увеличив его скорость. Когда прошло двадцать лет, Рыжик создал дубликат. К этому времени он уже знал все, что необходимо для массового производства премастикаторов.
Фандер никогда бы не справился с этой задачей, поскольку имел лишь самые общие представления о механике, кроме того, он мало знал о пищеварении и усвоении протеинов. Фандер мог лишь стимулировать ум Рыжика и остальных, давая возможность развиваться в тех направлениях, которые им нравились. Оказалось, что каждый мальчик наделен прекрасными наследственными способностями.
Бегун и двое его приятелей, которых звали Черныш и Ушастик, взяли на себя обслуживание саней. Изредка, в качестве особого поощрения, Фандер разрешал им брать сани для часовой прогулки. Однажды они отсутствовали от рассвета до заката. Седая Башка слонялся по убежищу с заряженным ружьем под мышкой и пистолетом за поясом. Периодически он поднимался на холм и смотрел в небо. Провинившиеся мальчишки прилетели перед самым закатом и привезли с собой чужого ребёнка.
Фандер позвал их к себе. Ребята взялись за руки, чтобы он мог общаться со всеми тремя.
— Я обеспокоен. У саней ограниченный запас. Когда он будет израсходован, мы не сможем его восполнить.
Они с ужасом переглянулись.
— К сожалению, я не обладаю необходимыми знаниями, чтобы вновь зарядить сани. Я всего лишь поэт, а техники, мои друзья, улетели. — Он помолчал, печально глядя на мальчишек. — Мне лишь известно, что энергия не уходит сама по себе. Если расходовать ее экономно, сани прослужат очень долго. — Вновь помолчав, он добавил: — А через несколько лет вы станете взрослыми мужчинами.
— Но, Дьявол, — сказал Черныш, — к тому времени мы станем намного тяжелее, и сани будут тратить больше энергии.
— Откуда ты об этом знаешь? — осведомился Фандер.
— Чем больше масса, тем больше необходимо энергии, — заявил Черныш с таким видом, словно изрекал очевидную истину. — Тут и думать нечего.
— Ты подойдешь, — медленно и едва слышно сказал Фандер.
— Для чего, Дьявол?
— Ты построишь сотню таких же саней или даже получше и исследуешь всю планету.
С этого времени они летали не больше часа и делали это редко, но тратили много времени на изучение внутреннего устройства саней.
Характер Седой Башки менялся очень медленно — он был пожилым человеком. Тем не менее через три года он начал все чаще вылезать из своей скорлупы, стал больше разговаривать с подрастающими детьми. Не до конца осознавая, что происходит, Седая Башка при помощи Фандера старался передать детям те крохи земной мудрости, которые достались ему от деда и отца. Он учил мальчишек пользоваться разными ружьями — у него их осталось одиннадцать штук, причём некоторые годились только на запчасти. Он водил ребят на поиски патронов, которые приходилось откапывать под развалинами домов.
— Ружья бесполезны без патронов, а патроны постепенно приходят в негодность.
Ещё реже удавалось найти снаряды.
Лишь один секрет Седая Башка долго отказывался сообщить детям, пока Бегун, Рыжик и Черныш не сумели вытянуть из него ответ.
Он не стал приводить в пример пчёл, поскольку пчёл не осталось, или сравнивать людей с цветами — дети никогда не видели цветов. Нельзя провести аналогию с тем, чего не существует. Тем не менее он сумел ответить на вопросы, после чего вытер вспотевший лоб и отправился к Фандеру.
— Мальчишки становятся слишком любопытными, и это вызывает у меня тревогу. Они спросили, откуда берутся дети.
— И ты рассказал?
— Рассказал, конечно! — Седая Башка сел и с тревогой посмотрел на марсианина. — Я уступил мальчишкам, но никто не заставит меня рассказать об этом девочкам. Никогда.
— Мне уже несколько раз задавали этот вопрос, — проговорил Фандер. — Я мало что мог им рассказать, поскольку я не знаком с процессом вашего размножения. Однако я поведал им, как это происходит у нас.
— И девочкам тоже?
— Конечно.
— Господи! — Седая Башка вновь вытер лоб. — И как они к этому отнеслись?
— Примерно так же, как если бы я заявил, что небо голубое, а вода мокрая.
— Наверное, все дело в том, какими словами ты объяснял, — предположил Седая Башка.
— Я сказал, что это поэзия, которая возникает между двумя существами.
В истории Марса, Венеры и Земли одни годы оставили более значительный след, чем другие. Двенадцатый год пребывания Фандера на Земле оказался чрезвычайно богат такими событиями, каждое из которых было незначительным по космическим стандартам, но заметно повлияло на жизнь небольшой общины.
Сначала благодаря тому, что Рыжику удалось улучшить премастикатор, семеро старших мальчиков — теперь ставших бородатыми мужчинами — смогли восстановить батареи саней. Они вновь поднялись в воздух после сорока месяцев простоя. Эксперименты показали, что марсианское устройство потеряло в скорости и грузоподъемности, но выиграло в дальности. С помощью саней они посещали руины далеких городов в поисках металлов, необходимых для создания других, более крупных саней, и к лету сумели построить второе транспортное средство, которое управлялось не так хорошо и было не так безопасно, но летало!
Иногда им не удавалось отыскать металл, но они находили людей: отдельные семьи жили в подземных убежищах, сохраняя крупицы прежних знаний. Поскольку очень скоро люди переставали бояться неземного существа с длинными щупальцами, а страх перед болезнью потускнел перед страхом одиночества, многие семьи объединялись с исследователями, перебираясь к ним, постепенно привыкали к Фандеру, добавляя свои умения и знания в общий котел.
Так население выросло до семидесяти взрослых и четырехсот детей, многие из которых остались без родителей. Уступая страху перед болезнью, дети отселились и образовали двадцать с лишним небольших коммун, каждая из которых могла разорвать все связи с соседями в случае эпидемии.
Объединенными усилиями были созданы ещё четыре пары саней — таких же больших и неудобных в управлении, но более надежных. Вскоре на земле возник первый каменный дом, который смело бросил вызов небесам. Человечество вновь хотело доказать, что оно выше в своем развитии, чем крысы и кролики. Община подарила дом Чернышу и Нежноголоске, которые объявили о своем желании жить вместе. Один из самых старых мужчин заявил, что он помнит свадебный обряд, и произнёс торжественные слова для счастливой пары перед множеством свидетелей, а Фандер выступил в качестве марсианского крестного отца.
Ближе к концу лета Бегун вернулся из длительного путешествия и привёз на санях старика, юношу и четырех девушек, совсем не похожих на людей из его общины. У них была желтая кожа, черные волосы, миндалевидные глаза, и они говорили на языке, которого никто не понимал. Пока они не овладели местной речью, Фандеру пришлось выступать в качестве переводчика, поскольку его мысленные картины не нуждались в словах. Девочки были тихими, скромными и очень красивыми. Через месяц Бегун женился на той, чье имя в переводе означало Драгоценный Камень Линг.
После их свадьбы Фандер разыскал Седую Башку и вложил щупальце в его правую руку.
— Я вижу большие различия между юношей и девушкой — на Марсе такого нет. Явились ли эти различия причиной войны?
— Я не знаю. Никогда раньше мне не доводилось видеть желтых людей. Наверное, они жили очень далеко от нас. — Седая Башка почесал бороду и задумался. — Мне известно лишь то, что рассказывал моему старику его старик — и так далее. На Земле жило слишком много разных людей.
— Ну, не такие они и разные, если между ними возможна любовь.
— Может быть, — согласился Седая Башка.
— Предположим, что большинство людей этой планеты могут собраться здесь, жить и рожать детей, которые уже не будут так сильно отличаться друг от друга, и постепенно различия исчезнут, и они станут просто народом Земли?
— Вполне возможно.
— И все будут говорить на одном языке и обладать общей культурой. Если они будут развиваться из общего источника, постоянно поддерживая связь при помощи саней, обмениваться знаниями, возникнет ли тогда причина для разногласий?
— Я не знаю, — уклончиво ответил Седая Башка. — Я уже не так молод и не могу мечтать о далёком будущем.
— Важно, чтобы эту способность сохранили молодые. — Фандер погрузился в размышления. — Если ты начинаешь чувствовать, что отстал от жизни, то становишься для меня самой подходящей компанией. Ситуация выходит из-под моего контроля. Тот, кто наблюдает за игрой со стороны, видит больше участников, вот почему меня посещает одно странное чувство.
— Какое чувство? — с любопытством спросил Седая Башка.
— Ваша планета вновь встала на путь прогресса. Людей теперь значительно больше. Мы построили дом, и очень скоро таких домов будет шесть. Потом люди заговорят о шестидесяти, шестистах… затем их станет столько, сколько песчинок. Кое-кто поговаривает о том, чтобы поднять затонувший трубопровод и качать воду из северного озера. У нас уже много новых саней. Скоро будут созданы премастикаторы и защитные силовые поля. Дети учатся. Люди все реже и реже вспоминают о страшной болезни — ведь никто не болел ею уже много лет. Мощный поток с каждым днем набирает силу. И я чувствую, что отстал от жизни.
— Вздор! — проворчал Седая Башка и сплюнул. — Если слишком много спать, обязательно приснится дурной сон.
— Быть может, все дело в том, что большинство моих обязанностей теперь исполняют другие — и справляются намного лучше. А я не сумел найти себе новое занятие. Если бы я был техником, то открыл бы дюжину профессий. К сожалению, у меня нет специальной подготовки. Кажется, настал подходящий момент для того, чтобы заняться одним личным делом — и тут ты можешь мне помочь.
— Что ты имеешь в виду?
— Много-много лет назад я написал стихотворение. Оно посвящено одной прекрасной вещи, из-за которой я здесь остался. Я точно не знаю, что имел в виду ее создатель. Более того, я даже не уверен, что вижу ее так, как он видел, но я написал стихи, попытался рассказать в них, что я чувствую, когда смотрю на его произведение.
— Хм-м-м! — сказал Седая Башка, которого не слишком заинтересовали слова Фандера.
— Я нашёл выход скальной породы, его можно срезать так, чтобы получить плоскость, на которой я намерен вырезать своё стихотворение. Я бы хотел написать его дважды, на языках Марса и Земли. — После некоторых колебаний Фандер продолжал: — Надеюсь, никто не посчитает меня слишком самонадеянным. Прошло уже много лет с тех пор, как я писал стихи для всех, — возможно, это мой последний шанс.
— Я тебя понял, — ответил Седая Башка. — Ты хочешь, чтобы я написал твои слова на нашем языке, а ты их потом скопируешь?
— Да.
— Дай мне перо и блокнот. — Седая Башка с трудом опустился на камень, сказывались прожитые годы. Положив блокнот на колени, он взял в одну руку перо, а другой продолжал сжимать щупальце Фандера. — Я готов.
И он начал медленно писать, по мере того как образы Фандера появлялись в его сознании. Он намеренно выводил буквы покрупнее и не лепил их друг к другу. Закончив, протянул блокнот Фандеру.
— Асимметрично, — решил тот, посмотрев на диковинные угловатые буквы и впервые пожалев, что так и не научился писать на земном языке. — А ты не можешь поправить вот здесь, здесь и здесь?
— Но я записал то, что ты сказал.
— Нет, это лишь перевод того, что я сказал. Я бы хотел достичь видимой гармонии. Ты не мог бы попытаться ещё раз?
И они начали все сначала. Лишь после четырнадцатой попытки Фандер остался доволен видом слов, смысла которых не понимал.
Он взял блокнот, нашёл свой лучевой пистолет и направился к красивой вещи, поразившей когда-то его воображение. Затем при помощи пистолета он выровнял поверхность скалы. Далее запечатлел в камне своё стихотворение при помощи длинных причудливых завитков марсианского алфавита. Гораздо менее уверенно, но с величайшей тщательностью он выписал рядом земные буквы. Работа заняла много времени, и когда он заканчивал, за ним наблюдало более пятидесяти человек. Они ничего не сказали. В полнейшей тишине люди читали стихотворение и смотрели на красивую вещь. Они ещё долго стояли, когда Фандер ушёл.
На следующий день вся община пришла посмотреть на стихотворение Фандера. Люди появлялись по одному, и парами, и целыми группами — словно паломники тянулись к древнему храму. Они стояли и долго смотрели, просто смотрели, а потом молча уходили. Никто не восхвалял работу Фандера, никто не ругал его за то, что он начертал чуждые символы на земной скале. И единственный результат, который сначала было совсем непросто заметить, состоял в том, что люди с ещё большей энергией и упрямством работали, возрождая цивилизацию.
И в этом смысле Фандер добился гораздо большего, чем сам предполагал.
На четырнадцатый год возродился страх перед чумой. Сани привезли издалека две семьи, и через неделю заболел ребёнок.
Люди сразу же забили в набат, все работы прекратились, ту часть поселка, где жил больной, мигом объявили запретной зоной. Многие собрались все бросить и уйти. Корни возрождавшейся цивилизации были ещё слишком непрочными.
Фандер разыскал вооруженных до зубов Седую Башку, Бегуна и Черныша, которые стояли напротив мрачной толпы.
— На изолированном участке около сотни человек, — говорил Седая Башка толпе. — Далеко не все они больны. Возможно, они не заболеют. В таком случае весьма вероятно, что и вы не заразитесь. Мы должны подождать и посмотреть, что произойдёт. Давайте не будем принимать поспешных решений.
— Вы только послушайте его! — раздался голос из толпы. — Если бы у тебя не было иммунитета, тебе бы пришел конец пятьдесят лет назад.
— То же самое можно сказать про большинство собравшихся здесь, — парировал Седая Башка и огляделся по сторонам, держа наготове ружье, а его светлые глаза воинственно сверкали. — Да, я знаю, о чем говорю, поэтому никто не уйдёт отсюда, пока мы не убедимся, что это и впрямь чума. — Он поудобнее перехватил ружье. — Кто-нибудь хочет поспорить с пулей?
Возражавший ему человек протиснулся в первый ряд. Это был загорелый мужчина крепкого сложения. Его темные глаза дерзко смотрели на Седую Башку.
— Пока есть жизнь, есть надежда. Если мы уйдем сейчас, то сможем вернуться, когда это будет безопасно, — да ты и сам знаешь. Так что ты меня не остановишь! — И, расправив широкие плечи, он пошёл прочь.
Седая Башка уже навел на него ружье, когда почувствовал, как его коснулось щупальце Фандера. Несколько мгновений Седая Башка молча стоял, как будто слушал. Потом опустил ружье и крикнул вслед уходящему:
— Мы вместе с Дьяволом отправляемся к заболевшим. Мы идем навстречу проблемам, а не бежим от них. Если будем убегать, то никогда не сможем победить. — Толпа одобрительно загудела. — Поэтому мы постараемся выяснить, что произошло. Возможно, мы не сумеем ничего изменить, но хотя бы узнаем, какова ситуация.
Мужчина остановился, посмотрел на него и Фандера и сказал:
— Вы этого не сделаете.
— Почему?
— Вы можете заразиться. И какой будет от вас прок, если умрете?
— Но у меня же иммунитет! — напомнил Седая Башка.
— Дьявол может заболеть, — встрял кто-то ещё.
— А кого это интересует? — поинтересовался Седая Башка.
Эта реплика вывела его противника из равновесия. Он немного подумал и неуверенно ответил:
— Я не вижу причин рисковать.
— Он рискует потому, что ему не наплевать, — резко ответил Седая Башка. — Да и я не герой — просто я уже слишком старый и бесполезный, чтобы бояться.
С этими словами он сошел с возвышения и решительно направился к охраняемой части поселка. Фандер скользил рядом. Мускулистый мужчина стоял, потрясенно глядя им вслед. Люди переминались с ноги на ногу, не зная, на что решиться. Некоторым хотелось броситься за Седой Башкой и Фандером и притащить их обратно. Бегун и Черныш попытались за ними последовать, но им запретили.
Никто из взрослых так и не заболел, никто не умер. Дети прошли через несколько стадий болезни, у них поднималась температура, их лихорадило, некоторые даже бредили, но в конце концов недуг отступил. И только через месяц после того, как поправился последний ребёнок, Седая Башка и Фандер вышли из карантинной зоны.
Болезнь оказалась вполне безобидной, и после того, как она исчезла, настроение у людей улучшилось. Они с новой энергией взялись за работу. Были построены новые сани, появлялось все больше пилотов и механиков для их обслуживания. Теперь в огромный лагерь все чаще прибывали люди с других континентов, по крупицам восстанавливались утраченные знания.
Человечество стартовало вновь, людям удалось многое спасти, и теперь они стремительно развивались. Это были уже не жалкие стаи дикарей, озабоченных лишь тем, чтобы набить живот, а народ, много знающий и умеющий.
Когда на двадцатый год Рыжик сумел сделать новый премастикатор, вокруг холма выстроилось восемь тысяч каменных домов. Гигантское центральное здание, способное вместить в себя семьдесят обычных, венчал великолепный зеленый купол из меди. На севере построили дамбу. На западе расположился госпиталь. Энергия и таланты пятидесяти наций обратились на строительство города. В городе было даже десять полинезийцев, четверо исландцев и последний семинол.
Вокруг многочисленных ферм раскинулись обширные поля. В Андах удалось добыть тысячу початков кукурузы, и теперь ее поля занимали десять тысяч акров. Издалека привезли буйволов и коз, которыми пришлось заменить лошадей и овец, полностью исчезнувших с лица Земли. Никто не знал, почему одни виды выжили, а другие — нет. Лошади вымерли, а буйволы спокойно паслись на лугах. Собаки охотились огромными стаями, зато никто уже много лет не видел ни одной кошки. Некоторые овощи и злаки сохранились, и теперь их успешно культивировали. Но цветов найти не удалось. Человечество прогрессировало, пользуясь тем, что у него осталось. Каждый делал, что мог.
Фандер чувствовал, что отстаёт от жизни. У него не осталось цели — только песни и любовь остальных. Во всем, за исключением игры на арфе и сочинения песен, земляне намного его опережали. И он мог лишь платить им любовью за любовь и ждать с фаталистическим упорством, свойственным тому, чьи труды завершены.
В конце того года они похоронили Седую Башку. Он умер во сне, и никто так и не узнал, сколько ему было лет. Старик ушёл из жизни тихо, не привлекая к себе внимания, как и положено человеку, который всегда говорил мало, но много делал.
Его похоронили на холме за городской стеной, и Фандер сыграл для него погребальную песню, а Драгоценный Камень, жена Бегуна, посадила на могиле красивые растения.
Весной следующего года Фандер позвал Бегуна, Черныша и Рыжика. Он сидел на своей постели и дрожал. Люди взялись за руки, чтобы иметь возможность говорить с ним одновременно.
— Скоро для меня наступит
Ему было очень трудно облечь это совершенно новое для землян понятие в мысленные образы.
— Это неизбежное изменение, которому подвержены все существа моей расы. Мы впадаем в состояние сна на очень длительное время. — Люди с удивлением восприняли упоминание о существах его народа, словно давно забыли, откуда к ним прилетел Фандер. Он продолжал: — Вы не должны меня трогать до тех пор, пока спячка не закончится.
— Как долго она может продолжаться, Дьявол? — с тревогой спросил Бегун.
— От четырех ваших месяцев до года, или…
— Или что? — Бегун не стал ждать утешительного ответа. Его быстрый ум сразу же уловил предвидение беды в скрытых размышлениях Фандера. — Или она никогда не закончится?
— Да, она может не закончиться никогда, — неохотно признал Фандер, вновь задрожал и обнял себя щупальцами. Блеск его синего тела заметно померк. — Вероятность невелика, но она существует.
Глаза Бегуна округлились, он никак не мог осознать того, что Фандера не будет рядом с ними вечно. Черныш и Рыжик также обмерли от страха.
— Мы, марсиане, не живем вечно, — мягко напомнил Фан-дер. — Все существа смертны. И на Земле и на Марсе. Того, кто переживет
— Но…
— Марсиан немного, — продолжал Фандер. — У нас редко появляется потомство, и некоторые умирают, не прожив и половины отведенного им срока. По меркам Вселенной мы слабый и глупый народ, нуждающийся в поддержке умных и сильных рас. Вы умные и сильные. Всегда помните об этом. Если мой народ посетит вас или если к вам прибудут другие диковинные существа, вы должны встретить их с уверенностью умных и сильных.
— Мы так и сделаем, — обещал Бегун. Его взгляд скользнул по тысячам крыш, медному куполу и красивой вещи на холме. — Мы сильные.
И вновь по телу лежащего на постели марсианина пробежала дрожь.
— Мне не хочется оставаться здесь, посреди кипящей жизни, бесполезный соня будет плохим примером для молодых. Я бы предпочел отдыхать в пещере, где мы научились понимать друг друга. Отнеси меня туда и поставь прочную дверь. И запрети всем входить или открывать дверь до тех пор, пока я сам не выйду к свету дня. — Фандер пошевелился, но его щупальца уже утратили былую ловкость. — Я сожалею, что должен просить вас об этом. Пожалуйста, простите меня. Я откладывал до последнего момента и теперь… теперь… не могу добраться туда сам.
На лицах его друзей застыла тревога, а в сердцах били колокола скорби. Они принесли длинные шесты и сделали носилки. Положив на них Фандера, отправились к пещере. К тому моменту, когда они поднялись на холм, за ними следовала огромная молчаливая процессия. Когда друзья удобно устроили его и принялись закрывать вход, толпа молча смотрела на них — точно так же люди смотрели на высеченные на скале письмена.
Фандер превратился в тусклый синий шар, глаза подернулись плёнкой. А потом дверь закрылась, он остался один в темноте и погрузился в сон. Сон, который мог стать вечным. На следующий день к двери подошел низкорослый смуглый мужчина с восемью детьми, прижимавшими к груди кукол. Дети молча смотрели, как он закрепляет на двери блестящие металлические буквы, из которых сложилось два слова. Мужчина трудился долго, а когда закончил работу, оказалось, что она выполнена на славу.
Марсианский корабль спустился из стратосферы по изящной дуге. Жуткий на вид синекожий экипаж глядел наружу фасетчатыми глазами сквозь прозрачный материал смотровой палубы. Солнце окрашивало плотные белоснежные облака во все оттенки красного и золотого, планета пока скрывалась от их взоров.
Капитан Рдина волновался, хотя он не был первооткрывателем Земли. Много лет назад капитан Скива, давно ушедший на покой, высаживался здесь. Тем не менее все члены команды были возбуждены.
Кто-то из марсиан, находившихся значительно выше капитана, вдруг привлек его внимание энергичными взмахами сигнального щупальца.
— Капитан, мы только что видели летающий объект над горизонтом.
— Что за объект?
— Он выглядит как гигантские грузовые сани.
— Этого не может быть.
— Да, капитан, конечно! Но он выглядит именно так.
— И где он сейчас? — спросил Рдина, глядя в ту сторону, куда показал сородич.
— Скрылся внизу, в тумане.
— Наверное, ты ошибся. Когда долго чего-то ждешь, возникают странные иллюзии.
Корабль попал в облако. Рдина в задумчивости ждал, когда видимость снова прояснится.
— В отчете наших предшественников говорилось, что здесь сплошные пустоши, населённые дикими животными. Нет разумных существ, за исключением одного малоизвестного поэта, который по глупости пожелал остаться. Должно быть, дикие животные давно его съели.
— Съели?! Они едят
— Все возможно, — сказал Рдина, который ужасно гордился своим воображением. — Все, кроме существования грузовых саней на этой планете. Это просто чепуха.
Но ему пришлось замолчать, по той простой причине, что корабль вышел из облаков и все увидели парящие рядом сани. Он даже смог разглядеть детали, к тому же бортовые приборы показывали, что рядом работают мощные энергетические решетки.
Двадцать марсиан смотрели на огромный летательный аппарат, который был лишь вдвое меньше их собственного корабля. Сорок человек с саней разглядывали пришельцев с не меньшим интересом. Марсианский корабль и сани продолжали спускаться вниз, и обе команды безмолвно наблюдали друг за другом, пока одновременно не коснулись земли.
Только после того, как корабль замер, капитан Рдина пришел в себя настолько, что сумел отвести взгляд. Он увидел множество домов, огромное здание с зеленым куполом, красивую вещь, стоящую на вершине холма, и множество землян, устремившихся из города навстречу его кораблю.
Он отметил, что ни одно из странных двуногих созданий не выказывает отвращения или страха. Они спешили к месту встречи с удивительной самоуверенностью, которой он никак не ждал от землян, так не похожих на пришельцев с другой планеты.
Это настолько его потрясло, что он сказал себе: «Если они совсем не напуганы, то чего должен бояться ты?
Он лично вышел, чтобы встретить первого из землян, стараясь избавиться от неприятных предчувствий и не думать о том, что у некоторых двуногих было оружие. К нему подошел широкоплечий землянин с окладистой бородой и взял за щупальце с такой уверенностью, словно делал это множество раз.
Перед мысленным взором Рдины возникли быстро перемещающиеся конечности.
— Меня зовут Бегун.
Через несколько минут корабль опустел. Всем марсианам хотелось подышать свежим воздухом. Первым делом они побывали возле красивой вещи. Рдина стоял и молча смотрел на нее, рядом теснилась его команда, а земляне держались чуть в стороне.
В скале была высечена статуя земной женщины. У нее была крепкая фигура с высокой грудью и широкими бедрами, пышная юбка почти полностью скрывала ноги. Она стояла, слегка подавшись вперёд и наклонив голову, лицо спрятано в изнуренных тяжелым крестьянским трудом руках. Рдина тщетно пытался понять выражение усталого лица. Он долго разглядывал ее, а потом его глаза обратились к написанным ниже строкам. Рдина пропустил буквы земного алфавита, и его взгляд легко заскользил по знакомым символам родного языка:
Подписи не было. Рдина несколько минут размышлял. Остальные ждали. Наконец он повернулся к Бегуну и указал на марсианские строки:
— Кто это написал?
— Твой соотечественник. Он умер.
— Ага! — воскликнул Рдина. — Тот вития из экипажа Скивы. Я забыл имя. Сомневаюсь, что его помнят многие. Он был не слишком известным поэтом. Как он умер?
— Велел нам закрыть его здесь — для долгого сна…
—
— Мы так и сделали. Он предупредил, что может никогда не выйти обратно. — Бегун посмотрел на небо, забыв, что Рдина воспринимает его скорбные мысли, — Прошло больше двух лет, но он так и не вышел. Я не знаю, поймешь ли ты то, что я имею в виду, но он был одним из нас.
— Кажется, понимаю, — Рдина немного подумал и спросил: — Два ваших года — это сколько марсианского времени?
Через некоторое время они сумели установить соответствие между земными и марсианскими мерами времени.
— Это очень большой срок, — заявил Рдина. — Гораздо больше, чем обычная
Далее Рдина безотлагательно обратился к одному из членов своей команды:
— Целитель Трайт, мы столкнулись со случаем затяжной
Когда Трайт вернулся, Рдина сказал Бегуну:
— Отведи нас туда, где он спит.
Когда они подошли к пещере, Рдина остановился перед дверью и посмотрел на имя, состоящее из двух аккуратно выписанных, но непонятных слов:
МИЛЫЙ ДЬЯВОЛ
— Интересно, что это значит? — сказал целитель Трайт.
— Не беспокоить? — предположил Рдина.
Он распахнул дверь, пропустил вперёд целителя и вошёл следом; Сопровождающие остались снаружи.
Марсиане вышли через час. Казалось, около пещеры собралось все население города. Рдину поразило, что толпа не выказала особого любопытства, увидев корабль и экипаж. Неужели их привлек только интерес к судьбе не слишком знаменитого поэта? Тысячи глаз были устремлены на них, когда они вышли из темноты пещеры под яркий солнечный свет, тщательно закрыв за собой дверь.
Вытянувшись и поднявшись на цыпочки, словно стараясь достать солнце, Бегун закричал так, что его услышали даже стоявшие в задних рядах:
— Он жив, жив! Не пройдет и двадцати дней, как он выйдет к нам!
И в следующий миг легкое безумие овладело двуногими. На лицах появился восторг, раздались счастливые вопли, а некоторые земляне даже принялись колотить друг друга в экстазе.
И двадцати марсианам ужасно захотелось присоединиться к Фандеру. Таков уж организм марсиан — очень восприимчив к чужим эмоциям.
Миролюбивый тигр жил в густом тропическом лесу. Там было очень душно и влажно, и влага крупными каплями падала вниз. Кроны деревьев заслоняли и без того тусклый свет, поэтому в лесу было сумрачно. Стволы деревьев, подобно гигантским колоннам, уходили вверх и утыкались в густой нескончаемый туман. Пространство между деревьями занимали густые разноцветные травы.
Сэм Глисон стоял на коленях. Полянка, сдавленная со всех сторон растительностью, вполне сошла бы за неф лесного храма. Но Сэму, чуть ли не по пояс утопавшему в траве, было не до молитв. Посмотрев на неподвижно лежавшую зеленокожую девочку, он влил ей в рот ещё несколько капель аммонизированной хинной настойки. Поодаль стояли четверо взрослых зеленокожих и внимательно наблюдали за его действиями. Девочке было всего несколько лет от роду. По венерианским представлениям совсем малышка. Наверное, сестра кого-нибудь из этой четверки. Вряд ли она достигла возраста, когда детей начинают учить письму.
Туман оседал на листве деревьев и по пути вниз превращался в звонкую капель. Девочка облизала губы и вздрогнула. Четверо наблюдателей оперлись на свои духовые ружья, не сводя с ребёнка глаз. Девочка снова вздрогнула, потом открыла блестящие, как у кошки, глаза. Ручонка расправила сплетенную из травы юбочку. Девочка попыталась сесть.
— Вскоре ей станет намного лучше, — сказал зеленокожим Сэм. Он подал им знак приблизиться. — Сядьте рядом с ней, чтобы она смогла прислониться к вашим спинам. Посидите так столько времени, сколько курится одна сигарета. Потом дайте ей выпить все, что здесь есть.
Сэм подал одному из взрослых маленький пузырек.
— Лекарство обязательно ей поможет. Когда она выпьет все, отнесите ее домой и уложите спать.
Сэм встал с легким хрустом в коленных суставах. Закрыв сумку, он прицепил ее к заплечному ремню и передвинул на спину. По его морщинистому лицу струился пот, собираясь капельками в седой козлиной бородке. Такие же капельки блестели в его седых волосах, никогда не знавших шляпы.
— За твою помощь этому ребёнку, землянин, ты теперь будешь отцом отца ее отца. Поющие камыши обязательно расскажут об этом деревьям, — произнёс на своем быстром певучем языке зеленокожий.
— Я привык, — улыбнулся Сэм. — Не реже чем раз в месяц я становлюсь чьим-то прадедом. А дети — везде дети. Даже по другую сторону Млечного Пути.
Зеленокожие не ответили. Иногда они без всякой видимой причины вдруг замолкали, и Сэму до сих пор становилось несколько не по себе от таких внезапных перемен в их поведении. Покинув туземцев, он дошел до конца полянки и углубился в дебри тропического венерианского леса. Тропинка, по которой он шёл, была почти неразличимой. Где-то через час он доберется до своей одинокой хижины.
За спиной Сэма раздался хрипловатый свист. Свист долетел с полянки, скрытой теперь стволами могучих деревьев. Не сбавляя шага и не оглядываясь, Сэм прислушался. Вскоре сзади и по обе стороны от него слегка зашелестела трава. Незримые телохранители старались быть ещё и неслышимыми. Сэм знал, что они будут сопровождать его до самого дома, и изо всех сил делал вид, будто ничего не замечает. Дипломатия, неизбежная в здешних местах. Обе стороны проявляли взаимную вежливость: землянин, стараясь не замечать свой эскорт, а туземцы — не позволяя их другу путешествовать по лесу без телохранителей.
Войдя в тёмную хижину, Сэм осторожно приблизился к окну, желая хотя бы мельком увидеть свой эскорт. Туземцы имели обыкновение окружать его хижину невидимым кольцом и ждать, пока он не зажжет свет. Только однажды ему удалось заметить их тени, быстро исчезнувшие за деревьями. Вздохнув, Сэм зажег керосиновую лампу, раскрыл свой полевой журнал и четким твердым почерком записал:
«Сегодня днем я вновь увидел возле своего окна зеленокожего туземца. Он стоял неподвижно, точно статуя, и терпеливо ждал. Мне так и не удалось убедить туземцев, чтобы в случае необходимости они стучались в дверь или просто заходили внутрь. Они по-прежнему считают это недопустимой дерзостью. И потому они продолжают стоять и ждать, пока я случайно их не увижу. Посланец сообщил мне, что к северу от моего дома, в часе ходьбы, заболела маленькая девочка. По его словам, ее мучили сильные боли в животе. Как я и предполагал, у ребёнка оказалась лихорадка Редера. К счастью, я поспел вовремя. Сильная доза хинина сделала все остальное».
Сэм перестал писать, задумчиво поглядел на стену хижины, пощипал бородку и произнёс, разговаривая сам с собой:
— Вряд ли стоит писать, что это уже седьмой случай заболевания ребёнка. Я уже писал об этом в официальных отчетах, а повторения раздражают земных чиновников. Но я по-прежнему считаю, что у старушки-Природы есть лекарства от всего. И где-то здесь обязательно растет хинное дерево или его полноценный местный заменитель.
Отложив журнал, Сэм встал и снова выглянул в окно. Тусклый день медленно переходил в светящиеся сумерки, называющиеся венерианской ночью. Где-то в вышине живой флейтой зазвучали птичьи трели. Сэм сделал лампу поярче, подошел к полке с книгами и в который раз скользнул глазами по корешкам. Книг было совсем немного: «Лекарственная флора» Хауэрда Сакса, «Корень всякого блага» профессора Вентворта, «Природные целительные средства» Гуннара Яльмсена, «Теория Ханнемана» доктора Рейли и ещё дюжина других. Все их он успел прочесть не по одному разу. Наконец Сэм вытащил книгу Уолтера Кайзера с довольно странным названием «Как съесть каннибала» и уселся, раскрыв ее наугад.
Сэм нахмурился. Он всегда хмурился, когда перечитывал этот абзац. Он искренне восхищался Кайзером — одним из выдающихся людей Земли. Нынче Кайзер занимал пост Верховного инспектора по делам отсталых народов Юго-Восточной Азии. Казалось бы, недопустимо сомневаться в суждениях человека, написавшего все это на основе собственного богатого опыта. Авторитет Кайзера был очень велик, однако некоторые его мысли вызывали у Сэма явный протест.
В конце концов, утешал себя Сэм, эту книгу Кайзер написал давно. Тогда он был молодым и порывистым. Возможно, сейчас он изменился, ведь с возрастом люди всегда меняются. Кто знает, может, теперь он стал гораздо терпимее и мудрее. Нынче имя Кайзера стояло в одном ряду с такими мудрыми и уважаемыми людьми, как прославленный Консул Луны Виктор Херн и не менее прославленный Хабес Андерсон, Консул Марса. Их заслуженно считали великими и талантливыми людьми, надежными столпами цивилизации, объявшей Землю и делающей уверенные шаги на других планетах.
Успокоив себя этими мыслями, Сэм Глисон лег спать.
Весь следующий день его ум и руки были плотно заняты работой. Помимо необходимости самому готовить себе еду и прочих житейских забот Сэм должен был завершить немало других дел. До отлета корабля на Землю оставалось менее трех недель. Если бы корабли летали чаще, он мог бы не так спешить.
Но корабли летали раз в восемь месяцев, и Сэм просто не имел права пропустить этот рейс, поскольку у него накопилось много материала для отправки на Землю.
Многое уже было им упаковано, но кое-что ещё надлежало подготовить. Нужно обязательно сделать цветные фотографии восьми удивительных экземпляров
Его акварельные рисунки цветов были изумительно талантливы, однако для института они являлись не более чем иллюстративным материалом, создаваемым в целях экономии фотопленки. Вряд ли в будущем какой-нибудь ценитель искусства станет охотиться за подлинниками Глисона. Уложив рисунки вместе с хромограммами, Сэм поместил цветы в восемь чашечек из кварцевого стекла, присыпал сверху мелким серебристым песком и отправил их в свою печурку сушиться. Почувствовав, что за дверью кто-то есть, он распахнул ее. Футах в десяти от двери стоял зеленокожий с духовым ружьем в руках. Он терпеливо ждал. Даже его суровое лицо выражало бесконечное терпение.
— Что случилось? — спросил Сэм.
— Землянин, Голос моего народа желает говорить с тобой.
Сэм огляделся и обеспокоенно пощипал свою бородку. Зеленокожий пришел не один; между деревьями стояло ещё несколько туземцев. Телохранители.
— Прости меня, но я не могу пойти. Я очень, очень занят.
Сэм глядел прямо в большие кошачьи глаза туземца.
— Я бы очень хотел пойти, но не могу. Прости, — как можно мягче сказал он.
Все восемь цветков
— Я же тебе объяснил, что не смогу пойти.
— Да, землянин.
Голова Сэма по-прежнему была занята цветами, травами и образцами древесной коры, не говоря уже о необходимости завершить всю работу в срок и не опоздать к отлету корабля. И все же он немного насторожился.
— Зачем я понадобился Голосу? — спросил он, чтобы узнать подробности.
— Ты спросил, я говорю. По ту сторону гор шестеро стали добычей смерти, убив друг друга. Трое наших и трое ваших. Узнав про это, Голос сказал, что ему нужно говорить с Седым Сказителем или с тобой. «Лети как птица и приведи мне одного из них». Так велел мне Голос.
— М-да, — пробормотал Сэм.
За четыре года, прожитых среди зеленокожих, он ни разу не встретился ни с кем из Голосов, как туземцы именовали племенных вождей. В другое время он отправился бы не задумываясь, но только не сейчас. Сейчас ему не то что каждый день — каждый час дорог. Путешествие отнимет у него целую неделю. Сэм не мог пожертвовать таким временем.
— Ты говорил с Седым Сказителем? — спросил он посланца.
— Землянин, мы уже навестили его.
— И он не смог пойти?
— Он согласился и даже прошёл короткий путь. Потом он напряг свой дух и прошёл ещё немного. Но после этого у него ослабли ноги.
— Никак и он заболел?
Хижина пожилого миссионера отца Руни находилась в шестидесяти милях к югу. Как и Сэм, он жил совершенно один. Если старик занемог, дело дрянь.
— Седой Сказитель сказал нам: «Я стар и слаб, и мои старые ноги отказываются мне подчиняться. Идите к Сухопарому. Скажите ему, что мой дух хотел бы пойти, но тело не пускает».
— Обожди, я сейчас, — сказал Сэм.
Он спешно привел в порядок заваленный образцами и бумагами стол, взял сумку и убедился, что там есть все необходимое для дальней дороги. Шляпы у Сэма не было, как никогда не было и оружия. Наверное, они с отцом Руни — единственные из двух тысяч землян на Венере, кто не нуждался в револьверах и карабинах.
Перед уходом Сэм достал давнишнее письмо, присланное ему с Земли. Содержание этого письма он знал наизусть. «Вас нанимали для ботанических, а отнюдь не для этнографических исследований… ожидалось, что вы будете больше времени посвящать изучению флоры и не тратить его на местную фауну… положение туземного населения входит в компетенцию соответствующего департамента… последнее предупреждение… будем вынуждены вас уволить». Сэм разорвал письмо и смахнул бумажные клочки в печь — прямо на мерцающие янтарные угли. Дерзко мотнув бородкой, он вышел из хижины.
Туземцы и не догадывались, что земляне создали специальный департамент, ведающий их жизнью. Они обращались к тем, кому доверяли. Если не смог пойти отец Руни, он, Сэм Глисон, пойдет вместо захворавшего старика. Он просто обязан пойти. Если земляне хотят жить в мире, они должны знать, что на Венере есть свои тигры.
Зеленокожий посланец неслышно двигался впереди. Сэм твердым, решительным шагом шёл за ним. Телохранители замыкали шествие. Через несколько часов туман опустился ниже и сверху начали падать крупные капли росы.
До ближайшей деревушки пришлось добираться весь вечер и часть ночи. Венерианский лес не знал ни лунного, ни звездного света, зато в нем росли светящиеся травы. Иногда, словно призрак великана, впереди вырастала переливающаяся холодным светом колонна — дерево-маяк. Лишь однажды путникам пришлось ненадолго остановиться: поперек тропы лежал громадный удав.
Толщиной эта змеюка была не менее трех футов, а свою длину от головы до хвоста знала только она сама. Живая блекло-серая труба слегка вздымалась. Удав спал. Путники быстро перепрыгнули через него и бросились бежать. Пробежав милю, они решились вновь перейти на шаг. При встрече с местными удавами все зависело от того, кто кого увидит первым.
Деревушка — несколько сплетенных из веток хижин — дала путникам пищу и кров на остаток ночи. Поздний ужин (или ранний завтрак) Сэма и туземцев состоял из печеной рыбы, корней дерева
Отдых был недолгим. Не успели дикие индюшки хрипло возвестить приближение рассвета, а первые туземные рыбаки отправиться к быстрым и шумным лесным речкам за очередным уловом, как путники отправились дальше. Все так же, цепочкой, они пробирались сквозь дождевой лес, казавшийся бесконечным. Но к вечеру третьего дня лес расступился, и они оказались у подножья гор. Вершины скрывала плотная завеса облаков. Путники видели лишь часть плавно подымавшейся вверх равнины. Где-то на высоте тысячи футов (такой же высоты были и деревья в лесу) вершина уходила в туман.
В долине находилось селение, где жил Голос, — большое скопление приземистых каменных строений. Их крыши покрывал белесый сланец, а в окна были вставлены пластины слоистого кварца. Резиденция Голоса разительно отличалась от бедной лесной деревушки с ее убогими плетеными хижинами. Селение окружало небольшое кольцо возделанных полей, через которые текли две узкие и говорливые горные речки. Сэм никогда не видел подобных селений, хотя и слышал о них. Цивилизация зеленокожих поднялась в его глазах ещё на одну ступеньку.
Дом Голоса стоял в центре поселения. Вождь встретил их в главном помещении, восседая на подобии трона, больше напоминавшем высокий табурет. Он был высоким, поджарым туземцем средних лет. По-видимому, только высокое положение помогло ему хорошо сохраниться. Жизнь туземцев была нелегкой, и в таком возрасте многие зеленокожие выглядели почти стариками. Как и все венерианцы, Голос был совершенно лысым. Его большие желтые глаза с узкими кошачьими зрачками бесстрастно глядели на Сэма.
Сэм протянул ему сигарету (для туземцев это являлось драгоценным подарком), поднес зажигалку, после чего уселся напротив на другой табурет. У зеленокожих не было принято обмениваться словами приветствия. Вождь просто смотрел на землянина, делая затяжку за затяжкой. Через некоторое время он нарушил молчание.
— Я — Голос моего народа.
Сэм, как того требовал местный этикет, замер, выражая свои искреннее удивление и восхищение. Затем, достав из сумки нераспечатанную пачку сигарет, он преподнес ее вождю. Тот величественным жестом принял подарок.
— А сам ты не куришь?
— Я ожидаю твоего позволения, — сказал Сэм.
Кошачьи зрачки расширились. Вождь долго и изучающе глядел на землянина. Взгляд был по-змеиному немигающим.
— Кури! — разрешил Голос.
Сэм закурил. Он не решался торопить вождя; у того были свои представления о времени. Зная зеленокожих, Сэм предположил, что вначале Голос постарается прощупать его со всех сторон и только потом заговорит о делах.
— Ты и Седой Сказитель говорите на нашем языке, — продолжал вождь. — Остальные земляне ведут себя как маленькие дети, которые не научились говорить. Они объясняются с нами жестами. Почему?
Сэм заерзал на табурете, обдумывая ответ. На Венере полевому коллектору поневоле приходилось быть ещё и дипломатом.
— Моя работа, — начал Сэм, старательно взвешивая каждое слово, — заставляет меня жить рядом с твоим народом. Работа Седого Сказителя — тоже. Как мы можем подружиться с соседями, если не будем говорить на их языке? Тебе бы понравилось, если бы я жил сам по себе, не замечая твоего народа?
Сэм сделал паузу, давая вождю время для ответа, однако тот молчал.
— Вот потому-то и я, и Седой Сказитель научились вашему языку.
— А почему другие из твоего народа не учатся? — спросил вождь, не сводя с него больших немигающих глаз.
— У других людей другая работа. Они работают вместе, и им не одиноко. У многих работа куда тяжелее моей. Они трудятся с утра до ночи, и у них просто нет времени учить ваш язык. Некоторым землянам учиться трудно, поскольку у них нет навыка к чужим языкам. Я легко научился говорить по-вашему, а Седому Сказителю было намного труднее. Для кого-то это совсем трудно.
Вождь не произнёс ни слова. Он слегка разжал тонкие губы, выпустив поток сизого дыма, но глаза так и остались неподвижными. Этот пронизывающий взгляд не пугал Сэма. Он привык и к кошачьим глазам, и к кошачьим повадкам зеленокожих. Ничего удивительного. Прожив более четырех лет в дождевых лесах, начинаешь понимать зеленокожих. Но только начинаешь. Пока Сэм курил свою сигарету и ожидал следующего вопроса, ему вспомнилось, как написал Берроуз, впервые увидев венерианцев. «Телом они на восемьдесят процентов напоминают людей, а откуда взяты остальные двадцать процентов — одним небесам известно. Разум у них на восемьдесят процентов человеческий, а на двадцать — кошачий». Верно подмечено, думал Сэм, глядя в кошачьи глаза вождя. А эта погруженность в себя, эта тайна, скрытая в желтых глазах? А удивительное терпение и врожденное чувство собственного достоинства? Правда, Берроуз забыл добавить, что облик и повадки венерианцев имели мало общего с изнеженными домашними кошками.
— Я ничем не отличаюсь от своего народа, — вдруг нарушил молчание вождь, — Ты не найдешь отличий ни здесь, ни по другую сторону гор, ни даже на другом краю нашего мира. У землян не так. У тебя лицо коричневое, морщинистое и покрытое густым мхом, как кора старого дерева
— Во мне есть кровь индейцев чероки, — сказал Сэм и тут же спохватился: вождю это ни о чем не говорило. — На Земле живут люди с разным цветом кожи. Есть белокожие, есть краснокожие и чернокожие. У некоторых людей кожа коричневая или желтая.
— О! — заинтересованно произнёс вождь. — А зеленая тоже есть?
— Зеленокожих людей на Земле нет.
Здесь Сэм утратил бдительность и, усмехнувшись, необдуманно добавил:
— Правда, о некоторых говорят, что они зеленые. — Спохватившись, он тут же перестал улыбаться и поспешно произнёс: — Но так только говорят. На самом деле они не зеленые.
И надо же допустить такой дурацкий промах! Ему ли не знать о прямолинейности разума венерианцев? Где им понять земные иносказания?
— Если они не зеленые, зачем тогда называть их зелеными? — следуя безупречной венерианской логике, спросил вождь.
Кошачьи глаза вождя снова застыли на лице Сэма, требуя ответа. Сэм лихорадочно подыскивал слова для ответа, который удовлетворил бы прямолинейно мыслящего венерианца, не оскорбив его чувств.
— У нас есть люди, которые отличаются особой честностью и прямотой. Про таких говорят, что в них живёт зеленый дух. Потому их иногда и называют зелеными.
Вождь молча выслушал ответ и все так же неподвижно глядел на землянина. Привычка венерианцев надолго умолкать очень мешала разговору с ними. Что им ни говори, никогда толком не поймешь, убедили их твои слова или нет. Зеленокожие умели неожиданно задать острый вопрос, но их реакция на ответ сама становилась вопросом, зачастую совершенно непонятным. Сигарета вождя давно погасла, а он все молчал.
Наконец он заговорил:
— Я много слышал о тебе, Сухопарый. Мой ум не пропускает ничего, даже капельки росы, падающей с листа. Я знаю, что ты — хороший землянин.
Он опять помолчал.
— Есть разные земляне: хорошие и плохие. Но о тебе и о Седом Сказителе я слышал только хорошее.
От этих слов, произнесенных размеренным голосом и сопровождаемых гипнотическим взглядом, Сэм ощутил слабость во всем теле. Он неуклюже попытался отмахнуться и стал думать, как объяснить вождю, что его заслуги преувеличены. Меньше всего Сэму был нужен нимб, возводимый туземцами над его всклокоченной седой головой. Он ведь не совершал никаких подвигов — просто помогал, когда его об этом просили, и занимался своей работой. В его родном городке на реке Ниошо[35] такое считалось обыкновенным проявлением добрососедства. Люди хорошо отзывались о тебе, и этого было достаточно.
Сэм так и не успел найти ответных слов, поскольку вождь заговорил снова.
— Большая беда постигла оба наших народа, и по горам поползла смерть. Это плохо, очень плохо, ибо зло подобно разлившейся реке. Я не хочу, чтобы живущие в наших лесах разделились на охотников и дичь. Я не хочу, чтобы лес стал опасным местом, где убивают по подозрению.
Сэм подался вперёд. Его скуластое лицо напряглось, а морщинки возле глаз стали ещё гуще. Пять лет назад, когда земляне только начали расселяться по Венере, между ними и зеленокожими возникали мелкие стычки. Мудрость обеих сторон не дала разгореться вражде, однако подспудный страх все равно оставался. Чем больше землян прилетали на Венеру, тем выше становился риск конфликтов с непредсказуемыми последствиями. Сэм внутренне содрогнулся. Им ещё не хватало войны с туземцами!
— Меня зовут Эльран Старший, — продолжал вождь. — По другую сторону гор живёт народ Эльрана Младшего, моего брата. А за его землями лежат пастбища народа Митры Молчаливого. Моя жена — сестра Митры. Мы с ним братья по родству.
— Беда случилась на землях Митры?
— Да. Вот уже почти год, как туда пришли земляне. Они стали копать глубокие ямы и доставать оттуда какой-то нужный им камень. Митра не возражал, потому что они по-честному договорились с ним. Но потом все изменилось. Земляне стали вести себя дерзко и угрожающе. А недавно заговорило их оружие, которое выплевывает огонь. Они убили троих из племени Митры.
У Сэма перехватило дыхание.
— А что сделал Митра? — спросил он.
— Он забрал жизнь у троих землян. Терпением и ловкостью его воины загнали землян в ловушку. Землянам не помогло их огненное оружие. В них вонзилось столько копий, сколько бывает ветвей на дереве. Ещё не успев упасть, земляне потеряли свой дух. Ночью Митра послал воинов с копьями и веревками, чтобы сорвать проволоку над крышей дома землян. Без проволоки земляне не смогут говорить по воздуху и позвать себе на помощь летающую лодку.
— Тебе известно, что было дальше? — спросил Сэм.
— Земляне заперлись в своем доме. Воины Митры окружили дом со всех сторон. Митра ждёт нашего решения. Он не хочет войны и пока готов погасить зло добром. Но каждый день уменьшает эту возможность.
— Плохо дело, — сказал Сэм.
— Когда земляне только прилетели к нам из тумана, тоже была смерть. Но Вакстр Долгоживущий и землянин, которого мы назвали Долговязым, сошлись в мудрости и заключили мир. Я считаю, что ты, Сухопарый, и Митра можете сделать то же самое, пока ещё не поздно. А если не сумеете — мы все поступим как Митра. У землян есть оружие, выплевывающее огонь, но нас не испугаешь. Когда поток течет среди густых трав, его не слышно. Так и мы.
— Я обязательно пойду к Митре, — пообещал Сэм. — Я тотчас же отправлюсь к нему.
Не прошло и часа, как Сэм снова был в пути. Чтобы добраться до места трагедии, ему понадобилось три дня. Один день занял переход через горы и спуск в долину, где жило племя Эльрана Младшего, и ещё два дня ушло на дорогу до земель Митры. Всего — шесть дней. Шесть дней туда и столько же на обратный путь. Если Сэм хоть где-то задержится, он опоздает к отлету корабля. Материалы на себе не потащишь, а вездеход ждать не станет. Запаса времени почти не оставалось.
Сэм хмурился, вспоминая строчки сожженного письма. «Положение туземного населения входит в компетенцию соответствующего департамента». Да нет здесь никакого департамента! На Венере нет даже консула! Единственный космопорт — и тот пока не достроен. Земные поселки можно пересчитать по пальцам. Переселенцы сюда не торопятся: ждут, когда жизнь станет более цивилизованной. А этих умников, просиживающих штаны на Земле, не мешало бы свозить сюда. Пусть глотнут жизни в венерианских джунглях. Может, тогда начнут по-иному смотреть на многие вещи. «Последнее предупреждение… будем вынуждены вас уволить». Кем они его считают? Роботом, запрограммированным лишь на сбор растений?
Туземцы, идущие впереди, должно быть, уловили настроение Сэма и прибавили шагу. Ни день, тусклый и серый поземным меркам, ни ночь не являлись для зеленокожих помехой к путешествию. Они прекрасно видели в любое время суток.
Чем выше в горы, тем ниже становилась пелена тумана. Перевалив вершину, вниз спускались почти ощупью. Облачность и туманы были сущим проклятием Венеры; если бы не радары, посадка космических кораблей была бы неимоверно опасным делом. Туман постоянно держал путников под колпаком. Лучи невидимого солнца силились пробиться сквозь его пелену, но доходили настолько тусклыми и жалкими, что окружающие предметы даже не отбрасывали тени.
Под вечер второго дня путники добрались до границы дождевого леса, составлявшего часть земель Эльрана Младшего. Их ждал сытный ужин: какая-то индюшка оказалась слишком беспечной и не затаилась в сумерках. Один из зеленокожих метнул копье, оборвав птичью жизнь. Венерианские индюшки не имели перьев, а их кожа напоминала змеиную. Однако жареное мясо по вкусу ничем не отличалось от земной индюшатины.
До деревни Митры они добрались на два часа раньше ожидаемого срока. Селение тоже было каменным, но несколько меньше, чем у Эльрана Старшего. Оно располагалось на невысоком холме, со всех сторон окруженном девственным лесом. Правда, в радиусе трех миль от селения лес был вырублен, а земли — тщательно возделаны.
Митра вначале переговорил с провожатыми, затем позвал Сэма. Этот вождь тоже был средних лет, но ниже и коренастее Эльрана Старшего. Глаза у Митры были светло-янтарного цвета.
— Я — Голос моего народа, — официальным тоном произнёс Митра.
Сэм промолчал, зная, что ответ в таких случаях не требовался, однако разыграл обычную сцену, показав хозяину своё удивление и восхищение. Вождь сразу же перешёл к делу. Либо он, в отличие от своего брата по родству, не любил церемоний, либо его тревожило создавшееся положение.
— Я наравне со всеми знаю о тебе. Рад принять тебя, но не знаю, сможешь ли ты мне помочь.
— Что произошло? — спросил Сэм.
— Когда в деревьях начали подниматься жизненные соки, у нас появился землянин и пробыл здесь, пока деревья не стали погружаться в спячку. Он не знал нашего языка и объяснялся жестами и рисунками. Мы приютили его и дали пищу, поскольку он был один и совсем худой. Много дней он бродил по горам, спускался в расселины и даже в пропасти. Однажды он пришел ко мне очень довольный: землянин нашёл то, что давно искал. Оказалось, это всего лишь металл
— Это для вас нет, — деликатно возразил Сэм. — Если добавить этот металл к другому металлу, из которого мы делаем летающие лодки, он становится необычайно прочным.
— Я заключил с ним договор, — продолжал вождь. — Я позволил землянину выкапывать металл и определил границу: стократ его роста во все стороны от места находки. Землянин ушёл. Его долго не было. Мы решили, что он не вернется. Но он вернулся и привел с собой пятерых землян. Мой народ помог им построить каменный дом. Над домом земляне натянули проволочную паутину — ту, что позволяет говорить далеко. По этой паутине они вызвали летающую лодку. На ней прилетело ещё двадцать землян. Они привезли с собой много разных орудий. Лодка улетела, а земляне с помощью своих орудий стали выкапывать и плавить металл рилла. Так они работали почти год, пока металла больше не осталось.
Вождь замолчал и прикрыл глаза. Сэм ждал продолжения рассказа.
— Потом земляне пришли ко мне и, как могли, объяснили, что под этим холмом есть ещё очень много металла рилла. Я сказал, что на холме стоит мое поселение и рыть здесь нельзя. Они настаивали и требовали, чтобы я заключил с ними новый договор. Я отказался. Они разгневались и угрожали выбить из меня дух. Один из моих воинов поднял духовое ружье, а они наставили на него свои палки, плюющиеся огнем. Земляне убили моего воина. Ночью мы похоронили его. Земляне побежали к своему дому. Множество моих молодых воинов бросились за ними в погоню. Земляне убили ещё двоих. Но на следующую ночь мы заманили в ловушку троих землян и успокоили духов наших убитых. Мы также порвали проволочную паутину над крышей дома землян и окружили их со всех сторон нашими воинами. С тех пор они не осмеливаются выбраться наружу, а мы не решаемся захватить их дом.
— Можно мне поговорить с этими землянами? — спросил Сэм.
— Тебя отведут к ним, как только скажешь, — без колебаний ответил вождь.
— Я пойду к ним попозже. Сначала я хочу обойти деревню, холм и осмотреть место, откуда они выкапывали металл рилла.
Дом, ставший осажденной крепостью, находился на другом невысоком холме, примерно в полутора милях от селения Митры. В неясном свете венерианского утра он выглядел мрачным и угрожающим.
Дом и в самом деле был окружен плотным кольцом зеленокожих, прятавшихся в лесных зарослях. У некоторых из них были особые духовые ружья с шестью загубниками. Чтобы выстрелить из такого ружья, требовались одновременные усилия шестерых воинов. Зато выпущенные из него тяжелые стрелы летели более чем на двести ярдов. Помимо этих ружей Сэм заметил у воинов ладно сработанные арбалеты с массивными металлическими пружинами и нехитрым заводным механизмом. Такого оружия Сэм ещё не видел. Не увидел он у осаждающих и катапульт, но слышал, что венерианцы умеют ловко метать зажигательные снаряды. Все воинство Митры расположилось у кромки леса, приготовившись ждать столько, сколько понадобится. Сэму вспомнилась старая охотничья поговорка: «Умей ждать в кустах у водопоя, и жажда выгонит дрожащую косулю прямо на тебя».
Сэм шёл к осажденному дому, держа руки в карманах. Вид у него был самоуверенно-безразличный. Он рассчитывал, что такая манера удержит землян от поспешного нажатия курка. Правда, в скудном утреннем свете земные глаза вряд ли сумеют издали отличить друга от врага. Единственное отличие — голос, но вначале нужно подойти поближе, чтобы его услышали. Сэм ещё раз позавидовал зрению венерианцев. Люди на Земле даже не задумываются, сколько опасных мелочей подстерегает их в неизведанном мире другой планеты. Например, недостаток света. Неизвестно почему, но опаснее всего оказываются именно мелочи. Например, пуля в живот. Тоже мелочь. От этой мысли у Сэма заныло в животе.
Правда, обошлось без выстрелов. В пятидесяти ярдах от дома Сэм увидел щит с грубо намалеванной надписью:
КОРПОРАЦИЯ «ТЕРРАЛОИД»
Сэм нахмурился. «Терралоид» был большой и могущественной корпорацией и ворочал делами отнюдь не из любви к искусству. Правда, корпорация не пользовалась дурной славой и ещё ни разу не была уличена в мошенничестве, и тем не менее эти энергичные, предприимчивые дельцы очень не любили выжидать и строить далеко идущие планы. В мире бизнеса их называли спринтерами, всегда стремившимися оказаться у лакомого кусочка быстрее и раньше других. Сэм знал, что на других планетах у «Терралоида» часто возникали трения с местными консулами и с законом.
Дверь осажденного дома отворилась. На пороге появился рослый грузный человек и прорычал:
— Эй, как тебя занесло сюда? Разве ты не знаешь, что вокруг полно зеленюшников?
— Как раз поэтому я пришел, чтобы поговорить с вами. Меня послал Митра.
— Надо же, голубок мира к нам залетел, — язвительно бросил другой землянин.
Он провел Сэма во внутреннее помещение, в котором находилось не менее дюжины землян. Кто-то из них чистил и проверял оружие, остальные сосредоточенно мастерили новую антенну.
— Парни, к нам парламентер от зеленюшников.
Люди вскинули головы и без всякого интереса посмотрели на Сэма. Грузный человек опустился на стул, заскрипевший под тяжестью его тела, и пробасил:
— Меня зовут Клем Мейсон. Я — управляющий здешнего отделения корпорации. А кто ты? Почему он послал сюда именно тебя и кто вообще наделил тебя властью вести переговоры? Ещё желательно знать, почему ты так радеешь за этих поганых зеленюшников?
— Я — Сэм Глисон, всего-навсего полевой коллектор, работающий по контракту с Национальным Ботаническим институтом. Думаю, мой контракт долго не протянет, — спокойно ответил Сэм. — У меня столько власти, сколько дает эта скромная должность, — то есть никакой. Причина, почему Митра послал меня к вам, тоже очень проста. Я говорю на их языке и успел в какой-то степени изучить их психологию.
Немного подумав, Сэм добавил:
— Ещё одна вероятная причина моего появления здесь — болезнь миссионера отца Руни. Я пришел вместо него.
— Отец Руни? — пробурчал Клем Мейсон, — Не слыхал о таком. Мы не нуждаемся в проповедниках и не хотим, чтобы они совали нос в наши дела. Знаем мы всех этих гуманистов. Потолкаются на Венере недельку-другую, потом возвращаются на Землю и начинают красочно расписывать, какие мы грубые и жестокие по отношению к местному населению. Их вопль тут же подхватывают другие кабинетные гуманисты, и вот уже публика рвет на себе волосы и требует, чтобы мы расшаркивались с каждым вонючим аборигеном и говорили ему: «Да, сэр… нет, сэр… благодарим вас, сэр». Мы никого не просим лезть к нам с советами.
Он выразительно кивнул в сторону свежесмазанного оружия.
— Мы в состоянии сами разобраться.
Сэм широко улыбнулся и сказал:
— Похоже, нам с вами и вправду надо разобраться в случившемся, пока отец Руни не сунул сюда свой нос. Как вы считаете?
Мейсон задумался над его словами.
— Валяй. Может, хоть от тебя мы услышим что-то дельное.
— Я слышал рассказ Митры о случившемся, — сообщил Сэм, — Теперь мне хотелось бы услышать ваш. Тогда станет ясно, как нам вылезти из этого тупика.
— Тут особо нечего рассказывать. Все проще простого. У нас с Митрой был договор на разработку одного участка. Мы выбрали оттуда весь металл. Этим дело бы и кончилось, но мы установили, что копали на ответвлении от материнской жилы. Мы провели дальнейшие изыскания и обнаружили саму жилу прямехонько под тем холмом, на котором стоит деревня Митры, Там тонны металла рилла, и они позарез нам нужны. Думаю, мы подпортили дело, поскольку никто из нас не знает венерианского языка. Что делать? Нарисовали кучу картинок, все руки себе вывернули, пытаясь объяснить Митре, что нашли у него под погребом настоящую пещеру Аладдина. Мы просили его заключить новый договор. Мы предлагали ему великолепные условия, хотели все устроить так, чтобы обе стороны были довольны. Но чем больше мы лезли из кожи вон, тем сильнее он упирался.
— Пожалуйста, продолжайте, — попросил его Сэм.
— Наконец я уже начал сходить с катушек от его упрямства и крикнул ему в лицо, что он — зеленокожий придурок. Опасаться мне было нечего, Митра все равно не понимает английского. А потом пошла одна дурь за другой.
— Это как?
— Какой-то сопляк, стоявший рядом с Митрой, вскинул своё духовое ружье. Может, ему не понравился тон моего голоса. Может, он ничего и не затевал, а поднял свою дудку просто так. Но наш Фаргер занервничал и, не особо раздумывая, уложил этого щенка на месте. Потом нам пришлось спешно улепетывать сюда. Ночью рассерженные зеленюшники обложили нас со всех сторон. Пришлось их немного отогнать. Мы стреляли не целясь. Возможно, ухлопали ещё кого-то.
— Вы убили двоих, — сказал Сэм.
Мейсон презрительно поморщился.
— Они тоже не овечки. Уж не знаю, как они выследили Фаргера, но когда стемнело, вместе с ним зеленюшники убили Микина и Уилса. Все было кончено в считанные секунды, мы и ахнуть не успели! Потом забросали нам крышу копьями, а к копьям у них были привязаны веревки. Сорвали нам внешнюю антенну. Мы были вынуждены запереться в доме. У нас есть второй передатчик, портативный. Мы попробовали вызвать базу, но где там! До базы далеко, а тут ещё горы мешают. Но ничего, скоро мы натянем новую антенну, и тогда пусть эти вонючие зеленюшники молятся своим богам. Только боги им не помогут. Мы вызовем корабль, и от резиденции Митры останутся пепел да кости!
— Беда порождает беду, — возразил ему Сэм. — Боюсь, вы недооцениваете серьезности случившегося. Вам кажется, что произошла всего-навсего мелкая стычка с местным племенем. Увы, положение намного сложнее. Я не собираюсь вас пугать. Я много общаюсь с венерианцами и сумел узнать о весьма странных особенностях их психологии. Хотя они живут племенами, у них нет племенных различий, а потому нет племенной обособленности и местного патриотизма. Венерианцы обладают, я бы сказал, обшепланетным сознанием. У них один цвет кожи, один язык. Есть что-то ещё, заставляющее их чувствовать себя частями единого целого, но до сих пор я так и не понял, что именно. Moгy лишь сказать: принцип «разделяй и властвуй» на Венере не действует. Здесь горе одного сразу становится общим горем.
— Давай-ка без лекций о туземной психологии, — криво усмехнувшись, перебил его Мейсон. — Говори, что имеешь сказать, и надо что-то решать. Мы и так теряем время, а за простой нам не платят.
— Я не намерен читать вам лекции, Мейсон. Я пытаюсь вам объяснить ошибочность ваших представлений. Не тешьте себя иллюзиями, будто остальным племенам нет дела до вашей вражды с Митрой. Даже Эльран Старший, который живёт в трех днях пути отсюда, по другую сторону горы, знает о происходящем и готов повторить действия Митры. Поймите: альтернативой добрососедским отношениям с зеленокожими может быть только война между землянами и венерианцами. Да, оружие землян неизмеримо превосходит копья и духовые ружья, однако нас здесь только две тысячи, а венерианцев — многие миллионы. Нам придётся иметь дело с каждым из них среди необозримых джунглей — величайших во всей Солнечной системе. Понимаете, Мейсон, все наши боевые корабли, оснащенные современнейшими деструкторами, окажутся бессильными. Мы будем палить из пушек по воробьям. Что толку в нашей силе, если ее невозможно применить? — немного подумав, добавил он.
— К счастью, не все рассуждают так, как ты, — возразил Мейсон. — Ты засиделся на собственной заднице, разглядывая здешние травки-цветочки, и решил, что Земля забыла о своих посланцах.
— Как же, раз в восемь месяцев, на целых три недели Земля вспоминает о нашем существовании, — с грустной улыбкой ответил Сэм. — Мы хотим почти голыми руками заграбастать целую планету. У нас пока что нет ни орбитальных кораблей, ни орбитальных станций. Мы не знаем, что происходит на другом краю Венеры. Мы ещё не успели достроить первый и единственный космопорт. Земля так заботится о своих посланцах, что у нас с отцом Руни нет даже простеньких передатчиков. Конечно, где-то лет через пятьдесят положение изменится, если только мы сами все не испортим. Знаю, такие мысли больно задевают наше самолюбие. Но правда есть правда: Земле не удастся завоевать венерианцев силой.
— Ты со своим… — попытался перебить его Мейсон, но Сэм сердито махнул рукой:
— Позвольте мне договорить. Вам нужен металл рилла. Ради него вы здесь и оказались. Так вот: договориться с Митрой и уговорить его допустить вас к жиле будет стоить намного дешевле, чем воевать с ним. Если вы — акционер «Терралоида», вы это поймете без лишних объяснений. Если же у вас нет их акций, тогда зачем вообще вы вляпались в эту историю?
— Клем, а здесь он прав на все сто, — произнёс один из слушавших, — Я приехал сюда как следует повкалывать и вернуться домой живым и с жирным наваром. Ты говорил, что все будет чисто-гладко. А теперь что, нам надо воевать с зелеными индейцами? Мы так не договаривались!
К нему присоединилось ещё несколько человек.
— Не галдите, парни, мы ещё не кончили, — Мейсон зацепился большими пальцами за проймы жилетки и откинулся на спинку стула. — Допустим, мы согласимся договориться с Митрой, но как?
— Вы можете добывать свой металл, не разрушая деревню?
— Чего проще. Жила залегает глубоко. Мы можем пробить штольни прямо от подножия холма. Уж это мы умеем!
— Вы пытались объяснить это Митре?
— Ты ещё спрашиваешь! А чем же мы занимались? — рассердился и повысил голос Мейсон. — Но как ему втолкуешь, если никто из нас не мурлыкает по-ихнему? Он видел, как мы все разворотили на первом участке, и подумал, что такую же чехарду мы устроим и на его холме.
— Значит, Митра испугался за судьбу деревни?
Мейсон с большой неохотой кивнул.
— Похоже, что так. Мы ему уйму картинок нарисовали. И так и эдак пробовали показать. Все как коту под хвост.
— Значит, я могу передать Митре, что от вашей работы не пострадает ни один дом в деревне, а когда вы закончите, у них появится удобное подземное хранилище?
— А это мысль! — обрадовался Мейсон, ставший вдруг очень сговорчивым. — Мы даже выровняем им стены и поставим дополнительные крепления, чтобы своды не осыпались.
— Замечательно. Тогда я сейчас же пойду к Митре и все ему объясню. Думаю, его удовлетворит такое предложение. Я даже уверен, что он согласится.
— Будем надеяться. — Мейсон шумно встал — Но осталась ещё одна закавыка.
— Какая?
— Не забывай, зеленюшники ухлопали троих моих людей. Что Митра думает по этому поводу?
Сэм тоже встал, готовясь уйти. Теперь, когда его миссия была почти выполнена, он почувствовал невероятную усталость. Устали не только его ноги; устала каждая клеточка его тела. За минувшие шесть дней он спал урывками и шёл, шёл, шёл. Вскоре все повторится с той лишь разницей, что он пойдет в обратном направлении. А потом придётся вертеться как белка в колесе, чтобы поспеть до отлета корабля. Собачья жизнь, по-иному не скажешь.
— Митра пришлет вам виновных, и вы сможете наказать их, как сочтете нужным.
— Черта с два он их пришлет, — скривился Мейсон. — Спятил он, что ли?
— Пришлет, но при одном условии.
— Что ещё за условие?
— Вы отправите ему тех, кто убил его воинов, и предоставите ему право их покарать.
— Годится, если Митре нужны мертвецы.
— Те, кто убивал ваших людей, тоже мертвы, — сказал Сэм.
Митра принял предложение и снял осаду. Из прилегающего к дому землян леса исчезли живые тени, унеся арбалеты и катапульты. От внимания Сэма не ускользнуло, что Митра не послал ни одного гонца с известием о заключении мира. Перед уходом из деревни Сэм сказал Мейсону:
— Как видите, ни у одной из сторон не было злого умысла. Взаимное непонимание — ют единственная причина случившегося. Не мне кого-либо судить или винить. Я лишь рискну вам посоветовать: пусть кто-нибудь из ваших рабочих займется изучением венерианского языка. Выделите ему время для занятий. Честное слово, оно окупится. Если мы говорим на одном языке и зачастую не можем договориться, как же можно рассчитывать на успех, объясняясь с инопланетной расой жестами?
— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Мейсон. — А вам большое спасибо за все.
Он вдруг нахмурился и добавил:
— Если вдруг встретите того отца Руни, уговорите его забрести сюда. Обещаете?
— Непременно, — ответил улыбающийся Сэм.
Он поправил свой мешок и двинулся в обратный путь.
Проводником Сэма был тот же туземец, который привел его к Митре, однако число телохранителей возросло с трех до двенадцати. Голос оказал ему большую честь, добавив в эскорт своих воинов. Правила хорошего тона требовали, чтобы Сэм следовал за проводником и по-прежнему делал вид, что не замечает остальных.
Двенадцать оберегающих теней сопровождали его до самой хижины. Они окружили жилище Сэма невидимым кольцом и ещё некоторое время оберегали его покой. Потом они растворились в душном сумраке леса. Словно призраки, они двигались за ним все дни пути и теперь, словно призраки, исчезли.
Сэм был рад возвращению. Он с удовольствием глядел из окна на знакомую поляну, слушал знакомую капель, стучавшую по крыше. Он предвкушал, как сейчас растянется на койке, немного почитает и наконец-то выспится.
Едва проснувшись утром, Сэм сразу же вспомнил, что ему предстоит уйма дел. Из владений Митры он принес экземпляр нового растения, внешне похожего на вереск, но имеющего запах и вкус мяты. Трава стойко вынесла путешествие и не завяла. Сэм зарисовал растение, потом сфотографировал его и отправил сушиться в печь. Достав коробочку для образца, он вывел на этикетке: «Erica mithrii». Своей очереди дожидались четыре новых корня, которые нужно было надлежащим образом подготовить и добавить к ожидавшим отправки образцам. После этого Сэм уселся писать отчёт. Отчёт был готов едва наполовину, когда невдалеке послышались металлический грохот и басовое пение дизельного мотора. Сэм выбежал наружу и увидел ползущий по поляне вездеход с базы. Внутри сидело четверо. Вездеход пришел на два дня раньше, а у Сэма далеко не все ещё было готово к отправке. Стоя на крыльце, он со смешанным чувством следил за приближавшейся машиной.
Окутав траву последним синеватым облаком густого дыма, вездеход замер почти у самой двери хижины. Пассажиры выпрыгнули наружу. За гусеницами тянулись две широкие колеи, скрываясь среди деревьев.
Все четверо были Сэму не знакомы. Один из приехавших молча подал ему связку почты и направился в хижину, остальные двинулись следом. Сэм вошёл последним, теребя в руках пакет и ощущая нарастающее внутри раздражение.
Тот, кто вручил ему почту, уже сидел на краешке койки. Это был довольно грузный мужчина с толстой шеей, румяным лицом и какой-то едва уловимой насмешливой улыбкой, игравшей на его мясистых губах.
— Брат Глисон, вы уволены, — без обиняков произнёс грузный незнакомец.
Сэм швырнул нераскрытый пакет на койку и осторожно присел на ящик с образцами.
— Я знал, что рано или поздно это случится.
— И я тоже, — с энтузиазмом сообщил толстяк. — Вы бы знали, сколько месяцев мне пришлось добиваться, чтобы вас вытурили из Ботанического института.
— Неужели? — спросил Сэм и прищурился, разглядывая вестника своего увольнения, — Чем же я помешал лично вам?
— Вы заставили меня понять, как мало я знаю и сколько всего мне ещё предстоит изучить.
Незнакомец указал пальцем на своего спутника — взволнованного молодого человека в очках.
— Ему тоже предстоит многому научиться. Разрешите представить: Джад Хенкок, ваш преемник. Ему малость не по себе, как будто это он вас сковырнул.
— Не надо беспокоиться, — равнодушно ответил Сэм. — Я не буду мозолить вам глаза. Только объясню, что к чему, после чего соберу вещи и отправлюсь на Землю.
— Нет, на Землю вы не полетите! — объявил толстяк и уперся руками в свои круглые колени. — Земля решила, что пришло время назначить Консула Венеры и навести кое-какой порядок в здешних делах. Это благородное дело взвалили на меня, и хоть плечи у меня не хилые, я чувствую: ноша будет тяжелой. В моем новом положении мне крайне необходим толковый советник по вопросам взаимоотношений с туземцами. И вы, Глисон, — самый подходящий для этого человек.
— Что заставляет вас так думать? — поспешно спросил Сэм.
— Ваши отчёты. Я внимательно прочел каждый из них.
— Но кто вы?
— Уолт Кайзер, — ответил толстяк.
Сэм ошеломленно замотал головой.
— И вы нуждаетесь в моих советах?
— Предельно нуждаюсь! От кого ещё, черт побери, я могу получить дельный совет, как не от знающего человека? Кто лучше вас понимает венерианцев?
Кайзер перестал улыбаться и посмотрел на Сэма. Взгляд его был цепким и пристальным.
— Например, кто лучше вас объяснит мне, что такое «непроизвольное установление ментальной связи» между венерианцами?
— Я сам едва это понимаю, — ответил Сэм.
Он взъерошил волосы, пощипал бородку и попытался справиться с охватившим его замешательством.
— Вот то немногое, что мне удалось узнать. Пока туземцев ничто не тревожит, они по уровню индивидуальности ничем не отличаются от нас. Но стоит появиться каким-то серьезным трудностям или опасностям, как разум каждого из них превращается в частичку коллективного разума. Едва только один зеленокожий попал в беду, как об этом мгновенно узнаёт весь мир зеленокожих. Они обсуждают и анализируют случившееся, дают пострадавшему советы, а если надо — приходят на помощь.
— Так это же телепатия.
— Не совсем. Ментальная связь между зеленокожими устанавливается вне зависимости от их желания. Это происходит непроизвольно и только тогда, когда кто-то оказывается в беде или испытывает сильное затруднение умственного характера. Ни на Земле, ни на Марсе вы ничего подобного не встретите.
Сэм впервые делился тем, что его занимало и волновало. Его голос звучал все увереннее.
— Поэтому, мистер Кайзер, в своих отношениях с туземцами мы должны быть предельно осторожными. Понимаете, здесь стоит ненароком обидеть сопливого туземного мальчишку, как об этом будут знать все зеленокожие. Венера — неподходящее место для поспешных решений и скоропалительных действий. Единственный способ убедить туземцев в своих добрых намерениях — это проявлять добрые намерения всегда и во всем. Суровая необходимость диктует нам такие нормы поведения.
— И что же нам угрожает в противном случае?
— Зеленокожие способны быть жесткими и безжалостными. И тогда нам будет не просто трудно — нам будет невыносимо трудно с ними. Пройдет ещё очень много времени, прежде чем мы по-настоящему познаем все их особенности.
Сэм замолчал и, казалось бы, совсем забыл, что он в хижине не один.
— Иногда я совершенно теряюсь и не могу решить: являются ли зеленокожие подлинно индивидуальными существами в нашем понимании этого слова, или же они — всего лишь части какой-то огромной, непостижимой зеленокожей сущности, объемлющей собой всю планету. Бывает, они странным образом предстают в двух этих качествах одновременно. Временами они кажутся мне не расой, а неким гигантским зверем, кем-то вроде… миролюбивого тигра. Он вежлив и уступчив, и для нас лучше, чтобы он всегда оставался таким.
— Вот видите! — воскликнул Уолтер Кайзер.
— Я вас не понимаю.
Кайзер повернулся к троим приехавшим и с притворной беспомощностью развел руками.
— Слышали? Он не понимает! Знайте же, Сэм Глисон: человек, способный подружиться с миролюбивым тигром, — и есть нужный мне человек. Кстати, как по-вашему, что является первейшей необходимостью в установлении более широких и прочных контактов с зёленокожими?
— Изучение их языка, — горячо и убежденно ответил Сэм. Он встал. — Это единственный способ, который помог мне узнать туземцев.
— Единственный способ? — переспросил Кайзер, удивлённо вскинув брови.
— Несомненно!
Не обращая внимания на людную компанию, Сэм беспокойно мерил шагами хижину. За какую-то неделю столько всего произошло, что даже его спокойный, уравновешенный разум был немного взбаламучен. Что можно сделать для лучшего взаимопонимания между землянами и венерианцами? Не переоценил ли Кайзер его дружественные отношения с туземцами? Разве это особая заслуга — научиться говорить на языке тех, кто тебя окружает? Тут не надо быть семи пядей во лбу, нужно лишь немного постараться.
Продолжая раздумывать, Сэм глянул за окно. На поляне стоял зеленокожий и терпеливо ждал, когда на него обратят внимание.
— Прошу прощения.
Сэм открыл дверь и вышел.
Туземец стоял, опираясь на своё духовое ружье. Его большие желтые глаза были печальными и задумчивыми.
— Седой Сказитель, — коротко произнёс зеленокожий.
— Что с ним? Заболел?
Туземец кивнул.
— Я знаю: он не велит звать тебя. Но ему трудно биться с недугом одному. Седой Сказитель уверял нас, говорил, что ему хватает и нашей заботы. Жаль, что твой народ не умеет чувствовать, когда кому-то из вас плохо.
— Я сейчас.
Сэм вбежал в хижину, схватил сумку и перекинул ее через плечо.
— Отец Руни заболел, — сказал он своим внезапным гостям. — Он живёт в шестидесяти милях отсюда. К сожалению, на вездеходе туда не добраться. Машине не одолеть овраг и не пройти по веревочному мосту. Только пешком. Ну, я пошёл.
Четверо землян, сгрудившись у открытой двери, наблюдали, как фигура Сэма быстро пропала за деревьями. Негромко прошелестели ветки, листья отозвались коротким дождем, и стало тихо. И вдруг из-за деревьев вынырнула дюжина юрких фигур с духовыми ружьями и устремилась вслед за Сэмом по невидимой тропе.
— Нет, вы только посмотрите на них! — выдохнул Хенкок, хватая Кайзера за руку.
— Его телохранители, — прошептал Кайзер и пожал широкими плечами. — Лучшего эскорта я бы и не желал. Шестьдесят миль — и хоть бы что!
Кайзер о чем-то задумался. Хенкок по-прежнему стоял рядом, не решаясь нарушить молчание.
— В одном из его отчетов была фраза, вызвавшая во мне целую лавину мыслей. Знаете, что он написал? «Они добры ко мне».
Хенкок пробормотал что-то невразумительное, но почувствовал себя увереннее.
— Глисон пока ещё не принял вашего предложения, — напомнил Кайзеру водитель вездехода.
— Примет, обязательно примет, — убежденно ответил Кайзер. — Не такой у него характер, чтобы отказаться.
Тримбл опустил дрожащую ложку, мигая водянистыми виноватыми глазами.
— Ну, Марта, Марта! Не надо так.
Положив мясистую руку на свой конец столика, за которым они завтракали, Марта, багровая и осипшая от злости, говорила медленно и ядовито:
— Пятнадцать лет я наставляла тебя, учила уму-разуму. Семьсот восемьдесят недель — по семь дней каждая — я старалась исполнить свой долг жены и сделать мужчину из тебя, тряпки, — Она хлопнула широкой мозолистой ладонью по столу так, что молоко в молочнике заплясало. — И чего я добилась?
— Марта, ну будет же!
— Ровнехонько ничего! — кричала она, — Ты все такой же: ползучий, плюгавый, бесхребетный, трусливый заяц и слизняк!
— Нет, я всё-таки не такой, — слабо запротестовал Тримбл.
— Докажи! — загремела она. — Докажи это! Пойди и сделай то, на что у тебя все пятнадцать лет не хватало духу! Пойди и скажи этому своему директору, что тебе полагается прибавка.
— Сказать ему? — Тримбл в ужасе заморгал. — Ты имеешь в виду — попросить его?
— Нет, сказать! — В ее голосе прозвучал жгучий сарказм. Она по-прежнему кричала.
— Он меня уволит.
— Так я и знала! — И ладонь снова хлопнула об стол. Молоко выпрыгнуло из молочника и расплескалось по столу. — Пусть увольняет. Тем лучше. Скажи ему, что ты этого пятнадцать лет ждал, и пни его в брюхо. Найдешь другое место.
— А вдруг нет? — спросил он чуть ли не со слезами.
— Ну, мест повсюду полно! Десятки! — Марта встала, и при виде ее могучей фигуры он ощутил обычный боязливый трепет, хотя, казалось бы, за пятнадцать лет мог привыкнуть к ее внушительным пропорциям. — Но, к несчастью, они для мужчин!
Тримбл поежился и взял шляпу.
— Ну, я посмотрю, — пробормотал он.
— Ты посмотришь! Ты уже год назад собирался посмотреть. И два года назад…
Он вышел, но ее голос продолжал преследовать его и на улице.
— …и три года назад, и четыре… Тьфу!
Он увидел своё отражение в витрине: низенький человечек с брюшком, робко горбящийся. Пожалуй, все они правы: сморчок — и ничего больше.
Подошел автобус. Тримбл занес ногу на ступеньку, но его тут же втолкнул внутрь подошедший сзади мускулистый детина, а когда он робко протянул шоферу бумажку, детина оттолкнул его, чтобы пройти к свободному сиденью.
Тяжелый жесткий локоть нанёс ему чувствительный удар по ребрам, но Тримбл смолчал. Он уже давно свыкся с такими толчками.
Шофер презрительно ссыпал мелочь ему на ладонь, насупился и включил скорость. Тримбл бросил пятицентовик в кассу и побрел по проходу. У окна было свободное место, отгороженное плотной тушей сизощекого толстяка. Толстяк смерил Тримбла пренебрежительным взглядом и не подумал подвинуться.
Привстав на цыпочки, Тримбл вдел пухлые пальцы в ременную петлю и повис на ней, так ничего и не сказав.
Через десять остановок он слез, перешёл улицу, привычно описав крутую петлю, чтобы пройти подальше от крупа полицейского коня, затрусил по тротуару и благополучно добрался до конторы.
Уотсон уже сидел за своим столом и на «доброе утро» Тримбла проворчал «хрр». Это повторялось каждый божий день — «доброе утро» и «хрр».
Потом начали подходить остальные. Кто-то буркнул Тримблу в ответ на его «здравствуйте» что-то вроде «приветик», прочие же хмыкали, фыркали или ехидно усмехались.
В десять прибыл директор. Он никогда не приезжал и не являлся, а только прибывал. И на этот раз тоже. Директор прошествовал к себе в кабинет, точно там ему предстояло заложить первый камень памятника, окрестить линейный корабль или совершить ещё какой-нибудь высокоторжественный ритуал. Никто не смел с ним здороваться. Все старались придать себе чрезвычайно почтительный и одновременно чрезвычайно занятый вид. Но Тримбл, как ни тщился, выглядел только ухмыляющимся бездельником.
Подождав около часа, чтобы директор успел справиться с утренней почтой, Тримбл судорожно сглотнул, постучался и вошёл.
— Прошу прощения, сэр…
— Э? — Бычья голова вскинулась, свирепые глазки парализовали просителя. — Что вам ещё надо?
— Ничего, сэр, ничего, — робко заверил Тримбл, похолодев. — Какой-то пустяк, и я уже забыл…
— Ну так убирайтесь вон!
Тримбл убрался. В двенадцать он попробовал пробудить в себе стальную решимость, но стали явно не хватило, и он со вздохом вновь опустился на стул.
Без десяти час он рискнул сделать ещё одну попытку: встал перед директорской дверью, поднес к филенке согнутый указательный палец — и передумал. Лучше попробовать после обеденного перерыва. На сытый желудок он станет смелее.
По дороге в кафетерий ему предстояло пройти мимо бара. Он проходил мимо этого бара тысячи раз, но внутри не бывал никогда. Однако теперь ему пришло в голову, что глоток виски мог бы его подбодрить. Он настороженно огляделся. Если Марта увидит его на пороге этого злачного места, ему придётся плохо. Однако Марты в окрестностях не наблюдалось, и, дивясь собственной храбрости, Тримбл вошёл в бар.
Клиенты, или завсегдатаи, или как они там называются, проводили его откровенно подозрительными взглядами. Вдоль длинной стойки их сидело шестеро, и все шестеро, несомненно, сразу распознали в нем любителя минеральной воды. Он хотел ретироваться, но было уже поздно.
— Что угодно? — спросил бармен.
— Выпить.
Чей-то хриплый смешок подсказал Тримблу, что его ответ был излишне общим. Требовалось назвать конкретный напиток. Но, кроме пива, он ничего вспомнить не сумел. А пиво ему ничем помочь не могло.
— А что лучше? — находчиво спросил он.
— Смотря для чего.
— Это как же?
— Ну, с радости вы пьете, с горя или просто так.
— С горя! — пылко объявил Тримбл. — Только с горя!
— Один момент. — И, взмахнув салфеткой, бармен отвернулся. Несколько секунд он жонглировал бутылками, а потом поставил перед Тримблом бокал с мутноватой желтой жидкостью. — С вас сорок центов.
Тримбл заплатил и завороженно уставился на бокал. Бокал манил его. И пугал. Он чаровал и внушал ужас, как вставшая на хвост кобра. Тримбл все ещё смотрел на желтую жидкость, когда пять минут спустя его сосед, широкоплечий верзила, небрежно протянул волосатую лапу, взял бокал и одним махом осушил его. Только Тримбл мог стать жертвой подобного нарушения кабацкой этики.
— Всегда рад услужить другу, — сладким голосом сказал верзила, а глаза его добавили: «Только пикни у меня!»
Не возразив, не запротестовав, Тримбл понуро вышел из бара. Презрительный взгляд бармена жег ему спину. Хриплый хохот завсегдатаев огнем опалял его затылок и уши.
Благополучно выбравшись на улицу, он предался тоскливым размышлениям. Почему, ну почему все пинки и тычки выпадают на его долю? Разве он виноват, что не родился дюжим хулиганом? Он уж такой, какой есть. И главное, что ему теперь делать?
Конечно, он мог бы обратиться к этим… к психологам. Но ведь они же — доктора. А он смертельно боялся докторов, которые в его сознании ассоциировались с больницами и операциями. К тому же они, наверное, просто его высмеют. Над ним всегда смеялись с тех пор, как он себя помнил. Есть ли хоть что-нибудь в мире, чего он не боялся бы? Хоть что-нибудь?
Рядом кто-то сказал:
— Только не пугайтесь. Я думаю, что смогу вам помочь.
Обернувшись, Тримбл увидел невысокого иссохшего старичка с белоснежными волосами и пергаментным морщинистым лицом. Старик смотрел на него удивительно ясными синими глазами. Одет он был старомодно и чудаковато, но от этого казался только более ласковым и доброжелательным.
— Я видел, что произошло там. — Старичок кивнул в сторону бара. — Я вполне понимаю ваше состояние.
— Почему это я вас заинтересовал? — настороженно спросил Тримбл.
— Меня всегда интересуют люди. — Он дружески взял Тримбла под руку, и они пошли по улице. — Люди ведь куда интереснее неодушевленных предметов, — Синие глаза ласково посмеивались. — Существует непреложное правило, что у каждого есть какой-то выдающийся недостаток, или, если вам угодно, какая-то главная слабость. И чаще всего это — страх. Человек, не боящийся других людей, может испытывать смертельный ужас перед раком. Многие люди страшатся смерти, а другие, наоборот, пугаются жизни.
— Это верно, — согласился Тримбл, невольно оттаивая.
— Вы — раб собственных страхов, — продолжал старик. — Положение усугубляется ещё и тем, что вы отдаете себе в этом полный отчёт. Вы слишком ясно сознаете свою слабость.
— Ещё как!
— Об этом я и говорю. Вы знаете о ней. Она постоянно присутствует в вашем сознании. Вы неспособны забыть про нее хотя бы на минуту.
— Да, к сожалению, — сказал Тримбл. — Но, возможно, когда-нибудь я сумею ее преодолеть. Может быть, я обрету смелость. Бог свидетель, я сотни раз пробовал…
— Ну разумеется. — Морщинистое лицо расплылось в веселой улыбке. — И вам недоставало только одного — постоянной поддержки верного друга, который никогда не покидал бы вас. Человек нуждается в ободрении, а иной раз и в прямом содействии. И ведь у каждого человека есть такой друг.
— А мой где же? — мрачно осведомился Тримбл. — Сам себе я друг’ — хуже некуда.
— Вы обретете поддержку, которая дается лишь немногим избранным, — пообещал старец.
Он опасливо оглянулся по сторонам и опустил руку в карман.
— Вам будет дано испить из источника, скрытого в самых недрах земли.
Он достал узкий длинный флакон, в котором искрилась зеленая жидкость.
— Благодаря вот этому вы обретете уши, способные слышать голос тьмы, и язык, способный говорить с ее порождениями.
— Что-что?
— Возьмите, — настойчиво сказал старец. — Я даю вам этот напиток, ибо высший закон гласит, что милость порождает милость, а из силы родится сила. — Он вновь ласково улыбнулся. — Вам теперь остается победить только один страх. Страх, который мешает вам осушить этот фиал.
Старец исчез. Тримбл никак не мог сообразить, что, собственно, произошло: только секунду назад его странный собеседник стоял перед ним, и вот уже сгорбленная фигура исчезла среди пешеходов в дальнем конце улицы. Тримбл постоял, посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на свои пухлые пальцы, на зажатый в них флакон. И спрятал его в карман.
Тримбл вышел из кафетерия на десять минут раньше, чем требовалось для того, чтобы вернуться в контору вовремя. Его желудок не был ублаготворен, а душу грызла тоска. Ему предстояло выдержать либо объяснение с директором, либо объяснение с Мартой. Он находился между молотом и наковальней, и это обстоятельство совсем лишило его аппетита.
Он свернул с улицы в проулок, заканчивавшийся пустырем, где не было снующих взад-вперёд прохожих. Отойдя в дальний конец пустыря, он достал сверкающий флакон и принялся его разглядывать.
Содержимое флакона было ярко-зеленым и на вид маслянистым. Какой-нибудь наркотик, а то и яд. Гангстеры перед тем, как грабить банк, накачиваются наркотиками, так как же подействует такое снадобье на него? А если это яд, то смерть его, быть может, будет тихой и безболезненной? Будет ли плакать Марта, увидев его застывший труп с благостной улыбкой на восковом лице?
Откупорив флакон, он поднес его к носу и ощутил сладостный, почти неуловимый аромат. Лизнув пробку, он провел кончиком языка по небу. Жидкость оказалась крепкой, душистой и удивительно приятной. Тримбл поднес флакон к губам и выпил его содержимое до последней капли. Впервые в жизни он решился рискнуть, добровольно сделать шаг в неизвестное.
— Мог бы и не тянуть так! — заметил нечеловеческий голос.
Тримбл оглянулся. На пустыре никого не было. Он бросил флакон, не сомневаясь, что голос ему почудился.
— Смотри вниз! — подсказал голос.
Тримбл оглядел пустырь. Никого. Ну и зелье! У него уже начинаются галлюцинации.
— Смотри вниз! — повторил голос с раздражением. — Себе под ноги, дурак ты круглый! — и после паузы обиженно добавил: — Я же твоя тень!
— О господи! — простонал Тримбл, пряча лицо в ладонях. — Я разговариваю с собственной тенью! С одного раза допился до розовых слонов!
— Пошевели, пошевели мозгами! — негодующе посоветовала тень. — Черный призрак есть у каждого человека, только не каждый олух говорит на языке тьмы. — Несколько секунд тень размышляла, а потом скомандовала: — Ну ладно, пошли!
— Куда?
— Начнем с того, что вздуем ту мокрицу в баре.
— Что?! — возопил Тримбл.
Двое прохожих на тротуаре остановились и стали с удивлением оглядывать пустырь. Но Тримбл этого даже не заметил. Мысли у него мешались, он ничего не сознавал, кроме дикого страха: вот-вот на него наденут смирительную рубашку и запрут в отделение для буйнопомешанных!
— Да перестань ты драть глотку!
Тень поблекла, потому что небольшое облачко заслонило солнце, но вскоре обрела прежнюю черноту.
— Ну, раз уж мы начали разговаривать, я, пожалуй, обзаведусь именем. Можешь звать меня Кларенсом.
— Кл… Ют… Кл…
— А что? Разве плохое имечко? — воинственно осведомилась тень. — А ну, заткнись. Подойди-ка к стене. Вот так. Видишь, как я поднялся? Видишь, насколько я тебя больше? Согни правую руку. Чудненько. А теперь погляди на мою руку. Хороша, а? Да чемпион мира в тяжелом весе полжизни за нее отдал бы!
— Господи! — простонал Тримбл, напрягая бицепс и умоляюще возводя глаза к небу.
— Мы с тобой можем теперь работать заодно, — продолжал Кларенс. — Ты только прицелься, а уж удар я беру на себя. Только становись против света, так, чтобы я был большим и сильным, а дальше все пойдет как по маслу. Бей в точку и помни, что я с тобой. Только ткни его кулаком, а уж я так ему врежу, что он об потолок треснется. Понял?
— Д-д-да, — еле слышно пробормотал Тримбл. Пугливо покосившись через плечо, он обнаружил, что число зрителей увеличилось до десяти.
— Повернись так, чтобы я был позади, — скомандовала тень. — Сначала сам размахнись, а второй раз я тебя поддержу. Вот увидишь, какая будет разница.
Тримбл покорно повернулся к ухмыляющимся зевакам и взмахнул пухлым кулаком. Как он и ожидал, никакого удара не получилось. Он отступил на шаг и снова замахнулся, напрягая все силы. Его рука рванулась вперёд, как поршень, увлекая за собой тело, и он еле удержался на ногах. Зрители захохотали.
— Видал? Что я тебе говорил? Не найдется и одного человека на десять, чтобы он знал свою настоящую силу. — Кларенс испустил призрачный смешок. — Ну, вот мы и готовы. Может, посшибаем с ног этих типчиков, чтобы набить руку?
— Нет! — крикнул Тримбл и утер пот с багрового полубезумного лица. К зрителям присоединилось ещё пять человек.
— Ладно, как хочешь. А теперь пошли в бар, и помни, что я всегда рядом с тобой.
Все больше и больше замедляя шаг, Тримбл наконец добрался до бара. Он остановился перед входом, чувствуя, как трясутся у него поджилки, а его драчливая тень торопливо давала ему последние наставления:
— Меня никто не слышит, кроме тебя. Ты принадлежишь к немногим счастливцам, которым открылся язык тьмы. Мы войдем вместе, и ты будешь говорить и делать то, что я тебе скажу.
И что бы ни случилось, не дрейфь — я с тобой, а я могу свалить с ног бешеного слона.
— По-понятно, — согласился Тримбл без всякого восторга.
— Ну и чудненько. Так какого же черта ты топчешься на месте?
Тримбл открыл дверь и вошёл в бар походкой преступника, поднимающегося на эшафот. Там сидела все та же компания во главе с дюжим верзилой.
Бармен взглянул на вошедшего, гаденько ухмыльнулся и многозначительно ткнул в его сторону большим пальцем. Верзила выпрямился и нахмурил брови. Продолжая ухмыляться, бармен осведомился:
— Чем могу служить?
— Зажги-ка свет, — потусторонним голосом прошипел Тримбл, — и я тебе кое-что покажу.
Ну вот! Он отрезал себе пути к отступлению. И теперь придётся претерпеть все до конца, пока санитары не вынесут его отсюда на носилках.
Бармен прикинул. В любом случае шутка обещала выйти занимательной, и он решил исполнить просьбу этого коротышки.
— Будьте любезны! — сказал он и щелкнул выключателем.
Тримбл оглянулся и несколько воспрянул духом. Рядом с ним высился Кларенс, уходя под потолок, точно сказочный джинн.
— Валяй, — скомандовала гигантская тень. — Приступай к делу.
Тримбл шагнул вперёд, схватил рюмку верзилы и выплеснул содержимое ему в физиономию.
Верзила встал, точно во сне, крякнул, утер лицо и снова крякнул. Потом снял пиджак, аккуратно сложил его и бережно опустил на стойку. Медленно, внятно и очень вежливо он сказал своему противнику:
— Богатым меня не назовешь, но сердце у меня на редкость доброе. Уж я позабочусь, чтобы тебя схоронили поприличнее.
И могучий кулак описал в воздухе стремительную дугу.
— Пригнись! — рявкнул Кларенс.
Тримбл втянул голову в ботинки и почувствовал, как по его волосам промчался экспресс.
— Давай! — исступленно скомандовал Кларенс.
Подпрыгнув, Тримбл выбросил кулак вперёд. Он вложил в это движение весь свой вес и всю свою силу, целясь в кадык верзилы. На мгновение ему показалось, что его рука пробила шею противника насквозь. Он снова ударил по шестидесятому этажу небоскреба, и результат получился не менее эффективный. Верзила рухнул, как бык под обухом. Ого! И мы кое-что можем!
— Ещё раз! — неистовствовал Кларенс. — Дай я ему ещё врежу, пусть только встанет!
Верзила пытался подняться на ноги. На его лице было написано недоумение. Он почти выпрямился, неуверенно поводя руками и стараясь разогнуть подгибающиеся ноги.
Тримбл завел правый кулак как мог дальше, так что у него хрустнул сустав. А потом дал волю руке, целясь противнику по сопатке. Раздался чмокающий удар, точно лопнул слишком сильно надутый мяч. Голова верзилы мотнулась, грозя вот-вот отделиться от плеч, он зашатался, упал и прокатился по полу.
Кто-то благоговейно охнул.
Дрожа от возбуждения, Тримбл повернулся спиной к поверженному противнику и направился к стойке. Бармен тотчас подскочил к нему с самым почтительным видом. Тримбл послюнил палец и нарисовал на стойке круглую рожицу.
— Ну-ка, подрисуй к ней кудряшки!
Бармен заколебался, поглядел по сторонам с умоляющим видом и судорожно сглотнул. Потом покорно облизал палец и подрисовал кудряшки.
Тримбл выхватил у него салфетку.
— Попробуй ещё раз состроить мне гримасу, и с тобой вот что будет! — Энергичным движением он стер рожицу.
— Да ладно вам, мистер, — умоляюще пробормотал бармен.
— А пошёл ты… — Тримбл впервые в жизни употребил крепкое выражение. Он швырнул салфетку бармену, оглянулся на свою хрипящую жертву и вышел.
Когда его короткая округлая фигура исчезла за дверью, кто-то из завсегдатаев сказал:
— Это надо же! Набрался наркотиков и теперь, того и гляди, пристукнет кого-нибудь.
— Не скажи. — Бармен был напуган и смущен. — По виду разве разберешь? Возьми Улитку Маккифа — он в своем весе мировой чемпион, а с виду мозгляк мозгляком. Мне этот типчик сразу не понравился. Может, он брат Улитки?
— Не исключено, — задумчиво согласился его собеседник.
Верзила на полу перестал хрипеть, икнул, охнул и выругался. Перекатившись на живот, он попробовал встать.
— А теперь к директору! — со смаком сказал Кларенс.
— Нет, нет, нет, только не это! — Кроткое лицо Тримбла ещё багровело от недавнего напряжения. Он то и дело опасливо косился через плечо в ожидании грозной и, как он полагал, неизбежной погони. Ему не верилось, что он действительно сделал то, что сделал, и он не понимал, как ему удалось выйти из такой передряги живым.
— Я сказал — к директору, тыква ты ходячая! — раздраженно повторила тень.
— Но не могу же я бить директора! — пронзительно запротестовал Тримбл. — Эдак я за решетку попаду.
— За что бы это? — поинтересовался прохожий, останавливаясь и с любопытством разглядывая толстячка, который рассуждал вслух.
— Ни за что. Я разговаривал сам с собой… — Тримбл умолк, так как его тени очень не понравилось, что их перебили. Ему вовсе не хотелось следовать ее совету, но другого выхода не оставалось.
— Э-эй! — крикнул он вслед отошедшему прохожему. Тот вернулся.
— Не суй нос в чужие дела, ясно? — грубо сказал Тримбл.
— Ладно, ладно, не лезьте в бутылку, — испуганно отозвался прохожий и торопливо зашагал прочь.
— Видал? — буркнул Кларенс. — Ну, а теперь к директору. Зря мы задираться не станем, будь спок.
— Будь спокоен, — поправил Тримбл.
— Будь спок, — не отступал Кларенс. — Сначала мы поговорим. А если он не пойдет нам навстречу, ну, тогда мы прибегнем к силе, — Немного помолчав, он добавил: — Только не забудь включить свет.
— Ладно, не забуду. — Тримбл смирился с тем, что ещё до вечера угодит в тюрьму, если не в морг. С мученическим видом он вошёл в подъезд и поднялся в контору.
— Добрый день!
— Хрр, — отозвался Уотсон.
Тримбл зажег свет, повернулся, поглядел, где находится его темный союзник, подошел вплотную к Уотсону и сказал очень громко:
— От свиньи я ничего, кроме хрюканья, и не жду. Разрешите привлечь ваше внимание к тому обстоятельству, что я сказал вам «добрый день».
— А? Что? Э-э… — Уотсон растерялся от неожиданности и испуга. — A-а! Ну конечно. Добрый день!
— То-то! И учтите на будущее.
С трудом волоча непослушные ноги, ничего не соображая, Тримбл направился к директорской двери. Он поднял согнутый палец, готовясь постучать.
— И не думай, — заявил Кларенс.
Тримбл содрогнулся, схватил дверную ручку и деликатно ее повернул. Глубоко вздохнув, он так ударил по двери, что она с оглушительным треском распахнулась, едва не слетев с петель. Директор взвился над своим столом. Тримбл вошёл.
— Вы! — взревел директор, трясясь от ярости. — Вы уволены!
Тримбл повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой злополучную дверь. Он не произнёс ни слова.
— Тримбл! — закричал директор, и голос его громом прокатился по кабинету. — Идите сюда!
Тримбл снова вошёл в кабинет. Плотно прикрыв дверь, за которой остались настороженные уши всей конторы, он смерил директора свирепым взглядом, подошел к стене и щелкнул выключателем. Затем описал несколько зигзагов, пока не обнаружил, в каком именно месте Кларенс вырастает до потолка. Директор следил за его маневрами, упершись ладонями в стол. Глаза на его полиловевшем лице совсем вылезли из орбит.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и тишину нарушало только тяжелое астматическое дыхание директора. Наконец директор просипел:
— Вы напились, Тримбл?
— Мой вкус в отношении освежающих напитков обсуждению не подлежит, — категорическим тоном сказал Тримбл — Я пришел сообщить, что ухожу от вас.
— Уходите? — Директор выговорил это слово так, словно оно было ему незнакомо.
— Вот именно. Я вашей лавочкой сыт по горло. Я намерен предложить свои услуги Робинсону и Флэнагану. — Директор вскинулся, как испуганная лошадь, а Тримбл продолжал очертя голову: — Они мне хорошо заплатят за те знания, которыми я располагаю. Мне надоело жить на эти нищенские крохи.
— Послушайте, Тримбл, — сказал директор, с трудом переводя дух. — Мне не хотелось бы терять вас, вы ведь столько лет служите здесь. Мне не хотелось бы, чтобы ваши бесспорно незаурядные способности пропадали зря, а что вам могут предложить такие мелкие мошенники, как Робинсон и Флэнаган? Я прибавлю вам два доллара в неделю.
— Дай я ему съезжу в рыло! — упоенно предложил Кларенс.
— Нет! — крикнул Тримбл.
— Три доллара, — сказал директор.
— Ну чего тебе стоит! Один разочек! — не отступал Кларенс.
— Нет! — возопил Тримбл, обливаясь потом.
— Ну хорошо, я дам вам пять. — Лицо директора перекосилось, — Но это мое последнее слово.
Тримбл вытер вспотевший лоб. Пот струйками стекал по его спине, ноги подгибались…
— Мне самым наглым образом недоплачивали целых десять лет, и я не соглашусь остаться у вас меньше чем за дополнительных двенадцать долларов в неделю. Вы наживали на мне чистых двадцать, но так уж и быть — я оставлю вам восемь долларов на сигары и обойдусь двенадцатью.
— С-с-сигары?!
— Робинсон и Флэнаган дадут мне на двенадцать больше. Ну а вы — как хотите. Но без этого я не останусь.
— Двенадцать! — Директор растерялся, потом разъярился, потом задумался. В конце концов он принял решение.
— По-видимому, Тримбл, я действительно недооценивал ваши способности. Я вам дам прибавку, которую вы просите… — он перегнулся через стол и свирепо уставился на Тримбла, — но вы подпишете обязательство не уходить от нас.
— Идет. Я, так и быть, останусь. — Уже в дверях он добавил: — Весьма обязан.
— Видал? — сказал Кларенс.
Ничего не ответив назойливой тени, Тримбл сел за свой стол. И, повернувшись к Уотсону, сказал голосом, который разнесся по всей комнате:
— А приятная стоит погодка.
— Хрр.
— Что? — рявкнул Тримбл.
— Очень, очень приятная, — кротко согласился Уотсон.
До самого конца рабочего дня сердце Тримбла пело, как соловьиная роща. Каким-то образом вся контора узнала подробности его объяснения с директором. И теперь в тоне тех, кто с ним заговаривал, звучало нечто новое. Впервые в жизни — ему даже не верилось! — он чувствовал, что его уважают.
Когда он убрал счетные книги и вышел из конторы, накрапывал дождь. Но это его нисколько не смутило. Холодные капли приятно освежали его разгоряченное сияющее лицо, влажный воздух пьянил, как старое вино. Презрев автобус, он бодро зашагал по мокрому тротуару. Ему рисовалось ошеломленное лицо Марты, и он принялся насвистывать веселый мотивчик.
Из-за угла впереди донесся резкий звук, словно лопнула шина. И ещё, и ещё, и ещё. Раздался топот бегущих ног, и, завернув за угол, Тримбл увидел, что навстречу ему бегут два человека. Один опережал другого шагов на шесть, и оба держали в руках пистолеты. Когда до бегущего впереди оставалось шагов тридцать, Тримбл узнал в нем верзилу из бара!
Он похолодел. Дальше по улице слышались крики, и он сообразил, что эти двое спасаются бегством. Если верзила его узнает, он прикончит его на месте, не замедлив бега. И негде спрятаться. Негде укрыться за остающиеся считанные секунды! Хуже того — небо затягивали черные тучи, и его бесценной тени нигде не было видно.
— Кларенс! — в испуге пискнул он.
Ответа не последовало. Но его вопль привлек внимание верзилы, который, тотчас узнав его, оскалил зубы в мертвящей усмешке и поднял пистолет. От дрожащей жертвы его отделяло не более трех шагов — промахнуться на таком расстоянии было невозможно.
Тримбл ударил верзилу носком ботинка в коленную чашечку.
Он сделал это не под влиянием отчаяния, как загнанная в угол крыса. Нет, его поступок был продиктован логичным выводом, что спастись он может, только если будет действовать так, словно его исчезнувшая тень все ещё рядом. И он выбросил вперёд ногу, целясь в колено, вкладывая в этот пинок всю свою силу.
Верзила ввинтился головой в тротуар, словно намереваясь поглядеть, что делается в метро. При виде этого приятного зрелища Тримбл заподозрил, что его тень, возможно, всё-таки находится где-то поблизости, хотя и остается невидимой. Эта мысль его ободрила.
Тем временем перед ним вырос второй беглец, глядевший на него с таким изумлением, словно он только что видел, как муравей преобразился в льва. Это был высокий долговязый субъект, и Тримблу нечего было и думать дотянуться до его кадыка. Он наклонил голову и боднул его в живот. Субъект ойкнул и услужливо согнулся пополам, а Тримбл ударил его по кадыку. Однако тот не принял ожидаемого горизонтального положения. Его зеленовато-бледное лицо покраснело от боли и злости, и он замахнулся на Тримбла рукояткой пистолета.
Но Тримбл не стал дожидаться удара. Используя прежний опыт, он втянул голову в плечи, снова выбросил ее вперёд и боднул противника в солнечное сплетение. Тот снова согнулся пополам, и Тримбл что было силы ударил его в нос.
Позади него что-то треснуло, и раскаленный вихрь царапнул мочку его левого уха. Но Тримбл не обратил на это внимания, думая’ только о лице, которое продолжал видеть перед собой. Там, где послышался треск, теперь раздавались грязные ругательства, кругом кричали люди, приближался топот тяжелых ног.
Тримбл ничего не слышал. Он не осознал, что его первый противник очнулся. Для него сейчас существовала только злобно оскаленная рожа перед ним. И он бил по ней что есть мочи, запрокидывал ее, пригибал книзу. Что-то жесткое и шишковатое обрушилось из пустоты на его собственную левую скулу, а затем, казалось, принялось ломать ему ребра. Но Тримбл продолжал молотить по роже, только по роже.
Его сердце плясало в груди, он уже не дышал, а хрипел, но тут между ним и ненавистной рожей мелькнуло что-то черное и продолговатое, опустилось на нее, опрокинуло вниз. Тримбл нанёс ещё два удара по воздуху и опустил руки, дрожа всем телом и растерянно моргая.
Постепенно у него в глазах прояснилось. Полицейский сказал:
— Мистер, хоть вы ростом и не вышли, но деретесь прямо насмерть.
Осмотревшись, Тримбл увидел, что его недавних противников со всех сторон окружили полицейские.
— Первый — это Хэм Карлотти, — продолжал его собеседник. — Мы за ним давно уже охотились, — Он окинул Тримбла восхищенным взглядом. — Тут мы у вас в долгу. Если вам понадобится от нас помощь, так не стесняйтесь.
Тримбл вытащил платок, прижал его к уху, потом поднес к глазам. Платок покраснел от крови. Господи, да из него кровь фонтаном хлещет! И тут Тримбл почувствовал, что его левый глаз заплыл, скула отчаянно болит, а ребра как будто все переломаны. Ну и вид у него, наверное!
— Вы можете оказать мне услугу теперь же, — сказал он. — Я ещё мальчишкой мечтал прокатиться домой в полицейской машине. Так может, сейчас…
— О чем речь! — весело воскликнул полицейский. — С удовольствием, — Он крикнул шоферу подъехавшей машины: — Надо бы подвезти этого джентльмена. Он нам здорово помог.
— Куда вам?
Тримбл удобно откинулся на спинку сиденья. Они рванулись с места, завыла сирена, машины на улицах шарахнулись в стороны. Вот это жизнь!
Солнце вырвалось из-за облаков и засияло во всю мочь. Тримбл вдруг увидел, что рядом с ним едет его тень.
— Кларенс!
— Слушаю, господин, — смиренно отозвалась тень.
— В будущем можешь все предоставлять мне.
— Хорошо, господин. Но…
— Заткнись! — скомандовал Тримбл.
— Это вы кому? — спросил шофер, удивлённо поглядев на него.
— Жене, — находчиво ответил Тримбл. — Готовлюсь к бою.
Улыбаясь до ушей, шофер лихо остановил машину и проводил своего пассажира до дверей. Когда Марта открыла, он приложил руку к фуражке и сказал:
— Сударыня, ваш муж — герой!
И удалился.
— Герой! — фыркнула Марта.
Скрестив могучие руки на пышной груди, она приготовилась разразиться назидательной речью, но тут ее взгляд упал на разбитую физиономию спутника ее жизни. Она выпучила глаза.
— Где это тебя так разукрасили?
Не снизойдя до ответа, Тримбл оттолкнул ее и вошёл в переднюю. Он подождал, чтобы она закрыла дверь, а потом упер разбитые костяшки пальцев в бока, набычился и уставился на нее. Он был добрым человеком и не хотел причинять ей боли, но она должна была понять, что имеет дело с мужчиной.
— Марта, я уложил пару гангстеров и вышиб из директора ещё двенадцать долларов в неделю. — Он замигал, а она бессильно оперлась о стену. — Много лет я терпеливо сносил твои выходки, но теперь с меня довольно: больше и не пытайся меня пилить.
— Пилить… — тупо повторила она, не веря своим ушам.
— Иначе я так тебе врежу, что ты пожалеешь, что не обзавелась парашютом.
— Гораций! — Она, пошатываясь, сделала шаг к нему, вне себя от изумления. — Неужели ты способен ударить женщину?
— Ещё как! — ответил он, поплевывая на ноющий кулак.
— Ах, Гораций! — Она стремительно обвила руками его шею и запечатлела на его губах звонкий поцелуй.
Черт, ну кто их разберет, женщин? Одни ценят нежность, а другие — вот как Марта — предпочитают что-нибудь погрубее. Ну, он пойдет ей навстречу!
Ухватив жену за волосы, Тримбл запрокинул ее голову, точно выбрал цель, рассчитал вес и силу и чмокнул ее так, что вокруг все зазвенело.
С торжествующей усмешкой он взглянул через плечо на свою смирившуюся тень — что она теперь скажет? Но Кларенсу было не до него. Ведь у Марты тоже была тень.
Высокий крутой холм, вершина которого поросла лесом, возвышался над равниной в лучах палящего солнца, отбрасывая густую тень на полоску земли, за которой начинались джунгли.
На почти отвесном его склоне, как раз посередине, прилепился огромный серый утес, напоминавший фигуру великана, погруженного в размышления. Этот утес, неровный, щербатый, изъеденный водой и ветром, так разительно походил на гигантскую статую человека, занятого решением мировых загадок, что ещё со времен исчезнувших чиапасеков назывался «Мыслитель» и внушал суеверный страх.
Медно-красное небо Чиапаса заливало раскаленными лучами горы, долину и джунгли. В нескольких милях к югу расположился городок Паленке, вблизи которого покоятся оплетенные вьющимися растениями руины — остатки позабытой цивилизации. Там, в Паленке, — ближайший кабачок, где бедный пеон мог утолить жажду, а также стряхнуть с себя мистический страх, внушаемый этим колоссом, погруженным в вековечные думы.
Неуклюже развернув мула в конце борозды и перенеся вслед за ним соху, Хосе Фелипе Эгуерола остановился и отер платком пот с худого, дочерна загорелого лица, облизнул потрескавшиеся губы и отогнал тучу москитов. Слева, в зарослях джунглей, насмешливо тявкали, пищали и выли невидимые твари. Справа вздымался крутой холм с выступающим каменным чудовищем. Тень огромной головы падала наискось, доставая самые дальние борозды, — так высоко в небо возносилась голова гиганта.
Хосе Фелипе Эгуерола старался не смотреть на мрачную фигуру Мыслителя. Ни разу ещё он не взглянул ей прямо в лицо. Это считалось опасным. Он не имел ни малейшего понятия почему, но испытывать судьбу не решался. И так уже, по мнению многих, он вёл себя слишком неосторожно.
Только брат Бенедиктус со святой водой да несколько сумасшедших янки могли следовать пословице, что и кошке дозволено глядеть на царя. И, насколько ему было известно, ничего плохого с ними не случилось. Но у него, Хосе Фелипе, не было сандалий из сыромятной кожи, никогда в жизни не удавалось ему пленить пухленькую сеньориту и никогда не выигрывал он в лотерею ни единого песо. Вся его собственность состояла из семи акров болотистой, нагоняющей лихорадку земли, соломенной хижины, расположенной по соседству с кабачком, сохи, мула и пары драных штанов. Но вопреки всему он был одержим стремлением во что бы то ни стало жить.
В двадцатый раз в тот день перекатил он языком во рту от щеки к щеке кусочек смолы, отогнал москитов и, сойдя с борозды, уголком черного влажного глаза искоса взглянул на каменного гиганта. Несмотря на палящий зной, по спине его пробежал холодок — так громаден был гигант, так величав, так царственно равнодушен к возне крошечных существ, копошащихся внизу у его исполинских ног.
Сдвинув вперёд соломенное, плетенное вручную сомбреро, чтобы солнце не било в глаза, Хосе Фелипе хлестнул крепкие грязно-серые ягодицы мула и громко закричал: «Н-но, мул, но, но!» Мул послушно поплелся. Налегши всей тяжестью тела на соху, Хосе Фелипе пошёл за ним, неуклюже ступая по свежевспаханной земле босыми ногами.
Высоко в небе Мыслитель продолжал думать свою думу, не замечая крошечных букашек внизу — двуногую и четвероногую, — медленно приближавшихся к его тени. Он восседал на этой скале так давно и был так сильно изъеден временем, ливнями и ветром, что никто не мог с уверенностью сказать, вытесала его в стародавние времена рука искусного мастера или он был всего-навсего причудливым порождением стихий.
Но истина заключалась в том, что он не был ни игрой природы, ни древним идолом. Те немногие, кто видел его и пытался научно объяснить факт его существования, совершали ошибку, отбрасывая очевидное в угоду собственным фантазиям. Он был именно тем, чем казался: мыслителем. В этом отношении шестое чувство Хосе Фелипе, внушавшее ему безотчетный страх, явилось более верным судьей, чем эрудиция его образованных соплеменников.
Человек и скотина с замиранием сердца вступили в полосу тени, отбрасываемой каменным изваянием. Снова выйдя на свет, Хосе Фелипе, прокашлявшись от пыли, с облегчением вздохнул. В любом другом месте тень радовала его, как всякого пеона: в тени — спасение от жгучего солнца, в тени можно предаться безделью, поваляться на земле, блаженно вытянув голые до колен ноги, и слушать умные речи жирного, ленивого сеньора Антонио Мигеля Гаутисоло-и-Ласареса, который умел не только читать, но и писать. Любимым его изречением было: «Пусть работают янки, они более развитый народ».
Но сейчас тень не радовала его. Не вообще тень, а именно эта, короткая, густая тень колосса, который гнал отсюда прочь индейцев и пеонов, охраняя этот клочок земли от всех, кроме самых храбрых, таких как Хосе Фелипе. Он даже частенько жалел, что храбрость его так велика. Им восхищались в Паленке. О нем говорили даже в далёком Вилье-Эрмосе. Очень приятно, когда тобой восхищаются, особенно в родном Паленке, за стойкой в шумном веселом кабачке. Но платить за похвалы приходилось дьяволу на этом поле, осененном зловещей тенью, и цена с каждым днем становилась выше. Здесь не было восхищенных зрителей, здесь только он сам, его бессловесный мул и каменный истукан, к подножию которого не смеют выбегать даже голодные обитатели джунглей.
Дойдя до конца поля, он развернул мула, перенес соху, вытер платком лицо, отогнал москитов, поправил сомбреро и с опаской взглянул на скалу. «Н-но, мул, но!» Его голос уносился к каменной крепости, эхом завывал в ней, проваливаясь в расщелины, прыгая с одного отрога на другой. «Н-но, мул, но!» В непроницаемой гуще джунглей верещали попугаи, кто-то тяжело ухал в самых недрах зеленого ада. Где-то в отдалении треснула ветка. «Н-но, мул, но!»
Мыслитель очнулся.
Неторопливым, титаническим усилием, как в кошмарном сне, Мыслитель приподнял руку, подпиравшую голову, и снял локоть с бугра, изображавшего округлость колена. Весь его огромный торс пришел в движение, гора ожила, подножие содрогнулось, и две тысячи тонн камня обрушились вниз, разлетевшись на милю кругом. Грохот стоял такой, точно раскололись одновременно земля и небо. В джунглях залаяли, запищали, завыли, зарычали тысячи приглушенных голосов, выражая несказанное удивление.
Мул остановился, в испуге прядая ушами. Хосе Фелипе точно прирос к земле; он глядел не вверх, а вниз, себе под ноги, на борозды, которые затемняла гигантская тень. Он видел, как локоть оторвался от колена и начал подниматься вверх. Ладони Хосе Фелипе взмокли, пальцы, державшие соху, бессильно разжались. Медленно, против воли он обернулся.
Сердце его в мгновение ока обратилось в речного угря, бьющегося на крючке. По носу, за ушами, по икрам побежали тоненькие струйки пота. Мышцы челюсти, живота и бедер вдруг стали точно ватные. Голова закружилась, как будто он долго стоял нагнувшись под палящим солнцем. Он не мог сдвинуться с места, не мог шевельнуть ни единым мускулом. Он остолбенел, точно его на веки вечные установили здесь, подобно каменному изваянию, на которое он сейчас смотрел.
Оглашая воздух душераздирающим скрежетом, Мыслитель постепенно, могучим усилием отъединился от горы. Лавина камней, гальки, земли сыпалась по его бокам, густая пыль окутала ноги. Огромные валуны неслись вниз, подпрыгивая, катились по полю, иные падали в трех шагах от пригвожденного к земле свидетеля чуда. Загремев суставами, Мыслитель выпрямился и неподвижно замер, его выросшая тень упала на джунгли, и тревожный гомон в чаще стих. Умолкли птицы. Только медно-красное небо по-прежнему изливало на землю раскалённые лучи. Весь мир оцепенел, объятый изумлением и ужасом.
Мыслитель вздохнул. Точно взвыл ветер — искатель приключений, заблудившийся в незнакомых горах. Затем вдруг Мыслитель, ничем не обнаружив своего намерения, огромными пальцами осторожно взял мула. Сбруя натянулась и лопнула, и несчастное животное, перевернутое вниз головой и в мгновение ока вознесенное на стометровую высоту, задергало в воздухе всеми четырьмя конечностями. Какое-то время исполин изучал его со спокойным, чуть насмешливым интересом. Потом, презрительно хмыкнув, опустил на землю. Мул лежал на боку, тяжело дыша, глаза у него безумно вращались, из оскаленного рта вывалился язык.
Огромная ручища приблизилась к Хосе Фелипе. В отчаянии силился тот отодрать от земли ноги, ставшие непослушными. Но тщетно, ступни его точно приклеились. Рука сомкнулась вокруг него: огромная, жесткая, сильная — не рука, а каменная западня. Раскрыв рот, Хосе Фелипе издал вопль на такой высокой ноте, что сам не услыхал себя. И с леденящей душу быстротой стал возноситься вверх, замурованный в камень, издавая беззвучные вопли широко разинутым ртом.
Точно в кошмарном сне приблизился он как на качелях к гигантскому лицу. Оно изучающе глядело на него двумя каменными шарами. И Хосе Фелипе каким-то необъяснимым образом понял, что изваяние видит или, вернее, впитывает в себя его облик с помощью чувства, аналогичного зрению.
— Санта-Мария! — сорвалось с уст Хосе Фелипе. Ноги его, висящие над пропастью, судорожно задергались.
— Спокойно, — услышал Хосе Фелипе.
У Мыслителя не было рта, на каменном лице только явственно обозначались толстые губы, но вещал он внятно и членораздельно, как говорящий колосс Мемнон.
— Спокойно, букашка, жалкое мое подобие. — Исполин повертел Хосе Фелипе, чтобы лучше его рассмотреть. У Хосе затрещали кости. Он опять завопил, обезумев от страха. Каменные пальцы чуть ослабили хватку.
— Ясно, — сказал Мыслитель, — эта тварь — хозяин той. Эта умеет думать. Так, так, — усмехнулся он. — Забавно. Значит, козявка, ты действительно умеешь думать? Это уже нечто. И я умею. Скажи, есть ли на свете более достойное, более сладостное занятие, чем глубокое, непрерывное размышление?
— Санта-Мария! — взвизгнул опять Хосе Фелипе.
Взгляд его оторвался от огромного лица и скользнул в бездну, разверзшуюся за краем ладони. С такой высоты мул показался ему не больше мыши. Стараясь держаться поближе к пальцам, Хосе Фелипе заполз в ямочку в центре ладони. Его драные, мокрые от пота штаны плотно облепили ноги.
— Только размышление спасает от нестерпимой пытки бесконечной вереницы лет, — продолжал Мыслитель. — Постоянная, напряженная работа мысли, решение сложнейших проблем — вот единственный источник истинного наслаждения, — Колосс согнул палец, оглушив Хосе Фелипе скрежетом, и легонько толкнул его в бок. — Верно, а?
— Нет! — завопил Хосе Фелипе, не понимая, что говорит, и не слыша слов ужасного собеседника. — Да-да, — поспешил он поправиться на всякий случай, зажмурившись, чтобы не видеть ни чудовищного лица, ни бездонной пропасти.
— Увы, — продолжал мрачно Мыслитель, — я только что решил увлекательнейшую проблему: задачу попарно вращающихся девяти тел, одно из которых вращается в противоположном направлении. Решение этой задачи доставило мне ни с чем не сравнимое блаженство — мыслить семьдесят тысяч лет. — Чудовище на секунду задумалось. — Или, может, семь тысяч? Не знаю. Не стоит и голову ломать над этой пустяковой задачей. — Мыслитель резко качнул ладонь. — Но для тебя, козявка, мне думается, даже такая задача была бы неразрешимой.
От толчка язык у несчастного Хосе отлип от гортани, он поспешил воспользоваться вновь обретенным даром речи.
— Опусти меня на землю! Опусти! Я оставлю твою тень в покое! Клянусь, я больше никогда не буду…
— Молчи! — Ладонь опять закачалась. — И вот я безумно страдаю. Мне нужна новая проблема, чтобы я опять замолчал на тысячелетие. Силикоид без пищи для размышления — самое жалкое на свете существо!
Большой палец огромной руки успел задержать Хосе Фелипе, который, беспомощно барахтаясь, покатился было к краю бездны.
— Ты крохотная козявка, жизнь твоя короче промежутка между двумя ударами моего пульса, и, по всей вероятности, любая придуманная тобой задача будет столь же ничтожна и столь же незамысловата. А я ищу проблему, для решения которой потребовалась бы вечность.
— Клянусь моим отцом и моей матерью, я никогда больше и близко не подойду к твоему подножию, не наступлю на твою тень, если только…
— Тише, козявка, не мешай мне. Я думаю, нельзя ли обратить тебя в хорошенькую задачку.
Каменная голова приблизилась к Хосе Фелипе и долго глядела на него пустыми каменными шарами.
— Допустим, я раздавлю тебя. Ты, конечно, умрешь. И конечно, рано или поздно твои сородичи придут сюда на поиски. Я их тоже раздавлю. И чем выше вырастет гора трупов, тем загадочнее будет их гибель. Молва об этом разойдется, как расходятся по воде круги от брошенного камня. В конце концов другие козявки, посообразительнее, чем ты, придут сюда и займутся расследованием. И если я вовремя не остановлюсь, то отыщется умник, который разгадает тайну, и уж тогда найдут способ стереть меня в порошок.
— Я не хочу умирать, — завывал Хосе Фелипе, — я ничем не заслужил безвременной смерти.
В джунглях между тем возобновилась жизнь, где-то в отдалении, точно сочувствуя ему, защебетали попугаи.
— А впрочем, это тоже проблема, — размышлял вслух колосс, пропуская мимо ушей мольбы пленника. — Она не потребует долгих размышлений, но зато сдобрена риском. И это придает ей особую прелесть. Пусть я брошу камень, тогда я должен высчитать скорость распространения волн, их частоту и расстояние, на котором они затухнут. Интересно, смогу ли я вовремя проснуться с готовым решением, чтобы отвратить собственную гибель? — Колосс опять усмехнулся. — В этом, несомненно, есть что-то оригинальное, что-то совсем новое. Ничего себе задача, от решения которой зависит вся моя жизнь! Она всерьез увлекает меня. Да-да, увлекает!
Каменные пальцы, хрустнув, стали сгибаться, приближаясь к Хосе Фелипе.
— Сжалься надо мной, — закричал человечек, едва дыша в каменных объятиях.
— Сжалиться? — Пальцы немного ослабили хватку, — Жалость? Что за туманное понятие! Заключена ли в нем имманентно какая-нибудь проблема? — Мыслитель помолчал. — Нет, ничего не вырисовывается. — Опять молчание. — Но я понимаю тебя, козявка. Допустим, я подарю тебе крупицу жалости, тогда, пожалуй, можно будет немного развлечься. Хорошо, я пойду на это. Так и быть, пожалею тебя. Сыграю с тобой в одну маленькую игру.
— Опусти меня на землю! Освободи меня!
— Погоди. Ещё не время. Сначала поиграем. — Гранитные шары глядели на него, но взгляд их был пуст, безнадежно пуст, — Игра заключается в следующем: я пощажу тебя, если ты докажешь, что твой ум не уступает моему. Сумей обратить меня снова в камень, и ты получишь свободу. Так что думай, козявка, напряги свои жалкие мозги. Итак, начинаем: ты против силикоида!
— Обратить тебя в камень?
Для Хосе Фелипе эти слова были лишены всякого смысла. Страх все ещё не покидал его, но в нем вдруг стала закипать злость, разъедающая страх.
— Да, придумай что-нибудь. Не какую-то пустяковую проблему, решить которую ничего не стоит в промежутке между ударами моего пульса. Мне нужна проблема одних со мной временных масштабов. — Каменная рука чуть наклонилась. — Ну, думай, изобретай, как погрузить меня в каменный сон и спасти себе жизнь.
Хосе Фелипе в отчаянии прижался к каменному пальцу, соскользнул вниз, уцепился, снова соскользнул. Стиснув зубы, тщетно заставлял мозг работать. Он не умел думать, и это ему было известно лучше других. Он был человеком храбрым, при обычных обстоятельствах, разумеется. Но мыслителем не был. Ещё никто никогда не хвалил его за оригинальную мысль. Даже кроткий, безобидный брат Бенедиктус, и тот однажды сказал, что Хосе Фелипе так глуп, что ему и жить-то незачем. По-видимому, преподобный отец был прав, ибо конец его близок.
Брат Бенедиктус…
Сказал, что он глуп.
Почему?
Брат…
— Скорее! — Рука ещё сильнее наклонилась. — Только безмозглые идиоты так медленно думают!
Съехав на самый край, Хосе Фелипе невероятным усилием воли заставил себя не разжать рук, обхвативших каменный палец. Ноги ею уже болтались в воздухе. Мысленным взором увидел он внизу мула величиной с мышь, а рядом исковерканный труп — начало длинной цепи убийств, первое звено адской затеи. Руки у него побелели от напряжения. Только бы не сорваться, только бы…
— Скорее!
Ладонь наклонилась ещё.
Вдруг безумная ярость захлестнула все существо Хосе Фелипе, подавив страх, умножив стократ силы. Ловко изогнувшись, он одним махом перебросил тело на огромный палец, выпрямился во весь рост. Его яркие черные глаза горели от гнева, он потрясал перед каменной физиономией до смешного крошечным кулаком, первый раз открыто глядя в лицо врагу.
Сильным, звенящим от волнения голосом он крикнул, бросая истукану вызов:
— Ответь, кому сказал Бог: «Да будет свет!»
Кому?
И не заботясь о том, было ли это для человека проблемой, каменный монстр принял посылку, почуяв в ней возможность тысячелетней работы мысли. Его огромная длань медленно выпрямилась и стала опускаться. Она опускалась все ниже и ниже, странно подрагивая. В полутора метрах от земли Хосе Фелипе сорвался с нее. Он упал на колени, тяжело поднялся на ноги, пробежал шагов двадцать и потерял сознание. Откуда-то сверху, глухо, как сквозь сон, послышался скрежещущий голос:
— Кому?!
Небесный купол над Чиапасом по-прежнему пылал зноем, когда к Хосе Фелипе вернулось сознание, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Мул, целый и невредимый, стоял, как обычно, на четырех ногах, глядя на него большими печальными глазами. Хосе Фелипе припал щекой к его теплой шее, радуясь присутствию живого существа. Он не хотел смотреть назад. Но взгляд его, как магнитом, притягивало туда, где высился колосс. Он не выдержал и обернулся. Привычная, знакомая во всех подробностях картина открылась ему: высокий крутой холм с вершиной, одетой лесом, утес причудливых очертаний, разительно похожий на гиганта, погруженного в вековечное размышление.
Какое-то время он ошеломленно смотрел на скалу, чувствуя, что страх отпускает его. Потом принялся ругать себя на
чем свет стоит. Где же твоя хваленая храбрость, о которой известно даже в Вилье-Эрмосе? Горький ты пьяница и больше никто. Протираешь штаны в кабачке. Безмозглый чурбан, такому и жить-то незачем. Сколько было мозгов, и те проквасил вечером в кувшине с текилой. Неудивительно, что наутро упал за плугом и в беспамятстве сражался с ожившей горой.
Задумавшись, он взял в руки сбрую и вдруг увидел, что она порвана. Поискал глазами обрывки. Они были разбросаны по полю на расстоянии мили к северу от того места, где он стоял. Повсюду тут и там торчали валуны, которых утром не было, по обе стороны от Мыслителя выросли свежие бугры камней, а у подножия белело его, Хосе Фелипе, сомбреро. Он вскинул глаза вверх — большой обломок скалы сорвался с кручи, полетел вниз и с грохотом исчез в расщелине. Эхо дважды повторило грохот, и Хосе Фелипе различил в нем мощное приглушенное бормотание:
— Кому сказал? Кому?
— О боже, — прошептал Хосе Фелипе.
Трясясь всем телом, он кое-как сел на мула и, понукая, погнал его в сторону Паленке. Пот лил с него ручьями; москиты тучей вились над головой, он не замечал ничего, колотя пятками бока своего мула, пока тот наконец не затрусил ровной легкой рысцой.
— Н-но, мул, но, но!
Лавчонка была крошечная и грязная, да ещё и притаилась в глубине затрапезной улочки не шире переулка. Хоть тысячу раз пройди мимо — не заметишь. Но над зелеными занавесками в ее витрине красовалась небольшая вывеска: «Мутанты на продажу».
Йенсен оторопело уставился на нее, а потом вошёл.
— Я возьму шестерых, — сказал он.
— Это уже жадность, — пожурил его стоявший за прилавком человечек с белой гривой, слезящимися глазами и багровым носом, которым он беспрестанно шмыгал. Будь у него братья, они вместе составили бы отличную свиту для Белоснежки.
— Вот что, — попросил Йенсен, оглядываясь вокруг, — давайте разговаривать серьезно. Спустимся с небес на землю.
— Я и так на земле. — Человечек топнул ногой в подтверждение своих слов.
— Надеюсь, — хмыкнул Йенсен. Он опёрся о прилавок и пригвоздил гнома взглядом. — Эти мутанты, они какими получаются?
— По-разному, — сообщил гном. — Кто толстый, кто тонкий. Кто высокий, кто маленький. Кто полоумный, кто нормальный. Если и существуют какие-то пределы, я их пока не обнаружил.
— Я знаю, кто здесь полоумный, — решил Йенсен.
— Ещё бы вам не знать, — согласился гном.
— Я в газете работаю, обозревателем, — намекнул Йенсен.
— Вот вам ещё одно доказательство, — сказал гном.
— Доказательство чего?
— Кто здесь ненормальный.
— Остроумно, — признал Йенсен. — Люблю людей, которые не лезут за словом в карман. Даже если они немного чокнутые.
— Даже для газетчика вы слишком неучтивы, — заметил коротышка.
Он протер глаза, шумно высморкался и, прищурившись, взглянул на посетителя.
— У меня особый статус, ничего не поделаешь. В настоящий момент я — потенциальный покупатель. А покупатель всегда прав, не так ли?
— Не обязательно.
— Вам ещё предстоит это понять, если, конечно, хотите преуспеть в бизнесе, — заверил его Йенсен. Он обвёл взглядом полки за прилавком. Они были заставлены всевозможными склянками, иные — довольно странного вида. — Вернемся к нашим мутантам.
— Да?
— И в чем же здесь подвох?
— Я их продаю. Это, по-вашему, подвох?
— Как пить дать, — отозвался Йенсен. — Знаете, что такое мутант?
— Мне ли не знать?
— Это не ответ! Так знаете?
— В точности.
— Тогда что это такое?
— Ха! — Коротышка подергал себя за кончик носа, отчего тот мгновенно стал на два тона темнее. — Значит, вы сами этого не знаете?
— Да я выращиваю их десятками! Я — ведущий производитель.
— В самом деле? — Гном изобразил на лице вежливое недоверие, — И как же вас зовут?
— Йенсен. Альберт Эдвард Малаки Йенсен из «Монинг Колл».
— Никогда не слыхал.
— Ещё бы — для этого надо уметь читать! — Йенсен набрал побольше воздуху и отбарабанил: — Мутант — это ошибка природы, появляющаяся на свет в одном случае из миллиона. Массивная частица — например, космический луч — поражает ген, и в положенный срок мамаша получает на руки циркового уродца. Поэтому позвольте мне…
— А вот и нет! — запротестовал коротышка. — Мутант — это радикальное изменение души или тела, которое не лишает своего обладателя способности к размножению, вне зависимости от того, получено ли оно естественным или искусственным путем. Все мои товары передают свою форму по наследству, следовательно, они являются мутантами.
— Значит, вы можете изменять форму живых существ и гарантировать, что они увековечат себя в потомстве?
— Верно.
— Да вы, должно быть, Господь Бог собственной персоной, — ухмыльнулся Йенсен.
— Никто не давал вам права богохульствовать, — ядовито сообщил коротышка.
Йенсен пропустил его слова мимо ушей и снова принялся разглядывать пузыречки и скляночки.
— Что это такое?
— Сосуды.
— Это я и без вас вижу. Что в них — растворенные мутанты?
— Не говорите глупостей.
— Я никогда не говорю глупостей, — отрезал Йенсен. — Вы продаете мутантов. Должны же вы их где-то хранить.
— Я и храню.
— И на витрине так написано. Так в чем же подвох?
— Говорю вам, нет никакого подвоха.
— Ладно. Я — покупатель. Покажите мне пару модных мутантов. Что-нибудь сногсшибательное, на выход.
— Это вам не магазин одежды, — заявил коротышка. — Вы просите платье с декольте. А я говорю, что в нем вы будете выглядеть по-дурацки.
— Неважно. Давайте сюда мутанта, больше я ни о чем не прошу.
— У вас есть какие-то предпочтения? — осведомился гном.
Йенсен задумался.
— Да. Хочу голубого носорога в семнадцать дюймов длиной и не более девяти фунтов весом.
— Это не ходовой товар. Придется делать на заказ.
— У меня было предчувствие, что это необычная зверушка.
— На изготовление может уйти пара недель, — предупредил коротышка, — Или даже целых три.
— Не сомневаюсь. А также месяцы и годы. И вообще вся жизнь.
— Могу предложить розового слона, — предложил коротышка. — Примерно того же размера.
— Кому нужны розовые слоны? Если бы мне захотелось розового слона, я отправился бы в любой бар — их там навалом.
— Да, розовым слоном нынче никого не удивишь, — Гном пригладил белые волосы, испустил вздох. — Похоже, я ничем не смогу вам помочь.
— Покажите мне мутанта, — очень громко сказал Йенсен. — Какого угодно. Самого дешевого из всех, что у вас есть.
— Непременно.
Вытерев глаза и дважды шмыгнув носом, коротышка вышел в заднюю дверь.
Йенсен перегнулся через прилавок и схватил с полки маленькую, странной формы склянку. Она была прозрачная и до половины наполнена оранжевой жидкостью. Он открыл крышку и понюхал содержимое. Судя по запаху, внутри находился превосходный шотландский виски, сгущенный до четверти первоначального объема. Он вернул склянку на полку и облизнулся.
Вернулся коротышка, неся в руках белого щенка с черным пятном вокруг глаза. Щенка он опустил на прилавок.
— Вот.
— Понятно, — протянул Йенсен. — Следовало бы подать на вас в суд.
— За что?
— Это никакой не мутант.
— Прекрасно, — с видом оскорбленного достоинства обронил коротышка. — Вам виднее.
Он понес щенка обратно.
— Умник! — насмешливо тявкнул щенок на Йенсена за миг до того, как исчез из виду.
Когда владелец магазина вернулся, Йенсен сказал:
— Я слышал, как он говорил. Подумаешь! Чарли Маккарти и другие деревянные куклы тоже умеют разговаривать.
— Весьма вероятно. — Гном чихнул и с грохотом сдвинул стеллаж с места.
— Любой чревовещатель справился бы с этим куда лучше вас, — не унимался Йенсен. — У них побольше опыта и изобретательности.
— Весьма вероятно, — ответствовал коротышка.
— Я — человек упорный, — продолжал Йенсен. — Если нахожу что-то такое, о чем стоит написать, от меня так просто не отделаешься. Не уймусь, пока не получу сенсацию. Такой у меня характер.
— Не сомневаюсь в этом.
— Ну ладно. Взгляните на это так: у вас есть мутанты на продажу, как вы утверждаете. Это новость. О ней можно написать несколько строк. Несколько строк о том, несколько строк о сем — вот вам и колонка.
— Неужели? — Коротышка вскинул белесую бровь. Слова Йенсена, похоже, сбили его с толку.
— Так вот, — продолжал Йенсен, и тон его не предвещал ничего хорошего, — хорошая колонка, которую ведет компетентный обозреватель, рассказывает о всяких интересных вещах.
Иногда — о хороших вещах, иногда — о дурных. Полицейские читают о дурных вещах и благодарят меня за то, что я привлек их внимание. Однако обычно уже бывает слишком поздно, потому что герой заметки тоже успел прочитать и быстренько смыться из города, улавливаете?
— Пока нет.
Йенсен хлопнул по прилавку ладонью:
— Вы только что попытались всучить мне щенка. Он сказал: «Умник!» Я слышал это собственными ушами. Это попытка ввести меня в заблуждение. Выманить деньги мошенническим путем.
— Но я не получил никаких денег. — Коротышка пренебрежительно махнул рукой. — Что проку в деньгах? Я никогда их не беру.
— Что, правда? И чего же вы хотите за своего болтливого щенка?
Коротышка опасливо оглянулся по сторонам, склонился к Йенсену и прошептал несколько слов.
Йенсен захлопал глазами:
— Теперь я уверен, что вы чокнутый.
— У меня катастрофическая нехватка некоторых веществ, — сконфуженно пояснил гном. — Неорганические материалы имеются в изобилии, а с животной протоплазмой — просто беда. А самому производить долго и хлопотно.
— Могу себе представить. — Йенсен бросил взгляд на часы. — Покажите мне хотя бы одного настоящего первосортного мутанта, и тогда я прославлю вас в воскресном выпуске. В противном случае…
— Да я и сам мутант, — скромно сообщил коротышка.
— Да? И что же вы умеете делать такого удивительного?
— Да что угодно, — Гном подумал и уточнил: — Ну, почти что угодно. Не тяжелее того, что могу поднять без посторонней помощи.
Йенсен оскорбительно хихикнул:
— И вы делаете других мутантов?
— Да.
— Ну так давайте, сделайте одного для меня. Я хочу голубого носорога длиной семнадцать дюймов. И чтобы не тяжелее девяти фунтов.
— Но я не могу вот так, сразу. Процесс требует времени.
— Это я уже слышал. Хорошую отговорку и дважды не грех использовать, — Йенсен нахмурился. — А вы могли бы сделать чистейшей воды розовый бриллиант размером с ведро?
— Мог бы, если бы от него был толк, — Гном оглушительно чихнул и поставил склянку обратно на полку. — Драгоценный камень такой величины не будет иметь цены. И делать его долго.
— Вы опять за своё? — Йенсен бросил многозначительный взгляд на заставленные бутылочками полки. — Сколько вам платят?
— Кто?
— Ребята из наркосиндиката.
— Не понимаю, о чем вы.
— Ну ещё бы. — Йенсен придвинулся вплотную к гному и с циничным выражением человека, повидавшего жизнь с самых неприглядных ее сторон, процедил: — А то, что написано на витрине, просто пустые слова. И означают они совсем не то, что кажется. Мутант — это кодовое слово для обозначения наркоты, о чем отлично известно вашим торчкам-клиентам.
— Эти склянки содержат уменьшающую жидкость.
— Ну конечно, что же ещё, — согласился с ним Йенсен. — Думаю, она изрядно уменьшила вес кошелька не одного наркомана. — Он ткнул пальцем в склянку, которую нюхал. — Сколько стоит вот эта бутылочка?
— Можете забрать даром, — сказал коротышка, вручая склянку Йенсену. — Только верните потом пустую.
Йенсен взял склянку, снова открыл и понюхал. Потом макнул палец и с опаской облизал. Лицо его приняло блаженное выражение.
— Забираю обратно все, что наговорил о наркотиках. Теперь я все понял. — Он взмахнул бутылочкой, но очень осторожно, чтобы не выплеснуть ни капли. — Нелегальная торговля алкоголем, девяносто шесть градусов и никаких налогов. — Он снова облизал палец. — Да уж, кое-кто знает в этом толк. Кое-кто — настоящий эксперт в укрывании доходов. Можете считать меня своим клиентом. Буду регулярно сюда наведываться.
С этими словами он сделал глоток. Ощущение было такое, как будто по пищеводу торжественно прошествовала факельная процессия.
— Иэх! — Он перевёл дух и взглянул на склянку с нескрываемым уважением. Она была совсем маленькой, не больше четверти пинты. Этот факт Йенсен отметил с сожалением. Он поднес ее ко рту. — Запишите на мой счёт. Ну, за преступность!
— Вы вели себя очень неучтиво, — заметил гном, — Запомните мои слова.
Йенсен ухмыльнулся, опрокинул склянку и выпил все до капли. В животе что-то взорвалось. Стены лавки словно бы унеслись куда-то в невообразимую даль и тут же вернулись обратно. Он секунд пять шатался, потом ноги стали ватными и пол ударил ему в лицо.
Мимо проносились эпохи, одна за другой — долгие, туманные, наполненные приглушенным шумом. Потом все закончилось. Йенсен приходил в себя медленно и трудно, как после ночного кошмара.
Он стоял на четвереньках на льду или на чем-то вроде льда. Чувствовал себя прескверно: все тело затекло, голова болела, перед глазами все плавало. Он потряс головой, чтобы привести мысли в порядок.
Мало-помалу воспоминания кое-как просочились в его одурманенный мозг. Наркопритон. Он наткнулся на наркопритон и был не в меру любопытен. Кто-то подобрался к нему сзади и треснул по башке. Вот что бывает, когда чересчур громко говоришь и задаешь слишком много вопросов.
«Вы вели себя очень неучтиво. Запомните мои слова!»
Неучтиво? Ха! Очень скоро он придет в себя и покажет этому недоростку, что такое настоящая неучтивость. Да он разорвет плюгавого коротышку на мелкие кусочки и разбросает их во все стороны!
Глаза уже более-менее пришли в порядок, хотя скорее менее, чем более. Он по-прежнему видел только то, что находилось совсем близко, и это было очень странно. Нос действовал превосходно: Йенсен чуял уйму всяких вещей сразу, включая перегретый двигатель автомобиля ярдах в пятидесяти от магазинчика. Но глаза определенно оставляли желать лучшего.
Однако он всё-таки понял, что лед, на котором он стоял, на самом деле вовсе не был льдом. Больше похоже на лист стекла, холодный и толстый. Справа виднелся ещё один такой же лист, и ещё один — слева. Со всех сторон Йенсена окружало стекло!
Он попытался распрямиться, но спина одеревенела напрочь. И ноги тоже не слушались. Да, похоже, ему изрядно досталось! Все так же на четвереньках он двинулся к отгораживающему его от остального мира стеклу и обнаружил, что перемещается с поистине летаргической медлительностью. Где-то поблизости послышались голоса, но их обладатели оставались невидимыми.
— Она требует салюки[36] — телепата, ни на какую замену не согласна.
— На это уйдёт десять дней, — ответил голос коротышки.
— В следующую субботу у нее день рождения. Вы точно успеете до субботы?
— Успею.
— Прекрасно. Тогда начинайте прямо сейчас. Когда приду за товаром, заплачу щедро, не сомневайтесь.
Йенсен близоруко уставился на стекло. За ним что-то смутно маячило. Что-то похожее на далекое окно с надписью. Слова были перевернуты, поэтому разобрать их он сумел не сразу.
«Мутанты на продажу».
Опустив взгляд, он различил в стекле расплывчатый силуэт. Йенсен сдвинулся в сторону. Силуэт последовал его примеру. Он тряхнул головой. Тот, в стекле, поступил так же. Йенсен раскрыл рот, и отражение послушно раскрыло свой.
Тогда он завопил что было мочи — но из пасти вылетел приглушенный рев, а не крик.
Отражение было голубое, семнадцати дюймов в длину, а на уродливом носу торчал рог.
Он вытащил из такси свои вещи и расплатился с водителем. Потом повернулся к дверям, за которыми ему предстояло провести четыре долгих года.
Высокие, массивные дубовые двери. Их вполне можно было бы принять за тюремные, если бы не одна деталь. Центр каждой створки украшала скромная резьба: круг с четырехконечной звездой внутри. Чуть ниже круга аккуратными резными буквами было выведено: «Да благословит тебя Бог».
Для подобного места девиз был довольно странным, если не сказать — глупым. Звезда — ещё куда ни шло. Правда, силуэт ракеты смотрелся бы здесь намного лучше. А под ней — что-нибудь вроде «Вперёд, всегда вперёд!» или «Все выше и выше!» Или нечто похожее.
Приехавший позвонил в дверной звонок. Одна из створок открылась, и на пороге появился служитель. Он молча внес вещи в просторный, богато украшенный вестибюль и попросил немного подождать. Приехавший вдруг почувствовал себя карликом, попавшим под своды дворца, и беспокойно зашагал взад-вперёд. Глаза скользнули по длинному списку фамилий, выбитых на одной из стен, но читать их он не стал. Из коридора вышли четверо человек в форме. Они четким шагом пересекли вестибюль, ни разу не сбив строй. Бесстрастно взглянув на приехавшего, они скрылись за входной дверью. В их глазах он уловил тщательно скрываемое презрение к его гражданской одежде. Во всяком случае, так ему показалось.
Вернувшийся служитель провел его в комнатку, где за столом сидел щуплый лысый человек.
— Позвольте ваши документы.
Взяв бумаги, лысый стал их внимательно рассматривать, бормоча себе под нос:
— Так, так… Уорнер Макшейн… Направлен для обучения специальности «пилот-астронавигатор» и подготовки в объеме младшего командного состава.
Он встал и протянул сухощавую мягкую руку.
— Рад приветствовать вас, мистер Макшейн. Добро пожаловать в Колледж Астронавтики.
— Благодарю вас, — ответил оторопевший Макшейн.
— Да благословит вас Бог, — сказал лысый и обратился к ожидавшему служителю: — Проводите мистера Макшейна в отведенное ему помещение номер двадцать в доме Мерсера.
Они миновали большую лужайку с ровно подстриженной травой. Вокруг лужайки стояло более десятка жилых корпусов. За ними, насколько видел глаз, тянулись здания лабораторий, мастерские с испытательными стендами, учебные корпуса и постройки пока неизвестного Макшейну назначения. Ещё дальше, где-то на расстоянии мили, располагался учебный космопорт с четырьмя космическими кораблями, укрепленными на бетонных фундаментах.
Подойдя к жилому зданию с табличкой «дом Мерсера», они поднялись лифтом на второй этаж и вскоре оказались у двери помещения номер двадцать. Оно состояло из небольшой, скромно меблированной, но уютной гостиной, из которой одна дверь вела в спальню, а другая — в ванную.
Составив вещи Макшейна у стены, служитель сказал:
— Начальником этого дома является коммодор Мерсер. Вашим ординарцем назначен мистер Биллингс. Вскоре он прибудет.
— Благодарю вас, — рассеянно произнёс Макшейн.
После ухода служителя Макшейн уселся на спинку кресла и стал анализировать полученные впечатления. Не слишком-то они совпадали с его ожиданиями. При своем скромном названии Колледж Астронавтики пользовался совершенно особой репутацией. Его слава гремела везде: от Земли до непрестанно расширяющихся границ познанной Вселенной. Слова: «Я прошёл полный курс обучения в Колледже Астронавтики» убеждали лучше любых рекомендательных писем и послужных списков. Принятых сюда считали счастливчиками, а выпускникам откровенно завидовали.
Достаточно сказать, что выпускником Колледжа Астронавтики был звездный адмирал Кеннеди — главнокомандующий всеми военно-космическими силами землян. И не только он, а ещё добрая сотня выпускников занимали теперь самые важные и ответственные посты в военно-космических силах. Однако с того времени многое изменилось. Наверное, в те давние времена, когда здесь учился будущий звездный адмирал, обстановка была куда скромнее, а дисциплина — намного строже. Теперь все стало гораздо либеральнее. Наверное, преподавательский состав отработал в колледже не один десяток лет и сейчас вступил в пору старческой дряхлости. Так думал Макшейн.
В дверь вежливо постучали.
— Входите, не заперто, — небрежно бросил Макшейн.
Вошедший мог служить зримым подтверждением его предположений. По возрасту — далеко за шестьдесят, сгорбленный, с густой сетью морщинок в уголках глаз и седыми, расширяющими книзу бакенбардами. Макшейну показалось, что бакенбарды приклеены к щекам старика.
— Моя фамилия Биллингс, сэр. На время вашего обучения я буду исполнять обязанности вашего ординарца. — Старческие глаза переместились на личные веши Макшейна. — Вы не будете возражать, сэр, если я начну распаковывать ваш багаж?
— Спасибо, я и сам с этим справлюсь, — заставил себя улыбнуться Макшейн.
Судя по настроению Биллингса, тот твёрдо вознамерился ему помочь.
— Тогда, быть может, вы мне позволите помочь…
— Когда я не смогу справиться со своим багажом, это будет означать одно из двух: либо я мёртв, либо парализован, — сказал Макшейн. — Не тратьте понапрасну свои силы.
— Как вам угодно, сэр, но…
— Довольно об этом, Биллингс.
— Позвольте, сэр, вам заметить, что…
— Нет, Биллингс, не позволю, — решительно отрезал Макшейн.
— Воля ваша.
Биллингс тихо и с достоинством удалился.
«Ну до чего настырный старикан, — подумал Макшейн, — Поди сам нуждается в помощи, а туда же».
Пододвинув чемодан к окну, он щелкнул замками, поднял крышку и начал вытаскивать содержимое. В дверь снова постучали.
На этот раз к нему вошёл рослый, сурового вида человек в форме коммодора. Макшейн инстинктивно выпрямился и встал по стойке «смирно».
— А, мистер Макшейн. Очень рад познакомиться с вами. Я — Мерсер, ваш домохозяин, выражаясь гражданским языком.
Его колючие глаза оглядели новичка с головы до пят.
— Уверен, что мы с вами прекрасно найдем общий язык.
— Я тоже так надеюсь, сэр, — почтительно ответил Макшейн.
— Все, что от вас требуется, — это с полным вниманием слушать ваших преподавателей, усердно работать, усердно учиться, подчиняться правилам внутреннего распорядка и хранить верность колледжу.
— Да, сэр.
— Если не ошибаюсь, вашим ординарцем назначен Биллингс?
— Да, сэр.
— Он займется распаковыванием ваших вещей.
— Я сказал ему, что вполне справлюсь с этим сам.
— Значит, он уже заходил к вам. — Мерсер вновь окинул Макшейна изучающим взглядом, только теперь его глаза смотрели чуть жестче, — И вы сказали ему, чтобы он не волновался из-за пустяков. Он согласился?
— Видите ли, сэр, он попытался спорить, но я настоял на своем.
— Так.
Коммодор Мерсер поджал губы. Подойдя к гардеробу, он распахнул дверцы.
— Полагаю, вы привезли с собой полный набор обмундирования, в который входят три комплекта форменной одежды, а также рабочая одежда. Первый и второй парадный комплекты формы размещаются соответственно с правой и левой сторон внутреннего пространства гардероба, мундиры вешаются поверх брюк пуговицами наружу.
Он мельком посмотрел на Макшейна, которому нечего было сказать.
— Форма для строевой подготовки должна лежать вот в этом ящике и больше нигде, причём брюки помещаются вниз, а мундир — сверху. Рукава мундира складываются на уровне груди, а сам он должен лежать пуговицами кверху, с отогнутым влево воротником.
Мерсер с шумом задвинул ящик.
— Вы знаете весь этот порядок? И где должны лежать остальные веши, вы тоже знаете?
— Нет, сэр, — сознался покрасневший Макшейн.
— Тогда зачем вы отослали своего ординарца?
— Я подумал…
— Мистер Макшейн, я бы посоветовал вам отложить ваши раздумья до тех пор, пока вы наберетесь необходимых практических знаний и у вас появится прочная основа. Это самый разумный способ, не правда ли?
— Да, сэр.
Коммодор Мерсер ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Макшейн дал волю своим чувствам и с силой хватил кулаком по стене, бормоча ругательства. Его занятия прервал очередной стук в дверь.
— Войдите.
— Сэр, теперь вы позволите мне вам помочь?
— Да, Биллингс. Буду вам очень признателен, если вы распакуете мои вещи.
— С удовольствием, сэр.
Ординарец принялся за дело, с профессиональной точностью раскладывая привезенное Макшейном имущество. Он не торопился: бережно брал каждую вещь, и она ложилась или вставала на своё место так, что поправлять ее уже не требовалось. Биллингс знал, куда поставить две пары ботинок, домашние тапочки и гимнастические туфли. Все это выстроилось на специальной обувной стойке и в той последовательности, в какой требовали правила внутреннего распорядка. В самом центре гардероба он повесил форменный плащ с малиновой подкладкой. Как и мундиры, плащ должен был висеть пуговицами наружу.
Макшейн наблюдал за его действиями, потом не выдержал и спросил:
— Биллингс, а если бы я, допустим, ботинки взгромоздил на подоконник, плащ бросил на кровать, что бы мне за это было?
— Ничего, сэр.
— Ничего? — удивлённо вскинул брови Макшейн.
— Да, сэр. Вам никто не сказал бы ни слова, но я получил бы серьезное порицание.
— Теперь понимаю.
Макшейн плюхнулся в кресло и продолжал наблюдать за действиями Биллингса. Одновременно его мозг оценивал первый из полученных практических уроков. А он-то решил, что руководство колледжа соскользнуло в либерализм. Нет, они — большие хитрецы, и их механизм работает безотказно. Одно дело, когда отвечать за свои выходки приходится самому. В этом даже есть какая-то мужская доблесть. Но только вшивая дрянь согласится куролесить, зная, что попадет престарелому ординарцу.
Вдобавок вшивая дрянь никогда не станет офицером, и в колледже это знают. Похоже, они все здесь устроили так, что хорошие и дурные стороны курсантов начинают проявляться буквально сразу. Макшейн вдруг понял: ему придётся постоянно держать ушки на макушке и следить за каждым своим шагом. Целых четыре года. А что такое четыре года в ту пору жизни, когда в жилах бурлит горячая кровь и избыток сил рвется наружу, неистово требуя выхода?
— Скажите, Биллингс, когда здесь едят?
— Ланч, сэр, у нас бывает в половине первого. Вы без труда услышите звуки столовского гонга. Осмелюсь заметить, сэр, с вашей стороны будет весьма благоразумно являться туда с минимальным опозданием.
— Это ещё почему? Или, если я немного запоздаю, мою еду слопают крысы?
— Нет, сэр, но своевременность — это проявление вежливости. Офицер и джентльмен всегда вежливы.
— Благодарю вас, Биллингс. Простите мое любопытство, но скажите, сколько лет вы прослужили офицером?
— Мне, сэр, такого счастья никогда не выпадало.
Макшейн внимательно посмотрел на ординарца.
— Наверное, меня следовало бы отчитать за то, что лезу не в свои дела.
— В самом деле, сэр, я и не мечтал о…
— Не надо меня оправдывать, я повёл себя грубо, — перебил его Макшейн, не сводя со старика глаз. — Я не хотел вас обидеть, Биллингс. Просто у меня иногда слова опережают мысли. У новичков такое бывает часто. Я прошу вас, Биллингс, в такие моменты не обращайте на меня внимания.
— Не могу, сэр. Присматривать за вами — моя работа. К тому же я привык к шуткам молодых джентльменов.
Рука Биллингса извлекла из чемодана фотографию некоей красотки по имени Сильвия Лафонтен. Фотография была большой, восемь дюймов на двенадцать. Весь наряд Сильвии состоял из страусового пера, прикрывавшего то, что пониже пупка. Держа снимок на расстоянии вытянутой руки, Биллингс равнодушно смотрел на красотку. Ни один мускул его лица не дрогнул.
— Нравится? — спросил Макшейн.
— Она на редкость очаровательна, сэр. Однако было бы неразумно помещать эту фотографию на стену.
— Но почему? Ведь это моя комната, правда?
— Несомненно, сэр. Просто я опасаюсь, что коммодору это может не понравиться.
— Причём тут коммодор? Мои вкусы по части женщин — это мое личное дело.
— Вы абсолютно правы, сэр. Но ваша комната в первую очередь — жилище офицера. Офицер обязан быть джентльменом. А джентльмен общается только с леди.
— Вы хотите сказать, что Сильвия — не леди?
— Леди никогда не станет выставлять свою обнаженную грудь на всеобщее обозрение, — с неожиданной твердостью отчеканил Биллингс.
— Ну, монастырь! — обхватив голову руками, взвыл Макшейн.
— Если я уберу этот снимок обратно в чемодан, сэр, я бы посоветовал вам держать его закрытым. Может, вы не захотите компрометировать себя, и я отнесу фотографию в котельную и сожгу в топке?
— Тогда лучше заберите ее домой и глазейте в своё удовольствие!
— Это было бы на редкость непристойным поступком, сэр. Изображенная здесь особа годится мне едва ли не во внучки.
— Простите меня за эти слова, Биллингс.
Макшейн встал, несколько раз смущенно прошелся по комнате и остановился у окна. Все четыре года ему предстоит глядеть на эту лужайку. Не ахти какая отрада для глаз.
— Черт бы меня побрал, сколько всего такого, чему мне ещё придётся учиться.
— Вы обязательно этому научитесь, сэр. У всех наших лучших выпускников поначалу бывали трудности. Я служу здесь много лет и знаю, о чем говорю. Я видел, какими они сюда приходили и какими покидали стены колледжа. А иногда они возвращались, и я видел, какими они стали.
— Возвращались?
— Да, сэр. Один из них любезно выбрал время и почтил нас своим посещением. Это было около двух месяцев назад. Во время учебы он жил здесь, этажом выше, в помещении номер тридцать два. В юности с ним просто сладу не было, но мы общими усилиями сняли с него стружку и добились успеха.
Биллингс горделиво тряхнул бакенбардами.
— Сегодня, сэр, его знают повсюду. Это — звездный адмирал Кеннеди.
Первые занятия начались на следующее же утро, хотя они и не значились в выданном Макшейну буклетике с расписанием. Правильнее было бы их назвать ознакомительными беседами. Первым перед курсантами предстал коммодор Мерсер. Облаченный в идеально отглаженную форму, он стоял на невысоком подиуме, внимательно глядя на сорок юнцов нового набора. Под опытным взглядом коммодора каждому из них казалось, что внимание Мерсера обращено именно на него.
— Вы пришли сюда с определенной целью. Так постарайтесь ее достичь. Тот, кто пытался, но потерпел неудачу, намного ценнее неудачника, не сделавшего ни единой попытки чего-либо добиться… Мы считаем отчисление крайней мерой и неохотно идем на нее, однако мы без колебаний отчислим каждого, кто запятнает честь нашего колледжа… Крепко запомните: быть командиром военно-космического флота — занятие не из легких и не из приятных. Это тяжелое, ответственное дело, которому вам предстоит здесь учиться.
В той же суровой манере была выдержана вся речь Мерсера. Чувствовалось, он произносил ее далеко не впервые. Трудно сказать, сколько курсантских потоков ют так же стояли и слушали слова коммодора. В речи было немало тягомотины насчет необходимости упорно преодолевать трудности, чтобы уверенно и до конца пройти избранный путь. Не забыл Мерсер упомянуть и о том, что пьяный курсант — позор для колледжа. Вообще он много распространялся о чести военно-космического флота, о престиже колледжа, о звездах на небесах, звездах на погонах и о неувядаемой славе.
Где-то через час Мерсер стал закругляться:
— Научно-технические знания очень важны для вас. Однако не впадите в ошибку, думая, будто вам достаточно иметь высокие оценки по техническим дисциплинам. Наравне с безупречным управлением приборами и механизмами офицеры должны уметь безупречно управлять людьми. Что касается последнего — у нас есть свои, надежные способы проверки.
Он замолчал и обвёл глазами собравшихся.
— У меня все, джентльмены. Сейчас вы строем проследуете в главный лекционный зал, где с вами будет заниматься капитан Сондерс.
Капитан Сондерс оказался крепышом с жестким, обветренным лицом и приплюснутым носом. Вместо левой руки у него был протез, скрывавший за черной перчаткой искусственные пальцы. Он поглядел на сорок новичков так, словно сравнивал их с предшественниками, и что-то пробурчал.
В течение получаса Сондерс по большей части повторял сказанное Мерсером, подавая это ещё резче и бескомпромисснее, чем коммодор. Конец своего выступления он уделил практическим вещам:
— Далее я поведу вас на ознакомительную экскурсию, чтобы вы увидели и запомнили местонахождение основных строений колледжа. Каждый из вас получит сборник, содержащий все уставы, наставления и правила. Если вы внимательно не изучите их и не будете неукоснительно выполнять, пеняйте только на себя. Занятия начнутся завтра, в девять тридцать утра. Построение в рабочей форме непосредственно возле дома. Вопросы есть?
Спрашивать его никто не рискнул. Знакомство с колледжем заняло весь остаток дня. Сознавая своё положение новичков и самых младших, все сорок слушали пояснения в полной тишине и извинительно поглядывали на старшекурсников, которым они мешали своим появлением.
Получив упомянутые Сондерсом книжицы, новички проследовали на ужин, после чего вернулись в дом Мерсера. К этому времени у Макшейна начали складываться приятельские отношения с двоими такими же, как он, страдальцами — Симкоксом и Фейном. Зажав под мышкой свой сборник, Симкокс брел по коридору и делился с друзьями сведениями, полученными из неофициальных источников.
— Первый месяц нас продержат взаперти, а потом будут три раза в неделю пускать в увольнение.
— Ну вот, не успели приехать, как на целый месяц заработали карцер, — прорычал Фейн. — И это когда нам так хочется пошататься по городу в курсантской форме и завести веселенькие знакомства.
Понизив голос до шепота, Макшейн сказал им:
— Валите ко мне, мальчики. Там вдоволь поболтаем и позубоскалим. Причём не всухую. Я предусмотрительно захватил с собой бутылку виски.
— Приятно слышать, — просиял Фейн.
Им удалось проскользнуть к Макшейну, не попавшись на глаза другим курсантам. Хозяин направился к шкафу. Симкокс довольно потирал руки, а Фейн облизывал губы, предвкушая выпивку.
— Хотел бы я знать, чем мы заменим бокалы? — спросил Фейн, оглядывая жилище Макшейна.
— А я хотел бы знать, чем мы заменим виски? — отозвался Макшейн, отойдя от шкафа. Вид у него был рассерженный. — Бутылки там нет.
— Слушай, может, ты ее куда-нибудь переложил и забыл? — выдвинул догадку Симкокс. — Или твой ординарец запихнул ее в укромное местечко, где она не попадется на глаза Мерсеру.
— С какой это стати ординарцу лапать чужие бутылки? — удивился Фейн, потрясая сборником уставов и правил. — Здесь ничего не сказано, что нам запрещается хранить у себя выпивку.
— Прежде чем поднимать шум, я обшарю все углы, — объявил Макшейн. Лицо его по-прежнему оставалось хмурым.
Он перерыл все в гостиной и спальне.
— Будто испарилась. Знать бы, какая грязная скотина на нее позарилась.
— Получается, в доме завелся вор, — уныло подытожил Симкокс. — Об этом надо заявить, и немедленно.
Фейн вновь зашелестел листами сборника.
— Вот, нашёл… Все просьбы и жалобы нужно подавать проктору.[37] Им является четверокурсник, занимающий помещение номер один на первом этаже.
— Вы посидите здесь, а я слетаю к нему. Пусть разберется.
Выскочив за дверь, Макшейн прогрохотал по лестнице на первый этаж, подбежал к нужной двери и забарабанил в нее.
— Войдите.
Макшейн вошёл. Проктор, высокий темноволосый парень лет двадцати трех, сидел в кресле, закинув ногу на ногу. В руках он держал какую-то толстую книгу. Темные глаза холодно смотрели на Макшейна.
— Как вас зовут?
— Уорнер Макшейн.
— А теперь, мистер Макшейн, я попрошу вас выйти за дверь, постучаться так, как стучат в двери людей с нормальным слухом, и войти надлежащим образом.
Макшейн густо покраснел.
— Прошу прощения, но мне непонятно, что считается войти надлежащим образом.
— Это значит, что вы войдете строевым шагом, встанете по стойке «смирно» и доложите мне своё имя.
Выйдя за дверь, Макшейн проделал все, что ему велели. Внешне его лицо оставалось спокойным, но внутри у него все кипело от негодования.
— Теперь уже лучше, — сказал проктор, оглядывая Макшейна. — Возможно, вы решили, что это доставляет мне извращенное наслаждение.
Макшейн молчал.
— Если так, вы ошибаетесь. Вы учитесь так же, как учился я, — набивая шишки. Офицер должен добиваться послушания не только имеющейся у него властью, но и личным примером. Вскоре вы поймете: чтобы уметь командовать, надо уметь подчиняться.
Проктор сделал вторую паузу, ожидая ответных слов. Макшейн продолжал молчать.
— Так что же у вас случилось?
— Из моей комнаты украли бутылку виски.
— А откуда вы знаете, что ее украли?
— Утром бутылка находилась там, куда я ее поставил. Сейчас ее там нет. Кто бы ни взял ее, это было сделано без моего ведома и разрешения. Короче говоря, бутылку украли.
— Вряд ли. Возможно, ее взял ваш ординарец.
— Все равно это называется кражей.
— Хорошо. Если вы настаиваете, это будет квалифицировано как кража. Так вы настаиваете? — с особым упором на последнем слове спросил проктор.
Мозг Макшейна лихорадило от мыслей. Опять он угодил в хитроумную ловушку. Весь их хваленый колледж так и кишел ловушками. Даже внешне невинный вопрос таил в себе западню.
«Не дай этому парню себя поймать! — твердил ему внутренний голос. — Выбирайся, пока не увяз!»
— Если не возражаете, я всё-таки вначале спрошу у своего ординарца, не брал ли он бутылку, а если брал — то с какой целью.
Лицо проктора переменилось, как по волшебству. Он широко и дружески улыбнулся.
— Я очень рад, что услышал от вас эти слова.
Макшейн уходил со смешанным, но приятным чувством. Каким-то неведомым образом ему удалось одержать маленькую победу. Наверняка в его личном деле появится положительная оценка, которая, возможно, аннулирует отрицательную оценку, полученную им по недомыслию. Добравшись до своей двери, Макшейн громко позвал Биллингса и толкнул дверь.
Биллингс не заставил себя ждать.
— Вы меня звали, сэр?
— Да. У меня в шкафу стояла бутылка виски. Она исчезла. Вы можете что-нибудь сказать по этому поводу?
— Могу, сэр. Я сам ее оттуда убрал.
— Убрали? — Макшейн посмотрел на Фейна и Симкокса и почувствовал, как в нем опять поднимается бешенство. — Какого черта она вам помешала?
— Я получил для вас первый комплект учебников и положил их вон на ту полку. Позволю вам заметить, сэр, что вам стоило бы безотлагательно приняться за учебу.
— Зачем такая гонка?
— В конце первого месяца вас, сэр, и всех ваших товарищей ожидает экзамен с целью проверки ваших способностей. Случается, что результаты этого экзамена не всегда удовлетворяют требованиям колледжа. Тогда курсанта приходится отчислять как непригодного к обучению.
Старческие глаза с отчаянием поглядели на Макшейна.
— Вам необходимо сдать этот экзамен, сэр. Он чрезвычайно важен для вас. Простите мою дерзость, но офицер, сознавая важность обстоятельств, всегда сумеет обойтись без выпивки.
Макшейн глубоко вздохнул и спросил:
— Прежде всего я хочу знать, что вы сделали с моей бутылкой?
— Я перенес ее в место, отведенное руководством колледжа для подобных надобностей.
— И мне больше ее не видать?
Вопрос ошеломил Биллингса.
— Прошу вас понять, сэр, что я лишь убрал, а не конфисковал ваше виски. Я буду искренне рад вернуть вам бутылку, когда вы захотите отпраздновать успешную сдачу экзамена.
— Скройтесь с моих глаз, — сказал Макшейн.
— Как прикажете, сэр.
Когда Биллингс ушёл, Макшейн сказал друзьям:
— Представляете, как мы вляпались? Это ещё хуже, чем жить под присмотром какой-нибудь тетушки из числа хронических старых дев.
— Думаешь, мой ординарец лучше? Как бы не так, — мрачно протянул Фейн.
— Да и мой не подарок, — подтвердил Симкокс.
— Ну и что нам теперь делать, если тут вообще возможны какие-то действия? — не унимался Макшейн.
Друзья задумчиво почесали затылки, после чего Симкокс сказал:
— Я избираю линию наименьшего сопротивления. — Подражая тоненькому голоску мальчишки-школяра, он добавил: — Пойду домой учить таблицу умножения, иначе няня будет браниться.
— Я тоже, — решил Фейн. — «Офицер и джентльмен, сэр, не позволяет себе шумно сморкаться», — произнёс он, подражая интонации своего ординарца. — Иногда этот тип просто меня пугает. Знаете, что он изрёк? Достаточно одного плевка на пол, чтобы тебя с позором выперли из колледжа.
Мрачно усмехаясь, новые друзья ушли. Макшейн плюхнулся в кресло и минут двадцать угрюмо созерцал стенку. Потом это занятие ему наскучило. Он протянул руку к принесенным Биллингсом учебникам и взял тот, что лежал наверху стопки. От названия у него свело челюсть: «Астроматематические основы космической навигации». Такой скукотищи он ещё не встречал, однако других развлечений на оставшиеся до сна часы не предвиделось. Он принялся за чтение и, сам того не ожидая, увлекся содержанием. Наступила полночь, а Макшейн все ещё читал, мысленно ведя свой корабль сквозь звездные вихри и наблюдая отсветы далеких туманностей.
— Я обнаружил, что вы ещё не спите, сэр, — извиняющимся тоном произнёс заглянувший в дверь Биллингс, — и решил узнать причину. Возможно, вы не обратили внимание на то, сколько сейчас времени. Уже полночь, сэр. Простите мою дерзость…
Биллингс успел пригнуться, ибо захватывающая книга полетела прямо в него.
Макшейн стал быстро записывать: «Этот девиз основан на трех неопровержимых положениях. Во-первых, в любой теории главным является не четкость ее формулировок и даже не логическая обоснованность, а проверка на практическую работоспособность. Во-вторых, любая форма жизни, определяемая как разумная, должна обладать воображением и любознательностью. И в-третьих, любая форма жизни, обладающая воображением и любознательностью, не может не задумываться о первопричинах».
Немного собравшись с мыслями, он продолжал: «Четыреста лет назад некто капитан Андерсон, проводя на Земле свой краткий отдых, остановился, чтобы послушать уличного проповедника. Несколько человек из числа слушавших, казалась, намеренно мешали проповеднику говорить, без конца перебивая его вопросами и едкими замечаниями. Андерсон заметил, что проповедника это ничуть не смущало. На каждую колкость и оскорбление он неизменно отвечал: «Да благословит тебя Бог, брат!» Возразить против этих слов его оппонентам было нечем. Постепенно все, кто мешал проповеднику, оставили свои попытки, и он беспрепятственно продолжал проповедь».
Что дальше? Макшейн задумчиво погрыз ручку, затем начал новый абзац: «Капитан Андерсон, будучи человеком эксцентричным, но умным и проницательным, немало удивился успеху тактики, избранной проповедником, и решил попробовать аналогичную тактику во взаимоотношениях с враждебно настроенными к землянам расами. В девяти случаях из десяти она дала положительные результаты. С тех пор эта простая, легко осуществимая и понятная для всех тактика стала общепринятой формой космической дипломатии».
Макшейн перечитал написанное. Кажется, он все правильно написал, но этого было мало. Хотя от него и требовался краткий ответ, Макшейн чувствовал: если отвечать на этот вопрос, то надо отвечать развернуто.
«Разумеется, принятая на вооружение тактика не решала всех противоречий и не предотвращала все космические войны, однако благодаря ей число межзвездных конфликтов снизилось до десяти процентов от потенциально возможного. Слова «Да благословит тебя Бог» невозможно выразить и истолковать привычными земными понятиями. С космической точки зрения они означают следующее: «Да будет первопричина всего сущего благосклонна к тебе!»»
Вот теперь он дал исчерпывающий ответ. Макшейн ещё раз внимательно перечитал написанное, почувствовал удовлетворение и уже собирался перейти к следующему вопросу. И тут из глубины его подсознания прорвалась какая-то смутная догадка, заставившая его насторожиться.
Десять предыдущих вопросов, а также те, что шли дальше, касались вещей, которые он, по мнению экзаменаторов, должен был знать. Одиннадцатый вопрос выпадал из общего ряда. На занятиях о девизе колледжа вообще не было сказано ни слова. Экзаменаторы не имели права требовать от курсантов ответа на этот вопрос.
Тогда почему вопрос оказался в списке? Ну конечно же, новичкам продолжали расставлять ловушки.
Макшейн знал ответ, поскольку любопытство погнало его в библиотеку колледжа. С самой первой минуты, едва он увидел слова девиза, они никак не вязались у него в сознании с космическими полетами. Тогда Макшейн решил самостоятельно докопаться до истины. Если бы не его настойчивость, ему было бы нечего ответить на одиннадцатый вопрос.
Выходит, каждого, кто не справится с ответом на этот вопрос, экзаменаторы посчитают человеком нелюбознательным и лишенным интереса к истории колледжа? Или (если интерес есть) ленивым и недостаточно инициативным?
Макшейн украдкой оглянулся по сторонам. Все экзаменуемые сидели за отдельными столами. Человек десять писали или делали вид, что пишут. Один парень сосредоточенно пытался дотянуться левым ухом до плеча. Четверо задумчиво жевали собственные пальцы. Большинство остальных курсантов ощупывали себе лбы, словно хотели удостовериться в наличии или отсутствии у них мозгов.
Обнаруженная ловушка сразу же пробудила в Макшейне осмотрительность. Он перестал торопиться и внимательно просмотрел все предыдущие вопросы — не скрыты ли и там какие-нибудь сюрпризы. Потом начал вчитываться в вопросы, на которые ему ещё предстояло дать ответ.
Весьма подозрительным Макшейну показался тридцать четвертый вопрос. Экзаменаторы спрятали его среди обычных вопросов технического характера, однако каверзный вопрос выпирал наружу подобно хоботообразному носу обитателей планетной системы Сириуса. С виду совсем простенький, безыскусный вопрос. Экзаменуемому всего-навсего предлагалось дать определение такому понятию, как мужество, затратив на это не более шести слов. Подумав, Макшейн себе во благо (или на погибель) написал: «Мужество есть страх, встречаемый с решимостью».
Покончив с пятидесятым и последним вопросом, Макшейн облегченно вздохнул, покинул аудиторию и отправился бродить по территории колледжа.
Вскоре его нагнал Симкокс.
— Ну, как у тебя прошло?
— Могло быть и хуже, — коротко ответил Макшейн.
— Вот и у меня такое же чувство. Если не наберешь как минимум семьдесят пять процентов правильных ответов, выгонят в шею. Думаю, я проскочил.
Они дождались, пока придет Фейн. Тот появился спустя полчаса. Вид у него был понурый, а глаза — печальные, как у спаниеля.
— На четырех вопросах я точно завис, — сообщил он, — Странное дело: когда я шёл на экзамен, в голове было полно знаний. Но стоило сесть за стол, как все они мигом испарились.
Через два дня на информационном стенде вывесили результаты экзамена. Протолкнувшись сквозь толпу сокурсников, Макшейн стал искать себя.
«Макшейн, Уорнер. 91 %. Экзамен выдержан с честью».
Он со всех ног бросился в дом Мерсера и взбежал на второй этаж. Следом бежали Симкокс и Фейн.
— Биллингс! Куда вы запропастились?
— Вы меня звали, сэр?
— Мы сдали экзамен. Все трое.
Переполнявшие Макшейна чувства заставили его пуститься в пляс.
— Помните, что вы говорили месяц назад? Забыли? Гоните назад мою бутылку виски.
— Я необычайно рад узнать о вашем успехе, сэр, — сказал Биллингс, краснея от волнения.
— Благодарю вас, Биллингс. А теперь — самое время отпраздновать наш успех. Тащите бутылку и бокалы.
— В половине девятого я все вам принесу, сэр.
Макшейн посмотрел на часы.
— Это же целый час ждать. Что ещё вы придумали, Биллингс?
— Сэр, на столе вас ждут конверт и бумага. Полагаю, вам непременно захочется сообщить вашим родителям о первом успехе. Представляю, как обрадуется ваша мать.
— Говорите, моя мать? — с удивлением посмотрел на ординарца Макшейн. — А почему не мой отец?
— Несомненно, вашего отца это тоже очень обрадует, — заверил его Биллингс. — Но, как правило, сэр, матери бывают меньше уверены в успехе, зато гораздо больше волнуются за своих сыновей.
— Так может говорить только тот, кто знает, — заметил Макшейн, посмотрев на друзей. Потом он вновь повернулся к Биллингсу: — И каков же ваш материнский стаж?
— Сорок лет, сэр.
Эти слова заставили всех троих умолкнуть. Макшейн улыбнулся и непривычно кротким голосом сказал:
— Я понимаю ваши слова, Биллингс. Мы отложим празднование до половины девятого.
— Я не запоздаю ни на минуту, сэр, — пообещал ординарец, — Я принесу вам бокалы и содовую.
Биллингс ушёл, Фейн и Симкокс — тоже. Макшейн немного постоял у окна, затем сел за стол, взял ручку и вывел на листе: «Дорогая мама!..»
Четыре долгих, нелегких, до предела насыщенных года. Того, что было пройдено, узнано, испытано и пережито, пожалуй, с лихвой хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Лекции, консультации, шум станков в учебных мастерских, оглушающий рев испытательных стендов, уходящие до потолка стойки с аппаратурой, мигание разноцветных лампочек и подрагивание стрелок измерительных приборов, космические просторы, воссозданные на киноэкранах, уравнения на шесть страниц, игры с мячом, торжественные линейки со знаменами и оркестром, медицинские обследования с анализом крови, испытания на центрифуге, когда весь мир летит вверх тормашками, вопросы на сообразительность, экзамены.
Сколько их было, этих экзаменов, и каждый последующий оказывался труднее предыдущего. И в каждом находились свои каверзные вопросы, свои ловушки. А потом снова лекции, консультации, семинары.
«У нас вы получаете фундаментальное и всестороннее образование, которое позволит вам чувствовать себя уверенно в космосе и справляться с любыми возникающими проблемами. Иными словами, мы выковываем вам надежную броню, доспехи космического воина. Чтобы эти доспехи получились прочными, над их созданием трудится весь персонал нашего колледжа. И работа всех в одинаковой степени важна. Даже ваш ординарен вносит в нее скромный, но необходимый вклад…»
«С того момента, как вы начнете свою офицерскую службу, вы убедитесь в том, что подчиненные склонны идеализировать любое ваше достоинство и драматизировать любой ваш недостаток. Секундное самолюбование, невинное хвастовство вырастают в их глазах до высокомерия и презрения к простым людям…»
«Вторая половина четвертого года всегда бывает особенно утомительной, сэр. Я бы осмелился посоветовать вам поменьше времени тратить на шумные развлечения в городе и побольше спать…»
«Покрепче вбейте себе в головы, ребята: дело не в том, сколько раз вы отрабатывали свои действия в аварийной ситуации — пятьдесят или пятьсот. Они должны стать инстинктивными. Иначе, пока вы будете раздумывать, корабль и пара сотен душ могут отправиться ко всем чертям…»
«Даже ваш ординарец вносит скромный, но необходимый вклад…»
«Позвольте мне заметить, сэр, что сила офицера — в поддержке его подчиненных…»
В течение последних шести месяцев Макшейну пришлось исполнять в доме Мерсера обязанности проктора. Ершистые первокурсники, готовые спорить по любому поводу, быстро проникались уважением к нему: их подкупало его знание людей и умение держаться с достоинством.
До финишной прямой сумели дойти лишь двадцать шесть из сорока, в их числе Симкокс и Фейн.
Выпускные экзамены были настоящим адом, где хватало своих пылающих очагов и раскалённых сковородок. Они длились целых восемь дней.
«Макшейн, Уорнер. 82 %. Выпускные экзамены сданы успешно».
После экзаменов наступила неделя полнейшего замешательства. Недавние строгости исчезли, и все вокруг говорило о приближающемся дне прощания с колледжем… Вручение дипломов, прощальные речи. В последний раз они прошли парадным шагом, под гром оркестра и восторженные возгласы принарядившихся родных… Чемоданы, коробки, пакеты. Рукопожатия. Вереница лиц, какие-то слова, тонущие в общем шуме. И потом — пронзительная тишина, нарушаемая лишь негромким тарахтеньем мотора такси.
Макшейн едва дождался, когда закончатся две недели отпуска в родном доме. Прощаясь с семьёй, он испытывал смешанное чувство грусти и облегчения. В предписанный день он явился на борт разведывательного фрегата «Манаска». Он стал четвертым офицером на судне. Отныне ему предстояло находиться под командой троих и командовать тридцатью.
Вскоре они покинули Землю, и «Манаска» быстро превратилась в крошечную точку, несущуюся среди звезд. В сравнении с громадными боевыми звездолетами и вместительными крейсерами, бороздящими космические просторы, разведывательный корабль казался крошечным суденышком. Но и это суденышко ходило в такие дали, где связь с Землей терялась, а будни военно-космической службы почти не оставляли времени для воспоминаний о родной планете.
На таких длинных, солидного вида автомобилях обычно ездили лишь высокопоставленные лица. В кабине находилось трое: двое спереди и один на заднем сиденье. Машина почти бесшумно подъехала к зданию и остановилась. Человек, сидевший рядом с водителем, проворно выскочил наружу, открыл заднюю дверцу и замер по стойке «смирно».
Приехавший неторопливо выбрался из кабины и подошел к массивным входным дверям, на каждой из которых был вырезан круг со звездой внутри. Человек этот был рослым, широкоплечим, с седыми волосами и морщинками вокруг глаз, достаточно повидавших на своем веку. Серебряный коленный сустав на правой ноге вынуждал его двигаться с легкой хромотой.
Увидев, что двери не заперты, приехавший открыл их пошире и вошёл в большой вестибюль. Сейчас там было пусто. Несколько минут он скользил глазами по длинному списку имен и фамилий, выбитых на одной из стен.
Из коридора вышли шестеро человек в форме. Они двигались строем, в две шеренги. При виде посетителя их глаза восхищенно округлились, а руки взметнулись в приветствии, на которое он инстинктивно ответил.
Миновав вестибюль, приехавший вышел с другой стороны здания, прошёл, хромая, через лужайку и остановился перед домом, когда-то называвшимся домом Мерсера. Теперь на табличке значилась другая фамилия: Лайзет. Войдя внутрь, приехавший поднялся на второй этаж и остановился в коридоре, словно не зная, куда идти дальше.
Из другого конца коридора появился человек средних лет в гражданской одежде. Удивленно взглянув на неожиданного посетителя, он поспешил к нему навстречу.
— Моя фамилия Джексон. Чем могу быть полезен?
Пришедший, несколько смутившись, ответил:
— У меня есть сентиментальное желание зайти в помещение номер двадцать и поглядеть оттуда из окна.
Судя по лицу Джексона, он сразу все понял и извлек из кармана универсальный ключ.
— Сейчас там живёт мистер Кейн, сэр. Думаю, он был бы очень рад оказанной вами чести. Если не ошибаюсь, сэр, когда-то и вы там жили?
— Да, Джексон, около тридцати лет назад.
Дверь с легким щелчком открылась, и он вошёл внутрь. Минут пять он молча глядел на знакомые стены и знакомый вид из окна.
— Тридцать лет назад, — произнёс стоявший на пороге Джексон. — Это было во времена коммодора Мерсера.
— Совершенно верно. Вы его знали?
— Ещё бы не знать, сэр, — улыбнулся Джексон. — Я в ту пору был мальчишкой-посыльным. Возможно, я не раз пробегал и мимо вас.
— Тогда вы, вероятно, помните и Биллингса?
— Да, конечно. — Лицо Джексона просветлело. — На редкость достойный человек, сэр. Увы, он давно умер.
Увидев, как помрачнел его собеседник, Джексон добавил:
— Для всех нас это было большой утратой, сэр.
— Для меня тоже. — Приехавший помолчал. — Я ведь даже не простился с ним.
— Вам незачем себя корить, сэр. Когда молодой джентльмен, сдав выпускные экзамены, покидает нас, мы вполне понимаем владеющие им чувства и прощаем ему эту маленькую забывчивость. Это так естественно, что мы уже привыкли. — Джексон ободряюще улыбнулся. — К тому же, сэр, вскоре на место уехавшего выпускника приезжает новичок-первокурсник. Так что забот у нас хватает.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Если вы располагаете достаточным временем, сэр, не угодно ли вам будет посетить штабной корпус?
— Насколько помню, он всегда был недосягаемым местом.
— Только не для вас, сэр. Там у нас собрана скромная коллекция фотографий прошлых лет. Часть из них, я уверен, будет вам небезынтересна.
— С удовольствием взгляну на них.
Они спустились вниз, направились к штабному зданию и вошли в одну из комнат. Джексон принес увесистый альбом и почтительно подвинул к столу стул.
— Не будете ли вы возражать, сэр, если я приготовлю вам кофе, пока вы смотрите снимки?
— Спасибо, Джексон. Это очень любезно с вашей стороны.
Джексон ушёл, а он открыл альбом. Большая фотография на первой странице запечатлела шесть сотен курсантов, марширующих повзводно. Он шли мимо трибуны. Слева блестели трубы военного оркестра.
Он перевернул страниц двадцать, не встретив ни одного знакомого лица. Далее шёл групповой снимок начальников домов, среди которых он увидел и коммодора Мерсера. Новые страницы: групповые снимки преподавателей и руководства колледжа. Здесь знакомых лиц было уже больше.
Потом пошли снимки из жизни курсантов. В одном из парней, бегущих по траве, он узнал Фейна. Последний раз он видел Фейна лет двенадцать назад, и было это далеко за пределами звездной системы Альдебарана.[38] Фейн тогда лежал в госпитале, весь распухший. Его кожа имела непривычный бледно-зеленый оттенок, но держался он бодро и шёл на поправку… Это была их единственная встреча с Фейном. Что касается Симкокса, их пути после колледжа так ни разу и не пересеклись. За все это время он слышал о Симкоксе только дважды.
Он просмотрел половину альбома. Снимок на очередной странице заставил его остановиться. На него смотрело лицо с густой сетью морщинок в уголках немного суровых, все понимающих и чувствующих глаз. По щекам спускались бакенбарды, расширяясь книзу. Он долго глядел на это лицо, и ему казалось, что оно явилось к нему из-за завесы далекого прошлого.
«Осмелюсь заметить, что офицер и джентльмен не способен умышленно причинить зло другим».
Он ещё продолжал вглядываться в знакомые черты, когда звук отдаленных шагов и позвякивание кофейного подноса вернули его к действительности.
Расправив плечи с золотыми погонами, адмирал военно-космического флота Макшейн тихо проговорил:
— Да благословит тебя Бог!
И перевернул страницу.
Корабль был небольшим и изрядно потрепанным в космических странствиях и передрягах. Он опустился на равнине и теперь охлаждал сопла двигателей, полностью игнорируя вооруженную охрану. Правда, охрана предпочитала держаться на безопасном расстоянии. Над равниной полыхало большое голубоватое солнце. Оно подцвечивало края вялых, чем-то похожих на бесформенные вафли, облаков, делая их ярко-пурпурными. На восточной оконечности неба, почти над самым горизонтом, маленькими призраками торчали две здешние луны. С другой стороны небосвода болталась третья.
К северу от равнины находился крупный, окаймленный стенами город, откуда и прибыла взбудораженная охрана. Город представлял собой безликий конгломерат приземистых строений из серого гранита. Ни высотных зданий, ни площадей. Серое, предельно утилитарное место, предназначенное для жизни таких же серых и непритязательных обитателей, чья единственная функция — служить и подчиняться.
Над гранитной серятиной высоко в небе кружил воздушный патруль — несколько едва различимых точек, оставлявших белесые струйки. Своим движением точки напоминали беспокойно снующих комаров, ибо пилоты военных самолетов знали о появлении чужого корабля и его посадке на равнине. Знали и потому чувствовали себя весьма неуютно. Конечно, они обязательно перехватили бы его ещё на подлете, если бы смогли. То-то и оно: если бы смогли. Только как преградить путь незваному гостю, если он двигался с такой умопомрачительной скоростью, что след на экране радара появился с запозданием, когда след самого корабля успел простыть?
Тем временем вооруженные силы, окружившие корабль, вели тщательное наблюдение и с нетерпением ожидали появления хоть какого-то начальства, которому по должности и чину позволялось брать на себя инициативу. В зависимости от обстоятельств каждый солдат мог быть двуруким и четвероногим или же четвероруким и двуногим. Все это объяснялось весьма просто: вторая пара телесных конечностей напоминала конечности земной обезьяны-бабуина и могла служить либо руками, либо ногами. Отличительной чертой высшей формы жизни являлось не только развитие мозга, но и надлежащее развитие конечностей. Судя по всему, эволюция здешних псевдочетвероногих разумных обитателей происходила главным образом в этом направлении. Развитие мозга было вторичным процессом.
Если принятие самостоятельных решений лежало вне ментальной досягаемости многоруких и многоногих солдат, то никто не запрещал им проявлять немалое любопытство по отношению к задрипанному чужеземному кораблю и испытывать столь же немалое беспокойство. Любопытство в значительной степени обусловливалось тем, что корабль не был похож ни на один из семидесяти знакомых им типов кораблей. Беспокойство вызывало откровенно наплевательское поведение тех, кто находился в корабле. Он, словно сверхбыстрая пуля, миновал общепланетарную систему слежения, затем, можно сказать, растолкал патрульные самолеты в нижних слоях стратосферы и сел себе едва ли не на окраине города.
Подобная дерзость требовала немедленных и решительных ответных действий, что единогласно поддерживали все солдаты. Однако каких именно действий — предстояло решать начальству, а не подчиненным. Даже размышления на эту тему требовали чрезмерного умственного напряжения. Нет, их дело маленькое. И потому солдаты прятались меж камней и в ложбинках, нервозно почесывались, сжимали приклады винтовок и желали только одного: чтобы из города поскорее прибыло начальство и прекратило их мучительное ожидание, заставив бежать, окружать, стрелять и так далее.
Само присутствие чужого корабля говорило об уязвимости обороны планеты. А он все так же стоял на равнине, будоража солдат и заставляя их мозги приспосабливаться к событию, не предусмотренному никакими уставами и положениями. Они даже не успели отвести ему хоть какое-то место в своем сонном сознании, как корабельный люк открылся и оттуда появилось прилетевшее существо.
Представитель неведомой расы не был ни большим, ни страшным. Всего-навсего двуногий с одной парой рук и розоватым лицом. На чужаке была облегающая одежда. Ростом он едва ли превосходил любого из солдат, зато чуть ли не втрое уступал им в весе. Во всяком случае, ничего устрашающего в его облике солдаты не обнаружили. Наоборот, он даже показался им слабаком. Каждый из них спокойно прыгнул бы на него всеми четырьмя ногами и подмял под себя.
Однако что-то мешало бравым воякам утвердиться в своем презрительном отношении к пришельцу. Тут было над чем поразмыслить. Прежде всего, у прилетевшего не было в руках никакого оружия. Более того, что-то в его манере держаться неуловимо подсказывало обитателям планеты: он не нуждается в оружии. Пришелец расхаживал вокруг корабля, засунув руки в карманы, словно прилетел в гости к докучливым родственникам и теперь ждал, когда же те соизволят появиться. Он предпочитал стоять спиной к солдатам. Какое поразительное безразличие к тем, кто мог бы одним залпом разнести его на куски!
Вдоволь насмотревшись на свой корабль, пришелец неожиданно повернулся и зашагал в направлении притаившихся солдат. Входной люк остался распахнутым настежь. Что это, преступная рассеянность или необычайная самонадеянность? Скорее всего, он не понимал, куда залетел. Пришелец держал себя так, будто очутился на необитаемой планете, где кроме него не было ни души. Он неторопливо приближался к отделению солдат, а вместе с ним приближалась необходимость проявить инициативу. Солдаты потели от напряжения; их охватила такая паника, что они даже прекратили чесаться.
Завернув за валун, пришелец нос к носу столкнулся с рядовым по имени Ядиз. Тот мгновенно оторопел. Нет, не от страха. Ядиза парализовало отсутствие какого бы то ни было приказа. Он не знал,
— Какая хорошая игрушка и совсем не тяжелая, — на превосходном местном языке сказал ему пришелец, после чего остановил взгляд на винтовке и принюхался.
Ядиз уронил винтовку. Падая, она оглушительно выстрелила. Пуля угодила в камень, отколупнув от него множество мелких осколков. Покалеченный камень издал жалобный, скулящий звук. Пришелец повернулся в сторону звука и вслушивался в него, пока тот не растаял в воздухе.
— Ну не глупо ли так палить? — обратился он к Ядизу.
Ответа не требовалось: пришелец не спрашивал, а подытоживал поступок солдата. Ядиз и сам это понял, но было поздно. Он подхватил винтовку руконогой, перекинул в настоящую руку, увидел, что держит оружие дулом вниз, перевернул, потом… Потом ремень запутался у него в зажатом кулаке, и пришлось вновь переворачивать винтовку дулом вниз, чтобы высвободить кулак. Только после всего этого Ядиз смог наконец переместить винтовку в предписанное уставом положение.
Если бы сейчас перед ним возник кто-нибудь из начальства и потребовал ответа, Ядизу едва ли хватило бы целой жизни, чтобы придумать более или менее удовлетворительное объяснение цепочке своих глупостей. Он тупо стоял, держа винтовку за дуло на расстоянии вытянутой руки, словно это была ядовитейшая из змей, которая в любое мгновение могла извернуться и ужалить его. А ведь Ядиз считался опытным солдатом, каких мало. За всего годы службы он не помнил, чтобы хоть когда-то обращение с оружием доставляло ему столько трудностей. Чтобы окончательно не утратить уважение к себе, Ядиз мучительно изобретал объяснение случившемуся. В это время подошел другой солдат и грубо оборвал его размышления.
Второй солдат искоса посмотрел на странного двуногого.
— Кто приказывал тебе стрелять? — набросился он на Ядиза.
— А тебе какое дело? — недовольно спросил его странный двуногий. — Разве это не его винтовка?
Вопрос застиг второго солдата врасплох. Он никак не ожидал, что это существо умеет бегло и правильно говорить на их языке. Но ещё больше его удивили слова о принадлежности винтовки. Оказывается, солдат может быть владельцем винтовки! Такая мысль ни разу не забредала ему в голову. Однако мысль требовала ещё и усвоения; она сама превратилась в непонятный предмет, с которым он не знал, как обращаться. Второй солдат уставился на свою винтовку, будто та волшебным образом только что возникла у него в руке. Затем, желая проверить принадлежность винтовки к материальному миру, он перебросил ее в другую руку.
— Будь осторожен, — посоветовал ему странный двуногий и кивнул в сторону Ядиза. — У него это тоже так начиналось, а потом сам знаешь, чем кончилось.
Затем пришелец повернулся к Ядизу и спокойно, даже где-то равнодушно потребовал:
— Отведи меня к Маркхамвиту.
Ядиз не знал: бросил ли он винтовку или просто выронил. К счастью, на этот раз обошлось без выстрела.
Высокое начальство встретилось им, когда до города оставалось ещё две трети пути. Начальства было много: целый гусеничный вездеход, заполненный чинами, на чьих погонах красовалось от двух до пяти комет. Машина катилась на юрких гусеницах и остановилась почти вровень с солдатом и странным двуногим, которые направлялись в город. На пришельца уставилось более двух десятков лиц. Пузатый чин, восседавший рядом с водителем, не без труда выбрался из вездехода и встал напротив пришельца и Ядиза. Скорее всего, чин занимал очень высокое положение: на его погонах сияло красное солнце и четыре серебристых кометы.
— Кто позволил тебе оставить цепь охранения и пойти в город? — рявкнул он, обращаясь к Ядизу.
— Я, — беспечно улыбаясь, ответил за солдата пришелец.
Офицер вздрогнул, точно его жирное тело кольнули булавкой, затем оглядел пришельца с ног до головы.
— Не ожидал, что ты говоришь на нашем языке.
— Говорю, причём свободно, — заявил странный двуногий. — Читать тоже умею. Не хотелось бы выглядеть хвастуном, но не стану скрывать: я могу и писать на вашем языке.
— Что ж, вполне вероятно, — согласился высокий чин. Соглашаясь в мелочах, он ничем не рисковал. Он ещё раз внимательно оглядел незнакомца. — Мне не доводилось встречаться с твоей расой.
— Меня это не удивляет, — сказал пришелец. — Есть немало рас, которые нас и в глаза не видывали.
Офицерские щеки стали зримо пунцовыми.
— Я не знаю, кто ты и откуда явился, но в данный момент ты находишься под арестом, — с нескрываемым раздражением бросил он.
— Господин, — робко вставил Ядиз, — он желает…
— Тебе кто-нибудь разрешал разевать рот? — поморщился высокий чин, испепеляя Ядиза взглядом.
— Нет, господин, но дело…
— Молчать!
Ядиз проглотил комок в горле и встревоженно посмотрел на офицера. Солдату не позволялось судить о действиях начальства, однако во взгляде Ядиза читалось полное недоумение. Чин с красным солнцем и серебристыми кометами даже не подозревает, что находится рядом с пороховой бочкой и огонь уже с треском бежит по фитилю!
— И почему же я нахожусь под арестом? — равнодушно поинтересовался пришелец.
— Потому что я так сказал, — ответил высокий чин.
— Неужели? Это проявление вашего гостеприимства?
— Можешь считать, что да. Известно тебе или нет, но в настоящее время наша планетная система воюет с планетной системой Нилеи. Мы не собираемся рисковать.
— Мы тоже, — загадочно ответил пришелец.
— Что ты этим хочешь сказать?
— То же, что и вы. Мы предпочитаем вести безопасную игру.
— Ага! — Пузатый чин торжествующе облизал губы. — Так я и думал с самого начала. Мои подозрения подтвердились: ты — союзник нилеанцев. Они наткнулись на вашу цивилизацию в каком-нибудь захолустье и втянули в войну. А вам все равно, на чьей стороне сражаться. Если бы первыми появились мы, вы сейчас воевали бы на нашей стороне.
— У вас ложные подозрения, — ответил пришелец. — Но я готов дать необходимые объяснения вашему начальству.
— Эту возможность мы тебе предоставим, — пообещал офицер, — Я бы посоветовал тебе говорить правду.
Офицер даже не заметил легкой улыбки, появившейся на губах странного незнакомца. Он предвидел реакцию своего начальства: кто-то упрется, а кто-то будет разыгрывать из себя проницательного. Офицер давно знал это распределение ролей. Однако его почему-то задевало спокойствие, разыгрываемое пришельцем, задевало сильнее, чем он хотел показать. Противно, что из вездехода на них пялились любопытные физиономии подчиненных. И ещё этот тупица-солдат.
Заманчиво было бы объяснить беспечное поведение этого странного двуногого умственной отсталостью его расы. Он просто не сознает, какой опасности подвергается. Мало ли во Вселенной таких рас, которым нужно свернуть себе шею, прежде чем они начнут хоть что-то соображать? Да что говорить об отсталых расах: среди солдат и младших офицеров тоже полно таких храбрецов. И все же офицеру было никак не избавиться от свербящего ощущения, что здесь все не так просто. Слишком он живой и подвижный, этот пришелец, чтобы затолкать его в категорию беспросветных идиотов. И в глазах у него нет сонного безразличия. Спокойствие есть, но только не безразличие.
На дороге показался другой вездеход, поменьше. Высокий чин велел ему остановиться. Потом он выбрал четверых младших офицеров и приказал им вместе с арестованным садиться туда. Пришелец молча залез внутрь, не оказывая никакого сопротивления.
Сунув голову в боковое окошко, высокий чин дал последнее напутствие.
— Вы все лично отвечаете за его доставку в центр дознания. Если спросят, где я, скажете, что отправился осматривать севший корабль. Возможно, внутри есть ещё кто-нибудь.
Вездеход послушно развернулся и быстро покатил в сторону города. Высокий чин с красным солнцем на погонах проводил его взглядом, после чего забрался в свою машину и направился туда, откуда появились все нынешние беды.
В спешке офицеры забыли про Ядиза. Он не знал: двигаться ли ему в сторону города или возвращаться к кораблю. Уж лучше бы ему отдали самый невообразимый приказ, чем вообще никакого. Опершись о свою винтовку, Ядиз стоял и терпеливо ждал, не появится ли кто-то, в чьей власти что-либо ему приказать.
В центре дознания к пришельцу отнеслись довольно равнодушно; во всяком случае он вызвал гораздо меньший интерес, чем джоппеланский пятиухий манак, недавно привезенный в местный зоопарк. Многочисленный штат центра располагал обширными данными о четырехстах различных жизненных формах, обитавших в разных уголках галактики. Некоторые из них были настолько фантастичными, что наглядный материал приходилось подкреплять солидным логическим обоснованием. Что ж, было четыреста форм, теперь будет четыреста одна. Возможно, в следующем веке их станет четыреста двадцать одна или четыреста пятьдесят одна. Аналогичным образом обстояло дело с малочисленными и отсталыми формами жизни.
Процедура допроса была давным-давно обкатана до мелочей. Служащие центра разработали стандартную методику, включавшую обязательные вопросы, ответы на которые обязательно заносились в специальные анкеты, после чего следовали обязательные выводы. Естественно, к бунтарям и упрямцам применялся более гибкий подход, требовавший иных методов и доли воображения. Одни расы хорошо поддавались на увещевания, зато другие были к этому совершенно глухи. В любом случае все сводилось к подбору или придумыванию способа воздействия.
Прибывшего провели к одному из столов и указали на неудобное кресло с четырьмя подлокотниками. Напротив сидел скучающий военный чиновник. Того не удивило, что незнакомец говорит на местном языке. Все, попадавшие в центр дознания, оказывались здесь не раньше, чем сносно овладеют языком.
Дознаватель включил портативный магнитофон и задал первый вопрос:
— Назови ваш номер, имя, код, шифр или иную форму вербальной идентификации.
— Джеймс Лоусон.
— Твой пол, если он у вас есть?
— Мужской.
— Возраст?
— Отсутствует.
— Послушай, — сказал дознаватель, почуяв, что с этим ему придётся поднапрячься, — у тебя обязательно должен быть возраст.
— Вы в этом уверены?
— Возраст есть у всех.
— Неужели?
— Пойми, категория возраста присуща всем существам, — с предельным терпением произнёс дознаватель.
— Они вам об этом рассказали?
— Ладно, возраст от меня никуда не уйдёт, — пробормотал себе под нос дознаватель. — Пока мы не узнаем, откуда он, его единицы измерения времени нам ни о чем не скажут.
Дознаватель заглянул в вопросник и продолжал:
— Цель твоего визита?
Он поднял глаза, ожидая чего-нибудь вроде «исследовательская» или «познавательная».
Пришелец молчал.
— Цель твоего визита? — повторил дознаватель.
— Встретиться с Маркхамвитом, — ответил Джеймс Лоусон.
— Что-о? — завопил дознаватель.
Он резко выключил магнитофон и некоторое время глотал ртом воздух. Кое-как справившись с собой, он спросил:
— Я не ослышался? Ты действительно явился к нам для аудиенции у Великого Правителя Маркхамвита?
— Да.
— По предварительной договоренности? — неуверенно спросил дознаватель.
— Нет.
Вот оно что! Этот ответ мгновенно привел дознавателя в чувство, и он ледяным официальным тоном отчеканил:
— Великий Правитель Маркхамвит никого не принимает без предварительной договоренности.
— Тогда прошу вас, постарайтесь договориться о моей встрече.
— Я узнаю, насколько это возможно, — ответил дознаватель, которому вовсе не хотелось встревать в столь опасное дело.
Он снова включил магнитофон и перешёл к следующему вопросу:
— Твоё звание?
— У меня нет звания.
— Послушай…
— Я же вам сказал, что у меня нет звания! — уже громче повторил Лоусон.
— Хорошо, я слышал ваш ответ. Не будем на нем задерживаться. Это все второстепенные вопросы, к которым можно вернуться потом. — Произнеся последние слова с несколько угрожающим оттенком, дознаватель попытался получить ответ на дальнейший вопрос:
— Место твоего происхождения?
— Солярианское Содружество.
Раздался громкий щелчок — дознаватель кулаком выключил магнитофон. Откинувшись на спинку стула, он принялся растирать собственный лоб. Проходивший мимо сослуживец, увидев его в таком состоянии, остановился.
— Что, Дильмур, трудный денек?
— Трудный? — с горечью переспросил Дильмур. — Я вообще не знаю подходящего слова для такого паршивого дня! С утра одно за другим. Теперь ещё и этот субъект!
— Чем он тебе не угодил?
Дознаватель сердито ткнул пальцем в сторону Лоусона.
— Представляешь, сначала он пытался меня уверить, будто не имеет возраста. Затем, когда я спросил его о цели визита, этот тип ответил, что намеревался встретиться с Великим Правителем Маркхамвитом без всякой предварительной договоренности.
Дознаватель глубоко вздохнул.
— И в довершение ко всему он утверждает, что родом из Солнечного Содружества.
— A-а! Ещё один помешавшийся на религиозной почве, — быстро поставил диагноз сослуживец. — Не возись с ним понапрасну. Отправь его к психиатру, это по их части.
Хмуро взглянув на Лоусона, коллега Дильмура направился дальше.
— Ты слышал?
Дознаватель потянулся к магнитофону, готовясь вновь его включить.
— Так как, будем беседовать спокойно и разумно? Или нам придётся прибегнуть к иным, менее приятным способам извлечения правды?
— Судя по вашим словам, вы подозреваете меня во лжи, — без тени раздражения сказал Лоусон.
— Не совсем так. Возможно, ты действительно лжешь, но у тебя это выходит настолько неуклюже, что своими выходками ты ничего не добьешься. Не удивлюсь, если все упирается в твоё извращенное чувство юмора. Либо наоборот, ты все это говоришь вполне искренне, поскольку являешься жертвой заблуждения. Нам не раз приходилось здесь встречаться с разными пророками и провидцами. Кого только не встретишь во Вселенной!
— В том числе и солярианцев, — сказал Лоусон.
— Солярианцы — это миф, — заявил дознаватель тоном взрослого, вынужденного объяснять ребёнку азбучные истины.
— Мифов не существует. Есть лишь колоссально искаженные полузабытые истины.
— Значит, ты по-прежнему утверждаешь, что являешься соля-рианцем?
— Именно это я и утверждаю.
Дознаватель отпихнул магнитофон и встал.
— Больше мне с тобой не о чем говорить.
Подозвав нескольких охранников, он указал им на Лоусона.
— Отведите его к Казину.
Местный индивид, которого звали Казин, страдал нарушением деятельности желез внутренней секреции и потому был невероятно тучен. Он походил на огромный кусок жира. О принадлежности Казина к разумной расе говорили лишь его глубоко посаженные, но ярко блестевшие глазки.
Эти глазки рассматривали Лоусона примерно так же, как кот смотрит на загнанную в угол мышь. Оглядев пришельца, Казин включил свой магнитофон и прослушал все, что имело место во время беседы с дознавателем.
Затем эта живая груда жира разразилась негромким хихиканьем, исходившим, похоже, прямо из брюха.
— Солярианец, значит? Ха-ха. И только с одной парой рук? Где же ты спрятал вторую? — Казин не без усилий подался вперёд, после чего облизал пухлые губы и добавил: — Представляю, в какую же передрягу ты попал, если тебе оттяпали их обе!
Лоусон презрительно хмыкнул.
— Вы, кажется, считаетесь психиатром? Но по-моему, вам бы давно пора полечиться самому.
Лоусон ожидал, что подобное замечание разъярит Казина. Ни капельки, тот лишь довольно заурчал.
— Ты, наверное, решил, что мне нравится издеваться над такими, как ты.
— Если судить по вашим недавним словам, да. Когда я услышу что-то ещё, я сделаю дополнительные выводы.
— Ага! — заулыбался Казин. — Всякий раз, когда ты раскрываешь свой ротик, ты сообщаешь мне что-нибудь полезное.
— А это смотря как вы к этому отнесетесь, — сказал Лоусон.
Казин разглядел наживку и не пожелал клюнуть на нее.
— Сдается мне, что ты далеко не идиот.
— С какой стати мне быть идиотом?
— Иначе невозможно. Каждый, называющий себя солярианцем, — ненормальный.
Казин ненадолго приумолк, затем доверительно сообщил:
— Последний так называемый солярианец, побывавший у нас, был осьминогом с планеты Квамис. Власти его родной планеты разыскивали этого типа, считая его виновным в устройстве крупных беспорядков. Слышал бы ты, как убедительно он говорил. Кто-нибудь другой, быть может, и поверил в его россказни и посчитал его настоящим солярианцем. Но мы — не стадо глупых осьминогов. В конце концов мы его вылечили.
— Как?
Казин задумался, будто решал, стоит ли рассказывать эту историю, потом сказал:
— Если мне не изменяет память, мы дали ему крупинку натрия, покрытую оболочкой, после чего принесли кувшин воды. Вот тогда-то все его завирания кончились. Правда, шума и крику от него было предостаточно. Он таки сознался в своем истинном происхождении. Да, успел сознаться. Вскоре ему разворотило все внутренности.
Казин сокрушенно покачал головой, точно благопристойный папаша, которого огорчают проказы своих детей.
— К сожалению, осьминог этот умер. И тоже весьма шумно.
— Не удивлюсь, если вы наслаждались каждым мгновением этого зрелища, — сказал Лоусон.
— Меня там не было. Я — не любитель таких зрелищ.
— Когда придет ваш черед, будет ещё хуже, — сообщил Лоусон, внимательно глядя на тушу психиатра.
— Ты в этом уверен? Тогда вот что я тебе…
Он не договорил: где-то внутри его стола зазвенел негромкий звонок. Казин вытащил тонкий провод с маленьким наушником, запихнул наушник в ухо и стал слушать. Через некоторое время он убрал странный телефон на место и сощурился.
— Двое наших офицеров попытались войти в твой корабль.
— Неразумный шаг с их стороны.
— Теперь они лежат рядом с кораблем, не в силах шевельнуть даже пальцем. Полная парализация.
— Ну, что я вам говорил? — подытожил Лоусон, добавляя масла в огонь.
Казин смачно хватил жирным кулаком по столу и прорычал:
— Что с ними случилось?
— Как и вся ваша раса, эти офицеры не переносят муравьиной кислоты, — тоном кабинетного ученого сообщил Лоусон. — Я заранее предвидел такой исход. — Он безразлично пожал плечами. — Лекарство очень простое. Им надо дать понюхать разведенный нашатырный спирт. Это приведет ваших вояк в чувство. Зато они до конца жизни не будут страдать от ревматизма.
— Я не желаю слушать твои заумные рассуждения, — запыхтел Казин, — Я хочу знать, кто или что лишило их подвижности?
— Вероятно, то был Фредди, — зевнув, ответил Лоусон. — Или Лу. А может, Жужжалка.
— Жужжалка? — Глазки Казина наполовину вылезли из своих жирных пещер. — Мне сообщили, что обоих офицеров атаковало в затылок какое-то маленькое крылатое существо оранжевого цвета. Что это за существо?
— Солярианец.
Самообладание начало изменять Казину, и его голос зазвучал громче.
— Поскольку ты сам не являешься солярианцем, эго существо и подавно не может им быть.
— Почему?
— Потому что совершенно не похоже на тебя. Ни в чем.
— Боюсь, вы делаете неправильный вывод.
— Это почему?
— Крылатое существо, как и я, обладает разумом. — Лоусон глядел на психиатра так, будто тот был слоном, у которого сзади вместо хвоста болтался второй хобот. — Разрешите вам напомнить, что разумность существа не зависит от внешнего вида и размеров.
— Ужалить в затылок — ты это называешь проявлением разумности?
— При сложившихся обстоятельствах — да. К тому же офицеры не пострадали, и их легко излечить, чего не скажешь о развороченных натрием кишках.
— Мы этого так не оставим, — с нескрываемым раздражением пообещал Казин.
— Вам будет трудно. Например, с тем же Жужжалкой. Хотя для шмеля с Каллисто он мелковат, но его запаса муравьиной кислоты вполне хватит, чтобы опрокинуть шесть лошадей подряд.
— Что такое шмель? — спросил Казин, попытавшись сдвинуть брови. Попытка не удалась из-за бугров жира. — И что такое лошади?
— Долго объяснять, — отмахнулся Лоусон. — Вы их все равно не видели.
— А мне и не надо видеть. Одно я знаю наверняка: когда мы заполним корабль ядовитым газом, твоим дружкам не поздоровится.
— Вы правы: они надорвут животы от смеха. Но самое главное — вы ничего этим не добьетесь.
— Не волнуйся, добьемся.
— Нет. Те, кого вы называете моими дружками, либо уже покинули корабль, либо им придётся его покинуть. Как бы вы ни старались их поймать, этого вам не удастся. Хотите знать, что вас всех ждёт потом? Солярианцам придётся остаться и жить здесь. На вашем месте я бы задумался, пока не поздно. Дальше будет хуже.
— У меня есть своя голова на плечах.
— Разумеется. Я же сказал «на вашем месте». К счастью, я — не вы и никогда не буду. Но ваш мир вскоре станет очень и очень неуютным. Вы будете вынуждены делить его с практически неуловимыми врагами. Постепенно их численность существенно превзойдет вашу.
Казин заерзал на стуле и с явной тревогой в голосе спросил:
— Ты утверждаешь, что они останутся у нас и начнут быстро плодиться?
— А каких ещё действий от них ожидать, раз вы лишите их любимого жилища? Они же не станут дружно прыгать в ближайшее озеро, великодушно простив вас перед своей кончиной. Повторяю, они обладают разумом. Они выживут в любом случае. Даже если для этого им придётся навсегда парализовать каждого из вас.
Странный телефон снова зазвонил. Казин всунул наушник, послушал, затем резко выдернул провод и швырнул в стол. Глаза толстяка злобно сверкнули на Лоусона.
— Ещё двое, — сердито буркнул Казин. — В таком же состоянии.
Слегка улыбнувшись, Лоусон предложил:
— Почему бы вам не оставить в покое мой корабль и не устроить мне встречу с Маркхамвитом?
— По одной простой причине, — ответил Казин. — Если бы каждый свихнутый, прилетевший на нашу планету, получал бы свободный доступ к Великому Правителю Маркхамвиту, наш вождь давным-давно был бы убит.
— Должно быть, он очень популярен?
— Ты слишком дерзок. Наверное, потому, что не понимаешь всей опасности своего положения. — Не без труда подавшись вперёд, Казин почти шепотом добавил, благоговея от собственной значимости: — Там, за дверью моего кабинета, лишь задают вопросы и не более того. Но здесь все не так. Здесь принимаются решения, и принимаю их я.
— Похоже, у вас это отнимает много времени, — заметил Лоусон, не проникшись ответным благоговением.
Казин предпочел не услышать его слов.
— Пойми, что это мне решать, обладаешь ли ты ценными сведениями или просто несешь чушь. Если я сочту тебя лжецом, опять-таки мне решать, не отправить ли тебя туда, где правду не выслушивают, а выбивают. Если я решу, что твои показания не представляют никакого интереса, мне останется принять последнее решение: где, когда и как мы избавимся от тебя. Мне достаточно распорядиться, и вскоре ты будешь мёртв.
Последние слова Казин произнёс нарочито медленно.
— Значит, у вас все решает личное пристрастие? Проще сказать, прихоть? И вы ещё этим хвастаетесь? — спросил Лоусон.
— Не думаю, что, разделавшись с тобой, мы совершим большую ошибку, — возразил Казин. — Всем этим существам с твоего корабля сюда ни за что не проникнуть. Так скажи, что мне мешает тебя уничтожить?
— Ничего.
— Ага! — воскликнул четверорукий психиатр, несколько удивленный такой сговорчивостью. — Ты согласен, что тебе себя не спасти?
— С одной стороны, да. С другой — нет.
— Как это понимать?
— Не буду отрицать, вы в силах меня убить. Какое-то время, правда, очень недолгое, вы будете торжествовать и упиваться своей победой. — Лоусон поднял глаза и выразительно посмотрел на Казина. — Но торопитесь. Берите от вашей победы все, поскольку, как я уже говорил, она будет очень недолгой.
— Это опять-таки нам решать.
— Нет, не вам. Сегодня — смех, завтра — слезы. А платить за развлечение обязательно придётся.
— Да ну? И кто же нам выставит счёт?
— Солярианское Содружество.
— Опять ты за своё! — досадливо почесал лоб Казин. — Солярианское Содружество! Я по горло сыт этими сказками. У меня перебывало около полусотни там называемых солярианцев. И что же? Все они оказывались либо сумасшедшими, либо преступниками, бежавшими или изгнанными с какой-нибудь близлежащей планеты. Но должен отдать тебе должное: ты — самый спокойный и сдержанный из них.
Всемогущий психиатр снова почесал лоб.
— Думаю, нам будет довольно трудно вылечить тебя от твоих иллюзий. Придется разрабатывать совершенно новый подход.
— Очень вам сочувствую.
— Поэтому я…
Казин не договорил: дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся офицер с пятью кометами на погонах.
— Послание от Великого Правителя, — объявил вошедший. Прежде чем продолжить, он довольно опасливо взглянул на Лоусона. — Независимо от ваших выводов, Казин, пришелец должен остаться цел и невредим.
— Значит, вы забираете его от меня? — ворчливым тоном спросил Казин. — И мне даже не сообщают причин?
Офицер немного смешался.
— В общем-то, мне не приказывали держать их от вас в секрете.
— Тогда назовите их.
— Он должен нам многое рассказать, но сам, а не в результате пыток. Мы завалены донесениями. Они поступают из управления обороны и вообще отовсюду. Нам необходимо узнать, каким образом его корабль прорвался сквозь общепланетарную систему слежения и как миновал воздушный патруль. Мы также хотим выяснить, почему этот корабль отличается от всех известных нам типов кораблей, откуда он прилетел и почему способен двигаться с такой громадной скоростью. И прежде всего мы должны как можно больше разузнать о возможностях и военном потенциале тех, кто построил этот корабль.
Казин моргал, слушая офицера. Вопросы и в самом деле были серьезные, каждый из них. Мозг психиатра, скрытый глубоко внутри жировых наслоений, лихорадочно работал. Надо отметить, что при своей телесной неповоротливости Казин отличался достаточно быстрой сообразительностью. Вдобавок он обладал одним замечательным качеством: он всегда заранее чуял опасность.
Казин быстро оценил услышанное: место постройки корабля, необычная конструкция, громадная скорость. Попутно он вспомнил про оранжевое существо по имени «шмель» и ещё раз отметил про себя удивительное спокойствие и уверенность, с какой держался пришелец. Глазки психиатра вновь уставились на Лоусона. После того что он услышал от офицера, внутреннее беспокойство Казина возросло. В нем шевельнулась уверенность, противная, будоражащая уверенность в правдивости слов этого странного двуногого.
Надо рискнуть. Если все окажется пустым шумом, он ничего не теряет.
А если не окажется… его проницательность не останется незамеченной.
Медленно выговаривая каждое слово, Казин сказал:
— Частично я могу ответить на эти вопросы прямо сейчас. Пришелец утверждает, что является солярианцем. В какой-то, пусть незначительной, степени я готов допустить, что так оно и есть.
— Что вы сказали? Солярианцем? — Офицер попятился к двери. — Об этом надо доложить Великому Правителю. Я немедленно сообщу ему о вашем выводе.
— Это не вывод, — тут же возразил Казин, желая застраховаться от возможной вспышки высочайшего гнева. — Это не более чем мое скромное мнение.
Казин проводил офицера глазами. В мозгу уже шевелились вопросы: правильную ли тактику он избрал? Быть может, есть какой-то иной, более безопасный путь?
Он посмотрел на виновника своих раздумий.
— Поздравляю, вы спасли свою жирную шею, — ласково-успокоительным голосом ободрил его Лоусон.
Маркхамвит в четвертый раз просмотрел донесения, после чего отодвинул бумаги в сторону, встал и начал беспокойно расхаживать по кабинету.
— Не нравится мне эта история. У меня она вызывает сильнейшее подозрение. Не стать бы нам жертвами какого-нибудь нилеанского трюка.
— Это вполне может оказаться трюком, мой повелитель, — согласился первый министр Ганн.
— Допустим, они изобрели принципиально новый тип корабля, который, по их мнению, неуязвим. Естественно, нилеанцам захотелось сразу же испытать его на нас. Они обязательно должны провести испытания, прежде чем начинать производство этих кораблей. Если он способен прорвать нашу линию обороны и улизнуть обратно, значит, в Нилее добились успеха.
— Несомненно, мой повелитель.
Первый министр Ганн выстроил свою карьеру на прочном фундаменте непрекращающихся поддакиваний тем, кому он служил. Теперь он служил самому Маркхамвиту.
— Тем не менее они не послали корабль с нилеанской командой, — с кислой физиономией продолжал Маркхамвит. — Они поискали и нашли себе союзников — расу, совершенно не похожую на нилеанцев. И послали сюда представителя этой расы, скрыв его истинное происхождение за мифом.
Маркхамвит хлопнул в ладоши сначала одной, затем другой парой рук.
— Можно, конечно, отмахнуться от этого мифа. Однако Казин не исключает и правдивости того, что рассказывает о себе пришелец.
Ганн в этом сомневался, но счел за благо промолчать. Иногда ничтожнейшая случайность опрокидывает незыблемые, казалось бы, представления. И потом, повелитель не спрашивал его мнения.
— Соедини меня с Зигстромом, — неожиданно распорядился Маркхамвит.
Когда связь была установлена, Маркхамвит засунул в ухо наушник и сказал в тонкую трубку:
— Зигстром, у нас достаточно авторитетных специалистов по Солярианскому мифу. Насколько я слышал, один или двое из них считают, что у мифа есть реальная основа. Кто из них более компетентен?
Послушав ответ, Маркхамвит прорычал:
— Мне надоело слушать общие фразы! Я хочу знать, кто. И пусть не пугается: ему ничего не грозит… Как ты сказал? Алемф? Разыщи его. Мне он нужен немедленно.
Вскоре требуемый специалист предстал перед Маркхамвитом: потный от спешки, растрепанный и несколько испуганный. Он робко вошёл в кабинет, кланяясь почти на каждом шагу.
— Мой повелитель, если слова Зигстрома создали у вас впечатление, будто я возглавляю один из этих дурацких культов, то смею вас заверить, что я…
— Да перестань ты дергаться, — оборвал его словопрения Маркхамвит. — Мне нужны твои знания, а не твои кишки.
Выдвинув кресло, правитель водрузил все четыре руки на подлокотники и вперился глазами в Алемфа.
— Ты считаешь, что Солярианский миф — не просто легенда, родившаяся в космической глуши. Я хочу знать, почему ты так считаешь.
— Там есть повторяющиеся моменты, которые никак не отнесешь к простому совпадению, — сказал Алемф. — Есть и другие, более поздние свидетельства, которые представляются мне заслуживающими внимания.
— У меня лишь самые общие представления о Солярианском мифе, — сообщил ученому правитель. — При моем положении у меня нет ни времени, ни желания углубляться в разного рода сказания окраин нашей галактики. Сейчас я хочу, чтобы ты рассказал мне об этом мифе поподробнее. И перестань трястись. Повторяю, никто тебя здесь не собирается пытать.
Алемф собрался с духом и начал:
— На краю нашей галактики находятся восемь обитаемых звездных систем. Они достаточно близко отстоят друг от друга, располагаясь полукругом. Всего там тридцать девять планет. А в центре этого полукруга есть ещё одна звездная система, девятая. В ней семь планет, и на всех из них разумная жизнь отсутствует. Только животные.
— Это мне известно, — нетерпеливо заметил Маркхамвит. — Продолжай.
— Цивилизации, что существуют на планетах восьми упомянутых систем, до сих пор не имеют космических кораблей. Однако когда мы впервые там побывали, оказалось, что тамошние обитатели имеют друг о друге такие сведения, которые никак не получить обыкновенными астрономическими наблюдениями. У них есть странная легенда насчет того, каким образом они получили эти знания. Они утверждают, что в незапамятные времена к ним часто прилетали корабли эльмонитов. Так они называют расу, жившую на планетах девятой звездной системы. Похоже, эльмониты, обладая техническим превосходством, намеревались довольно безжалостно подчинить себе все эти отсталые цивилизации. Тем не оставалось иного, как подчиниться, ибо они не могли противостоять более сильному и развитому противнику.
— Однако эльмониты их не завоевали, ты это хочешь сказать?
— Да, мой повелитель. Вот здесь-то и начинается их легенда. На всех планетах она звучит практически одинаково. Я покорнейше прошу вас обратить внимание на этот факт. Потому-то ранее я и сказал, что здесь вряд ли может идти речь о простом совпадении.
— Давай, переходи к сути, — нетерпеливо приказал Великий Правитель.
Алемф застрекотал испуганной скороговоркой:
— Как раз в то время прилетел неведомый корабль. Он пересек бездну, что лежит между нашей и соседней галактиками, и совершил посадку у эльмонитов, поскольку они были наиболее развитой цивилизацией. Команда корабля состояла из двух небольших двуногих существ. Они утверждали, что якобы перелетели через бездну. Себя они называли солярианцами. Было лишь одно свидетельство в пользу их более чем странного утверждения. Корабль обладал невероятной скоростью; когда он находился в полете, его было невозможно ни увидеть, ни засечь с помощью приборов.
— И что было потом?
— Эльмониты отличались врожденной жестокостью и непомерным честолюбием. Они убили солярианцев, а корабль разобрали по кусочкам в надежде узнать секрет его устройства. Они потерпели полную неудачу. Через много-много лет к эльмонитам прилетел второй солярианский корабль, отправленный на поиски первого. Как вы понимаете, он тоже сумел преодолеть межгалактическую бездну. Его постигла аналогичная участь, но тайна устройства корабля так и не была разгадана.
— Что ж, в это я ещё могу поверить, — сказал Маркхамвит. — Как можно надеяться узнать тайну корабля, если ничего не знаешь о разуме тех, кто его делал? Но нилеанцы пытаются… — Он резко оборвал фразу и потребовал: — Продолжай!
— Судя по дальнейшим событиям, второй корабль сумел послать сигнал тревоги, поскольку спустя ещё много лет с того края бездны прилетел третий корабль. Но он нигде не садился, а облетел каждую эльмонитскую планету, разбрасывая тысячи посланий. В них содержались какие-то туманные слова. Смысл их был примерно таким: в том, что касается смерти, лучше отдать, чем получить. Возможно, помимо посланий, корабль подверг каждую из планет или ее силовое поле воздействию какого-то облучения. Возможно, он распылял какие-то бактерии. Никто не знает. Потом корабль скрылся в темной бездне. А что случилось вскоре после его исчезновения — тут можно строить разные догадки и домыслы.
— И что же случилось?
— Вначале ничего. Эльмониты придумали множество грубых шуток по поводу этих посланий. Их шутки стали известны на всех планетах восьми систем. Эльмониты по-прежнему готовились к порабощению своих соседей. Удар последовал через год после визита солярианского корабля. Правильнее будет сказать, первый удар. Эльмониты вдруг обнаружили, что их женщины лишились способности к деторождению. Через десять лет они не на шутку перепугались, а через пятьдесят превратились в малочисленную и сломленную духом расу. Спустя сотню лет от эльмонитов остались лишь воспоминания. Раса полностью исчезла с лица Вселенной. Солярианцы никого не убили, не ранили и вообще не пролили ни капли крови. Они просто лишили эльмонитов способности размножаться. Можно сказать, эльмониты были уничтожены со схожей безжалостностью, но без присущей им жестокости. Раса полностью вымерла. Полагаю, что ни в нашей галактике, ни за ее пределами мы уже никогда не встретим эльмонитов.
— Страшная сказочка и очень выгодная для многочисленных шарлатанов, пытавшихся ею воспользоваться, — сказал Маркхамвит. — Легковерных всегда хватало. Но меня не так-то просто заставить поверить в легенду седой древности. Так это и есть твоё «более позднее свидетельство»?
— Осмелюсь заметить, мой повелитель, что семь планет, на которых когда-то жили эльмониты, до сих пор существуют. Легенду чуть ли не слово в слово нам повторили на всех планетах, а они не сообщаются между собой. Добавьте к этому постоянно циркулирующие слухи.
— Какие слухи?
— О небольших кораблях, управляемых странными двуногими, у которых только две руки. Эти корабли наведываются в самые глухие уголки нашей галактики. Всякие попытки перехватить такой корабль оканчивались ничем.
— Тьфу ты! — поморщился Маркхамвит. — Подобные сообщения приходят к нам раз в сто дней. Мы отправляем патрульные корабли, они прочесывают космос и ничего не находят. А объяснение тому очень простое: обитатели заброшенных планет выдумают любые небылицы, только бы кто-нибудь прилетел к ним в гости. К тому же вполне возможно, что слухи распускают нилеанцы, стремясь оттянуть наши боевые корабли. Мы решили испробовать их уловку на них самих. Мы тоже пустили слух, и когда их боевой корабль «Нарсан» двигался в направлении Дурга, чтобы проверить выдуманную нами историю, уничтожили его.
— Быть может, это все так, мой повелитель, — сказал Алемф. Он чувствовал, что зашел слишком далеко, и теперь поздно отступать. — Однако позвольте мне напомнить вам: мы располагаем обширными знаниями о нашей галактике, зато ничего не знаем о других.
Маркхамвит вперился взглядом в Ганна.
— Как по-твоему, можно ли пересечь межгалактическую бездну?
— Это звучит невероятно, мой повелитель.
Боясь себя скомпрометировать, первый министр тут же добавил:
— Но я не являюсь специалистом в области космоплавания и не могу дать квалифицированного ответа.
— И потому юлишь, как всегда, — огрызнулся Маркхамвит.
Он взял телефон и потребовал командующего Йельма.
— Допускаешь ли ты теоретическую возможность появления у нас корабля из другой галактики?
Выслушав ответ, он спросил:
— А почему нет?
Выслушав и этот ответ, Маркхамвит отключился и повернулся к присутствующим.
— Вот что сказал Йельм: никто не способен прожить десять тысяч лет.
— А откуда он это знает, мой повелитель? — спросил Алемф.
Около десятка охранников препроводили Джеймса Лоусона в святая святых. Не смея переступить порог высочайшего кабинета, они, точно манекены, застыли у дверей. Лоусон вошёл один.
Он невозмутимо добрался до середины кабинета. Он держал себя так, будто находился не в другой галактике, среди чужой расы четвероруких существ, а в родном городишке. Ни дать ни взять — мальчишка, которого послали на угол за крекерами.
Маркхамвит указал ему на стул и долго вглядывался в диковинного визитера.
— Так значит, ты — солярианец?
— Да.
— Ты явился к нам из другой галактики?
— Совершенно верно.
Маркхамвит выразительно посмотрел на Ганна и спросил:
— Не странно ли, что ты говоришь на нашем языке?
— Ничего странного. Именно потому меня и выбрали.
— Выбрали? Кто?
— Солярианское Содружество, кто же ещё?
— Для какой цели?
— Прилететь сюда и поговорить с вами.
— О чем?
— О войне, которую вы ведете с Нилеей.
— Я так и знал! — Маркхамвит всплеснул верхней парой рук и довольно ухмыльнулся. — Я знал, что нилеанцы обязательно придумают такой трюк. — Он хрипло засмеялся. — До чего же у них неуклюжие попытки. Нечего и говорить, хорошее прикрытие они для тебя придумали. Должно быть, они решили, что мы поймаемся на давнишний миф?
— Меня мало интересуют прикрытия и мифы, — равнодушно ответил Лоусон. — И их, и ваши.
— Почему? — нахмурился Маркхамвит.
— Я — солярианец.
— Неужели? — Маркхамвит обнажил свои мелкие и острые белые зубы, — В таком случае наша война с Нилеей тебя совершенно не касается.
— Согласен. Нам абсолютно безразличен ее ход.
— О чем же тогда ты явился говорить?
— Мы возражаем против одного из последствий этой войны.
— Против какого? — с малой долей интереса спросил Великий Правитель.
— Космические просторы свободны, — сказал Лоусон. — Они не являются ничьей собственностью. Отдельная планета или планетная система могут устанавливать правила на своей поверхности, но не далее. Межпланетное и межзвездное пространство принадлежит всем.
— Кто это сказал? — вновь начиная хмуриться, спросил Маркхамвит.
— Это говорим мы.
— Надо же!
Дерзость пришельца застигла Маркхамвита врасплох, и он не удержался от нового вопроса:
— А почему солярианцы считают себя вправе устанавливать законы?
— Я уже объяснил причину, — ответил ему Лоусон. Его взгляд посуровел. — У нас достаточно силы, чтобы обеспечить выполнение этого закона.
Великий Правитель несколько опешил. Он взглянул на первого министра Ганна. Тот сосредоточенно изучал потолок.
— Если вы меня недостаточно поняли, я ещё раз сформулирую закон, который мы установили и за выполнением которого намерены следить. Каждый космический корабль должен обладать правом беспрепятственного перемещения в межпланетном и межзвездном пространстве. Нам абсолютно все равно, что произойдёт после спуска корабля на поверхность планеты, если только это не какая-то из наших планет.
Лоусон поочередно посмотрел на Маркхамвита и Ганна.
— Вот тогда нам будет не все равно.
Маркхамвиту очень не понравилось услышанное. Ему было противно каждое слово, не говоря уже об общем содержании. Пришелец открыто угрожал. Маркхамвит инстинктивно почувствовал необходимость ответной угрозы. Но он до сих пор находился под впечатлением разговора с Алемфом. Некоторые фразы этого ученого чудака прочно засели в мозгу Великого Правителя.
«Через десять лет они не на шутку перепугались, а через пятьдесят превратились в малочисленную и сломленную духом расу. Спустя сотню лет от эльмонитов остались лишь воспоминания».
Маркхамвит невольно задумался: а что, если корабль и этого двуногого беспрепятственно способен подвергнуть их планету облучению или распылению, которое приведет к аналогичным результатам? Мысль ужаснула его. Конечно, это был восхитительный и совершенный способ борьбы с враждебными расами, позволяющий покончить с ними раз и навсегда. По сути, он был сродни безжалостности самой Природы, без колебаний уничтожавшей любую свою ошибку.
Маркхамвит попытался уверить себя, что этот двуногий и двурукий храбрец не понимает, чем кончатся его разглагольствования. Великому Правителю очень хотелось надеяться, что все эти слова — не более чем наглая бравада, достойная сурового наказания. Стоит лишь приказать, и пришельца обезглавят, а его корабль разнесут в пыль.
Эльмониты дважды так и поступили.
При чем тут эльмониты? Не было никаких эльмонитов!
А если его слова — вовсе не бравада?
Ситуация с прилетом странного корабля становилась все более запутанной. Маркхамвит не желал сознаваться в этом даже самому себе. Если они все же имеют дело с уловкой нилеанцев, то врагов не упрекнешь в тупости. Слишком много сил и возможностей надо, чтобы быть таким «тупым».
Итак, корабль (в конце концов, не так уж важно, чей он и откуда прилетел) сел в непосредственной близости от правительственного центра могущественной империи, ведущей войну. Пилот отличается бойким и дерзким языком и подстраивается под древний миф о том, как неведомые пришельцы якобы стерилизовали целую планетную систему. И всё-таки, что же эго на самом деле: учебный снаряд или настоящая бомба? Есть лишь один способ узнать правду. Нужно, образно говоря, взять молоток и ударить по детонатору.
Решится ли он, Великий Правитель Маркхамвит, на такой шаг?
Пока что Маркхамвит пытался выиграть время.
— В войне всегда участвуют две стороны, — сказал он. — И в космическом пространстве находятся не только наши патрульные боевые корабли.
— Мы это знаем, — равнодушно сообщил Лоусон. — Нилеанцев мы тоже не оставили без внимания.
— Вы и к ним послали корабль?
— Да, — с едва заметной улыбкой ответил Лоусон. — Нилеанцы сейчас находятся в том же положении, что и вы, и считают прилетевший к ним корабль одной из ваших уловок.
Маркхамвит воспрянул духом. Ему было приятно узнать, что и врагам тоже приходится не сладко. Он представил, какие проклятия они посылают в его адрес. Неожиданно разум подсказал Маркхамвиту простую возможность хотя бы отчасти проверить правдивость заявлений самоуверенного пришельца.
— Планета Вайле соблюдает нейтралитет и поддерживает контакты с обеими воюющими сторонами, — обратился он к Ганну. — Отправь им срочный запрос. Узнай, не прилетал ли к нилеанцам корабль якобы солярианского происхождения.
Ганн ушёл. Ответ мог поступить лишь к ночи, однако первый министр вернулся на удивление скоро. Дрожа от возбуждения, он сообщил:
— Совсем недавно с Вайле пришел такой же запрос. Нилеанцы интересовались, не прилетал ли к нам солярианский корабль.
Маркхамвит стиснул зубы. Обстоятельства заставляли его становиться на точку зрения Алемфа. Допустим, решил он, легенда имеет под собой реальную основу. Хорошо, пусть так оно и было. Возможно, они теперь столкнулись с запоздалыми следствиями, причины которых лежат в далёком прошлом.
Маркхамвит неумолимо приближался к выводу о реальности солярианцев, и вдруг его пронзила простая мысль. Если появление корабля — уловка нилеанцев, успех их замысла непременно должен зависеть от всесторонней поддержки своего посланца. Тогда их запрос, отправленный на Вайле, — не что иное, как тщательно спланированный дополнительный маневр. Нилеанцы рассчитывают сделать свою уловку ещё правдоподобнее. В таком случае самое первое его предположение совершенно правильно, и Солярианский миф — заурядная легенда.
Так правда или ловкий вымысел? Однозначного ответа у Маркхамвита не было, и это бесило его больше всего. Он привык принимать быстрые и окончательные решения и вовсе не желал качаться на рогах дилеммы. А эти рога меж тем ощутимо придавливали его.
Проще всего было сорвать злость на Лоусоне.
— Наши корабли тоже имеют право на беспрепятственное перемещение в космосе, — рявкнул он Лоусону.
— Это право не относится к боевым кораблям, которые вы наделяете другими правами: перехватывать, обыскивать и задерживать любые корабли, показавшиеся подозрительными. Добавлю к этому допрос экипажа захваченных кораблей. Нарушители закона не вправе требовать, чтобы тот же закон их защищал.
— Быть может, ты знаешь какой-нибудь иной способ ведения космической войны, когда можно обойтись без вооруженных боевых кораблей? — язвительно спросил Маркхамвит.
Лоусон равнодушно махнул рукой.
— Такие вопросы нас вообще не занимают. Это ваши беды.
— Но вы понимаете, что с этим вашим законом война становится невозможной? — выкрикнул Маркхамвит.
— Какая жалость, — с притворным сочувствием ответил Лоусон. — Получается жуткая ситуация: прямо-таки мир по принуждению.
— Ты намерен шутить?
— А разве мир — это шутка?
— Война — тоже дело серьезное, — скрежетал зубами Маркхамвит, отчаянно пытаясь не давать волю своему характеру. — Ее не прекратишь, щелкнув пальцами.
— Об этом стоило бы заранее подумать тем, кто безрассудно начинает войны, — предложил Лоусон, по-прежнему оставаясь безучастным к гневу Великого Правителя.
— Войну начали нилеанцы.
— А они утверждают, что вы.
— Нилеанцы — неисправимые вруны.
— Между прочим, они такого же мнения о вашей империи.
У Маркхамвита перекосилось лицо.
— И ты им веришь?
— Мы никогда не верим ничьим мнениям.
— Ты уклоняешься от ответа на мой вопрос. Кто-то должен быть лжецом. Кто, по-твоему?
— Мы не углублялись в главные причины ваших недоразумений с нилеанцами. Я же говорил, нам нет дела до ваших споров. Тем более, не располагая достоверными данными, мы можешь лишь строить догадки.
— Давай, строй догадки. Строй их прямо здесь, — вдруг предложил Маркхамвит, облизывая пересохшие губы.
— Скорее всего, обе стороны не слишком-то уважают правду, — сказал Лоусон, которому вовсе не хотелось выступать в роли пророка. — Это обычная завязка войны. Чем сильнее разгорается война, тем все более наглой становится ложь. С обеих сторон, учтите. Весь вопрос в том, кто победит, поскольку лжецы-победители расправляются со лжецами-побежденными.
Если бы Лоусон оправдывал нилеанцев, можно было бы обрушить на него всю лавину накопившегося гнева. Но он не оправдывал никого, и Маркхамвиту было не за что уцепиться. В глазах пришельца и они, и нилеанцы выглядели одинаково.
Маркхамвит решил избрать иную тактику.
— А теперь представь, что я отвергну твой закон и прикажу тебя немедленно расстрелять. Что будет дальше?
— Вы об этом пожалеете.
— С какой стати я должен верить твоим словам?
— Если вам нужны доказательства, вы знаете, где и как их получить, — сказал Лоусон.
Воцарилось тягостное молчание. Великий Правитель размышлял, ненавидя собственные мысли. Он впервые осознал: неслыханная дерзость — тоже оружие, способное поражать врагов. В ней таились такие возможности, о которых он никогда не задумывался прежде. А ведь из такой стратегии можно извлечь немалую пользу и добавить неприятностей врагу… если, конечно, враг не додумается до этого первым и не применит новую стратегию против него.
Вот в чем проблема проблем! Ему обязательно нужно любым мыслимым или немыслимым способом узнать, не является ли все это действо уловкой нилеанцев. Если да, они будут всячески стремиться скрыть свою причастность. Если нилеанцы ни при чем, они все равно с большим удовольствием поводят его за нос, попытавшись убедить, что и у них те же беды.
Тогда другой вопрос: как глубоко простирается их военная хитрость? Сумеет ли он разгадать их замысел целиком? И не постараются ли они скрыть свои истинные цели за дымовой завесой разговоров о мире и сотрудничестве?
Если корабль, на котором прилетел этот двурукий, и впрямь является секретной нилеанской разработкой, понятно, что построившие один корабль легко смогут построить второй и десятый. К тому же неведомая раса двуногих, которую нилеанцы заманили себе в союзники, плюс какие-то крылатые жалящие существа — чем тебе не возрождение старого мифа о солярианцах?
Очень может статься, что на какой-нибудь нилеанской планете уже стоит второй «межгалактический корабль», и его охотно продемонстрируют представителям нейтральных сил, а то и его посланцам. Нилеанцы пойдут даже на такой шаг. Они тщательнейшим образом подготовятся и постараются убедить его, что выдумка — это правда, а потому он должен очистить космическое пространство от всех боевых кораблей своей империи. Что будет дальше — легко предугадать: врагу не понадобится много времени, чтобы одержать победу. Когда обман раскроется, будет слишком поздно.
От этой, пусть мысленной, перспективы Маркхамвиту стало тошно. Ему требовались хотя бы крохи утешения. А что, если солярианцы — вовсе не бессовестная выдумка и правитель Ни-леи сейчас терзается аналогичными раздумьями? Вдруг нилеанцев обуревают те же страхи, только в зеркальном отображении? Вдруг они спрашивают себя: не является ли прилетевший к ним корабль внушительным подтверждением безграничной дальновидности Верховного Правителя Маркхамвита?
Маркхамвит представил себе мрачные лица нилеанцев, и эта картина сумела унять желчь, разлившуюся по всему его телу.
— А каких шагов, хотелось бы знать, ты ждешь от меня в качестве признания этого вашего закона?
— Приказа о немедленном возращении всех боевых вооруженных кораблей на свои планетарные базы, — ответил Лоусон.
— А какой нам от них толк, если они будут торчать на поверхности планет?
— Я же не говорю о необходимости разоружить ваши корабли. Они по-прежнему будут находиться в боевой готовности на случай отражения любого нападения. Мы не отрицаем ничье право на самозащиту.
— Именно этим мы и занимаемся, — заявил Маркхамвит. — Защищаем себя от нападения.
— Нилеанцы тоже утверждают, что защищаются от нападения.
— Я тебе уже говорил: нилеанцы — отъявленные и неисправимые лгуны.
— Да, помню, говорили, — отмахнулся Лоусон, не желая вторично выслушивать доводы, шитые белыми нитками. — Вы имеете полное право густо покрыть каждую из своих планет боевыми кораблями, готовыми уничтожить всякого, кто на вас нападет. Но сражение не должно выходить за пределы планет. Недопустимо, чтобы ваши корабли летали куда им вздумается и разносили войну по галактике.
— Но…
— Я ещё не договорил, — перебил его Лоусон. — У вас может быть миллион кораблей, летающих куда угодно. Их численность, маршруты и конечные точки никого не касаются, даже нас. Мы ничего не имеем против торговых, исследовательских и пассажирских кораблей, чьи экипажи занимаются достойным делом и не нападают на корабли других рас.
— Вы ничего не имеете против? — переспросил Маркхамвит. Он чувствовал, как в нем опять нарастает злоба. Какой самоуверенный наглец! — Как это великодушно с вашей стороны!
— Сильные могут позволить себе быть великодушными, — с прежним спокойствием ответил Лоусон.
— По-твоему, мы не сильны?
— Разумность — сила. Неразумность — слабость.
Маркхамвит хватил кулаком по одному из четырех подлокотников.
— Меня можно упрекнуть во многом, — с пафосом изрёк он. — Но в одном меня не упрекнет никто: я никогда не был неразумным.
— Что ж, нам осталось лишь убедиться в этом, — без тени улыбки сказал Лоусон.
— И вы в этом убедитесь! Все! Безмозглый дурак не смог бы управлять громадной империей. Мои подданные не стали бы служить правителю, единственное качество которого — слабоумие. При достаточном времени на размышления и благодаря искренней лояльности моих подданных я сумею справиться с этой ситуацией, как всегда справлялся с остальными.
— Я очень надеюсь, — смиренно ответил Лоусон. — Это в ваших же интересах.
Маркхамвит наклонился, ещё раз обнажил свои зубы и неспешно произнёс:
— Вне зависимости от принятого мной решения и его последствий, одно я знаю наверняка: опасность грозит не мне. Она грозит тебе!
Великий Правитель выпрямился, давая понять, что аудиенция окончена.
— Утром я дам свой ответ. Советую подумать над своей дальнейшей судьбой. Она у тебя, прямо скажем, незавидная.
Лоусон подошел к массивным дверям кабинета.
— Солярианец, озабоченный своей судьбой, — что волосок, которому не хочется падать с головы, — сказал он. Открыв дверь, он выразительно посмотрел на Великого Правителя и добавил: — Волосок может упасть и превратиться в пыль, но голова останется.
— Как это понимать?
— Вы имеете дело не лично со мной. Вы имеете дело со всеми солярианцами.
Увидев вышедшего Лоусона, охранники мгновенно оживились и отвели его в центр дознания, остановившись у дверей помещения, откуда они его забирали. Лоусон вошёл внутрь и спокойно закрыл двери, показывая охранникам, что они своё дело выполнили. Столь же спокойно он прошёл мимо многочисленных столов, за которыми восседали погруженные в бумаги дознаватели. Прежде чем кто-нибудь из них попытался его остановить, Лоусон достиг выхода из здания.
Путь ему преградил какой-то офицер с тремя кометами на погонах.
— Куда ты направляешься?
— Назад, на свой корабль.
Офицер немного удивился.
— Так ты виделся с Великим Правителем?
— Конечно. Я только что от него. — Лоусон сделал серьезное лицо и добавил: — У нас состоялась в высшей степени интересная беседа. Маркхамвит сказал, что обязательно встретится со мной завтра утром.
— Ого!
Отношение трёхкометного офицера к Лоусону сразу же изменилось. Офицер отличался сообразительностью и быстро понял: угодить гостю Маркхамвита — значит угодить самому Великому Правителю. Поэтому он тут же предложил:
— Я возьму вездеход или грузовик и сам отвезу тебя.
— Очень любезно с вашей стороны, — ответил Лоусон и одарил офицера таким взглядом, словно у него на погонах было не три, а целых шесть комет.
Взгляд возымел своё действие. На дворе тут же нашелся свободный вездеход, который отъехал прежде, чем Ганн, Казин или кто-нибудь могли спросить, кто эго позволил двурукому пришельцу покинуть центр дознания. Вездеход катился на приличной скорости. Водитель болтал, не закрывая рта.
— Великий Правитель — личность, исключительная во всех отношениях, — вещал офицер, надеясь, что завтра эти слова достигнут нужных ушей. Вообще-то про себя он называл Маркхамвита «напыщенным вонючкой». — Нам здорово повезло, что в нынешние тяжелые времена у нас такой мудрый и дальновидный вождь.
— Да, все могло быть значительно хуже, — отозвался Лоусон, дипломатично завернув своё мнение о Маркхамвите в подобие похвалы.
— Я помню, как однажды…
Офицер вдруг замолчал и резко остановил вездеход. Его внимание переместилось на понурую фигуру, стоявшую на обочине дороги.
— Кто приказал тебе здесь стоять?
— Никто, — честно признался Ядиз.
— Тогда почему ты здесь торчишь?
— Потому что он не может находиться в другом месте, — вместо Ядиза ответил Лоусон.
Офицер недоуменно заморгал, потом изучающе вперился в ветровое стекло, после чего обернулся к пассажиру.
— Почему не может?
— Потому что в данный момент он находится здесь и, естественно, не может быть там, где его нет. Я прав? — спросил Лоусон у Ядиза, словно нуждался в его подтверждении.
Его слова каким-то образом подействовали на офицера, ибо тот резко распахнул дверцу и скомандовал Ядизу:
— А ну, лупоглазый идиот, марш в кабину!
Ядиз забрался в кабину. Свою винтовку он держал так, словно у нее кусались и дуло, и приклад. Вездеход покатился дальше. Весь остаток пути офицер сосредоточенно крутил руль и не произнёс ни слова. Он покусывал нижнюю губу и морщил лоб. Вероятно, он пытался управиться с мыслями и разложить по полочкам то, что никак не желало туда укладываться.
Молча они подъехали к оцеплению. Толстый офицер, который первым сообщил в центр дознания о появлении странного корабля, увидел, как из вездехода вышло не менее странное трио. На всякий случай он нахмурился.
— Никак его отпустили?
— Да, — ответил ни о чем не подозревавший водитель.
— С кем он встречался?
— С самим Великим Правителем!
Толстый офицер так и подскочил. Тон его стал менее властным, а уважение к Лоусону заметно возросло.
— В центре дали какие-нибудь распоряжения насчет четырех пострадавших? — спросил он.
— Я ничего не слышал, — ответил офицер с тремя кометами, — Может, они…
— Я быстро поставлю их на ноги, — вмешался Лоусон. — Где они?
— Вот там. — Толстый офицер указал на ложбинку слева от него. — Мы не перемешали их, потому что не было приказа.
— С ними ничего серьезного. Через сутки они и так бы очнулись.
— Так этот укус… он не смертелен?
— Ни в коем случае, — заверил толстяка Лоусон. — Сейчас я дам лекарство, и они быстро придут в себя.
Он направился к кораблю. Офицер с тремя кометами на погонах поехал обратно. Его голову все ещё одолевали разные мысли.
Существо, восседавшее на ободе иллюминатора в тесной кабине корабля, было величиной с кулак Лоусона. Давно вымершим земным шмелям оно показалось бы великаном. Порода шмелей, обитавших на нынешнем Каллисто, посчитала бы своих далеких земных собратьев чем-то вроде отсталых пигмеев. Однако и на Земле, и на Каллисто сознание давно освободилось от планетарной ограниченности.
Предкам такое даже не снилось, а их потомки, далеко ушедшие в своем развитии, давно перестали обращать повышенное внимание на место происхождения того или иного разумного существа, его облик и видовую принадлежность. Все это, столь важное когда-то, теперь просто не принималось в расчет. Имея две руки и две ноги, человек и не думал объявлять себя высшим существом, равно как и насекомое не испытывало ущербности по поводу своего облика. И тот и другой знали, кто они: солярианцы. Две грани в тысячегранном кристалле Солярианского Содружества.
Это взаимопереплетение форм жизни, столь несхожих внешне, но обладающих колоссальным духовным единством, достигло такого уровня развития, когда стал возможен постоянный ментальный контакт. Чем-то он был сродни телепатическому контакту, хотя на самом деле он отличался от телепатии. Правильнее было бы назвать его «взаимомыслием» или «общемыслием». Нынешних солярианцев это удивляло не больше, чем, скажем, неразрывное единство всех частей человеческого организма. Просто солярианский «организм» был неизмеримо крупнее.
Поэтому Лоусон легко разговаривал с существом, не имеющим ни ушей, ни рта в их человеческом понимании. Однако это не препятствовало их беседе. Наоборот, бессловесный диалог был легче и точнее: ему не мешали ни языковые, ни понятийные барьеры. Ни у Лоусона, ни у оранжевого шмеля не возникало необходимости объяснять «смысл смысла».
Лоусон уселся в кресло пилота, задумчиво взглянул в иллюминатор и мысленно сказал:
— Что-то плохо мне верится в их разумность.
— Не волнуйся, — мысленно ответил оранжевый шмель. — В конце концов они все равно будут вынуждены согласиться.
— Верно, Жужжалка, только их упрямство обернется для нас потерей времени и дополнительными бедами.
— Время бесконечно, а беда — всего лишь синоним слова «развлечение», — глубокомысленно заявил Жужжалка.
Задними лапками шмель принялся чистить свою бархатную курточку.
Лоусон промолчал. Его внимание переместилось на любопытный объемный снимок, прикрепленный к боковой стене. Снимок запечатлел четырех людей разного роста, один из которых был совсем карликом. Рядом с ними восседал пёс в темных очках, шесть крупных шмелей, птица, похожая на ястреба, и некое чудовище с бивнями, напоминающее остроухого слона. Компанию дополняли крупный рак с длиннопалыми руками вместо клешней, три разноцветных призрачных существа неопределенной формы и, наконец, паукообразное создание, голову которого украшала шляпа с пером.
Все это разношерстное общество солярианцев держалось чинно и смотрело в объектив аппарата с предельной серьезностью, свойственной минувшей эпохе. Они наверняка ожидали, что вместе с щелчком затвора из объектива обязательно вылетит птичка. Лоусон очень дорожил этим старинным снимком. По многим причинам. До чего же схожими были позы всех участников съемки. И это — при такой внешней их несхожести, которую они даже не осознавали. От снимка веяло силой, рожденной их единством — единством обитателей горстки планет и горстки спутников, вращающихся вокруг общего солнца.
В мозгу Лоусона зазвучал вопрос, пришедший от другого разума, не менее дерзкого и находчивого, чем его собственный:
— Нам не пора возвращаться?
— Не торопитесь.
— Мы пролетели город и решили посмотреть, нет ли у них ещё чего-нибудь интересного. Заодно проверили, как к нам относятся местные обитатели. Представляешь, они попытались уничтожить нас, едва только заметили… У них инстинктивный страх перед всем неизвестным. Время их реакции — десятая доля секунды. Для них главное — быстрота реакции, а не ее действенность. Ментальность восьмого уровня развития. Добровольного единства у них не существует, только принудительное подчинение вышестоящим.
— Знаю. Сам с этим столкнулся.
Заслышав тяжелые шаги вблизи входного люка, Лоусон вылез из кресла.
— Особо далеко не залетайте, — передал он странствующим шмелям. — Возможно, вы мне скоро понадобитесь.
Подойдя к люку, Лоусон увидел внизу толстого офицера с пятью кометами на погонах. Тот выглядел рассерженным и обеспокоенным. Глаза обшаривали пространство над головой Лоусона: не появится ли ещё какое-нибудь опасное существо.
— Тебе нельзя здесь находиться, — заявил он Лоусону.
— Впервые слышу, что мне нельзя находиться на своем корабле.
— Тебе никто не давал разрешения вернуться.
— А я и не нуждаюсь в разрешении, — сказал Лоусон.
— Ты не имел права возвращаться на корабль без разрешения, — гнул своё офицер.
— Тогда каким же образом я здесь очутился? — с притворным удивлением спросил Лоусон.
— Не знаю. Кто-то допустил ошибку. Меня это не касается.
— Тогда почему вы так волнуетесь? — поинтересовался Лоусон.
— Я получил сообщение из города. Мне приказали проверить, где ты находишься. Если на корабле, это незаконно. Ты сейчас должен находиться в центре дознания.
— И что мне там делать?
— Ждать их окончательного решения.
— Но решение зависит не от них, — с непрошибаемой уверенностью объявил Лоусон. — Окончательное решение принимаем мы.
Офицеру очень не понравились эти слова. Он нахмурился, зачем-то взглянул на небо, после чего опасливо покосился на то немногое, что сумел увидеть за спиной Лоусона.
— Мне велели немедленно доставить тебя в город.
— Кто велел?
— Военное командование.
— Передайте им, что раньше завтрашнего утра я никуда не поеду.
— Ты должен ехать сейчас же, — упорствовал офицер.
— Отлично. Позовите своё начальство, пусть приедут и вытащат меня отсюда.
— Они не могут.
— Ещё бы! Где им! — довольно ухмыльнулся Лоусон.
Офицер рассердился ещё пуще.
— Если ты не поедешь добровольно, тебя заставят силой.
— Попробуйте.
— Солдаты ждут лишь приказа.
— Приказы не по моей части. Идите и поднимите их в атаку. Приказ есть приказ, правда?
— Да, но…
— И всегда вина падает на тех, кто отдает приказы, а не на исполнителей, — твёрдо произнёс Лоусон.
— Вина за что? — с крайней осторожностью спросил офицер.
— Скоро узнаете!
Офицер пожевал губы. Он не очень представлял, чем обернется это знание, но скорее всего — чем-то очень неприятным.
— Свяжусь-ка я с городом, доложу, что ты отказываешься покидать корабль, и попрошу дальнейших распоряжений, — сбивчиво пробормотал толстяк.
— Вот и умница, — искренне похвалил Лоусон. — Сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.
Великий Правитель Маркхамвит мерил кабинет беспокойными шагами. На его плечах лежал груз неразрешимого вопроса. Он то и дело сердито похлопывал себя по эполетам. Жест этот безошибочно свидетельствовал о том, что разум вождя, а также его печень испытывают сильнейшее напряжение.
— Так ты сумел найти подходящее решение? — мимоходом бросил он первому министру Ганну.
— Нет, мой повелитель, — с горестной миной сознался Ганн.
— Что и следовало ожидать. Ты просто завалился спать и проспал всю ночь. Это же не твоя забота.
— Вовсе нет. Я…
— Только не ври. Я прекрасно понимаю, что все вы свалили решение на меня.
Маркхамвит подошел к столу, извлек телефонные принадлежности и спросил в трубку:
— Этот двурукий вылез из своего корабля?
Выслушав ответ, он возобновил хождение по кабинету.
— Наконец-то он соизволил выбраться и поехать сюда. Будет у нас через половину единицы времени.
— Вчера он наотрез отказался вернуться, — сказал Ганн, в мозгу которого совершенно не укладывалась сама возможность непослушания. — Он открыто насмехался над всеми нашими угрозами и буквально подстрекал нас напасть на его корабль.
— Знаю. Наслышан, — раздраженно отмахнулся Маркхамвит. — Если он — просто отъявленный лжец и обманщик, то, надо признаться, роль свою он играет превосходно. Здесь-то и кроются все наши беды.
— О чем вы, мой повелитель?
— Мы — могущественная раса. После нашей окончательной победы над Нилеей мы станем полновластными хозяевами во всей галактике. Мы обладаем громадными ресурсами и не меньшей изобретательностью. У нас — высокоразвитая наука. У нас космические корабли и совершенное оружие. Мы почти полностью подчинили себе природу и заставили ее служить нашей воле. Разве все перечисленное не делает нас сильными?
— Делает, мой повелитель. Мы необычайно сильны.
— И необычайно слабы, — рявкнул Маркхамвит. — Эта задачка, свалившаяся нам на голову, указывает на одну нашу непростительную слабость. Мы настолько привыкли иметь дело с конкретными и осязаемыми вещами, что пасуем перед неосязаемым. Мы ставили себя и врагов в сравнимые категории, сопоставляли свои корабли с их кораблями, наше оружие — с их оружием. И вдруг перед нами появляется враг, начисто отвергающий все признанные методы ведения войны. Чем он угрожает нам? Дерзостью и бравадой!
— Мой повелитель, ведь есть же надежные способы узнать правду и…
— Я сам назову тебе не менее полусотни таких способов.
Маркхамвит остановился и гневно сверкнул глазами на Ганна, словно первый министр был лично повинен в нынешней ситуации.
— И вся прелесть в том, что ни один из этих способов здесь не годится.
— Неужели не годится, мой повелитель?
— Нет. Проще простого было бы проверить реальность существования солярианцев, послав корабли через межгалактическую бездну. Но корабли не способны преодолеть такое безумное расстояние. Согласно Йельму, это принципиально невозможно. Мы могли бы войти в контакт с нилеанцами, заключить мир и уже вместе с ними повести войну против солярианских проныр. Но если все это — трюк самих нилеанцев, они будут и дальше ловко обманывать нас, толкая к полному поражению. У нас есть ещё один способ: схватить этого наглеца, разложить на операционном столе и добыть правду с помощью скальпеля.
— Наверное, нам так и следовало бы поступить, — осторожно заметил Ганн, не видевший в этом ничего предосудительного.
— Разумеется, если вся его история — сплошное вранье. А если нет?
В ответ первый министр слегка ойкнул и принялся скрести зачесавшуюся спину.
— Ничего подобного у нас ещё не бывало, — продолжал Маркхамвит. — Этот двурукий прилетел к нам вообще без оружия. Ни винтовки, ни бомбы, ни излучателя. В его корабле нет даже лука со стрелами. Его раса никого не убила, не покалечила и не пролила ни капли нашей крови ни сейчас, ни в прошлом. И смотри, что получается: он заявляет о громадной силе своей расы, а мы не решаемся проверить, так ли это.
— Вы считаете, что наша раса уже стерилизована и обречена на вымирание, как эльмониты? — с видимым трепетом спросил Ганн.
— Ни в коем случае. Иначе он улетел бы прошлой ночью. Какой был бы смысл ему здесь оставаться?
— Да, конечно, — пробормотал Ганн, испытывая непонятное облегчение.
— Между прочим, он ни разу даже не заикнулся о возможности стерилизовать нас, — продолжал Маркхамвит. — Но пока мы не знаем, правда это или выдумка. У нас нет полной ясности и с самим Солярианским мифом. Ты помнишь его угрозы? Если мы его уничтожим, говорил он, нам придётся иметь дело с крылатыми существами. Они быстро расплодятся и превзойдут нас по численности. Но если мы сумеем уничтожить и их, тогда Содружество обязательно нанесет ответный удар. Какой именно — он не сказал. Что-нибудь совершенно непривычное и немыслимое для нас.
— Для нас — а в их галактике это является обычным способом ведения войны, — заметил Ганн. — Возможно, их цивилизация не знала ни огнестрельного оружия, ни взрывчатых веществ.
— А может, они отказались от всего этого ещё миллион лет назад, изобретя новые и более эффективные виды оружия.
Маркхамвит нетерпеливо оглянулся на устройство отсчета времени. Висевшая на стене коробочка негромко пощелкивала.
— Уловка это или нет, но из случившегося я извлек полезный урок. Я понял, что тактика важнее оружия, а сообразительность бьёт в цель точнее снарядов. Если бы мы почаще пользовались мозгами, мы бы давно разгромили нилеанцев. Совершенно новый подход — вот что нам было нужно для победы. Только и всего.
— Да, мой повелитель, — согласился Ганн, мысленно вознося молитву, чтобы вождь не потребовал от него заняться поиском новых подходов.
— Сейчас я хочу знать… нет, я просто обязан знать, не додумались ли нилеанцы до этого первыми и не плетут ли они уже сети, чтобы нас туда заманить. Когда этот самозваный солярианец явится, я намерен…
Маркхамвит не договорил. Раздался стук в дверь. На пороге появился начальник охраны. Он низко поклонился.
— Мой повелитель, пришелец доставлен.
— Пусть заходит.
Маркхамвит тяжело опустился в кресло и забарабанил пальцами по всем четырем подлокотникам, поглядывая на дверь.
Как и в прошлый раз, Лоусон вошёл без всякого почтения. Он не стал дожидаться, пока ему позволят сесть, а выдвинул стул, уселся, улыбнулся находившимся в кабинете и спросил:
— Так как, дошла цивилизация до вашей части Вселенной или нет?
Слова неприятно задели Великого Правителя, однако он заставил себя пропустить их мимо ушей и, сдерживая гнев, сказал:
— Вчера ты вопреки моему желанию вернулся на свой корабль.
— Сегодня ваши корабли вопреки нашим желаниям продолжают свои опасные полеты в свободном космосе.
Лоусон пожал плечами.
— Как у нас говорят: из желаний муки не смелешь.
— Ты, кажется, забыл, что в этой части Вселенной выполняются мои, а не твои желания! — не выдержал Маркхамвит.
— Но вы только что пожаловались на их неисполнение, — простодушно напомнил ему Лоусон.
Маркхамвит провел языком по острым зубам.
— Больше такого не случится. Кое-кто допустил вчера грубую ошибку, позволив тебе беспрепятственно уйти. Они за это заплатят. Мы знаем, как учить глупцов.
— Мы тоже, — сообщил Лоусон.
— Все это просто слова. Я требую доказательств. И ты мне их представишь. — Голос Маркхамвита зазвучал громко и властно, — Более того, представишь в том виде, в каком это угодно мне, и вообще сделаешь все, чтобы я был доволен.
— И как я это должен сделать? — спросил Лоусон.
— Ты сделаешь так, чтобы сюда прибыло высшее командование Нилеи. Говорить я буду только с ними.
— Они сюда не полетят.
— Так я и знал! Ты буквально повторил мои слова. — Маркхамвит обрадовался собственной проницательности. — Конечно, зачем им сюда лететь? Они так усердно трудились над своей уловкой. И вдруг теперь их лично зовут сюда для подкрепления, так сказать, ее истинности. Но это уже слишком. Уловка тоже имеет свои пределы. Естественно, нилеанцы откажутся.
Великий Правитель подмигнул первому министру.
— Ну, что я тебе говорил?
— Не понимаю, зачем нилеанцам или кому бы то ни было поддерживать несуществующую уловку? — спокойно спросил Лоусон.
— Тогда они могли бы прилететь сюда и заявить, что это уловка. Меня бы их слова убедили.
— Разумеется.
— Что ты хочешь сказать этим своим «разумеется»? — насупил брови Маркхамвит.
— Конечно, если это их трюк, почему бы им не поддержать его до конца и не рискнуть несколькими жизнями? Война продолжается и каждый день приносит новые потери. Если у них находятся добровольцы для одной опасной миссии, почему бы таковым не найтись и для другой?
— Тогда в чем же дело?
— Они не пожертвуют ни одной жизнью ради уловки, которую считают вашей. Им в этом нет никакой выгоды.
— Но ты-то знаешь, что это — не моя уловка.
— Зато нилеанцы не знают, — сказал Лоусон.
— Ты говорил, что второй ваш корабль полетел к ним. Полетел, чтобы их убедить. Иначе зачем ему туда лететь?
— Вы путаете одно с другим.
— Я пугаю? — Маркхамвит вцепился в подлокотники кресла. Терпение вождя находилось на пределе. — Изволь объяснить.
— Наш корабль находится там с единственной целью: заставить нилеанцев убрать из космоса боевые корабли, иначе будет хуже. Нас не интересуют ваши встречи, дискуссии и войны. Вы можете обниматься с нилеанцами и называть их лучшими друзьями либо биться с ними насмерть — нам это безразлично. Нас заботит лишь одно: космическое пространство должно оставаться свободным. Предпочтительнее решить этот вопрос путем переговоров и обоюдного согласия. Иначе его придётся решать путем принуждения.
— Принуждения? — дернулся Маркхамвит. — Я бы много дал, чтобы узнать, какой силой обладает твоя раса и обладает ли. Возможно, почти никакой, если не считать железных нервов и хорошо подвешенного языка.
— Возможно, — с раздражающим безразличием согласился Лоусон.
— Должен сообщить тебе нечто такое, чего ты не знаешь. — Маркхамвит подался вперёд. — Наша первая, вторая, третья и четвертая боевые флотилии рассредоточены. Временно я вывел их из войны. Это риск, но я решил рискнуть.
— Если корабли, пусть и рассредоточенные, продолжают оставаться в космосе, ваш риск никак не меняет общего положения.
— Наоборот, в случае успеха он способен коренным образом изменить положение, — возразил Маркхамвит, внимательно глядя на Лоусона, — Все эти корабли отправлены на большую охоту.
Семнадцать тысяч кораблей прочесывают каждый уголок космоса, недавно открытый или заселенный нилеанцами. И знаешь, что они ищут?
— Могу догадаться.
— Они ищут небольшую, захудалую планету, обойденную нашим вниманием. Там живут странные существа с одной парой рук, розоватой кожей, обветренными лицами и бойкими языками. И если они ее найдут, — Маркхамвит широким жестом обвёл пространство кабинета, словно оно и было космосом, — мы разнесем ее в пыль, и Солярианский миф перестанет существовать.
— Приятно слышать.
— С тобой мы тоже разберемся, как сочтем нужным. А потом мы одержим полную и окончательную победу над нилеанцами.
— Замечательная перспектива, — задумчиво проговорил Лоусон. — Неужели вы думаете, что мы будем веками сидеть и ждать, пока вы вдоволь не наиграетесь в свою дурацкую игру?
Маркхамвит никак не мог заставить себя привыкнуть к дерзко-снисходительной манере пришельца. Он молча откинулся на спинку кресла. У него даже мелькнула отчаянная мысль: должно быть, он недооценивал изобретательность нилеанцев. Что, если они обманули его, как малого ребёнка, отправив корабль с роботами, управляемыми на расстоянии? Это как нельзя лучше объясняло странную невозмутимость пришельца. Если он представлял собой всего лишь хитроумный электронный инструмент, подвластный командам нилеанских ученых, тогда нечего удивляться его поведению. У говорящей машины не бывает эмоций.
Мысль была очень соблазнительной, однако ее пришлось отбросить. До войны, когда они ещё обменивались сообщениями с нилеанцами, связь была медленной. Радиолуч долго путешествовал от планеты к планете, от станции к станции, пока не достигал дальних границ маленькой нилеанской империи. Даже если предположить, что в чем-то нилеанцы опередили их на целую голову, все равно враги не могли создать связь, мгновенно преодолевающую множество световых лет. Вот тебе и контроль на расстоянии.
Тогда Маркхамвит уцепился за другую мысль. Этот Лоусон не робот, но имеет роботоподобные черты. Его раса отличается резко выраженной индивидуальностью и… ещё чем-то, что невозможно описать. А может, его раса — результат каких-то мутаций? Вот откуда эти странности в поведении и все остальное.
Вынырнув из размышлений, Маркхамвит буркнул:
— Что касается тебя, тебе придётся сидеть и ждать. У тебя просто не будет иного выбора. Я приказал тебя арестовать и держать в тюрьме, пока я не решу, как поступить с тобой.
— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал Лоусон.
— Ты получил вполне исчерпывающий ответ.
— Я спрашивал не о себе, а о
— После тебя я доберусь и до всех остальных.
Маркхамвит нажал кнопку на своем столе.
Увидев вошедших охранников, Лоусон встал и, слегка улыбнувшись, сказал:
— Могу рассказать вам притчу о будущем. Жил-был дурак. Однажды он отколупнул от горы крошечную песчинку, зажал эту песчинку в кулаке и стал хвастаться: «Смотрите, у меня здесь целая гора!»
— Уведите его! — приказал Маркхамвит. — Держать взаперти, пока он мне не понадобится снова.
После того как Лоусона увели, Великий Правитель дал выход своему гневу.
— Игра на двоих: один пытается заморочить голову, другой распутывает его ходы. Такое умственное напряжение под силу только мне.
— Несомненно, мой повелитель, — заверил его первый министр Ганн, искренне восхищаясь своим правителем.
Джеймс Лоусон со всей дотошностью обследовал камеру, куда его поместили. Помещение было просторным и по тюремным меркам вполне комфортабельным: необычного вида кровать с толстым соломенным матрасом, стул с непременными четырьмя подлокотниками и длинный узкий стол. Посередине стола стояла внушительная корзина с фруктами и ещё какой-то коричневатой снедью, похожей на лепешки из непросеянной муки.
Угощение удивило Лоусона, равно как и грубоватая обходительность охраны, приведшей его сюда. Разумеется, они выполняли распоряжения Маркхамвита: держать взаперти, не причинять вреда, не морить голодом. Но держать взаперти.
Похоже, Маркхамвит хотел застраховаться на все случаи жизни. С одной стороны, Великий Правитель решил продемонстрировать своё доброе отношение к Лоусону (мало ли, пригодится). С другой — он держал пришельца взаперти, радуясь, что теперь-то ничего непредвиденного уже не может случиться.
В камере имелось небольшое зарешеченное оконце. Оно находилось на высоте двадцати футов и служило скорее для вентиляции, нежели для освещения. Дверь также была решетчатой. За ее прутьями на табурете сидел скучающий надзиратель. Он лениво читал странного вида книгу. Книга представляла собой свиток, который он медленно поворачивал, скользя глазами по строчкам.
Лоусон сел на стул, уткнулся пятками в остов кровати и решил взглянуть на свой корабль. Сделать это было не сложнее, чем посмотреть на стены камеры. Правда, для этого ему пришлось настроить разум и воспользоваться другим зрением. Но для Лоусона это было врожденной способностью, его второй природой. Разум тех, с кем он прилетел на эту планету, являлся частью его собственного, а их глаза — его глазами. То, что их органы зрения отличались от человеческих глаз, не имело ровным счетом никакого значения.
Картин было несколько, и они накладывались друг на друга, но Лоусон привык к этому. Общаясь с различными формами жизни, привыкаешь ко многому… Корабль находился на прежнем месте. Входной люк так и остался распахнутым нараспашку, однако никто не пытался проникнуть внутрь. Солдаты по-прежнему держали кольцо оцепления и поглядывали на корабль. Чувствовалось, зрелище давно стало для них тошнотворным.
Пока Лоусон разглядывал солдат, изображение поползло вниз и переместилось на одного из офицеров. Шмель, передававший картину, подлетел совсем близко. Офицер взмахнул странным оружием, похожим на двойной серп. Лоусон невольно моргнул. Он услышал свист рассекаемого воздуха, но услышал не ушами, а мозгом. Стой он сейчас там, сверкающее лезвие распороло бы ему глотку.
— Когда-нибудь, Лу, я покажу тебе что-нибудь похожее, — подумал Лоусон. — Ты у меня насладишься изысканным кошмарным зрелищем.
— Я таких зрелищ навидался вдоволь, — мысленно ответил шмель. — Когда кто-то удирает от опасности на ногах, а не на крыльях. Ну не кошмар ли?
Шмелиные глаза показали Лоусону небесный простор.
— Не пора ли нам убираться отсюда?
— Не торопитесь, — ответил Лоусон.
Он отключился от сознания Лу и отправился далеко, невероятно далеко. Путешествие не было обременительным. По сравнению с мгновенным контактом разумов, являющихся частями единого целого, скорость света выглядела ползущей черепахой. По совершенству энергетической формы мысль не имела себе равных, оставляя позади свет и тем более — материю.
Энергия, свет и материя — порождения сверхмысли. Пока это лишь гипотеза, но когда-нибудь объединенный разум солярианцев найдет ей подтверждение. Они и так уже очень близки к этому. Ещё один или два шага, и они обретут могущество богов. Они установят господство разума над материей и начнут сами создавать необходимые им виды материи.
Разум Лоусона почти мгновенно достиг центра империи нилеанцев. Если бы понадобилось, он с такой же легкостью мог бы преодолеть межгалактическую бездну и оказаться в пределах своей родной галактики. Лоусону достаточно было мысленно представить конечную точку, и его разум увидел кабину корабля, как две капли воды похожего на его собственный. Правда, на борту отсутствовали гигантские шмели, зато сейчас Лоусон видел мир человеческими глазами.
Экипаж этого корабля состоял из человека по имени Эдвард Ридер и четверых бесформенных существ вроде тех, что красовались на дорогом сердцу Лоусона снимке. Они были родом с Реи — одной из лун Сатурна. Впрочем, реанцы — не более чем историческое название, достояние прошлого. Они были солярианцами и иначе себя не мыслили.
Наверное, шмели с Каллисто больше понравились бы ни-леанцам. В отличие от подданных Маркхамвита нилеанцы радовались бы каждому укусу, ибо он вызывал бы у них приятное опьянение. Они не брезговали никакой кислотой, за исключением плавиковой, но даже она считалась у некоторых отчаянных храбрецов пригодным жидким заменителем «спотыкающихся ягод».
Зрение нилеанцев частично захватывало и ультрафиолетовую часть спектра. Чтобы увидеть «призраков», прилетевших вместе с Ридером, требовалось как раз противоположное, инфракрасное зрение. Поскольку нилеанцы таким зрением не обладали, они были не на шутку встревожены появлением странного двурукого существа в окружении непонятных и жутковатых фигур.
Надо сказать, что и человеческое зрение воспринимало уроженцев Реи в виде туманных пятен. Но солярианцам было легче: умственное восприятие дополняло то, чего не видели глаза, а разум «призраков» с Реи давно стал частью общесолярианского разума. Просто у людей и шмелей были не совсем видимые братья, вот и все.
Лоусон мысленно слушал слова Ридера:
— Я только что вернулся с заседания Военного совета. Это моя третья встреча с ними. Главным у них некий волосатый забияка по имени Гластром. Ему не дает покоя навязчивая мысль, будто твой Маркхамвит строит ему козни и пытается заманить в ловушку.
— Здесь такая же комедия. Маркхамвит засадил меня в камеру и теперь решает, как быть дальше. Ждет знака судьбы или чего-то подобного.
— Меня бы здесь тоже с удовольствием упрятали подальше, — сообщил разум Ридера, даже не спросив, как Лоусон переносит тяготы заключения. — Думаю, их удерживает только одно: они не знают, что делать с остальными. — Взгляд Ридера переместился на призрачную четверку. — Ребята немного показали нилеанцам, какие чудеса умеют вытворять рассерженные духи. Они отключили свет во всем городе. Охранники едва не свихнулись и принялись палить по своей малой луне. Было очень смешно, но нилеанцы почему-то не смеялись.
— Мои спутники здесь тоже не вызывают бурю восторга. — Лоусон помолчал. — Хуже всего, что обе стороны постоянно подозревают друг друга в обмане, считая солярианцев уловкой врага. Им не до наших требований. Самое скверное — все это может продолжаться до бесконечности. Маркхамвит в полнейшем замешательстве. Его единственная тактика — тянуть время.
— Гластром и Военный совет делают то же самое.
— Ограничьте их время, — коротко, но настойчиво потребовали мысли четверых «призраков».
— Ограничьте их время, — эхом отозвались мысли нескольких шмелей.
— Дайте им всего лишь одну единицу времени, — подтвердили мысли немногочисленных солярианцев, разбросанных по здешней галактике.
— Дайте им всего лишь одну единицу времени, — согласился мощный коллективный разум солярианцев по ту сторону межгалактической бездны.
— Думаю, лучше предупредить их немедленно.
Лоусон увидел глазами Ридера, как тот встал и направился к открытому люку. Ридер не опасался, что, выдвигая ультиматум, он рискует своей жизнью. Он не имел возраста, поскольку был частью громадной общности. Будучи ее частицей, он мог не опасаться смерти — ведь он принадлежал к бессмертному целому. Как и Лоусон, Ридер воспринимал себя так: я плюс все остальные люди и плюс все остальные существа и сущности. Индивидуальное «я» может бесследно сгинуть, но Солярианское Содружество вечно и неуничтожимо.
Пора от слов переходить к делу. Лоусон оборвал мысленный поток и вернулся в камеру. Он встал, зевнул, потянулся и подошел к решетке.
— Мне нужно немедленно поговорить с Маркхамвитом.
Надзиратель опустил свиток на пол и обреченно вздохнул. Только размечтался о покое, как на тебе!
— Когда будет нужно, Великий Правитель сам пошлет за тобой, — сказал надзиратель. — А пока можешь отдыхать. Ложись и спи.
— Я не сплю.
— Спать нужно всем, — поучающим тоном произнёс надзиратель, — Бессонница ни к чему хорошему не приводит.
— Говори за себя, — посоветовал ему Лоусон. — Я никогда в жизни не спал и, как видишь, жив и здоров.
— Даже Великий Правитель спит, — торжественно объявил надзиратель.
Но и эта, казалось бы, неопровержимая истина не убедила Лоусона.
— Ты видел это собственными глазами? — спросил он.
Надзиратель недоуменно глядел на него, будто искал в словах
Лоусона замаскированное оскорбление в адрес вождя.
— Мне приказано следить за тобой, пока Великий Правитель не пожелает снова тебя увидеть, — не найдя ничего лучшего, сказал надзиратель.
— Прекрасно. Тогда сходи к нему и узнай, не желает ли он меня видеть.
— Я не смею.
— В таком случае позови сюда кого-нибудь, кто посмелее тебя.
— Я позову начальника охраны, — быстро сообразил надзиратель.
Он скрылся в коридоре и вскоре вернулся с начальником охраны — более рослым, толстым и угрюмым типом. Он сердито посмотрел на узника и пробасил:
— Из-за какой ещё ерунды ты меня беспокоишь?
Лоусон мастерски изобразил нарастающее изумление.
— Вы что, в самом деле осмеливаетесь называть личные дела Великого Правителя ерундой?
Куда только девалась напыщенность начальника охраны! Он стал похож на проколотый воздушный шар, из которого с шипением выходил воздух. Он съежился и заметно побледнел. Надзиратель поспешил ретироваться, боясь, как бы и его не заподозрили в чем-нибудь недозволенном.
— Я не имел в виду личные дела вождя.
— Я искренне надеюсь, что нет, — заявил Лоусон, мастерски изображая почтение к Великому Правителю.
Кое-как уняв волнение, начальник охраны спросил:
— О чем ты хотел говорить с Великим Правителем?
— Я готов вам сообщить, но только после того, как вы предъявите документ.
— Документ? — переспросил вконец сбитый с толку офицер. — Какой документ?
— Документ, подтверждающий ваше право быть цензором всех разговоров, которые ведет Великий Правитель.
— Я пойду и посоветуюсь с начальником гарнизона, — выпалил бедняга.
Вид у него был просто жалкий. Он как будто вляпался в навозную кучу и теперь спешно искал укромный уголок, чтобы поскорее счистить все это со своих сапог. Вернувшийся надзиратель снова уселся на табурет, опасливо поглядывая на Лоусона. Заметив на рукаве мундира притаившуюся вошь, надзиратель безжалостно оборвал ей жизнь.
— Я дал твоему начальнику сотню тысячных отрезков времени, — сообщил ему Лоусон. — Если он не вернется, я отсюда ухожу.
Надзиратель вскочил, сжал в руке винтовку и тревожно посмотрел на странного двурукого.
— Ты не можешь выйти.
— Почему?
— Ты заперт.
В ответ Лоусон рассмеялся.
— И я здесь, — привел новый довод надзиратель.
— Жаль, что ты здесь оказался, — пожалел его Лоусон. — Ты ведь должен действовать по уставу. Одно из двух: ты либо застрелишь меня, либо нет. Если ты меня не застрелишь, я уйду, и Маркхамвит рассердится. Но если ты меня убьешь, он будет вне себя от гнева. — Лоусон медленно покачал головой. — Ох, не хотел бы я сейчас оказаться на твоем месте.
Надзирателю становилось все тошнее. Он старался одновременно следить за решетчатой дверью и коридором. Появление начальника охраны стало для него подлинным спасением. Подойдя, начальник коротко приказал открыть дверь. Лоусону он сказал:
— Начальник гарнизона передал твою просьбу. Тебе разрешили переговорить с первым министром Ганном. Дальнейшее решение зависит от него.
Начальник охраны двинулся первым. За ним шёл Лоусон, а надзиратель плелся в хвосте. Узника привели в тесную комнату. Начальник охраны подал ему телефонные принадлежности. Лоусон взял наушник, но его ухо было крупнее, и он притиснул наушник пальцем. Потом он взял микрофонную трубку и одновременно послал на корабль мысленный сигнал, приглашая спутников послушать беседу.
— Сейчас увидите, как они подергаются, — мысленно добавил Лоусон.
В наушнике раздался голос Ганна:
— Все, что ты желаешь сказать Великому Правителю, можешь сказать мне.
— Прошу передать ему новость: в его распоряжении осталось семь восьмых единицы времени, — сказал Лоусон. — Одну восьмую его подданные попусту растратили на препирательства со мной.
Краешком глаза Лоусон заметил, как помрачнел начальник охраны. Они даже не приняли меры предосторожности, оставив дверь открытой. Оба окна также были полуоткрыты. Замечательно. Жужжалка, Лу и все остальные смогут беспрепятственно сюда проникнуть.
— Семь восьмых единицы времени? — запоздало переспросил Ганн. Голос его чуть дрогнул. — Для чего?
— Чтобы послать приказ к возвращению.
— К возвращению?
— Как жаль, что и вы тратите бесценное время, повторяя куски моих фраз, — вздохнул Лоусон. — Вы отлично знаете, о чем я говорю. Вы же постоянно присутствовали при моих разговорах с Маркхамвитом. И тугоухостью, по-моему, вы тоже не страдаете.
— Прекрати мне дерзить! — не выдержал Ганн. — Твоя наглость переходит все пределы. Я хочу знать точно: почему у Великого Правителя есть лишь семь восьмых единицы времени?
— Теперь из-за вас времени стало ещё меньше: тринадцать шестнадцатых. За это время он должен сделать то, о чем я сказал.
— Ты вздумал нас пугать? — взвизгнул Ганн. — А если он ничего не сделает?
— Тогда мы начнем действовать сами.
— Ты все врешь! У тебя нет…
Голос первого министра резко оборвался, поскольку в трубке, тише и глуше, зазвучал ещё один, властный голос. Лоусону было слышно, как Ганн торопливо повторял: «Да, мой повелитель. Опять этот наглый пришелец, мой повелитель».
В комнатке, где находился Лоусон, тоже кое-что изменилось. В воздухе послышалось басовитое жужжание. Оно приближалось с двух сторон: от двери и от окна. Начальник охраны и надзиратель почти одновременно задвигали ногами, подпрыгнули, сдавленно вскрикнули. Потом их одеревеневшие тела с глухим стуком упали на пол и стало тихо.
Из наушника донесся резкий голос Маркхамвита.
— Если ты хочешь добиться желаемого за счёт новой порции наглой лжи, ты очень сильно ошибаешься. Я уже начал получать донесения с боевых кораблей, — угрожающим тоном продолжал Маркхамвит. — Рано или поздно придет то, которого я так жду. Когда я его получу, пощады от меня не жди.
— У вас остается приблизительно три четверти единицы времени, — ответил Лоусон. — После этого мы возьмем инициативу в свои руки и начнем действовать так, как сочтем нужным. Не волнуйтесь, наши действия будут решительными, но не жестокими. Мы не прольем ничьей крови, никого не убьем, однако последствия для вас будут весьма серьезными.
— Ты, я вижу, все ещё надеешься испугать меня своими угрозами, — язвительно засмеялся Маркхамвит. — В таком случае я сделаю то, что ты от меня требуешь. По истечении указанного тобой времени я начну действовать. И мои действия вполне будут отвечать сложившейся ситуации.
— А время продолжает тратиться попусту, — равнодушно произнёс Лоусон.
Шмели улетели; теперь их жужжание доносилось откуда-то со двора. Рядом с Лоусоном торчали подошвы грубых армейских сапог.
— Один раз мы допустили оплошность, но только один. Теперь ты ни за что не попадешь на корабль. И с дружками своими тебе не связаться, — торжествовал Маркхамвит. — А через три четверти единицы времени и от твоего корабля ничего не останется. Воздушный патруль подвергнет его массированной бомбардировке. Цель заметная, они не промахнутся.
— Вы в этом уверены?
— Абсолютно. Если на твоем корабле есть устройство для стерилизации, оно тоже превратится в пыль. Все твои крылатые сообщники, если они уцелеют, будут уничтожены при первой же возможности. Поскольку ты решил поскорее закончить спектакль, я подготовился к любым ответным действиям твоего Солярианского Содружества.
Последние слова Маркхамвит произнёс с особой издёвкой.
Скорее всего, Великий Правитель бросил телефон, забыв его отключить. Лоусон слышал, как Маркхамвит приказал Ганну: «Йельма ко мне. Я покажу нилеанцам, что все их уловки — плохая замена пулям и бомбам».
Говорить было больше не о чем. Лоусон бросил телефон, перешагнул через два распластанных тела (начальник охраны и надзиратель могли лишь метать на него полные ненависти взгляды) и вышел, прикрыв за собой дверь.
Очутившись на просторном дворе, Лоусон пересек его по диагонали, шагая на виду у нескольких караульных, которые стояли на парапете стены. Те с любопытством разглядывали его, поскольку впервые видели такое странное существо. Если они и не были зачарованы зрелищем, то их надежно одурачила уверенная манера Лоусона. Каждым своим движением он демонстрировал безусловное право идти туда, куда ему нужно. Никто даже не догадался его окликнуть. Ни у кого не мелькнуло и мысли о побеге.
Один из охранников услужливо нажал рычаг, открывавший наружные ворота (потом он проклинал день, когда позволил себе так обмануться и забыть о бдительности). Другой охранник, тоже желая показать рвение, услужливо остановил для беглеца проезжавший грузовик.
— Можешь довезти меня до корабля, что стоит на равнине за городом? — спросил у водителя Лоусон.
— Вообще-то мне в другую сторону.
— Дело государственной важности. Я только что говорил об этом с первым министром Ганном.
— И что он сказал?
— Он тут же соединил меня с Великим Правителем, который потребовал, чтобы я поторапливался. У меня остается немногим более половины единицы времени.
— Великий Правитель, — почтительно прошептал водитель.
Он развернул грузовик и открыл дверцу.
— Поехали. Я тебя мигом довезу.
Им не понадобилось прорываться сквозь оцепление — оно было снято. Солдат отвели на безопасное расстояние. Сгрудившись, они стояли, опираясь на винтовки и предвкушая редкое зрелище. Двое офицеров, заметив грузовик, стали махать руками и что-то кричать, но они находились далеко, и водитель ничего не услышал. Самих офицеров он, к счастью, не заметил.
— Спасибо тебе, — сказал Лоусон, выпрыгивая из кабины. — За добро надо платить добром, а потому разворачивайся и уезжай отсюда ещё быстрее, чем мы ехали.
— Почему? — тупо моргая, спросил водитель.
— Потому что через одну пятую единицы времени сюда градом посыплются бомбы. Конечно, ты можешь остаться и глазеть, но потом будет поздно.
Водитель не отличался быстрой сообразительностью, но инстинкт самосохранения подсказал ему, что лучше не испытывать судьбу. Грузовик на полной скорости понесся в город.
Лоусон поднялся по лесенке, убрал ее и задраил шлюз. Ему не требовалось выяснять, все ли шмели успели добраться до корабля. Он и так знал, что все, как и они знали о его возвращении и спешном старте.
Усевшись в кресло пилота, Лоусон прошелся пальцами по приборной доске и задумчиво посмотрел на корабельный хронометр. До обещанной Маркхамвитом бомбардировки оставалось семьдесят две тысячных доли времени. Лоусон повернул ещё один рычажок и стартовал.
От места старта понеслись воздушные волны, отчего почти у всех солдат сорвало с голов фуражки. А высоко в небе кружили самолеты воздушного патруля. Их бомбовые отсеки были загружены до предела. Не было только неподвижной цели, которую им приказали бомбить.
Планета была бродячей. Когда-то очень давно неведомая катастрофа вырвала ее из родной звездной системы. С тех пор она странствовала по космосу, не зная своего будущего. Если повезёт, она притянется к новому солнцу и начнет вращаться вокруг него. Если нет, космическая сирота так и будет скитаться, пока неумолимые законы Вселенной не разрушат ее.
Планета не была покрыта ледяной коркой: раскалённые недра ещё согревали ее поверхность. Звёзды дарили ей свой бледный, рассеянный свет. Его хватало на жизнь блеклых цветов и чахлых деревьев, растущих на этой планете. На планете была даже разумная жизнь. Правда, чужая.
Давно эта странница не получала столько внимания. На ее поверхности гостили четырнадцать космических кораблей. Одиннадцать из них были солярианскими. Два принадлежали империи Великого Правителя Маркхамвита, и один прилетел с Нилеи. Солярианские корабли облюбовали себе уютную долину. Нилеанцы и посланцы Маркхамвита находились на другом конце планеты. Враги, разделенные парой сотен миль, даже не подозревали о присутствии друг друга, не говоря уже о солярианцах.
Непримиримые враги оказались в довольно забавном положении. Каждая из воюющих сторон обнаружила эту планету самостоятельно, с разницей в несколько дней. И нилеанцы, и посланцы Маркхамвита опустились на поверхность в надежде найти здесь расу двуруких или хотя бы какие-то следы их присутствия. По непонятным причинам экипаж каждого из трех кораблей стал жертвой временного помешательства. Безумие застлало им глаза, и они, не отдавая отчета своим действиям, взорвали все боеприпасы, причинив непоправимый вред кораблям. Так они стали пленниками бродячей планеты. Кое-как оправившись от безумия, все три экипажа тупо взирали на дела рук своих и были полностью убеждены, что на миллиарды миль вокруг нет ни проблеска разумной жизни.
Хорошо, что они не знали, кто являлся истинной причиной их помешательства. Истинные виновники находились на борту двух солярианских кораблей и назывались пауколюди. Родом они были из той галактики, что лежала по другую сторону бездны; точнее — с влажной и жаркой планеты Венера, вращающейся вокруг неизвестной здесь звёзды, именуемой Солнцем. Иными словами, пауколюди были солярианцами и входили в одно содружество с двурукими, шмелями и призраками.
С чисто военной точки зрения пауколюди не представляли никакой опасности. Они не умели ходить строем, не разбирались и не желали разбираться в оружии. Пауколюди отличались почти полной невосприимчивостью к технике. Даже обыкновенная отвертка лишала их душевного равновесия. Зато они обожали украшать свои головы неподражаемыми шляпами с перьями. Шляпные мастера Венеры неустанно выдумывали все новые и новые фасоны шляп. Пауколюди были самыми ребячливыми из всех солярианцев, но одно их качество было отнюдь не детским. Кое у кого это качество вызвало бы неподдельный страх: пауколюди умели искривлять чужое сознание.
То была врожденная способность пауколюдей, и потому они не придавали ей особого значения. Они могли концентрировать общую ментальную энергию солярианцев в узкий пучок и направлять ее туда, куда потребуется. Несолярианский разум, становящийся точкой приложения направленного разума пауколюдей, напоминал (правда, очень отдаленно) поверхность, на которую упали солнечные лучи, собранные мощным увеличительным стеклом. Результатом было временное, но абсолютное ментальное подчинение.
Только
Та же солярианская этика требовала обойтись, если возможно, без кровопролития либо ценою крови истинных виновников войны.
Солярианцы, как никто другой, знали: войны всегда нужны лишь правящей верхушке. Это подтверждала история любой разумной расы. Солярианцам за всю их многовековую историю не встретилось ни одной планеты или планетной системы, население которых само мечтало бы о войне. Как раз наоборот: население мечтало о спокойной жизни. Истинными виновниками всегда являлись полубезумные, одурманенные военным угаром политики, генералы, маршалы. Это они замышляли и развязывали войны. Но не будешь же воевать жалкой кучкой против другой жалкой кучки. И тогда в ход пускались всевозможнейшие методы: от утонченной игры на патриотических чувствах до грязной лжи и откровенного принуждения. К этим маньякам и преступникам у солярианцев не было жалости: если кровопролития не избежать, пусть их настигнет заслуженное возмездие.
Нынешней операцией руководил коллективный солярианский разум. Лоусон, Ридер и все остальные знали ее до мельчайших подробностей, ибо сами являлись частями этого разума. Они владели богатством, которому позавидовал бы любой гениальный стратег прошлого. Для отдачи приказов и распоряжений им не требовались доверенные лица или секретные каналы связи. Не было необходимости в военных советах и координации действий. Решения коллективного солярианского разума мгновенно доходили до каждого из них.
Если военачальники прошлого были вынуждены дорого платить за опыт ведения сражений, солярианцы и здесь обладали необычайным преимуществом. Более того, они могли виртуозно управлять любым сражением, не опасаясь, что враг перехватит секретные сведения. Вместе с громоздкой системой управления боем исчезли неизбежные случайности и ошибки. Нынче даже горстка солярианцев была надежно застрахована от ошибок.
Корабль Лоусона был одним из одиннадцати солярианских кораблей. Вторым был корабль Ридера. Ещё семь кораблей прибыли на бродячую планету, чтобы пополнить экипажи Лоусона и Ридера несколькими пауколюдьми. Если бы враг имел другой облик, экипаж пополнился бы другими солярианцами. Возможно, ими стали бы слоноподобные существа с астероида Европа или смуглые карлики с Марса. Что касается нынешней ситуации, паукообразные любители шляп подходили для нее как нельзя лучше.
Двое шестиногих венерианцев, серокожих и поросших густой щетиной, поднялись на корабль Лоусона. Они беспокойно вращали своими фасеточными глазами и подозрительно принюхивались, хотя носов как таковых у них не было. Потом они вопросительно переглянулись.
— Я чую букашек, — объявил один из пауколюдей, голову которого украшал пурпурный колпак с причудливыми завитками пушистых перьев.
— Да, надо хорошенько проверить эту железку на предмет насекомых, — согласился второй, поправляя ярко-красную феску с длинной малиновой лентой.
— Если желаете, можете перебраться на корабль Ридера, — предложил им Лоусон.
— Что? Лететь вместе с шайкой привидений? — Паукочеловек сдвинул свой колпак на бок. — Уж лучше терпеть общество букашек.
— По мне так тоже — лучше букашки, — согласился обладатель красной фески.
— Очень любезно с вашей стороны, — мысленно похвалил их Жужжалка, включаясь в беседу.
Шмель оранжевым шариком выпорхнул из рубки.
— Думаю, мы сумеем поладить и…
Увидев новых членов экипажа, шмель испустил неслышимый вопль и заметался взад-вперёд.
— Вы только посмотрите на них! Только посмотрите!
— В чем дело? — сердито спросил паукочеловек в пурпурном колпаке.
В этом году его звали Нфам. Через год его имя должно было измениться на Нфим, а ещё через год — на Нфем.
— Какие отвратительные штуки у них на голове, — не унимался Жужжалка. Он весь дрожал. — Особенно красная.
Обладатель красной фески, которого в этом году звали Джлат, вспыхнул от гнева.
— Знай, что перед тобой — шедевр великого Орони, чье мастерство…
— Может быть, хватит обмениваться комплиментами? — не выдержал Лоусон, — Нам пора стартовать. И очень прошу не продолжать перепалку во время полета.
Лоусон закрыл и задраил входной люк, уселся в кресло пилота и повернул стартовый рычажок.
На планете остались десять солярианских кораблей. Через некоторое время улетел Ридер, а после него — и все остальные. Из гостей остались лишь три экипажа. Они задумчиво взирали на искореженные цилиндры своих кораблей и проклинали необъяснимый приступ безумия, приковавший их к бродячей планете.
Первый контакт произошел с одним из тяжелых боевых крейсеров Великого Правителя — длинным черным кораблем цилиндрической формы. Он был вооружен крупнокалиберными пушками и управляемыми ракетами. Крейсер на приличной скорости двигался в сторону Каламбара — бело-голубой звёзды с несколькими планетами. Эта система находилась в непосредственной близости от галактического сектора, который нилеанцы относили к своей сфере интересов. О планетах вокруг Каламбара было известно очень немногое. Знали лишь, что они обитаемы. Близость к нилеанским границам позволяла считать эту систему возможным пристанищем нилеанских союзников — двуруких и крылатых.
Лоусон узнал о существовании крейсера и целях экипажа задолго до того, как черный цилиндр заслонил в иллюминаторах изрядный кусок звездного неба. Он узнал об этом корабле даже раньше, чем чувствительная аппаратура отметила присутствие быстроходного металлического объекта, излучающего тепловые волны. Просто пауколюди в экзотических головных уборах, став двойным каналом солярианского суперразума, проникли в мысли экипажа крейсера и узнали, куда он движется, с какой скоростью и на каком расстоянии от корабля Лоусона он сейчас находится. Лоусону оставалось лишь добраться до места встречи, точно зная, что крейсер будет там.
Однако даже солярианскому кораблю, умевшему развивать скорости, немыслимые в этой галактике, всё-таки понадобилось некоторое время, чтобы догнать крейсер. Лоусон поспел в срок. Его корабль вылетел словно из ниоткуда. Это произошло столь внезапно для экипажа крейсера, что корабли шли чуть ли не борт в борт, а система оповещения на крейсере молчала.
Сигнал тревоги всё-таки раздался, но было уже слишком поздно. Экипаж вёл себя совсем не так, как должен был бы вести в подобной ситуации. Впрочем, этого никто не заметил, поскольку все, кто находился на борту, вдруг начали мыслить совершенно одинаково. Во-первых, сигнал означал необходимость действий. Во-вторых, всем разом надоело тратить драгоценную жизнь на болтание в пустом космосе и захотелось ощутить твердую почву под ногами. В-третьих, справа по борту, всего в четырех пунктах, приветливо светилась звездочка, и до нее было намного ближе, чем до Каламбара. И в-четвертых, экипаж не совершал ничего предосудительного. Как-никак они заслужили право вдоволь отдохнуть и насладиться покоем.
Разумеется, эти мысли были недопустимы для экипажа военного корабля. Они противоречили приказу и подрывали дисциплину, но у них были надежные союзники: врожденные инстинкты и тайные желания. К тому же эти мысли внушались с непреодолимой силой.
Экипаж отключил систему оповещения и взял курс на приветливо светящуюся звездочку. Солярианский корабль устремился следом. Крейсер опустился на планете, населенной отсталой расой диркинцев. Те никакого участия в войне, естественно, не принимали и немало удивились непрошеным гостям. Диркинцы недолюбливали технику и потому облегченно вздохнули, когда громыхнувший взрыв превратил черный крейсер в груду негодного металла. Экипаж безмятежно разгуливал поодаль, наслаждаясь пением птиц и шелестом волн. Диркинцы заметили и второй корабль, опустившийся на их планету, но приближаться к нему не стали. Правда, тот корабль долго не задержался и исчез в небе. После его отлета у экипажа крейсера сразу пропало желание отдыхать и наслаждаться красотами природы, и они стали больше похожи на потерпевших кораблекрушение. Отсталые диркинцы не усмотрели связи между этими событиями и посчитали их случайным совпадением.
Вслед за черным крейсером аналогичная участь вскоре постигла ещё двадцать семь боевых кораблей. Все они сходили с предписанного курса, садились на какой-нибудь обитаемой планете, где экипаж первым делом уничтожал свой корабль, выводя его и самих себя из войны. Семнадцать кораблей принадлежали Великому Правителю Маркхамвиту, десять — нилеанцам. Никто из них не сумел воспротивиться мысленным приказам пауколюдей. Ни один из кораблей не выстрелил из орудий, не выпустил ракету и даже не попытался произвести какой-либо обманный маневр. Как ни жаль, но чудеса военной науки и техники оказались бессильными противостоять другому чуду — коллективному разуму солярианцев. Разум одержал внушительную победу над материей.
И все же когда Лоусон и его экипаж собрались проделать тот же трюк с двадцать девятым по счету кораблем, материальный мир ответил неожиданным ударом. С самого начала этот корабль вёл себя довольно странно. Приборы уже засекли его присутствие, а Джлат и Нфам ничего не ощущали. Лоусон потом догадался, в чем тут дело: пауколюди настроились на чужие мыслеформы, а на корабле их не было. Ни одной мысли.
Дело происходило вблизи планеты, имеющей несколько спутников. Странный корабль облетал вокруг меньшего спутника. В отраженном свете Лоусон разглядел противника: то был нилеанский грузовой корабль. Вернее, его превратили в грузовой корабль. Если бы не война, этот старый, давно отслуживший своё лёгкий крейсер ржавел бы на какой-нибудь свалке. Корабль тем не менее не был безоружным. В носовой части торчал ствол пушки среднего калибра, а по бортам располагались пусковые ракетные установки. Правда, чтобы выпустить ракеты, этой развалине пришлось бы поюлить, занимая наиболее удобную позицию по отношению к цели. И как его сюда занесло? Такие корабли ещё могли летать на короткие расстояния где-нибудь в спокойных секторах, но только не здесь. Возможно, не стоило тратить время, пытаясь заставить его сесть.
Однако Лоусона и его экипаж заело любопытство. Старый, но ещё вполне боеспособный корабль, на борту которого, похоже, не было мыслящих существ. Такое они видели впервые. У Лоусона возникло несколько предположений. Возможно, экипаж корабля умел ставить ментальное заграждение, непроницаемое для разума пауколюдей. Мысль казалась абсурдной, но и ее нельзя было сбрасывать со счетов. Никогда нельзя успокаивать себя тем, что имеешь дело с отсталым противником.
Существовала и другая, пусть совершенно ничтожная вероятность: корабль управлялся какой-нибудь роботоподобной расой, которую нилеанцы сделали своей союзницей в войне. Лоусону пришла в голову и такая мысль: что, если у Маркхамвита появилось новое оружие, способное уничтожить вражеский экипаж, не повредив самого корабля? Возможно, они столкнулись с жертвой этого оружия… Лоусон перебрал ещё несколько предположений и остановился на наиболее вероятном: экипаж покинул этот корабль, но зачем-то оставил его на тщательно выверенной орбите.
Пока корабль Лоусона двигался к указанной детекторами точке, Джлат и Нфам тщательно прощупывали ближайшую луну — не скрывается ли там экипаж, покинувший нилеанскую развалину. Никого. Лоусон прошёл над покинутым кораблем. Бортовые приборы автоматически определили его назначение, тип, опознавательные знаки. Вскоре нилеанский корабль остался далеко позади. Корабль Лоусона описывал широкую кривую, которая должна была бы вновь провести его над кораблем нилеанцев. Но этого не случилось.
Нилеанский корабль действительно был пуст, однако его приборы не дремали. Единственно, они умели реагировать на объекты, движущиеся не с такой скоростью, как корабль Лоусона.
Их реакция запоздала, но корабль своё предназначение выполнил. Из помятых сопел вырвалось пламя, и боевое судно взорвалось. Зрелище было впечатляющим и жутким. Такой взрыв мог бы уничтожить любую боевую единицу, находись она поблизости. Лоусона и его экипаж спасло то, что их корабль двигался намного быстрее многочисленных осколков, летевших вслед.
— Мина-ловушка, — сказал Лоусон. — Хорошенькое месиво получилось бы из нас, если бы мы ползли со скоростью их кораблей.
— Да, — мысленно отозвался один из шмелей, скрывавшийся где-то в хвосте, — И чем тебе помогли эти хваленые шляпоносцы? Может, ты слышал их предостерегающие крики: «Не приближайся! Опасно!»? Или они схватили тебя за руку?
— Кажется, я слышу чей-то противный завистливый голос, — обратился Нфам к Джлату. — Букашка, ничего не понимающая в шляпах, осмеливается нас упрекать.
— Нам они просто не нужны, — возразил шмель. — Это только блеклые, ничтожные личности имеют склонность искусственно себя украшать. У нас…
— Нет для этого рук, — быстро договорил за шмеля Нфам.
— Поэтому им приходится сражаться с помощью собственных задов, — добавил Джлат.
— А ну-ка, взгляни сюда, деликатес для лягушек! Мы…
— Всем замолчать! — с необычной для него свирепостью потребовал Лоусон.
Экипаж умолк. Корабль полетел дальше, на поиски цели номер тридцать.
Пока Лоусон разыскивал очередную цель, в другом секторе галактики едва не началось грандиозное побоище. Солярианцы поспели вовремя, ещё раз показав превосходство действий, направляемых коллективным разумом, над традиционными способами ведения войны.
Все началось с того, что пауколюди, находившиеся на борту корабля Эллиса, ощутили мощный поток воинственных мыслеформ. Эллис двинулся по следу и наткнулся на две флотилии боевых кораблей, выстроившихся для сражения. Его корабль прибыл туда одновременно с тяжелым дредноутом, спешившим занять своё место в боевом строю.
Новость о грядущем сражении мгновенно стала достоянием всего Солярианского Содружества. Лоусон немедленно изменил курс, увеличил скорость и поспешил на подмогу Эллису. Путь был неблизким. Боевым кораблям воюющих сторон пришлось бы лететь не один месяц, но у солярианцев были иные скорости. Невидимый и нежданный, корабль Лоусона понесся мимо звезд и планет, в основном пустынных и безжизненных.
В какой-то момент недремлющий разум Нфама обнаружил караван из десяти кораблей. Они шли вплотную друг к другу, направляясь к планетной системе, раскинувшейся вокруг двойной звёзды. Корабли эти, как выяснил Нфам, были мирными торговыми судами нейтрального государства и надеялись достичь места назначения, не попавшись на глаза ни одной из воюющих сторон. Однако экипажи кораблей не знали, что вблизи двойной звёзды их уже дожидалась пара легких истребителей Маркхамвита, готовых остановить караван и начать досмотр груза. «Досмотр» ничем не отличался от разбоя на большой дороге: при желании можно было любой груз объявить стратегическим и обвинить экипажи кораблей в пособничестве врагу. Но на этот раз истребителям не удалось поживиться. Лоусон резко сбросил скорость. Пауколюди загнали космических волков в подходящую клетку. Теперь можно было двигаться дальше. Торговый караван преспокойно шёл к месту назначения, даже не догадываясь о хищниках, которых вовремя убрали с его пути.
Когда Лоусон добрался до места готовящегося сражения, оно ещё не началось, но боевой порядок был нарушен и превращался в неминуемый хаос. Несколько сотен нилеанских кораблей образовали гигантское полукружье, намереваясь оборонять семь совершенно ненужных им звездных систем. Естественно, стратеги противоборствующей стороны сразу же решили, что в этой части пространства у нилеанцев находятся жизненно важные объекты и потому семерку звездных систем нужно захватить любой ценой. Именно этого и добивались нилеанцы. Уступая империи Маркхамвита в военной мощи, они превосходили врагов в военной хитрости. Нилеанцы не раз мастерски отвлекали вражеское внимание от настоящих целей, подсовывая им блестящую пустышку. Сейчас обе стороны наводняли эфир потоками разнообразных приказов. Ради безжизненных каменных шаров, вращающихся вокруг семи звезд, они были готовы пойти на любые жертвы. Только в этот раз подготовка к сражению начала выпадать из привычного сценария.
Укоренившаяся тактика ведения космической войны расползалась по швам. Вместо многократно опробованной схемы расстановки сил получалось какое-то месиво. Казалось бы, давным-давно известно, куда направить легкие ударные силы, а куда — тяжелые, где атаковать, а где выставить заграждение, где будут находиться корабли первого резерва, а где — второго. Недоумение командиров обеих сторон перерастало в откровенное замешательство. Сотни раз сражения разыгрывались как по нотам. И вдруг…
Постепенно становилось ясно: в подготовку сражения вмешалась какая-то третья сила, но какая? Линии дальней космической связи работали медленно. Шифрованные сообщения путешествовали от одной промежуточной станции к другой. Участники будущего сражения ещё ничего не знали о событиях у себя дома и не подозревали, что солярианцы перешли от слов к делу. Правда, обе стороны недосчитывались кораблей, которым давно надлежало быть здесь, но это не особо волновало командиров. Космос обширен; корабли могли сбиться с курса или даже пропасть. Война — время неизбежных потерь, и бесполезно тратить время на поиски пропавших или пытаться выяснять причину их исчезновения.
Шаблонные представления крепко засели в командирских мозгах, и какое-то время обе стороны не замечали того, что творилось у них под самым носом. Командиры были крайне раздражены, но не встревожены. Чужая воля, внедрившаяся в их разум и замаскированная под логику, твердила им, что подготовка к сражению все равно продолжается, что никакой третьей силы нет и быть не может, поскольку любое сражение происходит только между двумя сторонами, не считая случайных очевидцев. Эта убаюкивающая «логика» мешала им осознать вмешательство третьей стороны. Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал о трехстороннем сражении?
Подготовка затягивалась, сражение откладывалось. Воюющие стороны теперь напоминали двух боксеров, которые должны были вот-вот сойтись на ринге, но вдруг обнаружили у себя в трусах муравьев.
Пожалуй, сравнение с муравьями было вполне уместным. Кораблю Лоусона удалось незаметно для глаз и приборов проникнуть в самую середину нилеанского полукружья. Экипажи трех патрульных кораблей, отправленных на облет какой-то планеты, внезапно испытали жгучее желание опуститься на ее поверхность, уничтожить свои корабли и остаться там навсегда. Поначалу нилеанский командир, пославший их, регулярно получал донесения. И вдруг связь оборвалась. Ни один из трех кораблей не отвечал на запросы. Для выяснения причин непонятного молчания в тот сектор был послан корабль-разведчик. Он также исправно посылал донесения, но на подлете к планете замолчал. Командир послал ещё одного разведчика, который тоже исчез. Корабли и их экипаж как будто куда-то проваливались. Командир решил больше не экспериментировать. Он направил рапорт на штабной корабль и попытался успокоить себя, объяснив все «превратностями войны».
Трудно сказать, какой была бы реакция нилеанского командования, если хотя бы одному экипажу удалось передать сообщение о пленении их разума другим разумом. Но никто из пленников и не подозревал, что подчиняется чужой воле. Никто не догадывался, что играет в чужую игру, — ни когда играл, ни потом, стоя на каменистой почве необитаемой планеты и глядя на обломки собственноручно уничтоженного корабля.
Действия солярианцев чем-то напоминали проказы маленьких мальчишек, ворующих леденцы из-под носа у сверстников. Только уровень опасности в игре взрослых был иным, а сама опасность — не всегда предсказуемой. Эллис и его экипаж собирались разогнать скопление нилеанских кораблей, медленно ползущих в сторону полукружья… Они исчезли в яркой вспышке света. Пауколюдям не хватило ничтожных долей времени, чтобы блокировать разум экипажа нилеанского крейсера, и одна из мин-ловушек, которыми нилеанцы управляли на расстоянии, взорвалась.
Каждый солярианец мгновенно узнал о гибели корабля Эллиса. Каждый почувствовал, что лишился частички жизни, как будто из разума ушла давнишняя и любимая мысль. Но никто из солярианцев не горевал. Никто не скорбел о потере. Подобные чувства не были свойственны солярианцам, поскольку слезы и скорбь не могли восполнить потерю. С могучей головы упало несколько волосков, но голова продолжала жить.
Спустя половину единицы времени Джеймс Лоусон и его экипаж взяли реванш за гибель собратьев. Нет, это не являлось преднамеренной местью, а было вызвано чисто тактическими соображениями. Вражеская военная структура, как и любой подобный источник силы, имела и свои уязвимые стороны. Чтобы погубить ее, иногда достаточно было отвернуть крошечную гайку.
Внушительная эскадра нилеанцев, в которую входило сто сорок лучших кораблей, оторвалась от общего полукружья, намереваясь совершить обходной маневр. Их целью было, обогнув вражеские позиции по кривой, оказаться неподалеку от переднего фланга в боевом порядке Маркхамвита. Маневр не отличался оригинальностью и был направлен на укрепление собственных флангов, что затрудняло возможный удар по центру. Если разведчики Маркхамвита заметят угрозу, вражеской флотилии придётся оттянуть сюда часть сил и подготовиться к контратаке. В штабных кораблях обеих сторон легко управлялись с подобными маневрами, перемещая тяжелые боевые корабли, словно фигуры на гигантской шахматной доске.
Поскольку воюющие стороны полагались на силу оружия и техники, а не на силу разума, Лоусон довольно легко «отвернул гайку». Он завис над эскадрой. Тем временем Нфам и Джлат взяли под свой контроль разум командующего эскадрой и офицеров из его окружения. Достаточно было подчинить один корабль! Остальные безропотно подчинились приказу командующего эскадрой и бросились прочь, будто стадо испуганных овец.
Эскадра взяла новый курс и на предельной скорости покинула сектор боевых действий. Так приказал командующий, а адмиральские приказы не обсуждаются. Никто не обращал внимания на солярианский корабль, летящий рядом с ними. Если он здесь, то не иначе, как по приказу командующего. Корабли неслись к далекой родине. Таков был приказ их адмирала.
Лоусон сопровождал эскадру до половины пути, но даже после того, как он отстал, сто сорок нилеанских кораблей ещё долго летели по заданному им курсу, не пытаясь повернуть обратно. Командующий эскадрой ни в коем случае не желал признаваться своим подчиненным, что у него случилось помрачение рассудка и он не помнит, отдавал ли приказ о возвращении домой. На всех кораблях не сомневались, что это вышестоящее начальство приказало адмиралу вернуть эскадру домой, иначе зачем они туда летят? Адмиралу в его положении ничего не оставалось, как продолжать полет, тщательно скрывая от всех собственную промашку. И сто сорок боевых крейсеров продолжали полет, так и не успев сразиться с противником.
Вскоре корабль Ридера оказал аналогичную услугу Верховному Правителю. Он повёл на родину Маркхамвита восемьдесят восемь тяжелых крейсеров из резерва. Согласно приказу их командующего, все каналы связи были отключены. Узнав о самовольном отлете, на штабном корабле метали громы и молнии. Напрасно высшее командование щелкало переключателями, крутило ручки и нажимало кнопки всех имевшихся у них передатчиков. Напрасно в эфир неслись приказы о немедленном возвращении назад вперемешку с угрозами и обещаниями неминуемой расправы за дезертирство. Восемьдесят восемь кораблей продолжали лететь домой, послушно опечатав передатчики.
Без направляющей силы разума бомбы и пули мало на что годились. Достаточно хотя бы на время лишить направляющий их разум возможности самостоятельно мыслить, как грозная военная сила превращалась в груды никчемного металла, а стратегические построения рассыпались в прах. Флотилиям Маркхамвита и Гластрома противостояли всего лишь два солярианских корабля, но их грандиозный, впечатляющий успех был обусловлен тем, что солярианцы сосредоточились на первопричине, лежащей в основе всех действий воюющих сторон, на движущей силе, управляющей всеми большими и малыми частями военной машины. Логика солярианцев впечатляюще доказала: бомбы, пули и штабные карты сами по себе воевать не могут.
Исключением не были и нилеанские мины-ловушки и подобные им устройства. По сути, все они являлись минами замедленного действия. Разум, создавший и установивший их, поспешил укрыться, как бы изъяв себя из пространства и времени. Было сложно найти тех, кто ставил эти смертоносные игрушки, одна из которых стоила жизни Эллису и его экипажу. Но в конечном итоге возмездие солярианцев настигло и их, когда корабли начали опускаться на безжизненные планеты, когда эскадры и ударные группы уносились прочь, а общий хаос неумолимо разрастался. В подтверждение этих слов взвинченное верховное командование нилеанцев дважды допустило серьезные просчеты, изменив курс нескольких кораблей и направив их на ими же расставленные мины.
К концу пятидесятой единицы времени солярианцы подвели впечатляющие итоги. Четырнадцать кораблей были уничтожены в результате несчастных случаев, в том числе и корабль Эллиса. Восемьсот пятьдесят один корабль совершил посадку на необитаемых планетах и спутниках и стараниями экипажа превратился в металлолом. Тысяча двести шестьдесят шесть кораблей, повинуясь приказу своего командования (точнее, тому, что приказали командованию пауколюди), улетели прочь, в основном в родные края. Штабы обеих воюющих сторон были почти полностью деморализованы. За все долгие мучения, выпавшие на долю более слабых государств, сохранявших нейтралитет, было наконец-то заплачено с лихвой. Похоже, самые неисправимые упрямцы убедились, что древние мифы способны оживать и превращаться в реальность сегодняшнего дня.
Корабли Лоусона и Ридера продолжали делать своё дело, а Солярианское Содружество по обе стороны межгалактической бездны оживленно обсуждало, как быть дальше. Если установить контроль над разумом верховного командования, сосредоточенного на двух штабных кораблях, остатки боевых флотилий мигом сдуло бы отсюда. Однако солярианцам не хотелось идти на такой шаг, ибо за ним кончалось необходимое вмешательство и начиналось нечто вроде диктатуры богоподобных.
Солярианцы прежде всего стремились вызвать у обеих империй уважение к непреложному закону жизни во Вселенной, заставив считаться с теми, кто стоял на страже этого закона. Стоило лишь немного переусердствовать, и солярианцев начали бы бояться по всей галактике. Конечно, имея дело с малоразвитым сознанием, склонным к суеверию и предрассудкам, приходится применять кое-какие «воспитательные меры». Однако солярианцам очень не хотелось, чтобы вместо терпимости в отношениях между расами, основанной на разуме, у этих рас появилась терпимость, основанная на повсеместном страхе перед Солярианским Содружеством. Поскольку солярианцам приходилось иметь дело сразу с двумя доминирующими расами, непохожими друг на друга, нужно было тщательно обдумывать и взвешивать каждый шаг, чтобы не зайти слишком далеко. Все это напоминало старинный богословский анекдот о том, сколько раз надлежит окунать младенца в воду при крещении, чтобы он обрел спасение, но не получил воспаление легких.
По всеобщему согласию действия кораблей Лоусона и Ридера продолжались ещё одну единицу времени. К концу этого срока стало очевидно, что оставшиеся нилеанские корабли перестраивают свой порядок, готовясь покинуть место несостоявшегося сражения. Было решено оставить нилеанцев в покое и сосредоточиться исключительно на поредевшей, но более упрямой флотилии Маркхамвита. Военачальники Великого Правителя были не столь быстры в принятии решений, однако принятые решения выполняли быстрее нилеанцев. Они сочли произошедшее дурным знамением, а потому не стали приписывать себе победу и спешно отправились восвояси.
— Достаточно!
Это слово эхом отозвалось в сознании всех солярианцев.
— Хорошо поработали, ребята, — похвалил пауколюдей Лоусон.
— Мы всегда работаем на высшем уровне, — заявил Нфам.
Сняв свой колпак, он смахнул воображаемую пыль, расправил перья и щегольски нахлобучил снова.
— Я заработал себе новую шляпу, — сказал Нфам.
— Хорошо бы тебе обзавестись ещё и новой головой, — мысленно посоветовал Жужжалка, по-прежнему скрывавшийся в потаенном месте.
— Расам с детским сознанием всегда свойственна мелкая зависть, — произнёс Джлат, покачивая головой, отчего малиновая лента кокетливо вздрагивала. — Мне давно не дает покоя один феномен, который обязательно нужно исследовать.
— Какой? — поинтересовался Нфам.
— Чем ближе к Солнцу, тем индивиды умнее, а чем дальше — тем глупее.
— Знаешь что, хвастливый паучина, за Поясом астероидов таких, как ты…
— Вы замолчите? — заорал Лоусон, весьма негуманным образом заявляя о своем превосходстве.
Остальные члены экипажа умолкли, и вовсе не потому, что благоговели перед Лоусоном или считали его лучше или хуже себя. Просто они знали, что только двуногие и двурукие способны спорить до хрипоты, доказывая существование бесхвостых крокодилов, размножающихся почкованием. Если коллективный разум солярианцев нуждался в заповеднике для голосовых упражнений, приправленных язвительностью, то лучшим местом для хранилища такого хлама, конечно же, была планета Земля.
Экипаж молчал, а Лоусон, увеличив скорость, двигался к бродячей планете. Там уже стояли два корабля, готовые взять на борт всех пауколюдей и доставить в родную галактику. Лоусону не требовались звездные карты. Он мог с закрытыми глазами пролететь половину здешней галактики и опуститься прямо на экваторе космической странницы. Для этого ему нужно было всего-навсего настроиться на поток мыслеформ, идущий от тех двух солярианских кораблей. Всего-навсего.
После стремительного развития событий наступило их замедление. Вполне предсказуемое замедление, обусловленное уровнем сознания воюющих сторон, во всем видевших злой умысел противника. Несовершенная система дальней космической связи была только на руку солярианцам. Теперь они терпеливо ждали, когда весть о несостоявшемся сражении и его последствиях достигнет Маркхамвита и Гластрома. Бесполезно было посылать к ним Лоусона и Ридера. Оба воинственных вождя не поверят до тех пор, пока доказательства не свалятся им на голову.
Когда Маркхамвит и Гластром получили детальные сведения о недавних событиях, обоим понадобилось ещё какое-то время, чтобы полностью переварить случившееся. Поскольку нилеанцы отличались большей импульсивностью и меньшим упрямством, нежели их противники, можно было ожидать, что они первыми сообразят, насколько невыгодно и опасно претендовать на роль хозяев межзвездного пространства, являющегося достоянием всех рас.
Маркхамвит, скорее всего, будет упираться до последнего. Вначале он истерзает себе душу, балансируя между опасностью потерять лицо и непрерывно растущей горой нелицеприятных фактов. Он далеко не сразу придет к выводу, что лучше расстаться с диктаторскими амбициями, чем расстаться с жизнью на виселице. Уж кто-кто, а он знал своих соплеменников и не тешил себя иллюзиями, что ему простят полный развал империи.
За пару дней до того, как разум нилеанского диктатора созрел для принятия решения, Ридер на своем корабле прорвался сквозь воздушный патруль, сбросил во внутреннем дворе резиденции Гластрома объемистый пакет и снова взмыл в небо, не дав опомниться ни охране, ни пилотам патрульных самолетов.
Спустя десять единиц времени (необходимая поправка на упрямый характер Маркхамвита) Лоусон сбросил аналогичный пакет вблизи центра дознания. Пакет шлепнулся прямо на голову толстого психиатра Казина, который прогуливался в том месте. Нет, Лоусон вовсе не собирался мстить Казину за прошлое. К тому же он двигался на приличной скорости, исключавшей прицельное метание. Все произошло абсолютно случайно, хотя Казин до конца своих дней был уверен в обратном.
Пыхтя, Казин поднялся на ноги и произнёс несколько не самых лучших слов в адрес неба. Он взял пакет и отдал начальнику охраны, который сразу же отнес послание начальнику гарнизона, а тот поспешно переправил пакет начальнику разведки. Начальник разведки сразу вспомнил судьбу своего предшественника, разорванного бомбой, замаскированной под пакет. Не тратя времени понапрасну, он передал пакет первому министру Ганну. Наконец пакет попал к адресату — Верховному Правителю Маркхамвиту. Вручив вождю подозрительный груз, Ганн под благовидным предлогом покинул кабинет.
Маркхамвит не обрадовался посланию. Он поморщился, выхватил телефон и вызвал к себе начальника разведки. Когда тот явился, Маркхамвит приказал ему найти солдата поздоровее, который высунется из окна и на весу вскроет пакет. Начальник разведки, в свою очередь, приказал начальнику гарнизона, начальник гарнизона — начальнику охраны, и вскоре в кабинет явился здоровенный туповатый детина, жизнью которого, в случае чего, можно было пожертвовать.
Однако ничего страшного не произошло. Солдат вскрыл пакет и подал Маркхамвиту. Внутри оказалась толстая пачка звездных карт. Великий Правитель разложил их на столе и раздраженно начал разглядывать. Все карты пестрили пояснениями, а некоторые планеты и их спутники были пронумерованы. На обратной стороне каждой карты был список кораблей, нашедших последнее пристанище на той или иной планете, примерная численность экипажей и примерный срок, который они способны продержаться без помощи извне.
Чем дольше Маркхамвит изучал эту подборку карт, тем злее становился. Примерно одна пятая всех его сил была рассеяна по необитаемым планетам. Одна пятая его кораблей превратилась в металлические обломки. Посылать за ними боевые корабли означало навлечь на себя новые беды. Значит, придётся мобилизовать весь имеющийся у него торговый флот и отправить эти безоружные корабли к более чем двумстам большим и малым планетам. Если он не сумеет спасти своих подданных, оставшихся на далеких мирах, ему придётся бежать самому.
Маркхамвит не знал, что на раздумья ему отпущено двадцать единиц времени.
В конце этого срока вернулся Лоусон.
Его вторая посадка на планету Маркхамвита была точной копией первой. Пустынная равнина, унылый серый город в нескольких милях к северу, жгучее голубоватое солнце и самая маленькая из трех лун, висящая над восточной оконечностью горизонта. Корабль сел, взметнув вокруг себя облако песчаной пыли. Нет, не может быть, чтобы они меня не ждали, подумал Лоусон. Он чувствовал какое-то скрытое движение, происходящее вокруг.
Как и тогда, над ним кружили самолеты воздушного патруля. Но в этот раз они вполне могли сбросить бомбы, не дожидаясь приказа. Дерзкая выходка, повторенная дважды, вызывает уже большую ярость, а иногда и невыносимую ярость, требующую действий.
Древние говорили: «Впервые с тобой поступают так по своей вине, вторично — уже по твоей».
И тем не менее солярианец всем своим поведением показывал, что либо не подозревает о грозящих ему опасностях, либо совершенно равнодушен к ним. Корабль неподвижно стоял на равнине — идеальная цель. Однако воздушный патруль вместо бомбометания немедленно доложил начальству о прибытии солярианца.
Не успел Лоусон выйти из люка, как к месту посадки подкатили два вездехода с солдатами. Лоусон сошел вниз, глубоко вздохнул, наслаждаясь свежим воздухом и твердой почвой под ногами. Следом за ним из люка выпорхнуло несколько шмелей, которые тут же принялись гоняться друг за другом. Все это смахивало на шмелиный вариант матросов, оказавшихся после долгого плавания в порту.
Не обращая внимания на местное население, шмели оживленно обменивались мыслями по поводу достоинств и недостатков рождения в человеческом теле. Отсутствие крыльев вызывало у них искреннее сожаление и заставляло усомниться в мудрости природы, давшей человеку взамен две жалкие ноги.
С Лоусона шмели переключились на обсуждение подъехавших вояк. Судя по разуму, это были маленькие и глупенькие детишки, только сильно перекормленные. Хорошо, что Маркхамвит не умел подслушивать шмелиные мысли. Можно представить, как бы он разъярился, узнав, что является заурядным драчуном, у которого крепкие кулаки, но слабые мозги.
Разумеется, Лоусон не знал, что повторял историю некоего Кейси, жившего на заре цивилизации. В фуражке и со значком полицейского Кейси стоял на углу возле школы и следил, чтобы ребятня правильно переходила дорогу. Тех, кто не желал соблюдать никаких правил, он умел научить уважать и правила, и себя.
Подданные Маркхамвита хорошо усвоили уроки Лоусона; это было видно по их поведению. Они уже не бросали косых, настороженных взглядов в сторону корабля, готовые стрелять по первому приказу. Вместо этого солдаты построились в две шеренги, образовав подобие почетного караула. Офицер с тремя кометами на погонах подошел к Лоусону и отдал подчеркнуто вежливое воинское приветствие.
— Господин командующий, вы вернулись для встречи с Великим Правителем?
— В общем-то, да, — недоуменно моргая, ответил Лоусон. — Но почему вы называете меня командующим? У меня нет никакого воинского звания.
— Вы командуете этим кораблем.
— Я всего-навсего пилот этого корабля. Никто им не командует.
Офицер, не зная, как выпутаться из щекотливого положения, просто махнул рукой в сторону вездехода.
— Прошу вас, господин.
Слегка усмехнувшись, Лоусон забрался в вездеход. Пока ехали в город, он молчал. Молчал и офицер, интуитивно чувствуя, что в такие дни можно, сам того не желая, наговорить много лишнего.
Великий Правитель Маркхамвит сидел в кресле. Все четыре его руки небрежно лежали на подлокотниках. Лицо вождя было спокойным и даже бесстрастным. Много дней назад он, обуреваемый кипучей деятельностью, метался по кабинету, замышляя войну, которой не суждено было состояться. Несколько дней назад Маркхамвит в слепой ярости мерил шагами кабинет, ударяя кулаками по столу и исторгая из себя угрозы и проклятия, как разбуженный вулкан исторгает лаву. Несколько отрезков времени назад он изменил своё поведение, подавленный впечатляющими сведениями на обороте звездных карт, упавших на голову несчастному Казину. И наконец он со смирением фаталиста покорился судьбе. После бурь и штормов установился штиль. Маркхамвит был почти готов к восприятию разумных доводов.
Этого и следовало ожидать. В достижении поставленных целей солярианцы никогда не делали особый упор на том,
Это было третьим появлением Лоусона в кабинете Маркхамвита. Он сразу же ощутил разительную перемену. Его собственное поведение ничуть не изменилось, однако теперь Маркхамвит и Ганн глядели на него не с раздражением и нетерпимостью, а с осторожным любопытством.
Лоусон сел, скрестив ноги, и улыбнулся Маркхамвиту, как улыбаются упрямому ребёнку, недавно получившему хорошую трепку.
— Что нового? — спросил Маркхамвит.
— Я нахожусь в постоянном контакте с Гластромом, — медленно выговаривая каждое слово, ответил Великий Правитель. — Мы возвращаем все корабли на базы.
— Отрадно слышать. Жаль, что для этого экипажам других кораблей пришлось заплатить прозябанием на далеких планетах.
— Мы договорились о сотрудничестве в поиске и возвращении их домой. Нилеанцы передадут всех наших подданных, которых обнаружат в результате поисков, а мы вернем всех их подданных.
— Не правда ли, это намного лучше, чем резать друг другу глотки?
— В прошлый раз вы говорили, что наши дела вас не волнуют, — возразил Маркхамвит.
— Они нас и сейчас не волнуют. Но мы не хотим губить ничьи жизни, в особенности жизни тех, кто ни в чем не виноват.
Лоусон встал, намереваясь уйти. Цели, поставленные солярианцами, были выполнены. Его миссия окончена. Неожиданно Великий Правитель нарушил молчание.
— Прежде чем вы покинете нас, я бы хотел задать вам три вопроса.
— И что же вас интересует?
— Скажите честно: вы действительно прилетели из другой галактики?
— Отвечаю совершенно честно: да.
Хмурясь своим мыслям, Маркхамвит задал второй вопрос:
— За время вашего пребывания вы стерилизовали какие-либо планеты, принадлежащие нам или нилеанцам?
— Стерилизовали? — удивлённо переспросил Лоусон.
— Рассказывают, что в далёком прошлом вы поступили так с цивилизацией эльмонитов.
— Вот оно что! — Лоусон даже поморщился, настолько абсурдной для него была сама мысль об этом. — Вы имеете в виду события далекого, очень далекого прошлого. Тогда мы ещё применяли оружие. Но мы давно переросли эту стадию. Теперь мы никому не причиняем вреда.
— Позвольте вам возразить. — Маркхамвит указал на звездные карты, которыми был устлан его стол. — По вашим же данным, вы полностью уничтожили восемь наших кораблей.
— Добавьте к ним пять нилеанских и один наш, — сказал Лоусон, — Все это были несчастные случаи, которые мы, к сожалению, не смогли предотвратить. Например, два ваших крейсера погибли в результате лобового столкновения. Мы не имеем к их гибели никакого отношения.
Маркхамвит не стал продолжать спор и задал свой последний вопрос:
— Вы установили закон, согласно которому межпланетное и межзвездное пространство должно быть доступно всем. Мы согласились с этим законом. Мы приняли его. Думаю, это позволяет нам узнать, почему вы так озабочены соблюдением этических норм в чужой галактике?
Лоусон встал и внимательно посмотрел ему в глаза.
— За этим вопросом проглядывает соглашение, которое вы заключили с Гластромом. Суть его такова: вы готовы забыть обо всех своих разногласиях перед лицом общей опасности, исходящей из другой галактики. Вы тайно договорились с ним, что будете соблюдать упомянутый закон до тех пор, пока у вас не появятся корабли, сравнимые с нашими или превосходящие их. Затем, когда мы почувствуете себя достаточно сильными, вы вторгнетесь в нашу галактику и расквитаетесь с нами за прошлое. Так?
— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил Маркхамвит, не отрицая и не подтверждая прозвучавший упрек.
— Ответ лежит на поверхности. Вы просто не сумели его увидеть.
— Позвольте мне судить о том, что я вижу или не вижу.
— Хорошо, я вам отвечу. Солярианцы — это не раса. Это — сплав рас, заменивших свою ограниченную индивидуальность более широкой и многогранной общностью. Мы находимся в самом начале роста объединенного разума, цель которого — овладеть материей в масштабах Вселенной. Поэтому космическое пространство, свободное от чьих-либо притязаний, является основным условием для этого роста.
— Почему?
— Потому что в будущем слияние разума нашей и вашей галактик неминуемо. Так что не будьте посмешищем.
— Это вы обо мне? — оторопел Маркхамвит.
— Нет, о всей вашей расе. Вы упустили из виду такой фактор, как время. Самый важный фактор.
— Как вас понимать?
— К тому времени, когда у вас или у нилеанцев появятся технические возможности, чтобы пересечь межгалактическую бездну и вторгнуться в нашу галактику, обе ваши расы будут более чем готовы к объединению.
— Не понимаю вас.
Лоусон подошел к дверям кабинета.
— Когда-нибудь вы и нилеанцы станете нераздельными частями единого целого. Пусть с запозданием, но вы обязательно повторите путь, который прошли мы. Но учтите, что и мы все это время не будем стоять на месте. Разумеется, каждый развивается со свойственной ему скоростью, однако никто не обязан приостанавливать развитие, чтобы дождаться своих медлительных и несговорчивых соседей.
Лоусон улыбнулся и покинул кабинет.
— Мой повелитель, вы поняли, о чем он говорил? — спросил первый министр Ганн.
— У меня мелькнула мысль, что он говорил о событиях, которые могут произойти через пять, десять, а то и двадцать тысяч лет после нашей с тобой смерти.
— Интересно, откуда он узнал о наших переговорах с Гластромом?
— Никто не мог ему это выболтать. Он просто догадался. Надо признать, в проницательности ему не откажешь: он попал в самую точку. — Маркхамвит немного подумал и добавил: —Знать бы, насколько верны его отдаленные прогнозы.
— Вы о чем, мой повелитель?
— О том, что ко времени, когда мы станем достаточно сильными для нападения на его содружество, будет уже поздно нападать, поскольку мы сами станем частью этого содружества.
— Я не могу в это поверить, — признался Ганн.
— Я тоже не могу поверить, что можно преодолеть межгалактическую бездну. Никто не верит: ни Йельм, ни другие ученые.
Мне не верится, что можно вести крупную войну без какого-либо оружия.
Тон Маркхамвита стал несколько капризным, как у ребёнка, которому трудно понять слова взрослых.
— А все эти мои «не верится» лишь подкрепляют его утверждение, которое мне более всего ненавистно. Он говорил, что наш мозг ещё недостаточно развит и мы страдаем ограниченностью воображения.
— Так оно и есть, мой повелитель, — согласился Ганн.
— Говори за себя, — огрызнулся Маркхамвит. — Я не страдаю ограниченностью воображения. Я намерен лично встретиться с Гластромом. Возможно, мы сумеем договориться и вместо взаимных притязаний займемся переустройством галактики. Мы сделаем ее единой и сильной, чтобы никаким пришельцам извне не удалось нас поглотить. Это стоящая затея… В чем дело? Почему ты с таким сарказмом смотришь на меня? — не выдержал Маркхамвит.
— Вы сейчас повторили то, о чем он здесь говорил, — тяжело вздохнув, ответил Ганн. — Он сказал: «Когда-нибудь вы и нилеанцы станете нераздельными частями единого целого. Пусть с запозданием, но вы обязательно повторите путь, который прошли мы». Если вы решили встретиться с Гластромом, значит… мы уже начали двигаться в этом направлении!
Маркхамвит рухнул в кресло и принялся грызть ногти на всех четырех руках. Ему очень не хотелось сознаваться, что Ганн прав. Единственным действенным способом угнаться за солярианцами было начало сотрудничества в общегалактических масштабах. Но тогда все неизбежно кончится тем, что предрекал этот тип: их объединенный разум не сможет вечно оставаться запертым в рамках одной галактики. Отвергнуть этот путь — значит признать своё поражение, обособиться, замкнуться на себе и… в конце концов сгинуть, как эльмониты, от которых остались лишь название и туманные легенды.
Существовало только два пути: вперёд или назад. Путь вперёд вёл к неизбежному. Путь назад тоже вёл к неизбежному, но иного свойства. И Маркхамвит знал, что ему придётся пойти вперёд.
Лоусон вернулся на корабль, зная, что экипаж уже ждёт его и готов поскорее улететь отсюда. Выйдя из грузовика, он поблагодарил водителя и направился к корабельному люку. Только сейчас он заметил стоявшего поодаль часового.
— Кажется, мы уже встречались, — улыбаясь, сказал Лоусон.
Ядиз не клюнул на эту приманку. Он стоял, точно столб, крепко сжимая в руке винтовку, не обращая внимания ни на голос пришельца, ни на отчаянный зуд в спине. Каждый учится на своих ошибках. Ядиз ещё в прошлый раз убедился: в присутствии солярианца намного безопаснее прикинуться бревном.
— Ну что ж, если тебе так спокойнее, можешь молчать, — пожал плечами Лоусон.
Он поднялся на корабль и посоветовал Ядизу:
— Мы сейчас взлетаем. Здесь будет жарко и ветрено. Если не хочешь, чтобы и тебя подняло в воздух, лучше спрячься за теми камнями.
Подумав, Ядиз решил последовать этому совету. Он быстро пошёл в сторону камней, так и не проронив ни слова.
Лоусон сел в кресло пилота и взялся за стартовый рычажок. Далеко от этой планеты, на самом краю галактики, за облаками звездной пыли обитали две разумные расы, во многом схожие друг с другом. Рядом с ними располагалась империя третьей расы, более дерзкой и многочисленной. Маркхамвит и Гластром уже наигрались в борьбу за галактическое господство, а там, похоже, игра была в самом разгаре. Опять придётся вмешиваться. И опять не обойдется без разбитых носов и содранных коленок, пока игроки не одумаются, подумал Лоусон, поворачивая стартовый рычажок.
Посадка была не просто вынужденной. Она была предельно аварийной. Пилот Питер совершил ее с мастерством, достойным аплодисментов, приветственных криков и прочих атрибутов восторга, которых, впрочем, он не получил. Вы бы сами попробовали посадить корабль, когда после столкновения с летающим кирпичом в несколько сот тонн вся система антигравитации оказалась разбитой всмятку и пришлось полагаться на примитивный аварийный двигатель.
Уму непостижимо, какие чудеса вытворял Питер с этой игрушкой. Двигатель ревел, брыкался, упирался, выплевывал огонь из сопел, но корабль опустился-таки на поверхность планеты. Толчок средней силы был единственной неприятностью, сопровождавшей посадку. Удалось обойтись без новых поломок. Восемь членов экипажа были в безопасности: семь лиц мужского пола и одно женского. Правильнее сказать, они остались живы. А о том, насколько безопасен этот неизвестный мир, можно будет говорить только после некоторого знакомства с ним.
Пока остальные члены экипажа телепатировали пилоту свои поздравления, от которых он скромно отмахивался, Питер продолжал сидеть в рубке управления и разглядывать мир, открывавшийся за армированным стеклом иллюминаторов. Попутно в стекле отражались задумчивые синие глаза пилота и его лицо без признаков возраста. Такие лица способны до глубокой старости сохранять юношескую свежесть. Даже его волосы с серебристой проседью оставались густыми и сильными. Питер не торопился выходить. Он погрузился в раздумья. Думать было его обязанностью. Подсознание сообщило ему, что трое членов экипажа уже покинули корабль, а остальные четверо поддерживали с ними телепатический контакт.
Итак, они потерпели крушение. Вдалеке от Земли, вдалеке от оживленных космических трасс. Случившееся не слишком угнетало Питера: корабль поддавался починке, и у них было достаточно топлива на обратный путь. А если трое его спутников поспешили выбраться из корабля, значит, окружающий мир вполне пригоден для их временного пребывания. Здешняя природа чем-то напоминала земную. И на том спасибо. Правда, внешность бывает обманчива. Ремонт займет не день и не два. Придется повозиться. Опыт подсказывал Питеру: если неприятности не начались с первой минуты посадки, это ещё не значит, что они не появятся завтра или через неделю. Эго-то и занимало сейчас его мысли.
Оказавшись здесь, они не были застрахованы от столкновения с другой расой, обитавшей в близлежащей звездной системе. Раса не являлась человекоподобной, и этим сведения о ней исчерпывались. Оценки ее силы и возможностей не шли дальше догадок и предположений. У этой расы имелись космические корабли: медленные, неуклюжие, значительно уступавшие земным по дальности полета, но всё-таки корабли. Следовательно, земляне имели дело с достаточно развитым потенциальным противником.
Вот уже двенадцать веков подряд эта раса безуспешно пыталась догнать каждый земной корабль, залетавший в здешний сектор галактики. Погоня всегда кончалась одинаково — сомнительным удовольствием наблюдать быстро удалявшийся хвост корабля. Кому понравится век за веком терзаться неудовлетворенным любопытством? А чья гордость вынесет неизменное равнодушие со стороны землян? Любопытство и в самом деле не было взаимным. Пилот Питер не представлял, как выглядят эти горделиво-любопытные существа, однако мог побиться об заклад, что у них нет зубов. Потеряли в процессе своей эволюции.
И теперь судьба сделала им неожиданный подарок. Планета явно находится в зоне их влияния, корабль заносчивых пришельцев вынужденно привязан к поверхности. Редкий шанс незаметно подкрасться и дать выход накопившемуся за долгие века гневу. Да, сейчас земной корабль был похож на утку с подбитыми крыльями. Тут бы даже трусливый
— А я нашёл ручей! — радостно сообщил Разведчик Риппи. — Воду можно пить.
—
— Я пошёл туда, куда ты мне показал, и нашёл ручей, — не сдавался Риппи. — Теперь ты доволен? Не надо так волноваться. Почисти ноготки, это помогает. Или прими успокоительное.
— Что ты видишь, Сэмми? — мысленно спросил Питер.
— Куда ни глянь — сплошные деревья. Хорошее местечко ты выбрал для игры в прятки, только вот надолго ли?.. А теперь я вижу странное и препротивное существо, затаившееся возле ручья. Оно жадно лакает воду, поскольку ему больше нечем заняться. Ещё и скалится на меня, рожи корчит и…
— Оставь Риппи в покое, — велел Питер. — А где Ким?
— Не знаю, — равнодушно отозвался Сверхзоркий Сэмми, — Он сразу же выскочил, только его и видели. Зато скоро ты услышишь воркотню Гектора.
— Не бойся, не услышит, — вклинился в разговор Гурман Гектор. Его импульсы были сильнее, поскольку он не покидал корабля. — Довожу до всеобщего сведения: я запер камбуз на десять замков. У меня это не первая аварийная посадка, и я не хочу, чтобы оголодавшие головорезы слопали все, что попадется под руку.
— Ким! — позвал Питер.
Молчание.
— Когда этот парень научится не закрывать разум и отвечать, если его зовут?
— Когда проголодается, — угрюмо ответил Гектор.
В разговор вклинился ещё один голос, хриплый и раздраженный:
— Вы мне… дадите… спать, изверги? Только уснула… Совесть надо иметь!
— А ещё называется Недремлющая Нильда, — вздохнул Гектор. — Несносная Нильда — вот ее настоящее имя. И откуда у нее такие ужасные манеры?
Спустя несколько секунд Гектор нашёл новый источник для недовольства:
— Клобо, ты уберешь свою пасть от этой банки? Честное слово…
Питер отключился от привычного обмена любезностями, поднялся с кресла и вновь обвёл глазами мир за иллюминатором. Разумеется, то была лишь маленькая частичка чужого мира, который и сам являлся маленькой частичкой в большой и неизведанной системе планет. Мир, откуда прилетели Питер и его спутники, строился на быстроте и уверенности индивидуальных решений. И потому пилот был исполнен решимости встретиться лицом к лицу с любыми сюрпризами, ожидавшими его здесь. Он не испытывал ни волнения, ни страха. Только трезвая оценка, точный расчет, готовность принимать решения и действовать.
После миллиона лет развития земной цивилизации (и всех последствий этого развития) земляне просто не понимали, как можно быть нерешительными.
Сектор-маршал Бвандт, точно гусеница, перемещал своё желеобразное тело по полу. Его псевдоподии дрожали от волнения, а два из восьми глаз, расположенных вокруг зубчатой макушки, были прикрыты. Все это, а также некоторые другие жесты свидетельствовали, что он необычайно рад, доволен и чувствует себя победителем.
— Один таки свалился, — причмокивая губами, сообщил Бвандт. — Наконец-то. Как давно мы этого ждали.
— Вы о ком? — спросил командующий Втейш.
— О таинственном корабле. Об одном из тех сверхбыстрых цилиндров, которые нам никак не удается догнать.
— Быть того не может! — воскликнул Втейш.
— Может! С ним случилась какая-то авария. Я только что получил донесение. Увы, там упомянут лишь факт и никаких деталей о причинах вынужденной посадки. Сначала Звильтер преследовал его на своем СХ-66, но, как обычно, стал отставать. И вдруг этот цилиндр резко изменил курс. Он немного порыскал туда-сюда, и тоже на большой скорости, а потом полетел прямо к Ланте.
— Ланта, — повторил командующий Втейш, — Так это же не в нашем секторе. Тут какое-то недоразумение.
— Знаменательное недоразумение, — язвительно заметил Бвандт. — Особенно если учесть, что любое донесение о чрезвычайном происшествии автоматически направляется маршалу того сектора, где оно произошло.
— Вне всякого сомнения, маршал, — поспешно согласился Втейш. — Я был так взволнован известием, что как-то упустил это из виду.
Он подобострастно заерзал, завибрировал псевдоподиями, закрыл часть глаз, показывая начальнику свою беспредельную преданность.
— И что вы намерены предпринять? — осторожно спросил Втейш.
— Ланту населяет малочисленная отсталая раса. Я уже отправил туда строжайший приказ держаться от чужеродного цилиндра подальше. Нельзя допустить, чтобы орава любопытных олухов погубила нам исключительно важный замысел. Второй такой возможности у нас может не быть. Очень многое зависит от того, как мы распорядимся этим подарком судьбы. Мы должны распорядиться им исключительно разумно.
— Полностью с вами согласен, — завибрировал Втейш. — Вне всякого сомнения.
— Поэтому я намерен лично возглавить операцию, — объявил Бвандт.
— А-а! — произнёс через рот для речи Втейш.
Как и все нормальные представители своей расы, он имел два рта, по одному с каждого бока. Делать жующие движения ртом для речи считалось серьезным оскорблением, но пытаться издавать булькающие звуки ртом для еды — это уже было крайне серьезным оскорблением. Только усилием воли Втейш поборол искушение что-нибудь булькнуть ртом для еды.
— Ты отправишься вместе со мной, — продолжал Бвандт. — С нами также полетят капитан Гордд и капитан Хиксл. В нашем распоряжении будут два корабля. Лучше бы, конечно, полсотни, но где их взять? Зато оба корабля — из последних наших достижений, мощные и надежные.
— Разве нельзя вызвать дополнительные корабли из других секторов?
— Я уже послал запросы, но кораблям понадобится время, чтобы добраться до Ланты. А нам нельзя медлить. Я бы сказал, мы не имеем права медлить. В любое мгновение чужой цилиндр может взмыть в небо, и тогда все пропало. Мы должны захватить его, пока не поздно.
— Да, маршал, — согласился Втейш.
— Но какая удача! Какой редкий подарок!
Будь у Бвандта руки, он захлопал бы в ладоши от радости. Поскольку рук у него не имелось, он тряс псевдоподиями.
— Теперь наш черед познакомиться с неизвестной жизнью, не раскрываясь перед ней самим. После предварительного знакомства мы их слегка атакуем и тем самым проверим, насколько прочна у них оборона. И наконец, мы захватим их корабль и выпытаем секрет его необычайной скорости и маневренности. Все это, мой дорогой командующий, позволит нашей цивилизации совершить необычайный прорыв. О нашем подвиге будут помнить на протяжении жизни двадцати поколений.
— Мне бы хватило и одного поколения, — с бесстыдным цинизмом сказал Втейш. — Пока я не вылупился, я и знать не знал об этой жизни. И меня совсем не занимает, что будет с нею потом, когда меня сожгут.
Он уполз в прохладу, растекся по стене и спросил:
— Вы считаете, что раса, строящая эти цилиндры… похожа на нас?
— Не вижу причин сомневаться в этом, — после недолгого размышления ответил Бвандт. — В освоенном нами космосе мы являемся высшей формой разумной жизни, следовательно, любая другая раса, достигшая высокого уровня развития, должна быть похожей на нашу.
— Ваше утверждение не подкрепляется доказательствами. А что, если они выглядят, допустим, вот так?
Втейш изменил привычную форму, показав, какой вид могут иметь пришельцы.
— Что за глупость? С какой стати им так дико выглядеть?
— А почему бы нет?
— Ты слишком увлекаешься этими фантастическими «пьесами сновидений» и начинаешь путать их с реальностью. Ты склонен к пустому умствованию, к никчемным умозрительным забавам. По-моему, так ты просто стонешь от безделья.
Задней парой глаз Бвандт взглянул на устройство времени.
— Но у меня есть хорошее лекарство. Отныне у тебя не будет ни минуты на праздные мысли. Через час мы улетаем на Ланту, и я не потерплю никаких проволочек. Так что, поторопись со сборами.
— Да, маршал. Слушаюсь, маршал, — пообещал Втейш, тщательно следя, чтобы не перепутать рты.
С восточного холма, густо поросшего деревьями, земной корабль казался лежащим во впадине.
Бвандт, точно крупный, жирный слизень, прилепился к стволу дерева. К одному глазу он приладил мощную зрительную трубу, а оставшиеся семь закрыл. Изображение в трубе не смещалось и не дрожало, поскольку псевдоподии служили более надежной опорой, нежели руки.
Наведя трубу на резкость, Бвандт отчетливо увидел пилота Питера. Тот сидел на ступеньке трапа и покуривал трубку. Маршал едва не свалился с дерева.
— Клянусь яйцом, из которого я вылупился!
Оторвавшись от окуляра, Бвандт заморгал всеми глазами сразу и оглянулся по сторонам.
— Ты это видел? — спросил у Втейша.
— Да, — спокойно ответил Втейш. — У этого существа только две ноги, которые тоньше и длиннее наших. Только два глаза и очень странные верхние конечности. Они не меняют своих размеров и движутся так, будто скреплены шарнирами.
— Я его тоже вижу, — сообщил с соседнего дерева капитан Гордд. Только вынужденные меры предосторожности заставляли его говорить шепотом. — Это существо не похоже ни на одну нашу расу на всех двадцати четырех планетах.
— Главное, мы должны узнать, сколько всего этих существ прилетело на корабле, — сказал Бвандт.
— От десяти до двадцати, — немного подумав, предположил Гордц. — Возможно, тридцать, хотя вряд ли.
Бвандт снова припал к окуляру зрительной трубы, затем убрал свой инструмент и спустился вниз.
— Срочно включайте пиктограф, — велел он.
Один из офицеров спустился со своего наблюдательного пункта, нажал несколько кнопок на громоздком, напоминающем ящик аппарате, который держал в руках, и вскоре вытащил из щели большой снимок Питера с трубкой в зубах.
— Наконец-то мы узнали, как они выглядят, — проворчал Бвандт, изучая снимок. — Ни за что бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами. Подумать только: тысячи странных существ!
— Миллионы, — поправил приблизившийся Втейш.
— Да, миллионы, и все они такие. — Бвандт вернул снимок. — Подготовьте копии для рассылки по штабам всех секторов.
Втейшу он сказал:
— А теперь проверим, чего они стоят.
Маршал подозвал ближайшего солдата.
— Подкрадись к нему как можно ближе и стреляй.
— На поражение? — спросил солдат.
— На поражение, — подтвердил Бвандт.
— А есть ли в этом необходимость? — вмешался Втейш, проявив не свойственную ему смелость.
— Мы обязательно должны увидеть, как они ведут себя при чрезвычайных обстоятельствах, — уже жестче сказал Бвандт и сердито зыркнул глазами на солдата. — Чего ты ждешь? Выполняй приказ!
Солдат миновал деревья и скрылся в густом подлеске. Вскоре хруст ветвей затих; дальше солдат двигался ползком. Остальные замерли под деревьями, ожидая, что вот-вот раздастся выстрел и на корабле начнётся паника. На деревьях находилось двенадцать наблюдателей с инструментами, готовые заснять все приемы обороны, свойственные странной расе.
Пилот Питер сидел, прикрыв глаза, и внимательно слушал, но не ушами, а мозгом. Мысли Сверхзоркого Сэмми были ровными и бесстрастными.
— Они затаились в деревьях, примерно в миле от тебя. Я был совсем близко от них. Могу сказать: они по-прежнему там. Ты бы видел этих слизней! Ходить они не умеют, а только ползают и при этом противно чавкают. У них по восемь глаз, и каждый вращается самостоятельно. Меня они просто не замечали, и я уже начал подумывать: может, я для них прозрачный?
— Как же, прозрачный! — вклинился Риппи. — Особенно с тем, что у тебя в брюхе.
— Заткнись! — приказал ему Питер. — Сейчас не время для ваших перепалок.
— Деревья мешают, — продолжал Сэмми. — Сквозь листву не видно. Тут Клобо рассказал бы тебе больше.
— Наконец-то я услышал, что Клобо на что-то годен, — донеслась до Питера мысль Клобо. — Мне и так хватает моих сновидений. Знали бы вы, какой это кошмар! — Он испустил глубокий мысленный вздох. — Самое скверное, что наутро все забывается.
— Что ты видишь, Клобо? — серьезно и одобряюще спросил Питер.
— Они о чем-то совещаются на своем отвратительном языке. Сразу чувствуется, что телепатия им недоступна.
— Иначе они давно бы нас подслушали, — резонно заметил Сэмми.
— Кажется, они пришли к какому-то решению и отправили одного из своих в направлении корабля. Предмет, который он тащит с собой, подозрительно напоминает оружие, — продолжал Клобо, — Я не ошибся: это существо осторожно продвигается к кораблю… Ага, теперь он пополз. У меня странное чувство.
— Какое? — спросил Сэмми.
— Он ползет к кораблю вовсе не для дружеских объятий и поцелуев.
— М-да, — хмыкнул Питер, вытряхивая из трубки пепел. — Думаю, мне не стоит идти на контакт, пока я не удостоверюсь в дружественных намерениях этого типа.
— Если хочешь знать мое мнение, я бы не доверил этому разине даже консервооткрывашку Гектора, не говоря уже о винтовке, — заявил Клобо.
— Что я слышу! — удивился Гектор.
— Теперь он замер… там ямка… Ага, залег и выставил свою стрелялку. По-моему, я залез к нему в мозг. Ну и мысли! Питер, он собирается в тебя стрелять. Риппи, наверное, сейчас уже совсем рядом, где-нибудь футах в десяти.
— Мне пора включаться в дело, — сказал Риппи.
— Только будь осторожнее. Неизвестно, каких фокусов можно ждать от этого слизня, — предостерег Питер.
Питер знал: Риппи и слизень находятся в полумиле от корабля. Он прищурил глаза и попытался отыскать Риппи среди густой растительности. Бесполезно. Зелень скрывала все.
В мозгу Питера застрекотали мысли Клобо. Сейчас он тарахтел, словно комментатор на финальном матче. Питеру показалось, будто Клобо, ведя свой репортаж, то взмывает вверх, то опускается вниз.
— Риппи вскочил на ноги и смотрит прямо на этого типа. Стрелок удивлённо шипит и роняет винтовку. Риппи замер на месте. Стрелок немного очухался. Не спуская все свои восемь глаз с Риппи, он ощупью находит винтовку, подбирает и поднимает. Спрашивается, зачем тогда ему восемь глаз, если он ими не пользуется?.. Ага, он наводит винтовку на Риппи, но в это время с другой стороны незаметно появляется Ким и прыгает слизню на спину… Да, зрелище не для слабонервных! Ким отдирает от него куски и бросает лягушкам. Горе-стрелок повалился на спину, он отчаянно сучит ножками и издает какие-то дикие звуки обоими ртами сразу. Ким быстро избавил его от необходимости кричать. Распоров ему брюхо, Ким украшает кусты вокруг внутренностями бывшего стрелка. Кусты приобретают забавную синеватую окраску. Живопись слизью — это новое…
Питер отключился от трескотни Клобо и прислушался. В траве действительно происходила какая-то возня и слышались нечленораздельные звуки. Питер задрал голову и вгляделся в небо. В небе не было ничего, кроме облаков. Питер достал кисет, снова набил трубку, умял табак и, не зажигая ее, пососал черенок.
— …оставив на месте лишь зловоние и крайне неприглядное месиво, — устало закончил Клобо.
— Суп готов, — сообщил Гектор, не подозревая, что выбрал не самое лучшее время для приглашения к столу.
Трое солдат, крадучись, вернулись из разведки. Они беспокойно озирались, и чаще всего — назад. Двое рассказывали о случившемся, а третий, повозившись с пиктографом, достал снимок и подал Бвандту.
— Разорвали на куски? — не веря своим ушам, переспросил маршал.
Солдаты нервозно закивали. Некоторое время Бвандт рассматривал зажатый в псевдоподиях снимок. Маршал был в ужасе.
— О солнце красное, под которым мы вылупились!
— Разрешите взглянуть.
Втейш наклонился к снимку. Все его три желудка свело судорогой.
— Исполосовать беднягу на мелкие кусочки! — тихо прошептал командующий.
— Должно быть, нападавшие скрывались в засаде, — решил Бвандт, даже не удосужившись подумать, откуда те узнали, в каком именно месте устроить засаду. — Их было несколько. Они набросились разом, с неописуемой жестокостью. Все произошло так быстро, что наш солдат даже не успел выстрелить.
Маршал повернулся к угрюмым, молчаливым солдатам.
— Это мне напоминает… Кстати, а где винтовка погибшего? Вы нашли ее?
— Винтовки там не было. Она исчезла.
— Так! — налился желчью Бвандт. — Теперь они заполучили нашу винтовку и знают, чем мы вооружены.
— Стоит ли волноваться? — попытался успокоить его Втейш. — Обыкновенная винтовка. У нас есть более крупное и серьезное оружие, о котором они не знают.
— Ты уверен, что они не знают? — сорвал на подчиненном раздражение Бвандт. — Что вообще нам о них известно? Пока только одно: они вооружены ножами.
— Сверхскоростные корабли и обыкновенные ножи, — стал рассуждать вслух Втейш, — Одно как-то не вяжется с другим. Я усматриваю в этом несоответствие.
— Иди ты в космическую дыру со своим несоответствием! — выругался Бвандт. — Их острые ножи оказались сильнее нашего оружия. Они убили нашего солдата, а сами не получили ни царапины. Я этого не потерплю!
— Что вы предлагаете?
— Мы дождемся темноты и повторим атаку, — раздраженно елозя на месте, объявил Бвандт. — Я не рассчитываю захватить их спящими. Мы не знаем, спят ли они вообще. Узнав о нашем присутствии, они наверняка выставят часовых. Но если они не слишком привычны к темноте, это даст нам некоторое…
Маршал замолчал, услышав лязг металла, донесшийся со стороны корабля. Один из наблюдателей сообщил с дерева, что видит очень странную картину. Бвандт вполз по стволу и достал зрительную трубу.
Из корабля появился ещё один член экипажа, не имеющий ни малейшего сходства с первым.
У этого были ромбовидные бока и блестящее тело. Ног Бвандт не заметил; похоже, это существо вообще не имело ног и двигалось либо на невидимых гусеницах, либо на скрытых колесиках. Из тела под разными углами отходило множество конечностей. Одни состояли из нескольких скрепленных шарнирами фрагментов, другие напоминали щупальца. За существом волочился толстый черный кабель, уходивший внутрь корабля. Этот странный субъект явно направлялся к хвостовой части. В двух конечностях он сжимал изогнутую металлическую пластину.
Пока Бвандт смотрел, что называется, во весь глаз, субъект повернулся к нему спиной, приложил пластину к корпусу корабля. В том месте вспыхнула россыпь искр, медленно скатывающихся по пластине вниз.
— Сварка! — воскликнул Втейш, будто он один знал, как называется этот процесс.
Бвандт нахмурился, задрал голову вверх, где сидел оператор пиктографа, и спросил:
— Ты это снимаешь?
— Да, маршал.
— Сделай побольше снимков.
Бвандт посмотрел вниз. У основания дерева стояло шестеро солдат. Чувствовалось, им очень не по себе.
— Вам я приказываю отправиться к кораблю и остановиться на расстоянии винтовочного выстрела. Займете позицию, образовав четверть круга. Держаться вместе. Слышите? Чтобы ни случилось, не разбегаться. Найдите удобное место, но в пределах попадания, и угостите-ка это безногое чудовище хорошей порцией пуль. Постарайтесь не промахнуться. Шкуру спущу с того, кто промажет!
Солдаты послушно, но без особого энтузиазма, двинулись выполнять приказ. Бвандт перебрался повыше, нашёл удобное разветвление и снова навел зрительную трубу на странного типа с блестящей кожей. Тот был поглощен своей работой. Втейш, Горда и Хиксл тоже достали зрительные трубы и прильнули к окулярам. Оператор пиктографа не отрывался от экрана, делая снимок за снимком.
Медленно, с тяжелым сердцем, солдаты приблизились к кораблю на расстояние винтовочного выстрела и заняли указанную позицию. Они беспокойно озирались. Их чувства были натянуты до предела. Однако никто из шестерых не догадывался, что сейчас за ними наблюдают другие глаза и идет оживленный обмен мыслями.
Ждущему Бвандту казалось, что прошла целая вечность. Карательный отряд не подавал никаких признаков жизни. В мозгу маршала засела жуткая мысль, и ему было никак ее оттуда не выгнать. Что, если все шестеро уже нашли свой беззвучный и страшный конец? И как раз в эго мгновение послышались громкие винтовочные выстрелы. До слуховых отверстий Бвандта отчетливо долетал свист пуль. Ещё слышнее были удары, когда пули соприкасались с целью.
Россыпь искр мгновенно потухла. Странный субъект подался вперёд и застыл. Потекли напряженные секунды. Потом он вдруг приставил конечность к другому концу металлической пластины, и искры посыпались опять.
В языке существуют слова, употребляемые столь редко, что их услышишь один раз за всю жизнь. Бвандт не только произнёс такое слово, он произнёс его ртом для еды. Втейш не мог поверить своим слуховым отверстиям. Гордд оцепенел. Хиксл на всякий случай запомнил слово и обстоятельства, при которых оно было произнесено.
Вскоре из корабля появился уже знакомый им двуногий и двуглазый с трубкой во рту. В верхней конечности он держал какой-то предмет. Зрительные трубы позволили им разглядеть этот предмет. Он имел рукоятку, поверх которой находилась небольшая площадка, а на площадке — небольшая трубка, торчащая почти под прямым углом. Двуногий стиснул рукоятку. Из трубки вырвалось пламя, разлилось по площадке и мгновенно куда-то исчезло. Только белая струйка пара змеилась в небе, отмечая след улетевшего огня.
Бвандт уже собирался съязвить по поводу техники чужой расы, когда окрестности сотряслись от грома. Справа, где залег карательный отряд, с корнем вырвало могучее дерево. Оно поднялось на несколько футов в воздух, таща за собой мутный шлейф взбаламученной почвы. Остальные деревья согнулись и переломились, словно освобождая место для падения этого гиганта.
От шестерых солдат не осталось даже синеватой слизи.
Пилот Питер устало ввалился к себе в каюту, завел стенной хронометр, глянул через трехдюймовый иллюминатор на спустившуюся тьму, потом растянулся на койке и закрыл глаза. Ему хотелось спать, и потому он не обращал внимания на шум и лязг, доносившиеся из коридора.
В мозгу назойливо зудели мысли раздраженного Гектора:
— Каким бы совершенным он ни был, я все равно утверждаю, его можно усовершенствовать. Почему его нельзя научить телепатическому общению? У меня есть миленькие замечания насчет разного железа, разгуливающего по кораблю, когда мы спим.
— А по-моему, такая дотошность и усердие в рутинных делах — просто чудо, — возразил ему Питер. — Будь благодарен, что он обладает ограниченным и прямолинейным разумом и слит лишь тогда, когда нечем заняться.
— Ему всегда приспичит работать, когда я хочу спать, — пожаловался Гектор. — В редкие часы, когда меня не донимают разные голодные личности, требуя еды.
Откуда-то из хвостового отсека послышался отнюдь не нежный звук, напоминающий «пение» отбойного молотка. Гектор завопил:
— Слышишь? Как будто нарочно. Неужели я не заслужил права на сон?
— Не припомню, чтобы ты когда-нибудь признал мое право на сон, — влез Клобо. — Ты делаешь все, чтобы помешать мне спать.
— Право на сон! — взвыл Гектор. — Днем у него, видите ли, право на сон. Только завзятые бездельники могут спать днем.
— Главная беда корабля — большое количество неисправимых идиотов на его борту, — вмешался Сэмми. — Мое терпение на исходе. Очень скоро я оставлю всякие попытки выспаться и перережу кое-кому глотки.
— Фу, как грубо! — вяло отреагировал на обещание Гектор.
Металлический «концерт» в хвостовом отсеке продолжался, но больше не вызывал ничьих комментариев. Питер снова закрыл глаза и медленно погрузился в сон. Его астральное тело, как всегда, отправилось на Землю. Там (в среднем раз в неделю) оно бродило по городу сновидений, а иногда (примерно раз в месяц) встречалось с прелестной блондинкой.
Эта ночь подарила ему одну из таких встреч. Блондинка сидела напротив него. Их разделяли стол и большая ваза цветов.
— Дорогой, если мы купим эту планетку только для себя, тебе придётся оставить службу. Ты же не будешь…
Неожиданно блондинка резко изменила тему разговора.
— Питер, не спи! Просыпайся!
Он сел на койке, мотая головой и чувствуя себя так, словно его окатили ведром холодной воды.
— Поднимайся, соня, — послышался в мозгу голос Недремлющей Нильды. — Нам готовят большую забаву.
— Это ещё слабо сказано, — пробурчал Клобо.
— Что ты видишь, Нильда? — спросил Питер.
— Большую пушку. Они выгрузили ее со своего корабля и теперь волокут по другому склону холма. Думаю, подъем займет у них не меньше часа.
— Как по-твоему, она может повредить нашу обшивку?
— По-моему, она способна размазать нас по поверхности. Это уже не игрушки. Ее тащат около шестидесяти их солдат. Их главная преграда — деревья.
Нильда что-то пробурчала себе под нос, потом включилась снова:
— Ты у нас главный. Какие будут распоряжения?
— Я мог бы одолжить им лебедку, — невесело пошутил Питер. — Но тогда они сразу же узнают о нашем тяжелом вооружении. Легкое не в счёт. Хотелось бы, конечно, обойтись без крайних мер. Ведь наш корабль тоже может пострадать. Мы ещё не можем поднять его в воздух.
— Тогда что ты предлагаешь? — не отставала Нильда.
— Я оставлю тебе у основания трапа дезинтегратор средней мощности. Ты бросишь его туда, где он может сильнее всего досадить нашим назойливым соседям.
— Идет, — согласилась Нильда, не проявив никаких эмоций, что вообще-то было странно для женщины.
— Послушай, пучеглазая потребительница, — закричал Клобо. — Дай мне время выбраться оттуда. А то я уже в гуще деревьев, почти над ними!
— Это ты назвал меня пучеглазой? — сердито спросила Нильда. — На себя лучше посмотри: коротышка с лицом призрака. Мой разум, если хочешь знать, наполовину…
— Золотые слова. Я всегда знал, что ты полуразумная, — подхватил Клобо. — Оставшейся части разума тебе должно хватить, чтобы дать мне выбраться.
— Нильда, дай ему выбраться, — приказал ей Питер. — Я сейчас проверю, нет ли у нас ещё любителей ночных прогулок.
Взяв фонарик, Питер вышел в коридор и навестил каждую каюту. Оставшаяся часть его экипажа находилась на борту и спала, за исключением Риппи, всегда спавшего вполглаза. Обойдя ромбовидного субъекта, продолжавшего над чем-то трудиться в коридоре, Питер зашел в арсенальную каюту, выбрал небольшой дезинтегратор и отнес его на нижнюю ступеньку трапа. Сделав обещанное, пилот вернулся к себе, лег на койку и сообщил:
— Все в порядке, Нильда.
Он закрыл глаза и попытался вернуться в комнату, где оставил блондинку.
Сон не возвращался: ни с блондинкой, ни без. Питер поймал себя на том, что прислушивается и ждёт, когда появится Нильда и заберет взрывное устройство. Тоже бесполезное занятие: Нильда умела двигаться бесшумно. Его каюта находилась с другой стороны, и в иллюминатор он так и так не увидел бы никакой пушки, однако Питер все равно вглядывался в круглое окошечко. Нильда и Клобо перестали обмениваться любезностями. Остальные члены экипажа спали. Вокруг корабля было тихо. Внутри — почти тихо, если не считать клацанья и лязганья, периодически раздававшихся из хвостовой части.
Через полчаса деревья за иллюминатором на несколько секунд стали ярко-малиновыми. Корабль содрогнулся, и тут же послышался ужасающий грохот. Экипаж пробудился и стал оживленно делиться своими мнениями.
— Неплохо поиграли, — сказала Нильда. — Правда, мне пришлось улепетывать оттуда быстрее, чем падал наш подарочек.
— Иначе ты бы попортила себе прическу, — чуть ли не хором подхватили четыре голоса.
— Да, — невозмутимо ответила Нильда. — Кто-то ведь должен выглядеть пристойно.
Гектор отреагировал на эти слова невообразимым шумом. Из всех только он один умел шуметь телепатически.
Над воронкой, оставленной взрывом, светило раннее утреннее солнце. На краю воронки стоял угрюмый сектор-маршал Бвандт. Он не показывал виду, что поражен размерами катастрофы; все его удивление было внутренним и тайным. Радом стоял капитан наземных войск.
— Докладывай, я слушаю, — бросил ему Бвандт.
— Мы поставили круговое оцепление, причём плотное. Солдат от солдата отстоял на два корпуса. Это оцепление мы держали всю ночь. Пространство находилось под нашим пристальным наблюдением. Никто не мог пробраться незамеченным.
— Значит, пробрался. Иначе откуда бы все это?
Тремя ногами Бвандт спихнул несколько комьев глины, быстро упавших на дно воронки.
— Никто не мог, — продолжал твердить капитан. — Мы вели пристальное наблюдение буквально за каждым клочком. Мы продолжали наблюдать даже после взрыва, до самого рассвета.
— Но факт остается фактом. Взрыв произошел. Незаряженная пушка не могла взорваться сама по себе. Кто-то ее взорвал. Или что-то.
— Я не в состоянии этого объяснить. Могу лишь сказать, что никого из чужого корабля поблизости не было.
Уверенность капитана оставалась непоколебимой.
— Гм! — Не скрывая своего недовольства, Бвандт повернулся к раненому солдату, терпеливо дожидавшемуся, когда высокое начальство обратит на него внимание. — Ты что видел?
— Они уничтожили пушку и тягач с боеприпасами, который шёл следом. — Четыре солдатских глаза из восьми не могли оторваться от воронки. — Я шёл совсем рядом. Было темно и тихо. Я ничего такого не видел и не слышал. Никаких подозрительных звуков. И вдруг потом этот взрыв. — Дрожащими псевдоподиями солдат указал в сторону громадной дыры. — Меня подняло в воздух и ударило о дерево.
— Удивительно! Никто ничего не знает! — Бвандт сплюнул от досады и отправил на дно воронки ещё несколько комьев глины. — Пушка, тягач, двое капитанов и шестьдесят солдат — все это разом исчезает, превращается в пыль, и никто ничего не знает.
Он хмуро покосился на капитана.
— Что с чужим кораблем? По-прежнему молчит? Они-то сами пострадали от взрыва?
— Нет, — выдавил капитан.
— Давай, идиот, выкладывай все остальное! Говори, я пока ещё в состоянии понимать речь!
— Сразу после того, как стемнело, мы услышали, что дверь в корабле открылась и вскоре закрылась. Мы решили, что кто-то вышел наружу. Но никакого стука шагов по лестнице не услышали. Из-за темноты мы не видели, выходил ли кто или нет. Могу поклясться: никто из них не пытался прорваться сквозь оцепление и даже приблизиться к нему. Вскоре после взрыва… он случился около полуночи… дверь снова открылась и закрылась. С лестницы донеслись слабые шаги. Похоже, кто-то вышел и сразу же вернулся обратно.
— Какой впечатляющий рассказ, — сердито запыхтел Бвандт. — Я узнал буквально все, что хотел.
— Я очень рад, мой маршал, — подобострастно ответил туповатый капитан.
— Прочь с моих глаз! — потребовал Бвандт, сердито взмахнув псевдоподиями.
— У нас ведь есть аппараты слежения, — напомнил ему Втейш. — С их помощью можно вести круглосуточное наблюдение. Досадно, что мы не пользуемся ими.
— Думаешь, ты меня опередил? — перекинулся на него Бвандт. — Ты опоздал на несколько дней. Я обдумывал такую возможность, когда мы ещё только летели сюда. Аппаратуру слежения нельзя снимать с кораблей. Но даже если пойти на такой шаг, она все равно останется зависимой от источника питания, то есть от корабля. А мы не можем рисковать кораблями, перемещая их поближе к вражескому цилиндру.
— Кажется, я где-то слышал об автономных передвижных моделях аппаратов слежения, — продолжал Втейш. — Они меньше и снабжены генераторами.
— Я уже вдоволь наслушался идиотских речей. А теперь ещё ты. Во-первых, у нас этих аппаратов нет, и никакими заклинаниями я не могу их создать из воздуха. Насколько мне известно, два таких аппарата должны доставить наши корабли, однако это произойдёт только через несколько дней. Я не могу приказать кораблям лететь быстрее.
— Разумеется, мой маршал.
— А во-вторых, — Бвандта захлестнула новая волна раздражения, — я сомневаюсь, что нам от этих аппаратов будет много пользы. Те, кто сумел уничтожить крупнокалиберную пушку, взорвут и передвижной аппарат слежения. И в-третьих, вражеский цилиндр располагает собственной аппаратурой слежения, превосходящей нашу.
— В каком смысле?
— В каком смысле? — повторил Бвандт, устремляя все свои глаза к небесам, которым явно не было дела до его забот. — И ты ещё меня спрашиваешь: «В каком смысле?» Если тебе угодно заметить, командующий Втейш, мы находимся на склоне холма. Вражеский корабль залег с другой стороны, в низине. Нам его отсюда не видно. Он скрыт от наших глаз, поскольку мы не способны видеть сквозь толщу песка и глины, из которых состоит этот холм. Ни один наш аппарат слежения не возьмет эту толщу. Мне трудно даже вообразить себе подобное устройство.
Бвандт с силой ткнул командующего в бок.
— Но
— Возможно, у них есть устройства, которые работают на принципе отражения волн от определенных слоев атмосферы. Нечто аналогичное нашей радиосвязи, — предположил Втейш, стараясь говорить убедительно. — В таком случае ни холмы, ни даже горы не являются для них препятствиями.
— Чепуха!
— Я не стану спорить о том, что они могут и чего не могут, — ответил Втейш. — Мне достаточно того, что я вижу собственными глазами. — Он указал на воронку. — Вот неопровержимое доказательство их умения видеть и сквозь холмы, и сквозь листву. Они видят, причём ночная тьма тоже не является для них препятствием.
— Именно об этом я тебе и твержу! — взорвался Бвандт. — Тебе нравится ходить по кругу? Или ты споришь, чтобы насладиться звуком своего голоса?
Бвандт все ещё кипел от раздражения, когда появился посыльный и подал ему цилиндр с сообщением. Маршал торопливо отвинтил крышку цилиндра, извлек сообщение и прочитал вслух:
— «Получили ваши пиктограммы с изображением представителя расы двуногих. Благодарим за хорошую работу!»
Скомкав лист, Бвандт швырнул его в воронку.
— В штабе это называют хорошей работой. Без их поддержки мы можем делать только скверную работу.
— Вот ещё одно послание. — Посыльный подал Бвандту второй цилиндр.
Маршал снова стал читать вслух:
— «Получили пиктограммы, на которых представлено странное существо, лишенное ног, но имеющее множество конечностей. Оно ничем не напоминает первое. Какая между ними связь? Ждем ваших незамедлительных объяснений».
Бвандт уставился на посыльного, который смущенно топтался на месте.
— «Ждем ваших незамедлительных объяснений». Они что, считают меня всемогущим?
— Вам эго лучше знать, мой маршал. Я — всего лишь посыльный.
Скорее всего, посыльный тоже получил бы свою порцию маршальского раздражения, если бы в это время к Бвандту не подошел оператор пиктографа. Одна часть его псевдоподий держала аппарат, в другой блестели глянцевитые снимки. Вид у оператора был несколько ошалелый.
— Что ещё? — сердито спросил у него маршал.
— Вчера вечером мы по приказу капитана Хиксла установили пиктографы на деревьях. Каждый аппарат был снабжен вспышкой и несколькими сигнальными веревками. Стоило слегка коснуться хотя бы одной из них — пиктограф сразу же срабатывал. Мы получили несколько снимков древесных ящериц, что не было для нас неожиданностью. — Оператор подал Бвандту снимки. — Но это не все. Пиктографы сумели заснять вот это. Если бы взрыв не уничтожил часть пиктографов, снимков могло быть ещё больше.
Схватив снимки, Бвандт уставился на них всеми восемью глазами. Оба его рта беззвучно шевелились. Он даже сгорбился, потрясенный увиденным.
Три снимка запечатлели одно и то же диковинное существо. Оно восседало на ветке, словно наслаждаясь свежим воздухом. Отдаленно оно напоминало первое существо, поскольку тоже имело две пары конечностей и схожее строение тела. Но это существо было куда мельче первого. Ещё более разительным отличием было его длинное заднее щупальце, обвившееся вокруг ветки. На его шаловливом личике сияли огромные, словно луны-близнецы, глаза.
— Космос милосердный! — вырвалось у Втейша. — Это ещё что такое?
У командующего и вовсе перехватило дыхание, когда Бвандт показал ему другие снимки. С них смотрело ещё одно существо, абсолютно не похожее ни на предыдущее, ни на два остальных. Оно тоже восседало на ветке и имело весьма кошмарный вид. Вместо ног у него были две трехпалые руки и никаких дополнительных конечностей или щупалец. Его тело состояло как бы из двух плавно и симметрично изогнутых частей и было покрыто странным пухом.
Но сильнее всего Бвандта и Втейша поразило жуткое лицо этого существа. Верхняя часть лица была совсем плоской и оканчивалась отвратительными рожками. Посередине выдавался горбатый, угрожающего вида нос, по обе стороны от которого сверкали громадные глаза. Они были ещё больше, чем у существа с задним щупальцем. Даже на снимке от этих глаз исходило что-то завораживающее. Казалось, от их холодного, надменного, всепроникающего взгляда никому и ничему не укрыться.
— Итак, у нас есть изображения четырех разных существ с вражеского корабля, — угрюмо заключил Бвандт, продолжая разглядывать снимок. — Несложно догадаться, что будет дальше. Я отошлю оба новых изображения в штаб. Меня опять похвалят за хорошую работу. — Подражая излюбленной манере штабных бюрократов, он произнёс повелительным официальным тоном: Получили ваши пиктограммы ещё двух существ. Ждем ваших незамедлительных объяснений относительно того, какое из них принадлежит к главенствующей расе и каковы взаимоотношения между нею и остальными расами.
— Даже не знаю, какой ответ я бы дал, — признался Втейш.
— Пока никакого. — Бвандт рассерженно махнул в сторону вражеского корабля. — Космос безбрежный, ну почему они без конца меняют обличье? Именем красного солнца, голубого солнца и всех прочих солнц спрашиваю: почему они не могут выбрать какой-то один облик и всегда оставаться в нем?
— Возможно, природные условия их родины или что-то ещё не позволяет им принять окончательное решение, — пустился в теоретические рассуждения Втейш. — Я вполне допускаю, что они все принадлежат к одному виду, но, попадая в незнакомую, чужеродную среду, вынуждены время от времени менять свой облик.
Возможно, это их инстинктивная реакция на определённые внешние раздражители.
— Ты вполне допускаешь! — Раздражение маршала мгновенно перекинулось на командующего — Иногда я думаю: зачем ты избрал карьеру военного? Писал бы себе фантастические пьесы и разыгрывал бы их в театрах сновидений.
Бвандт в очередной раз посмотрел на большие глаза Клобо, потом на глаза Нильды, которые были ещё больше.
— Мы должны, не мешкая, разгадать эту загадку.
— Как?
— У нас две возможности. Во-первых, мы могли бы напасть на вражеский корабль, окружив его со всех сторон и направив на захват всех наших солдат и экипажи обоих кораблей.
— Эта атака оставит нас почти без солдат, — заметил Втейш. — Если нам не повезёт, пополнение появится здесь дня через четыре, не раньше. Нам придётся согнать себе на подмогу местных жителей и рассчитывать только на них, пока не прилетят корабли.
— Я это предусмотрел, — сказал Бвандт. — Для меня предпочтительнее другой план, хотя он и рискованный. Мы можем своим кораблем протаранить вражеский корабль или хотя бы повредить его так, чтобы они уже не сумели его починить.
— Космос милосердный! — воскликнул Втейш. — Я бы не стал рисковать. Минимальная скорость, при которой корабль поддается управлению… получается, у нас будут считанные мгновения, чтобы ударить и поскорее убраться. Иначе мы и сами ковырнемся.
— Без тебя знаю.
— Прицельная бомбардировка на малой высоте… космический корабль не годится для этого. Не та скорость. Она все равно слишком велика.
— Когда обстоятельства вынуждают, приходится достигать недостижимого, — заявил Бвандт.
— Обычный самолет лучше справился бы с такой задачей, — заметил Втейш.
— Согласен. Замечательная мысль, мой уважаемый командующий. Поздравляю тебя с остроумным решением. Итак, где твой самолет?
— Может… у местных жителей?
— У этих замарашек нет и никогда не было самолетов. Ты забыл, что здесь — задворки цивилизации? — Маршал не скрывал своего презрения. — Пока на планете не будет основного ядра наших сил, не будет и самолетов. А это ещё несколько недель.
Бвандт ещё раз презрительно фыркнул.
— Мы вынуждены довольствоваться тем, что имеем. Здесь мы в одинаковом положении с этими чужаками. Придется задействовать корабль и рассчитывать на лучший исход. Если мы всё-таки потерпим неудачу… не хочется думать заранее, но я — не мечтатель… так вот, если мы потерпим неудачу, нам останется лишь лобовая атака с учетом любых возможных потерь.
— А если запустить воздушный змей с бомбой и снабдить его автоматическим механизмом сброса? — предложил Втейш, живо представивший себя одной из жертв атаки.
Бвандт был сама любезность.
— Я с удовольствием предоставлю тебе бомбу, когда увижу змей, автоматический механизм сброса и когда ты объяснишь мне, каким образом ты собираешься убрать десять тысяч деревьев, мешающих нам наблюдать и корректировать полет змея.
Маршал задрал голову вверх и уже без всякой иронии добавил:
— Я вдруг подумал: а что, если это жуткое существо и сейчас прячется где-нибудь в листьях, смотрит на нас своими выпученными глазами и подслушивает наши разговоры?
— Неужели?
Втейш и несколько солдат обеспокоенно задрали головы и принялись изучать лабиринты листвы, не обращая внимания на просветы. Никто из них почему-то не удосужился взглянуть ещё выше — в самое небо. Непростительная ошибка, но они об этом не знали.
— Один из их кораблей начал прогрев двигателей, — мысленно доложил Сверхзоркий Сэмми.
— Я так и подумал, — ответил Питер. — Их гул слышен и здесь, правда слабо. Скажи, эти восьминогие уроды ещё продолжают следить за нашим кораблем?
— Зевак с избытком, — ответил ему Риппи. — Правда, держатся на приличном расстоянии. Они засели на деревьях и, кажется, чем-то взбудоражены.
— Как ты думаешь, они вас засекли?
— Возможно. Но по прыжку из норы в кусты многого не скажешь. Ну, видели что-то, но что именно? Знают: им не померещилось, а от этого на душе у них ещё поганее. Остается лишь прилипнуть к стволу и молиться, если умеют. Во всяком случае, ни меня, ни Кима они не видели.
— Ким! — позвал Питер.
Ответа не было.
— Что с Кимом?
— Неразговорчивый он у нас, вот что, — ответил Риппи. — Я прав, Ким?
— Все намного проще, — включился в разговор Гектор. — Стащил у меня лакомый кусочек и лопает себе втихаря.
— Нет, когда-нибудь я не удержусь и всё-таки сменю свой рацион, — послышался сердитый мысленный голос, прозвучавший впервые за все эти дни. — Кстати, Риппи. Один из слизней ползет в твою сторону. Тянет с собой ящик. Сам справишься или мне поговорить с ним?
— Они задраивают все люки и готовят корабль к старту, — сообщил Сэмми. — Солдаты остаются на поверхности… Ага, выдвинули носовые орудия. Похоже, они собираются влепить кому-то соли в зад.
— Сейчас проверим, — спокойно отреагировал Питер.
Войдя в рубку, он включил передатчик космической связи, послал запрос и стал прислушиваться. Тихо. Питер ещё несколько раз повторил запрос, но ответа не получил.
— В этом секторе нет ни одного земного корабля, — сказал он. — Значит, Сэмми, заряд соли предназначен нам. Да, придётся показать нашим друзьям, что они выбрали неподходящую мишень. Вообще-то приятного мало, даже с таким тихоходом, как их посудина.
— Они всерьез собрались ударить по нам, не считаясь с потерями, — ответил Сэмми. — Я готов повторить трюк Нильды, только бомбочкой в один фунт тут не обойтись. Для их корабля нам понадобится гостинец посолиднее.
— Хорошо, не будем скупиться, — решил Питер. — Дай-ка мне их координаты. Дальность и все остальное.
Зная, что Сэмми понадобится не менее двух минут, Питер не стал тратить время понапрасну, а отдал мысленное распоряжение существу, которое вторым попало в поле зрения пиктографов. Существо, бросив свои дела, помогло Питеру снарядить и загрузить управляемую бомбу в пусковую камеру. После этого существо вернулось к прерванной работе.
— Относительно долготы нашего корабля склонение сорок семь градусов влево, со стороны входного люка, — сообщил Сэмми, — Дальность — чуть больше шести миль. Точнее, шесть и две десятых.
— Не хотелось бы устраивать им этот урок, — признался Питер, — Но пока мы торчим здесь, они не оставят нас в покое. Жаль, они не понимают, на что сами же нарываются.
— У тебя есть около двух минут, чтобы отказаться от этой затеи и придумать другую. Но торопись: их сопла уже раскаляются. Корабль вот-вот стартует.
— Не хотелось бы… но сами напросились.
Сокрушенно пожав плечами, он привел в действие пусковой механизм.
Парная ракета взметнулась вверх, унося с собой управляемый снаряд. Где-то на высоте двух тысяч футов жизнь ракеты оборвалась, и ее обломки скрылись в листве деревьев. Теперь включился вспомогательный реактивный двигатель снаряда и понес его дальше. Двигатель был импульсного действия, а потому его удалявшийся звук чем-то напоминал «чихающий» мотоцикл.
Питер сидел на опустевшей пусковой камере и рассеянно болтал ногами. Пальцы замерли на кнопке небольшого передатчика, находящегося рядом. «Чиханий» снаряда уже не было слышно. Все замерло. Казалось, даже деревья застыли в ожидании.
— Пора! — хрипло скомандовал Сэмми.
Питер вдавил кнопку и не отпускал несколько секунд… Звук взрыва донесся не сразу; расстояние и листва существенно уменьшили его громкость, и Питер услышал лишь глухой стук. Ещё через какое-то время вдалеке потянулась к небу тонкая струйка дыма.
— Докладываю. — Сэмми не скрывал своего злорадства. — Ты угостил их, что называется, по первое число. «Пирога» хватило на всех. Ну их и тряхануло! Даже меня зацепило взрывной волной.
— Вы дадите мне хоть немного выспаться? — вклинилась раздраженная Нильда.
— Успеешь! — отмахнулся Сэмми. — Слушайте дальше. Корабли находились в четырехстах ярдах друг от друга. Тому, который разогревал двигатели, собираясь взлетать, разогревать больше нечего. Изнутри не выползло ни одного слизня. Корабль-то точно уже не взлетит.
— Что со вторым кораблем? — спросил Питер.
— У второго вырвало солидный кусок из носовой части. Починить можно, но на ремонт уйдёт месяц, если не два.
— То есть взлететь он не сможет?
— Сейчас? Исключено, — заверил Сэмми.
— Спа-а-ть! — взвыл Клобо. — Мы с Нильдой вообще имеем право на сон?
— Тот же вопрос возникает и у меня, когда вы оба шляетесь по ночам, — ответил Сэмми.
— Отцепись от них! — потребовал Питер. — Пусть и в самом деле выспятся. И меня тоже не беспокойте. Только если что-то очень серьезное.
Питер прислушался. Сэмми и остальные послушно замолчали. Он решил пока не убирать пусковую камеру, ибо неизбежные при этом шум и лязг были весьма далеки от убаюкивающей колыбельной. Правда, тогда придётся оставить открытым входной люк. Ладно.
Существо номер два, поймав мысль Питера, протопало по коридору и втащило пусковую камеру внутрь. Не обращая внимания на Питера, существо проявило максимум усердия, сопроводив свои действия максимумом шума и полным безразличием к шквалу мыслей остальных членов экипажа.
А шквал был, и ещё какой!
Все самые острые и язвительные фразы своей речи сектор-маршал Бвандт произнёс ртом для еды. Мало того что он комкал и искажал слова, одновременно маршал делал жевательные движения ртом для речи. Разумеется, все это было верхом откровенной непристойности (или низшей точкой падения). Единственное, что оправдывало поведение Бвандта, — это крайняя степень отчаяния, владевшего им.
Исчерпав свой обширный словарь крепких слов и выражений, посвященных низости, коварству и прочим отталкивающим качествам «космических ублюдков», Бвандт прорычал, обращаясь к Втейшу:
— А теперь подсчитывай, что у нас осталось.
Втейш отправился выполнять приказ. Вернувшись, он доложил:
— Экипаж одного корабля не пострадал. Со второго уцелело трое. Помимо них, пять капитанов наземных сил и четыреста шесть солдат.
— Так! — резюмировал Бвандт. Он потрясал в воздухе псевдоподиями, хлестал себя по бокам, ещё больше распаляясь гневом. — Так!
— Как понимать ваши «так»? — спросил Втейш, допустив грубую ошибку.
Опрометчивый вопрос командующего вызвал новый поток отборной брани. На сей раз мишенью маршала стали окружавшие его офицеры и в особенности — командующий Втейш, которому досталось за уход в фантастические миры и полный отрыв от реальности.
— Да, мой маршал, — согласился Втейш. Вид у него был крайне сконфуженный.
— Итак, — продолжал Бвандт, кое-как заставив себя успокоиться. — Я заметил во вражеской тактике одну странную особенность. — Три сердитых маршальских глаза были устремлены на Втейша, остальные пять созерцали деревья. — Вряд ли ты обратил на нее внимание.
— Какую особенность, мой маршал? — осторожно спросил Втейш, не желая нового всплеска маршальских эмоций.
— Враг придерживается тактики одиночных ударов. — К этому времени маршал уже достаточно остыл, чтобы удостоить подчиненных объяснением. — Сначала удар по нашему снайперу, потом удар по шести стрелкам, удар по пушке и, наконец, удар по кораблю. И каждый удар достигал своей цели, поскольку был точным и выверенным. Но всегда — только один удар. Мы ещё не видели, чтобы враги нанесли сразу два, три или шесть ударов.
Маршал выразительно посмотрел на подчиненных.
— Возможно, враги не в состоянии этого сделать.
— Как? — вырвалось у Втейша.
— У них совершенно иной, чужеродный разум. Я допускаю даже, что они просто не могут одновременно сосредоточиваться более чем на одной цели. Вполне вероятно, несколько очагов угрозы будут им уже не по силам.
— Вполне вероятно, — с нескрываемым сомнением повторил Втейш.
— Или ты считаешь, что мы должны отступить, вернуться домой и уже там заниматься анализом? — спросил Бвандт, которому очень не понравилось скептическое настроение командующего.
— Что вы, мой маршал! Ни в коем случае, — поспешил возразить Втейш.
— Тогда будь любезен, вытащи наружу свой боевой дух и готовность участвовать в моих планах. Помни: ты — офицер, а потому должен служить вдохновляющим примером. Как я!
Для большей убедительности Бвандт топнул ногами.
— Да, мой маршал.
— Для начала займешься боковыми орудиями кораблей. Проследи, чтобы их сняли, погрузили на тягачи для боеприпасов и доставили к вражескому кораблю на расстояние уверенного выстрела. По прибытии на место орудия установить полукругом.
— Почему полукругом?
— А как же ещё, идиот? Если мы поставим их вкруговую, они перестреляют друг друга.
— Насколько я понимаю, центром круга будет вражеский корабль, — упорствовал Втейш. — В таком случае…
— В таком случае я не хочу рисковать понапрасну и тратить время на оценку возможного перелёта снарядов, — огрызнулся Бвандт. — У нас и так достаточно потерь.
Маршалу пришлось сделать паузу и унять подступившее раздражение.
— Важно сразу же рассредоточить орудия и следить, чтобы в пути между ними тоже сохранялось бы значительное расстояние. Тогда враг, если и нанесет направленный удар, не сумеет уничтожить их все. Ответственность целиком лежит на тебе.
Восемь сердитых маршальских глаз уставились на Втейша.
— Что стоишь? Выполняй приказ!
— Слушаюсь.
Бвандт повернулся к капитану Хикслу.
— Ты вместе с экипажем останешься здесь. Будешь выполнять приказы командующего Втейша. Проследи, чтобы орудия с кораблей сняли как можно быстрее.
Далее внимание маршала переместилось на капитана Гордца.
— Ты будешь командовать наземными силами. Продвигаться на позиции организованно и тихо. Быть особо осторожными в непосредственной близости от вражеского корабля. Ни в коем случае не сбиваться в одну кучу. Помни, что враг наносит направленные удары. Поэтому держи отряды на расстоянии, достаточном для контакта. Но не ближе! Подберешь наиболее толковых солдат для охраны мест установки орудий. Удерживать эти плацдармы до прибытия командующего Втейша. Отражать все возможные нападения врага и вести тщательное наблюдение за деревьями.
Бвандт покосился на окружающие деревья и повторил:
— Обязательно следить за деревьями!
— Как прикажете, маршал.
Не скрывая тягостных предчувствий, Гордд удалился, уводя свою заметно поредевшую армию. Бвандт раздраженно ходил взад-вперёд, вглядывался в верхушки деревьев, по-прежнему игнорируя просветы. При этом он не забывал понукать и подгонять экипаж, корпевший над снятием орудий.
Маршальский энтузиазм возымел своё действие: орудия были сняты и уложены среди деревьев. Все двенадцать. Бвандт предпочел бы видеть на их месте более мощные носовые и кормовые орудия, однако те требовали подъемных кранов. Маршалу не оставалось иного, как довольствоваться двумя мобильными батареями.
К сумеркам подготовка завершилась. За это время ничего из ряда вон выходящего не произошло, если не считать гибели капитана Гордда. Солдат, специально посланный сообщить печальную новость, рассказал, как было дело. Побуждаемый кажущимся безразличием врагов, Гордд попытался приблизиться к кораблю. Он осторожно пополз вперёд, взяв с собою двух солдат для прикрытия. Те словно чуяли беду, поэтому все время озирались по сторонам. Вдруг из кустарников выскочило черное существо — настоящее порождение мира зла. Оно разорвало Гордда на куски, сопровождая своё злодеяние странными нечленораздельными звуками.
— А что в это время делали солдаты, которых Гордц взял с собой? — спросил Бвандт, сверля рассказчика всеми восемью глазами. — Я спрашиваю, что они делали? Сидели и жевали листья?
— Черное существо появилось слишком неожиданно, — объяснил солдат. — Прежде чем они успели опомниться, оно подмяло капитана Гордда. Оба сплелись в один клубок. Солдаты не решались стрелять, боясь задеть капитана. А потом и они подверглись нападению.
— Кто на них напал?
— Другое существо. Оно было похоже на первое, но отдаленно. Оно было более худощавым, более быстрым, и его тело имело желтый цвет. Да, желтое тело со странными пятнами. А лицо… не хотел бы снова увидеть это лицо. — Солдат вздрогнул. — Желтое существо двигалось намного быстрее черного и совсем беззвучно. Оно расправилось с обоими солдатами из прикрытия капитана Гордда и исчезло в кустах. Операторы пиктографов не успели сделать ни одного снимка.
— Значит, эти два существа — черное и желтое — отличаются от тех пришельцев, которых мы засняли ранее?
— Да.
— Получается, у них там шесть разных видов, — подытожил Бвандт.
В это время к нему подошел Втейш.
— Только что обнаружили ещё два вида пришельцев. Они растерзали Гордда и двух солдат из его прикрытия.
Маршал раздраженно махал псевдоподиями.
— Сколько же обличий они принимают? Тысяча голубых комет, ну почему они не могут остановиться на каком-то одном облике?
— А что, если это особенность их расы? — всё-таки не удержался от очередной гипотезы Втейш.
— Как понимать твои слова?
— У нас периодически вылупляются индивиды с пороками развития, — сказал Втейш. — Иногда это незначительный порок, но иногда он превосходит все допустимые пределы, и такого детеныша приходится уничтожать. Мы считаем его дефектным, однако он-то себя таким не считает. Если нарушения развития становятся слишком частыми, их начинают считать нормой. Многообразие обличий уже принимается как должное. Процесс делается неуправляемым, появляются все новые и новые формы. Родители не знают, какое потомство проклюнется у них и будет ли оно хотя бы отдаленно на них похоже.
—
— Тогда чем вы объясните разнообразие пришельцев, прилетевших на этом корабле? — спросил Втейш. — До сих пор мы не видели даже двух одинаковых.
— Здесь только одно объяснение: они — выходцы из разных миров, и каждая раса является господствующей на своей планете.
— В таком случае нам противостоит не одна планета, а целая империя, — возразил Втейш.
— И чему ты удивляешься? Мы — тоже империя, состоящая из двадцати четырех миров. Не вижу причин, почему бы и этим отвратительным нифтам не создать свою империю. Мы же не знаем, каким по их меркам считается прилетевший корабль: большим или маленьким. Если маленьким, что тогда у них называется большим кораблем? Мы не можем ручаться, что видели всех существ с этого корабля. Сколько их ещё на борту? И сколько планет входит в их империю? Вдруг — целая тысяча?
— Ну уж только не тысяча! — Разум Втейша категорически отказывался соглашаться с такой цифрой.
— Мы этого не знаем. — Бвандт нервозно перебирал ногами, чувствуя, как гнев отступает под натиском глубокой досады. — Мы не получили никаких по-настоящему важных сведений. Такие потери, и всё понапрасну. Одни вопросы и никаких ответов. Что делает их корабли столь быстрыми? Какова дальность полета? Насколько могущественна их империя по сравнению с нашей? Наконец, сколько всего существ на их корабле и какой У них облик?
Бвандт причмокнул губами, будто собирался плюнуть.
— Наши знания о них по-прежнему остаются нулевыми.
— Вскоре мы многое узнаем! — с воодушевлением пообещал Втейш.
— Мы просто обязаны узнать, иначе даже не представляю, чем это для нас обернется. Орудия уже установлены на позициях?
— Почти.
— Тогда почему ты околачиваешься здесь? Отправляйся в зону развертывания и проследи, чтобы поторопились с установкой. Огонь открывать сразу же, как только все будет готово. Обстрел вести до тех пор, пока не убедишься, что цель надежно поражена. Только не разбивайте корабль в щепки. Он нам пригодится для подробного изучения.
— Слушаюсь, мой маршал.
С необычным для себя проворством Втейш направился на боевые позиции.
— А ты что стоишь? — издевательски-любезным тоном спросил маршал у солдата, принесшего известие о гибели Гордда. — Никак, ты превратился в овощ и у тебя выросли корни? Или кто-нибудь дал тебе увольнительную?
— Нет, мой маршал.
Солдат угрюмо поплелся вслед за Втейшем.
Стемнело. Сквозь листву просвечивали звёзды. Прохладный вечерний ветер шелестел в кронах деревьев. Что-то медленно и беззвучно двигалось над ними, загораживая звёзды. Что-то, похожее на большеглазого призрака. Бвандт его не заметил.
Маршал поднялся на второй, менее пострадавший корабль и расположился в проеме люка. Он ждал, когда заговорят орудия. Рядом с ним застыл в ожидании капитан Хиксл. Оба предавались своим невеселым мыслям и вглядывались в едва различимые силуэты деревьев.
Наконец раздался прерывистый говор орудий. Засвистели снаряды. От звуковых волн задрожали ветки на деревьях. Потом все смолкло. Пауза была довольно продолжительной. Второй залп оказался более согласованным и мощным. Снаряды с визгом неслись в направлении главной и единственной цели. Небо расцветилось малиновыми вспышками.
— Думаю, теперь-то они его накрыли! — произнёс довольный Бвандт.
Хиксл промолчал.
— Слушай, что ещё они придумали! — ворвался в мысли Питера Сэмми, — Они решили снять с кораблей боковые орудия среднего калибра, чтобы подтащить поближе к нам и ударить залпом. Они бы не прочь снять и носовые, но у них явно не хватает силенок.
— Они что, в самом деле намерены лупить по нам? — спросил Питер.
Он сидел в рубке, почесывая подбородок и прислушиваясь к лесным звукам.
— Представь себе.
— И сколько орудий?
— Я насчитал десять… Погоди-ка… Ага, ещё два. Значит, всего двенадцать. Может, кинуть им новый гостинец?
— Слишком поздно, — заметил Питер.
Он вцепился в подлокотники кресла, поскольку корабль вдруг поднялся на несколько футов и с грохотом опустился снова.
— Что это за фокусы? — спросил Сэмми.
— Проверяем результаты ремонта. Удалось подняться на целый ярд.
— Пора, — мысленно одобрил Риппи. — Меня уже воротит от этих слизней. — Через пару минут его мысли зазвучали снова: — Фу ты, дрянь какая! Один из них ползет мне прямо в рот. Сзади ещё два, с винтовками. Трусят, солдатики. Ким, ты как?
— Беру обоих, — ответил Ким.
— Жадина ты, — сказал Риппи. — Ладно, бери.
Оба замолчали. В мозгу Питера снова зазвучал голос Сэмми:
— Теперь развлечения хватит надолго. Только бы не заигрались.
— Мальчишки есть мальчишки, — напомнил ему Питер. — Что ты видишь сейчас?
— Они волокут орудия в нашу сторону. Снарядов прихватили с запасом. Листья мешают смотреть, но, похоже, процессия растянулась на пару миль. Очень быстро темнеет. Пора бы Нильде меня сменить.
— Подожди, я сейчас, — отозвалась Нильда.
— Их армия уменьшилась ещё на три слизня, — весело сообщил Риппи. — Б-рр! Опять эта голубая дрянь из них полезла… Чисто сработано, Ким.
Ким не ответил.
Корабль снова взмыл в воздух и остался висеть в десяти футах над поверхностью. Из хвостовой части донесся резкий, дребезжащий звук, напоминающий завывания точильного круга. Он был недолгим и вскоре оборвался. Его сменила целая гамма столь же немузыкальных звуков. Казалось, кто-то катал подшипники по пустым консервным банкам. Корабль оставался висеть в воздухе.
— Висим над поверхностью, — информировал Питер свой экипаж.
— Знаю, — ответил Гектор. — У меня как раз четыре сковородки полны до краев, пара сдвоенных бойлеров и кофейный агрегат ждут не дождутся, когда корабль шмякнется вниз.
Корабль послушно шмякнулся вниз. Удар был не слишком сильным, но весьма ощутимым.
— Ну, что я вам говорил? — взвыл Гектор.
Питер покинул рубку и вышел в коридор. Мимоходом заглянул в антигравитационный отсек. Там было тихо и пусто. Никаких следов ромбовидного существа.
Обрадованный Питер бросился к двери четвертой каюты и распахнул ее настежь. Существо, имевшее честь быть запечатленным на пиктографе сразу после Питера, тихо стояло в углу. Все его многочисленные конечности были сложены или убраны внутрь. Существо обладало бесконечным терпением и могло стоять в такой позе до скончания веков.
— Механо закончил ремонт! — мысленно закричал Питер. Не удержавшись, он пустился в пляс. — Всем на корабль, слышите? Поторапливайтесь!
— Вот так всегда, — пожаловался Клобо. — Только собрался прогуляться…
Вернувшись в рубку, Питер пристегнул ремни и начал готовиться к старту. Руки почти ощупью поворачивали рычажки и нажимали кнопки, а сам он с беспокойством вглядывался во тьму. Его не особо волновали устанавливаемые вокруг корабля орудия. Теперь, когда их не защищало ни расстояние, ни естественная преграда в виде холма, он мог легко избавиться от непрошеных и назойливых гостей. Способов было несколько, и самый простой — вызвать колебания в молекулярной структуре боеприпасов. Совсем слабые и тем не менее… Питер мог бы это сделать прямо сейчас, но он сомневался в необходимости столь жестокого шага. Незачем воевать с глупцами.
Куда сильнее Питера волновало отсутствие на борту кое-кого из экипажа. Никто из них не обладал механическим послушанием ромбовидного предмета. Питер и не требовал железной дисциплины, однако каждая минута задержки грозила не слишком приятными последствиями.
— Риппи на борту, — мысленно доложил один из самых своевольных.
— Сэмми на борту, — раздалось следом.
— Они расставляют орудия и нацеливают на корабль. Скоро начнут заряжать, — сообщила Нильда, как будто приказ возвращаться ее не касался. — По-моему, нам самое время трогаться.
— Ким! — тревожно позвал Питер.
Склонившись в кресле, он всматривался в темноту. Но что там увидишь, кроме слабого мерцания далеких звезд в просветах между деревьями?
— Возвращаюсь, — буркнул самый своевольный член экипажа.
Прошло ещё полминуты.
— Ким на борту.
— Они зарядили орудия, — проскрипел голос невидимой Нильды. — Немедленно поднимай корабль! Оставь открытым люк, я скоро.
Питер инстинктивно передвинул рукоятку антигравитатора. Корабль резко взмыл на пятьсот футов и повис в воздухе. Спустя мгновение на поверхности вспыхнуло огненное полукружье. Противно заскулили невидимые снаряды. Фейерверк внизу продолжался.
— Нильда!
— Не дергайся. Я на подходе.
Питер поднял корабль ещё на двести футов и стал ждать. Пальцы застыли на кнопках, глаза смотрели сквозь армированное стекло иллюминатора рубки. Он не видел, как она появилась.
— Нильда на борту.
Поверхность озарилась новыми вспышками залпов. По звуку снарядов и их разрывам было понятно, что стволы орудий успели приподнять и нацелить в небо. Питер перевёл антигравитаторы на полную мощность. Ещё через час он выключил их и запустил корабельные двигатели.
Отлетев от негостеприимной планеты на полмиллиона миль, корабль Питера повстречал четыре передовых корабля из флотилии, направлявшейся на подмогу Бвандту. Те сразу же изменили курс и пустились в погоню. Свой курс Питер менять не собирался. Он максимально увеличил скорость и стал ждать. Постепенно четверка преследователей переместилась на боковой экран, затем на хвостовой, где они продолжали уменьшаться в размерах. Когда корабли превратились в едва различимые точки, они оставили бесплодную затею и повернули назад.
Питер откорректировал курс, включил автопилот, проверил его работу, после чего встал с кресла, зевнул и с наслаждением потянулся.
— Десять раз тебе твержу: еда готова, — прозвучал в мозгу недовольный голос Гектора. — Или ты есть не хочешь?
— Слушаюсь, сэр! Сейчас иду.
Прежде чем уйти из рубки, Питер ещё раз проверил автопилот. Из хвостовой части, где находилась столовая, она же — кают-компания, шли импульсы нескончаемого хохота. Скорее всего, опять Клобо. Сидит себе, выпучив глаза, и изображает адмирала Диксона на торжественном обеде. Излюбленный номер. Хороший он малый, этот Клобо. Кто ещё умеет так развлечь, разогнать монотонность и скуку долгих перелётов и поднять настроение?
Закрывая дверь рубки, Питер испытал знакомое чувство удивления. Миллион лет. Каким странным образом безграничность пространства переплетается с бесконечностью времени!
Сколько эонов длится это чудо, называемое жизнью? Одни ее виды ушли далеко вперёд, другие отстали. Но некоторые отстающие, будто не желая смириться со своей участью, вдруг рванулись догонять. Отчасти это можно объяснить действием законов эволюции, а отчасти — результатом давнего соседства с человеком.
Питер знал, что так было далеко не всегда, но плохо представлял себе это. Неужели когда-то человек и впрямь считал себя венцом творения, свысока взирая на своих соседей? Ведь насколько легче и приятнее идти так, как идут они: бок о бок.
По пути в столовую Питер в который уже раз задержался возле скромной доски, приделанной к стене, и перечитал то, что было на ней написано:
ПАТРУЛЬНЫЙ КОРАБЛЬ «ЛЕТИЦИЯ РИД»
СОСТАВ ОБЪЕДИНЕННОГО ЭКИПАЖА
Член экипажа — Кто есть кто
Пилот Питер — Земной человек
Сэмми Сверхзоркий — Белогривый орел
Гектор Гурман — Венерианская обезьяна
Риппи Разведчик — Земная собака
Коварный Ким — Охотничий гепард
Механо Многоумелый — Робот
Клобо Клоун — Спектральный долгопят
Нильда Недремлющая — Большая рогатая сова
Улыбнувшись, Питер мысленно произнёс:
— Ну и диковинная же мы семейка! — Потом, закрыв разум, чтобы не слышали другие, добавил: — Но я скорее согласился бы расстаться со своей ногой, чем с кем-нибудь из них!
— Слушай, пилот, в одиннадцатый раз тебе говорю… — взвыл Гектор.
— Иду!
Питер оторвался от доски и поспешил в столовую.
Корабль летел сквозь сверкающую искрами тьму. Огненные короны, водовороты пламени и дразнящие глаз спиральные туманности, напоминавшие о существовании многих миллиардов солнц и скрытых планет, рвущихся вперёд, в бесконечность — и сквозь все это великолепие мчался корабль, сверхбыстрая пылинка в бескрайней пустоте — живой свидетель происходящего.
На такой скорости шло космическое судно, что ближайшие звёзды в направлении полета расходились по сторонам час за часом, в то время как должны были — год за годом. Это была пылинка с такой мощностью, что и не снилась в дни далекого прошлого, когда даже какой-нибудь простой спутник с управлением с земли, выстреливаемый на орбиту, весь мир приветствовал триумфальными заголовками. Это была пылинка, чьи годы короче дней, а силы не знали границ пространства.
Человека в носовой части чудо-аппарата ничуть не занимал диковинный процесс расхождения звезд. Это было естественной чертой его возраста и времени — наблюдать чудеса с телеэкранов с хладнокровием видавшего виды домоседа.
Олаф Редферн, пилот, сидел за пультом управления и смотрел в сияющие небеса со спокойствием и даже флегматизмом человека, которому поручено отыскивать очень маленькие иголки в очень больших стогах сена. С помощью карт, приборов, компьютеров с коробку сигарет да удачи, заложенной в земном гранате — камне, вмонтированном в перстень на указательном пальце, он проделывал это раз пятьдесят в прошлом и был уверен, что справится и сотню раз в будущем.
Проверив приборы, достаточно сложные, чтобы завершить вектор полета, он скорректировал курс, не сводя уверенного взгляда с экрана наблюдения. Вскоре Симкин, назначенный археологом экспедиции, занял соседнее кресло.
— Кто-то сказал, — заговорил он, — что лучше путешествовать, чем его завершать. Не согласен. Так можно, в конце концов, вымотаться, со свистом рассекая ночь, усеянную мириадами светил.
— Может, это оттого, что у вас мало работы на борту, — предположил Редферн. — Сядьте на место пилота — и я живо поставлю вас на ноги.
— Я слишком стар, чтобы начинать сначала, слишком освоился на избранном поприще. — Симкин проницательно улыбнулся Редферну. — Весь этот священный трепет открытия загадочных миров ничуть не сильнее того, что ощущаешь, выкапывая из земли целым и невредимым какой-нибудь древний артефакт.
— Честно говоря, я не понимаю радостей вашей работы, — признался Редферн. — Она коренится в далёком прошлом, где все уже завершено, сделано раз и навсегда, в то время как моя работа — испытывать будущее, к которому мы каждую минуту движемся. Будущее можно контролировать. С прошлым же такие штуки не проходят.
— Согласен. Однако и мы имеем свои сюрпризы и триумфы. Кроме того, ведь именно шайка гробокопателей доказала факт существования древней высокоразумной цивилизации в области сдвоенных миров Арктура.
— Для меня они и по сей день остаются мертвыми мирами, — признался Редферн.
— Может быть. Все равно, гробокопатели продолжают свою работу. Они роют глубже. Им надо узнать, отчего жизнь исчезла. Неужели арктурцы вымерли, и если да, то по какой причине? Может, случилось нечто похуже, но тогда — как и отчего? Ответы на эти и другие вопросы нам могут очень и очень пригодиться. Знания — материя, которой никогда не бывает слишком много. В нашем мире невозможно стать всезнайками.
— Что ж, посмотрим, — пожал плечами Редферн.
Фальдерсон, масс-социолог, протиснулся в штурманскую рубку и плюхнулся на сиденье. Это был рослый мужчина с солидным брюшком и нервическим тиком левой брови. Его тик часто оказывал гипнотическое влияние на инопланетные жизненные формы во время их исследования.
— Приземление намечено в четырнадцать, — объявил он. — И молю Бога, чтобы аборигены не оказались бандой варваров, которые начнут метать в наш корабль что попало. С глубоким прискорбием признаю, что вынужденное ущемление в жизненном пространстве, эта инкарцерация — бич дальних перелётов! — сделала меня слишком толстым и неповоротливым для примитивных сражений.
— Скоро ты порастрясешь свой жирок, — посулил Редферн. — Все с тебя вытопит, как на сковородке.
— Не могу вообразить, чтобы бессмертные оказались безграмотными дикарями, — высказал мнение Симкин.
— Бессмертные? — недоверчиво посмотрел на него Редферн. — О чем это вы?
Симкин взглянул на него с недоумением.
— Разве вы не знаете, что планета, которую мы ищем, по слухам, населена бессмертными?
— Ну, начнем с того, что я-то слышал. Я получал те же инструкции перед полетом, что и капитан Жильди. Мы развозим экспертов туда-сюда, не спрашивая, что почем. — Нахмурившись, он добавил: — Просто не верится, что кто-то смог открыть секрет вечной жизни. Я тяжким грузом принял на борт эту идею.
— Так же и мы, — откликнулся Симкин. — Однако легенды зачастую оказываются правдой, пусть и сильно искаженной. Наша цель — определить степень достоверности.
— И откуда пришли эти легенды? Расскажите, коллега, ведь это касается ваших подопечных, — кивнул Симкин Фальдерсону.
Масс-социолог начал:
— Доводилось вам слышать об Альпедах, семипланетной группе неподалеку от Ригеля?
— Ещё бы. Я там дважды бывал. Кстати говоря, мы и сейчас неподалеку оттуда.
— Стало быть, вам известно, что все семь планет населены разумными жизненными формами, более-менее цивилизованными, но недостаточно для того, чтобы соорудить даже хотя бы допотопный межпланетный корабль. Поэтому они не смогли установить контакт с соседями по планетам до прибытия землян, лишь те пару столетий назад помогли создать систему межпланетной почты.
— Помню, один из моих друзей как раз этим занимался.
— И вот, — с тяжелым чувством продолжал Фальдерсон, — какое известие, кроме политических и коммерческих расчетов на новые миры, донеслось во времена, когда ещё никому в голову не пришло серьезно изучать таинственный семиугольник. Некий профессор Браун случайно наткнулся на эту проблему и ушёл в нее с головой. Спустя пару лет от его сообщения последние волосы всемирного Совета Академий Наук поднялись дыбом.
— Это ещё слабо сказано, — вставил Симкин.
Не обратив внимания на замечание коллеги, Фальдерсон продолжал:
— Все семь планет имели свои письменные хроники. И как это обычно бывает, массу легендарного до-письменного материала. Естественно, до контакта истории и легенды сходились только в мелочах, вызванных простым совпадением. Однако выяснилось одно чрезвычайно важное исключение: все семь планет сохранили одинаковую сказочную историю о мире бессмертных.
— Но это значит, что какой-то контакт всё-таки был, — уверенно запротестовал Редферн.
— Совершенно верно! Тем не менее история упоминаний о контактах не сохранила. Главное событие осталось незапечатлённым в веках. Вершина достижений оказалась незамеченной и была предана забвению. Но почему? Думаю, нужны веские основания.
— И каковы ваши предположения?
— Мы предполагаем, что если контакт даже и имелся, то через неких посредников, как и сегодня. И состоялся он в далёком-далёком прошлом, до начала письменной истории, в туманные дни рождения легенд. Логично предположить, что эти бессмертные некогда посещали все семь планет. И запомнились космические гости своим самым потрясающим свойством — бессмертием.
— Хм-м, — пробормотал Редферн. — Два раза — это ещё может быть совпадением. И три раза могут оказаться совпадением. Но та же история семь раз — это, по меньшей мере, странность. Она нуждается в объяснении.
— То же подумал и профессор Вейд. Он глубоко копался в семи мифологиях, в результате отыскал ещё пару прелюбопытных вещей. Во-первых, бессмертные никогда не посещали Альпеды самолично. Это сыграло злую шутку с нашей логической предпосылкой, и единственной альтернативой, которая нам осталась, была версия о каких-то иных гостях из космоса, которые, фигурально выражаясь, подхватили и передали миф о бессмертии. Во-вторых же, все семь легенд сходятся, что бессмертные жили в огромном мире на единственной планете голубого солнца.
— Ну и…
— Ну и Вейд без промедления просигналил на Землю по лучевой связи. Космографологи и прочие ученые плеши сразу же страшно заинтересовались, зная, что благодаря таким ключам мы уже несколько раз совершали открытия.
— Ив частности — благодаря археологии, — вновь встрял Симкин, вызывая досаду слушателей.
— Сектор Ригеля составляет лишь четверть района, назначенного к расследованию, — продолжал Фальдерсон. — Мы получили несколько неплохих спектральных карт местности. Анализ выявил солнце голубого типа неподалеку от группы Альпедов. Астрофизики сошлись, что там самая вероятная звезда сектора, и рассчитали, что она должна иметь одну большую планету с умеренной массой.
— Это и есть то место, куда мы сейчас навострились? — спросил Редферн.
— Да, мой мальчик. И если нам посчастливится наложить лапу на секрет бессмертия, ты, парень, сможешь шастать по звездным тропам во веки вечные, аминь. Что же до меня, то надо срочно делать что-то с этим бемолем, — Фальдерсон встал и похлопал своё брюшко, — пока он не стал подставкой для носа.
Он покинул компанию, оставив их наедине с размышлениями, а корабль свободно, точно дикий скакун, мчался посреди ширившегося звездного поля. После секундной паузы Симкин заговорил.
— Понимаете ли вы теперь очарование прошлого?
— Вероятно, прошлое представляет интерес для пытливого типа ума, — согласился Редферн.
— В нем есть над чем поломать голову, — оживился Симкин. — И открытия сулят выгоду для любого из миров, пусть даже невозможно лицезреть эти другие миры. Возьмите хоть Землю, например. О своей планете мы знаем больше всех в мироздании, не так ли? И все же потрясающее количество вещей неведомо нам, и они, возможно, так и останутся тайной за семью печатями.
— Это, например, что?
— Самая широко распространенная и научно обоснованная легенда — о Великом Потопе. Почти не осталось сомнений, что она имеет реальную базу. Некогда в далёком прошлом нечто глобально-катастрофическое произошло с нашей планетой. Это бедствие отбросило человеческую расу на неизвестную дистанцию вниз по лестнице развития цивилизации. И самый центральный, я бы даже сказал, пуповой вопрос тут: с какой высоты пришлось падать?..
— Наверное, далеко падать не пришлось, — предположил Редферн. — Ведь до Великого Потопа мы ещё ползали по деревьям.
— Если даже и ползали, что само по себе весьма спорно, то до Потопа у них в запасе ещё оставались бесчисленные тысячелетия. Времени хватало с избытком, чтобы раса хомо сапиенс вскарабкалась на самую верхушку и была сбита оттуда десяток раз. Посмотрите, как далеко мы зашли в нынешней, письменной истории, покрывающей менее десятка тысяч лет. Так куда же мы забирались, что делали и где были, когда океаны выходили из берегов и с грохотом устилали землю, обрекая нас на вымирание?
— И не спрашивайте, — ответил Редферн. — Меня там не было.
— Олаф, мы могли там изрядно покуролесить, но даже и не догадываемся о собственных подвигах, — совершенно серьезным тоном произнёс Симкин. — И по этой самой причине я бы дал руку на отсечение, дабы достичь невозможного.
— В смысле?
— Я отдал бы вот эту руку за то, чтоб хоть одним глазом взглянуть, что может скрываться под сотнями кубокилометров соленых вод и многотонными слоями ила. Я многое отдал бы, чтобы посмотреть, что проживало на планете до того, как сравнялись долины и холмы и как смятенные группы уцелевших одичало странствовали по земле в убранстве вод.
— Что ж, — ответствовал Редферн, усмехаясь, — интересно было бы посмотреть на вас в тот момент, когда вы выудите из грязи космолет, дающий сто очков нашему чуду техники.
— А ещё интересней было бы увидеть ваше лицо, — парировал Симкин, — когда вы узнаете, что мы в новом развитии пока не достигли той ветки, с которой когда-то свалились.
Редферн пропустил последнюю реплику мимо ушей. Ведь он был пилотом, человеком в высшей степени практичным, привыкшим иметь дело с насущными проблемами, не уделяя времени заумным рассуждениям.
Прогнозы астрофизиков оказались верными. У голубого солнца и в самом деле была одна большая планета с относительно низкой массой. Она не была газообразной или жидкой. Скудная растительность покрывала поверхность, в грунте поблескивали редкие отложения легких металлов, среди которых, к сожалению, не попадалось тяжелых.
Ничто не препятствовало посадке. Тесты показали, что радиационный фон безвреден — по представлениям человека. Атмосфера планеты не была избыточной, однако кислорода имела достаточно.
Во время кругосветного плавания, совершенного на низкой орбите, прежде чем был встречен первый экземпляр, обнаружилось много свидетельств деятельности доминирующей жизнеформы. Самыми заметными чертами здешней жизни были разум и поголовное вегетарианство. Внизу раскинулись поселения и гигантские обработанные участки земли, но не паслись стада животных.
Трусливо отлеживаясь на носу и пялясь сквозь передний иллюминатор, Фальдерсон подал голос:
— Настоящее село. Обратите внимание — острая нехватка тяжелой индустрии. И города небольшие. Крупными они кажутся только из-за разбросанности жилья. При каждом доме сад акра на два, а то и побольше.
— Да и с транспортом никаких проблем, — заметил Жильди. — Ни тебе железных дорог, ни аэропланов, ни давки на проспектах.
— Даже если бы у местных обитателей хватило ума изобрести локомотивы, планеры и автомобили, их не создать без естественных ресурсов, — сказал Редферн. — Можно биться о заклад, что этот народец никогда не поднимался в космос, да и не мечтал о нем. Они привязаны к земле. Хм-м! Зверски интересно будет посмотреть, какие социальные проблемы вызвал недостаток того, что с лихвой отпущено большинству населенных планет.
— Жми вниз, Олаф, — распорядился Жильди, указывая, куда именно. — Посади вон у того города на берегу реки. С виду место вполне обитаемое, ничем не лучше и не хуже других.
— Пошёл будить Тэйлора, — озабоченно пробормотал Симкин, торопясь к выходу из рубки.
В одной из кают он отыскал лингвиста и оторвал от продолжительного сна, навеянного наркотическими препаратами. Тэйлор, хронически страдающий от космической мигрени, проснулся, приподнялся на кровати и захлопал глазами.
— Ты хочешь сказать, мы приехали?
— Уже. Тебя сбил с толку сон. Поторопись привести ум и память в порядок — для сбора новых слов, жестов и дымовых сигналов, которые, вероятно, последуют после нашего приземления.
— Я готов. Это же моя работа, разве не так? — Тэйлор зевнул, потянулся, разминая суставы, и глубоко вздохнул. — Будем надеяться, что этот мир не похож на Добропожуй. Там у меня ушло восемь недель на сбор языкового материала, от которого челюсти вывихнуть можно, да и после я ещё сильно хромал в местном жаргоне. Человеческий язык слишком неповоротлив, чтобы воспроизвести все эти ритмические пощелкивания щупалец с усиками.
Его бросило на койке вбок, когда каюта качнулась. Симкин шатнулся, хватаясь за стену. В таком положении они оставались, пока корабль выравнивался и со скрежетом тормозил на приделанных к брюху полозьях.
— Благодарение небесам, — искренне произнёс Тэйлор после остановки.
— Зачем же ты выбрал космос, раз тебе так нравится твердая почва под ногами?
— Кто выбрал? Не смеши! Сказали, что нужен доброволец и ткнули пальцем прямо в меня.
Оставив его каюту, Симкин заторопился в носовую часть. Фальдерсон, Жильди и Редферн уже безмолвно глазели сквозь экран переднего обзора на окружающую местность — объект их трехстороннего интереса.
Инопланетянин вышел из ближайшего дома: длинного приземистого строения, выложенного из резного орнаментального кирпича. Он спешил им навстречу по дорожке своего сада. Его совершенно инопланетная наружность не имела ничего из ряда вон выдающегося для космонавтов, чей изощренный взор давно привык к формам куда более поразительным. Удивляла лишь манера передвижения.
Инопланетянин устремился к кораблю без какой-либо угрозы, тревоги, воодушевления, любопытства и прочих симптомов первой встречи разумов в новооткрытых мирах. Напротив, он проявлял живости не больше, чем какой-нибудь флегматичный фермер при виде завязнувшего в грязи автомобилиста, которому требуется хороший толчок надежного рабочего плеча.
Но если он и собирался оказать помощь, то до нее оставалась ещё масса времени, поскольку самый широкий из шагов не превышал того, на который способна улитка. Обитатель планеты голубого солнца — экземпляр двуногого чуть меньше средней человеческой особи, но коренастого и широкого в кости. Два сверкающих желтых глаза светились среди морщин, покрывавших его серокожее лицо. На нем был ладно скроенный и пригнанный костюмчик, из которого торчала пара ног, страдавших изначальной слоновостью, и таких же морщинисто-серых, как и лицо. Заканчивались ноги ступнями-подушечками, тоже несколько слоновьими.
— Внешневыраженный гуманоид, — определил Фальдерсон. — Обратите внимание на эти руки — совсем как мои, только длиннее и тоньше. Держу пари, что предки его были рептилиями; налицо морфология ящерицы, научившейся в древние времена ходить на задних лапах и бороться с окружающей средой с помощью мозга и передних конечностей.
— Но у него нет хвоста, — заметил Редферн.
— Так же как и у вас — на сегодняшний день.
— Что-то я такое уже читал, — задумался Симкин. — Древний тип по имени вождь Таумото или что-то вроде. Он был почитаем на островах Тонга на протяжении более двух столетий. Наука проявила к этой фигуре самый пристальный интерес, поскольку он был старейшим из живущих на земле существ.
— И сколько ж ему было? — поинтересовался Редферн.
— Точно неизвестно-нет свидетелей. Все, что можно сказать наверняка, он прожил ещё лет двести на памяти ныне живущих и был гигантской черепахой, занимавшей в племени место вождя.
— У этого парня, похоже, тоже черепашья шея, — заметил Редферн, продолжая наблюдать усердное продвижение хозяина. — И скорость у него, доложу я вам, просто бешеная.
— Где же наш Тэйлор? — поинтересовался Фальдерсон. — Олаф, немедленно открывай люк и выбрасывай трап. Если мы не двинемся навстречу этому типу, то придётся ещё с месяц дожидаться его прибытия.
Они спустились по металлическим ступенькам и пошагали к аборигену. Едва завидев гостей, местный житель остановился, видимо, решил приберечь силы. Вблизи он смотрелся не так человекообразно.
Итак, два разума стояли лицом к лицу, изучая друг друга: и если земляне проявляли дружественно-прямодушное любопытство, то серолицый выражал лишь покорность неизбежной процедуре.
Указывая на свой рот, Тэйлор старательно произнёс несколько слов, стараясь придать им вопросительную интонацию. Другой разум ответил парой-тройкой жидких слогов, прозвучавших чуть громче шепота.
— Коммуникативный вокализм, — заявил Тэйлор с нескрываемым облегчением. — Уверен, что смогу разобраться с их речью, не срывая горла. Дайте мне несколько дней — и местный треп, считайте, у нас в кармане.
Прислушиваясь без всякого выражения на лице, местный подождал завершения тирады, ленивым жестом показал в сторону здания и гостеприимно произнёс:
— Варм!
— Слово номер один, — оживился Тэйлор. — Варм — значит, «пошли!»
И они пошли. Хождение, однако, оказалось самой трудной задачей, с которой им пришлось столкнуться в последние годы. Колоссальная проблема преодоления расстояний сверхсветовыми спецсредствами оказалась сущим пустяком по сравнению с задачей идти спокойным шагом по полмиле в час.
С чужаком во главе они обползли дом, остановились перед парой деревянных дверей, покрытых сверху донизу ручной резьбой. Открыв их, серолицый выкатил из темноты машину.
Тэйлор не удержался от возгласа:
— Глазам своим не верю!
Хитрое приспособление — рама из алюминиевых трубок на четырех колесах, а вместо двигателя шесть рычагов с педалями. Агрегат венчали три парных ряда сидений для удобства источников энергии.
Выдвинув этот мультицикл из гаража, они водрузили его на узкую дорожку, словно бы выложенную из матового стекла. Серолицый взобрался на правое переднее сиденье, возложив опытную руку на штурвал. Другой рукой он пригласил землян последовать примеру.
— Вы у нас пилот опытный, вам и переднее место, рядом с хозяином, — намекнул Жильди Редферну.
Рассевшись по местам, они установили ноги на педали, похожие на небольшие тарелочки, расположенные на несколько дюймов выше, чем хотелось бы.
Мультицикл тронулся с места, постепенно наращивая скорость и, наконец, помчался по дороге с восхитительной скоростью двадцать миль в час, а дюжина ног ритмично выдавала ее на-гора. Докатившись до небольшой развилки, гуманоид дернул шнурок, связанный со штурвалом, и из коробки, расположенной позади, вырвалось душераздирающее: — И-и-и!
Ответное «И-и-и!» раздалось со встречной дороги, где в точности такая же машина с двумя членами экипажа притормозила, пропуская их вперёд. Эта пара ничуть не удивилась при виде жмущих на педали землян.
Фальдерсон, работая на заднем сиденье рядом с Симкиным, пропыхтел: — Неплохой тренажер…
— Ничего не понимаю, — сказал Симкин, оглядываясь по сторонам. — Посмотрите только на эти богато декорированные дома, на эти ухоженные садики. Каждый дом — картинка. Коллеги, вам не кажется, что народ с такими высокими строительными стандартами мог бы создать более совершенный транспорт?
— А зачем? — спросил Фальдерсон. — Они не могут печь пироги без теста. Они не могут делать машины без стали и ездить на них без бензина. Судя по всему, у них и электричества-то нет. — Он покачал головой, толкая педали. — Должно быть, они безнадежно потерянные существа.
— Почему?
— Уверен, они не более живучи, чем собака мисс Мерфи, а миф о бессмертии порожден кем-то другим. Возможно, они из ряда вон выходящие долгожители. Если так, у них в запасе куча времени, о чем, кстати, говорит и все это выкрашенное и вылизанное окружение. С другой стороны, кто знает, что они успели напридумывать за такие сроки? Может, они изобрели половину того, до чего додумались мы, включая средства покорения космоса, но только теоретически. Создатели грез, которым никогда не суждено воплотиться.
— Я бы не прочь остаться здесь на год-другой и как следует порыться в их прошлом, — заявил Симкин.
— Если у нас впереди ещё десяток миль, — раздался хрип Фальдерсона, то я здесь точно останусь — по причине фатальной грыжи.
В этот момент машина свернула направо и завихляла по широкой площади, на которой полдюжины фонтанов посылали в небеса перистые струи. Затормозив у орнаментальных дверей величественного особняка, Серолицый спешился. Он вступил в зал, оставив космонавтов осматривать настенные росписи коридора.
Старейшина города Карфин приник к бумагам на столе с медлительностью и тщанием, которые свойственны почтенному возрасту. Он ощущал колоссальный вес своих годов, которые приближались к восемнадцати тысячам земных лет. Он пережил поколения многих и многих землян, он пережил подъем и падение земных цивилизаций, он пережил всю письменную историю Земли. Ничто не могло удивить здешний мир и населяющий его разум. Все для него было в порядке вещей.
Но теперь он сознавал, что становится слабее, протянет ещё столетия три-четыре, а на большее его не хватит. Он поднял взгляд на распахнувшуюся дверь и вошедшего. Его старческие, помутневшие глаза остановились на посетителе — твёрдо и не мигая, точно у греющейся на солнце ящерицы.
Совладав с волнением, посетитель произнёс почтительным полушепотом:
— Высокочтимый Старейшина, мое имя Балейн.
— Да, Балейн, слушаю тебя.
— Высокочтимый старейшина, часов девять назад небесный корабль розоволицых двуногих приземлился в моем саду. Я привел их сюда, зная, что вы пожелаете встретиться с ними.
Карфин вздохнул и произнёс:
— Они являлись ещё в ранние годы моей юности. Помнится — если меня не подводит память, — они останавливались на разных орбитах и рассказывали о многих чудесах неба. А когда они перестали навещать нас, я решил было, что мы недостойны их внимания. — Он снова вздохнул. — Ну что ж, нельзя сказать, что они докучают частыми посещениями. Пожалуйста, проведи их сюда.
— С радостью, Высокочтимый Старейшина, — с этими словами назвавшийся Балейном торопливо пополз к выходу и вскоре возвратился с космонавтами.
Все пятеро землян выстроились перед ним и смотрели на Старейшину дерзкими, устремленными куда-то вдаль глазами, в которых светилась страсть к опасностям и приключениям, столь свойственная их расе.
И никто из них не ведал, что все это происходит не в первый раз.
Стрелка измерителя выхода прыгнула, замерла на миг, дрожа, и упала. Через тридцать секунд снова скачок, снова остановка в середине шкалы, падение… Ещё тридцать секунд — и опять все сначала… И так недели, месяцы, годы.
Вершина легкой металлической мачты возле здания, сложенного из каменных глыб, уходила высоко в небо, подымая к звездам плоскую металлическую чашу. Из этой чаши два раза в минуту выплескивался беззвучный, пронизывающий пространство крик:
— Бунда-1! Бип-бип-боп!.. Бунда-1! Бип-бип-боп!..
Его повторяли восемь синхронизированных репитеров на пустынных островках залитой водой планеты — восемь спиц гигантского колеса — мира, медленно поворачивающегося вокруг своей оси.
В черной пустоте бессолнечных миров, среди мертвых, погасших звезд одинокий корабль ловил голос Бунды, корректировал свой вертикальный и горизонтальный курс и уверенно летел дальше. Сколько этих кораблей прошло мимо! А он по-прежнему один, по-прежнему указывает путь людям, от которых никогда не слышит в ответ: «Спасибо, друг!» Далекие, неразличимые глазом ракеты прочерчивали темноту провалов между завитками Галактик мгновенными вспышками выброшенного пламени и исчезали. «Корабли, проходящие ночью…»[39]
Бунда-1… Маяк в глубине Вселенной, мирок с почти земной атмосферой и почти лишенный почвы, планета бесконечных океанов, с крошечными скалистыми островками, на которых нет ни одного живого существа, с кем мог бы подружиться человек, но сущий рай для рыб и прочих водных тварей.
Этот островок был самым большим клочком суши среди бесконечной водной пустыни: двадцать две мили в длину, семь миль в ширину для планеты Бунда-1 — настоящий континент. Континент, на котором нет ни животных, ни птиц, ни деревьев, ни цветов, только низкие, карабкающиеся по камням кустики с узловатыми скрюченными ветками, лишайники и грибы да с полсотни видов насекомых, которые пожирают друг друга и потому не могут расплодиться в слишком большом количестве. И все — больше ничего здесь нет.
Над планетой застыла тишина, и это было самое страшное — тишина, в которой нет никаких звуков. Лёгкий ветерок никогда не вздыхал, затихая, никогда не ревела, негодуя, буря. Море во время прилива нехотя наползало на скалы и потом бессильно опадало — десять дюймов вверх, десять дюймов вниз, точное, как часы, без единого всплеска, без шума, без шипения лопающейся пены. Насекомые были немы; из пятидесяти видов ни одно не умело ни жужжать, ни стрекотать, ни щелкать. Бледные тела лишайников и корявые руки кустов никогда не шевелились. Казалось, это не растения, а причудливые живые существа, коченеющие в вечном безмолвии.
За домом был огород. Строители маяка превратили в подобие почвы пол-акра скалистой поверхности острова на три фута в глубину и посадили земные растения. Из цветочных семян не взошло ни одно, а вот некоторые сорта овощей оказались более неприхотливыми. У него было пятьдесят грядок свеклы, шпината, капусты и лука. Луковицы вырастали с футбольный мяч. Он не ел лука, потому что терпеть не мог эту вонючую гадость, но все равно постоянно сажал его и ухаживал за ним так же заботливо, как за другими овощами, — всё-таки занятие, и потом ведь приятно же слышать знакомый звук лопаты, входящей в грунт…
Стрелка дернулась, замерла и упала. Если смотреть на нее часто и подолгу, то словно попадаешь под гипноз. Иногда у него появлялось сумасшедшее желание изменить привычный ход стрелки, нарушить код передачи и услыхать что-то новое, отрадно-бессмысленное — пусть чаша выплеснет в изумленные звёзды тарабарщину: «Дандас троп шентермпф. Бим-бам-бом! Дандас троп шентермпф. Бим-бам-бом!»
Так бывало уже не раз. Возможно, это повторится снова. Совсем недавно лёгкий крейсер чуть не врезался в одну из планет системы Волка, потому что тамошний маяк стал передавать что-то невразумительное. Безумие одного человека едва не стоило жизни двум тысячам пассажиров межпланетного лайнера. Если задуешь свечу, трудно не сбиться с пути во мраке.
Работа на маяке означала десять лет полного одиночества, очень высокое жалованье и гордое сознание, что делаешь важное для общества дело. Все это очень заманчиво, когда ты молод, легок на подъем и под ногами у тебя надежная твердь планеты Земля. Действительность оказывается жестокой, беспощадной и для многих невыносимой. Человек не может быть один.
— Вы с Гебридских островов? Превосходно! Нам требуется смотритель маяка на станцию Бунда-1, и вы — как раз тот человек, который нам нужен. Вам будет там гораздо легче, чем другим. Представьте, что вы очутились в полном одиночестве на острове Бенбекула: примерно то же самое ждёт вас на Бунде. А городских жителей посылать туда бессмысленно: со всей своей технической подготовкой они там рано или поздно сходят с ума из-за одного только отсутствия фонарей. Уроженец Гебридских островов просто создан для Бунды. Человек ведь не тоскует о том, чего у него никогда не было, а на Бунде-1 вы увидите то, что вас всю жизнь окружало, — скалистые острова, морские просторы. Совсем как у вас на родине!
Совсем как на родине!
На родине…
Здесь — берег, который никогда не лижут волны, галька, пестрые ракушки, крошечные существа, похожие на крабов. Под водой сонно колышутся поля водорослей, стайками проплывают рыбы, совсем такие, как на Земле. Он не раз закидывал с берега удочку и ловил их, а потом снимал с крючка и кидал в море, на свободу, которой у него самого нет.
Здесь не встают из зеленой воды старые плиты каменного мола, не снуют по заливу озабоченно пыхтящие буксиры, никто не смолит баркасы на берегу, не чинит сети. Не катятся с грохотом бочки по булыжникам мостовой, краны не поднимают в воздух сверкающие глыбы льда, не выскакивает из полного трюма на палубу серебряная бьющаяся рыбина. И в воскресный вечер никто не думает о тех, кто в море.
Ученые Земли творят чудеса, когда перед ними ставят какую-нибудь техническую задачу. Например, главная станция Бунды-1 полуавтоматическая, ее восемь репитеров полностью автоматизированы, их питают атомные генераторы, рассчитанные на сто лет работы без подзарядки. Могучий голос станции летит в астральную бездну, к звездной пыли бесчисленных миров. Единственное, чего не хватало Бунде-1 для обеспечения стопроцентной надежности, было контрольное устройство, умное, энергичное и решительное, аварийный механизм, который превратил бы станцию в абсолютно самоуправляемую систему. Иными словами, нужен был человек.
Вот здесь-то ученые мужи и дали осечку. Нужен человек. Но ведь человек — не деталь, его нельзя рассчитать, обработать и соединить с другими деталями — пусть функционирует! Они поняли это с некоторым опозданием, после того как сошел с ума третий смотритель маяка и его пришлось увезти на Землю. Три случая психического расстройства на организацию, ведающую четырьмястами станциями на необитаемых планетах, — сравнительно немного, меньше одного процента. Но три — на три единицы больше нуля, и никто не может дать гарантии, что число это не увеличится: кого-то безумие настигает скорее, кто-то противится ему дольше. И тогда ученые переменили тактику. Кандидатов стали подвергать беспощадным экспериментам, пропуская через жесточайшие испытания, в которых должны были сломиться слабые и закалиться сильные — те, кто годен для работы на маяках. Но скоро от проверки пришлось отказаться. Стишком нужны были люди, слишком немногих соблазняла должность смотрителя маяка, слишком многие выходили из игры во время проверки.
Ученые предлагали то один выход, то другой, но все их теории терпели крах.
Последним их изобретением была так называемая «ниточка к сердцу».
Человек, рассуждали они, дитя Земли, от его сердца к сердцу Земли должна тянуться ниточка. Пока эта ниточка существует, его разум ясен. Он проживет десять лет в одиночестве и ни разу не ощутит приступа тоски.
Но как найти эту ниточку к сердцу?
—
Стали обсуждать этот вариант и отклонили: воображению ученых представились самые ужасные последствия такого шага — от убийства до рождения младенцев. Кроме того, ради неслужебной единицы потребовалось бы удвоить запас продуктов, которые приходится доставлять на такое огромное расстояние.
Исключено!
Может быть, собака? Для многих планет, где собака сама сумеет найти себе пищу, это, пожалуй, хорошо. Но как быть с Бундой и другими планетами, подобными Бунде? Груз космических кораблей рассчитывается до грамма, и не пришло ещё время развозить по просторам Вселенной корм для псов.
Первая «ниточка к сердцу» оказалась жалким механическим эрзацем, хотя и обладала одним бесспорным достоинством: она нарушила безмолвие, проклятием тяготеющее над Бундой. Корабль, привозящий раз в год запас продуктов, сбросил ему магнитофон и пятьдесят катушек с пленками. Два месяца он слушал звуки — не только музыку и человеческую речь, но и родные голоса Земли: рев пригородного шоссе у заставы в субботний вечер, грохот поездов, колокольный перезвон церквей, веселый шум школьного двора в перемену — слабое эхо жизни, которая идет где-то недостижимо далеко. Когда он в первый раз включил магнитофон, он был счастлив. Десятый раз навел на него скуку, двадцатый привел в отчаяние. Тридцатого раза не было.
Стрелка прибора прыгнула, задрожала и успокоилась.
— Бунда-1. Бип-бип-боп!..
Магнитофон пылится в углу. Где-то там, за звездными туманностями, живут его братья, такие же одинокие, как и он. Они не слышат его, и он не слышит их. Они недосягаемы, их миры движутся, вращаясь по своим орбитам, проходя назначенный им путь. А он сидит, глядя на стрелку, оглушенный противоестественной тишиной.
Восемь месяцев назад, если мерить мерой земного времени, ракета принесла ему доказательство того, что ученые мужи на Земле все ещё порываются протянуть к его сердцу ниточку. В грузе, который сбросил на поверхность Бунды корабль, прежде чем кануть в пустоту, оказался небольшой ящичек и книжка. Освободив ящичек от маленького парашюта, он открыл крышку и увидел чудовище с выпученными глазами. Оно повернуло треугольную головку и впилось в него холодным неподвижным взглядом. Потом зашевелило длинными, нелепыми конечностями — хотело вылезти. Он поспешно захлопнул крышку и взял руководство.
Там говорилось, что его нового друга зовут Джейсон, это прирученный богомол, на редкость смирное существо, которое само будет находить себе пищу: когда ему на Земле в виде проверки предложили нескольких насекомых из фауны Бунды, он их с удовольствием съел. В заключение авторы руководства радостно сообщали, что во многих странах на Земле дети очень любят богомолов и играют с ними.
Значит, вот куда завели ученых упорные поиски: они решили, что ниточкой к сердцу должно быть живое существо, рожденное на Земле и способное жить в чужом мире. Но при этом они не учли одного: на чужбине человек тоскует о том, к чему он привык. Уж лучше бы они прислали ему кота! Правда, на Бунде нет молока, зато моря полны рыбой. Не то чтобы он любил кошек, но ведь коты умеют мяукать. Они мурлыкают и воют. А это ужасное существо в коробке не издает ни звука. Господи, ну кто из жителей Гебридских островов хоть раз в жизни видел богомола, это похожее на крошечного марсианина чудовище, какие преследуют тебя в кошмарном сне! Ему, во всяком случае, не приходилось, и он об этом ничуть не жалеет.
Он ни разу не взял Джейсона в руки, ни разу не выпустил его из ящика. Богомол стоял на своих длинных тонких ножках, следил за ним ледяным взглядом, зловеще поворачивал голову и молчал. В первый день он дал богомолу кузнечика, которого поймал среди лишайников. Когда Джейсон оторвал своей жертве голову и стал ее пожирать, к его горлу подкатила тошнота. По ночам ему стал сниться гигантских размеров богомол, раскрывающий над ним хищную голодную пасть.
Через две недели он почувствовал, что больше не выдержит. Он отнес коробку за несколько миль от дома, открыл ее и выбросил богомола. Джейсон поглядел на него взглядом василиска и исчез в кустах. Теперь на Бунде было двое землян, но помочь друг другу они не могли.
— Бунда-1! Бип-бип-боп!..
Скачок, остановка в середине шкалы, падение… И ни слова привета от летящего в темноте корабля, ни звука вокруг, только пятьдесят молчащих механических записей в углу. Чуждая, призрачная жизнь в чуждом, призрачном мире, который с каждым днем становится все более неправдоподобным.
Может, привести станцию в негодность и заняться починкой, чтобы создать хоть видимость работы, оправдывающей человеческое существование? Нет, за это заплатят жизнью тысячи людей там, среди звезд, — слишком дорогая цена за лекарство от скуки.
А можно, когда он отсидит возле приборов положенное время, пойти на север искать крошечного уродца и звать, звать его, надеясь, что он никогда не прибежит на крик:
— Джейсон! Джейсо-о-он!..
Где-нибудь в расщелине, среди камней, повернется острая треугольная головка, с огромными завораживающими глазами. Если бы Джейсон хоть умел трещать, как цикада, он, может быть, смирился бы с ним, даже привязался к нему, зная, что это смешное стрекотание — богомолий язык. Но Джейсон молчал так же враждебно и непроницаемо, как замкнутый, настороженный мир Бунды.
Он проверил передатчик и автоматы восьми рявкающих в пустоту репитеров, лег в постель и в тысячный раз стал думать, выдержит он эти десять лет или сойдет с ума.
Если он сойдет с ума, врачи вцепятся в него и станут мудрить, пытаясь найти причину болезни и лекарство от нее. Они хитрые, ох какие хитрые! Но где-то их хваленая хитрость оказывается бессильной…
Он заснул тяжелым, мучительным сном.
То, что сначала принимаешь за глупость, иной раз оборачивается неторопливой мудростью. Самую сложную проблему можно решить, если раздумывать над ней неделю, месяц, год, десять лет, хотя ответ нам, может быть, нужен сегодня, сейчас, немедленно. Настал черед и того, что называли «ниточкой к сердцу».
Грузовой корабль «Хендерсон» вынырнул из звездных россыпей, стал расти, увеличиваться, загудели включившиеся антигравитаторы, и он повис над главным передатчиком на высоте двух тысяч футов. На посадку и взлет ему не хватило бы горючего, поэтому он просто остановился на минуту, сбросил то, что было результатом последнего достижения ученых, протягивающих ниточку к сердцу, и снова взмыл в черный провал. Груз полетел в окутывающую Бунду темноту вихрем больших серых снежинок…
Он проснулся на рассвете, не зная о ночном госте. Ракету, завозящую ему раз в год продукты, он ждал только через четыре месяца. Он взглянул ослепшими со сна глазами на часы у кровати, наморщил лоб, пытаясь понять, что разбудило его так рано. Какая-то смутная тень вползла в его сон.
Что это было?
Звук… Звук!
Он сел, прислушался. Снова звук, приглушенный расстоянием и толщей стен, похожий на крик бездомного котенка… на горький детский плач…
Нет, послышалось. Видно, он уже начал сходить с ума. Четыре года он продержался, остальные шесть придётся коротать здесь тому добровольному узнику, который займет его место. Он слышит звуки, которых нет, — это верный признак душевного расстройства.
Но звук прилетел снова.
Он встал, оделся, подошел к зеркалу. Нет, лицо, которое глянуло на него оттуда, нельзя назвать лицом маньяка: оно взволнованное, осунувшееся, но не тупое, не искажено безумием.
Опять заплакал ребёнок.
Он пошёл в аппаратную, поглядел на пульт. Стрелка все так же методично дергалась, застывала на секунду и падала.
— Бунда-1! Бип-бип-боп!..
Здесь все в порядке. Он вернулся в спальню и стал напряженно слушать. Что-то… кто-то рыдал в рассветных сумерках над беззвучно подымающейся водой. Что это, что?
Отомкнув запор непослушными пальцами, он толкнул дверь и встал на пороге, дрожа. Звук кинулся к нему, налетел, прильнул, хлынул в сердце. Он задохнулся. С трудом оторвавшись наконец от косяка, он бросился в кладовую и принялся совать в карманы печенье.
В дверях он упал, но не почувствовал боли, вскочил и побежал не разбирая дороги, не замечая, что всхлипывает от счастья, туда, где белела галька прибрежной полосы. У самой кромки воды, лениво наползающей на камни, он остановился, широко раскинув руки, с сияющими глазами, и чайки, сотни чаек закружились, заметались над ним. Они выхватывали протянутое им печенье, суетились у его ног на песке, шумели крыльями, пронзительно кричали…
В их крике он слышал песню пустынных островов, гимн вечного моря, дикую ликующую мелодию — голос родной Земли.
Он широко распахнул литые чугунные дверцы, всмотрелся в открывшееся огнеупорное чрево печи и вздохнул полной грудью. Словно глядишь в машинный отсек космического корабля. Тут, за дверцами, должны быть пламя и грохот, а по другую сторону огня — звёзды. Пол под ногами сотрясается. На куртке у него — серебряные пуговицы, на воротнике и погонах-маленькие серебряные кометы.
— Ну вот, — рявкнуло над ухом. — Опять ты как открыл дверцы, так сразу и остолбенел. Что же такого необыкновенного в этой печи?
Куртка с серебряными пуговицами и кометами исчезла, остался лишь замасленный белый халат. Пол под ногами больше не сотрясался, только скрипели половицы. Звёзды погасли, точно их никогда и не было.
— Ничего, мосье Трабо.
— Тогда внимание! Разведи огонь, как тебя учили.
— Сейчас, мосье Трабо.
Он взял охапку душистых сосновых веток, сунул их в печь и длинной железной кочергой затолкал поглубже. Потом подобрал с пола десяток маленьких, клейких от смолы сосновых шишек и по одной закинул туда же, в самую середину. И задумчиво оглядел дело рук своих. Ракета, заряженная сосновыми иголками и шишками. Вот глупость-то!
— Жюль!
— Сейчас, мосье Трабо.
Он стал поспешно хватать сосновые ветки, сучки и крохотные поленца и засовывать их в печь, пока она не наполнилась до отказа. Ну вот, все готово.
Теперь, чтобы взлететь, кораблю нужна одна только искра. Кто-то на самом верху должен зорко следить, разбежалась ли вся наземная команда, не попадет ли кто под пламя которое сейчас вырвется из дюз. Вот искусная многоопытная рука чуть тронула пурпурную кнопку. И сразу где-то под ногами рев, яростное содрогание и подъем, сначала медленный, потом быстрее, быстрее, быстрее…
— Вот горе-то! Опять он словно окаменел! И за что только судьба послала мне такого разиню!
Трабо рванулся мимо него к печи, сунул в нее пылающий бумажный жгут и захлопнул дверцы. Потом обернулся к своему помощнику, грозно сдвинул косматые черные брови.
— Жюль Риу, тебе уже шестнадцать. Так?
— Да, мосье Трабо.
— Значит, ты уже достаточно взрослый и должен понимать: для того чтобы хлеб испекся, в этом пекле должно быть по-настоящему жарко. А для этого нужен огонь. А для того, чтобы был огонь, его нужно зажечь. Верно я говорю?
— Да, мосье Трабо, — пристыженно согласился он.
— Так почему же ты заставляешь меня повторять тебе все это тысячу раз подряд?
— Я болван, мосье Трабо.
— Если бы ты был просто болван, все было бы понятно и я бы тебя простил. Господь бог для того и создает дураков, чтобы людям было кого жалеть.
Трабо уселся на доверху набитый, припорошенный мукой мешок, волосатой рукой притянул к себе мальчика и доверительно продолжал:
— Твои мысли блуждают, как отвергнутый влюбленный где-то в чужой стороне. Скажи мне, дружок, кто она?
— Она?
— Ну да, эта девушка, это божественное создание, которое тебе заморочило голову.
— Никакой девушки нет.
— Нет? — Трабо искренне изумился. — Ты томишься, страдаешь, и здесь не замешана девушка?
— Нет, мосье.
— Так о чем же ты мечтаешь?
— О звездах, мосье.
— Сто тысяч чертей! — Трабо беспомощно развел руками и с немой мольбой уставился в потолок. — Подмастерье пекаря. И о чем же он мечтает? О звездах!
— Я ничего не могу с собой поделать, мосье.
— Ясно, не можешь. Тебе всего шестнадцать. — Трабо выразительно пожал плечами. — Я задам тебе два вопроса: как жить людям, если никто не станет печь хлеб, и как лететь к звездам, если на свете не станет людей?
— Не знаю, мосье.
— Среди звезд летают космические корабли, — продолжал Трабо. — А почему? Да только потому, что на Земле есть жизнь. — Он наклонился и поднял длинный-предлинный отлично выпеченный хлеб с золотистой корочкой. — А жизнь поддерживает вот это!
— Да, мосье.
— Думаешь, мне бы не хотелось постранствовать среди звезд? — спросил Трабо.
— Вам, мосье? — Жюль вытаращил на него глаза.
— Разумеется. Но я уже старый и седой и по своей части тоже прославился. Много есть такого, чего я делать не умею и никогда уже не научусь. Но я стал мастером: я пеку прекрасный хлеб.
— Да, мосье.
— И не забудь, — Трабо выразительно погрозил пальцем, — это не какая-нибудь размазня машинного замеса в безансонской электрической пекарне. Нет, это самый настоящий хлеб, на совесть приготовленный живыми человеческими руками. И я пеку его старательно, пеку с любовью — вот в чем секрет. В каждую выпечку я вкладываю частицу своей души. Вот потому-то я и мастер. Тебе понятно?
— Понятно, мосье.
— Так вот, Жюль: люди приходят сюда не просто купить хлеба. Конечно, на вывеске над моим окном сказано: «Пьер Трабо, булочник». Но это всего лишь подобающая скромность. Ведь что отличает мастера? Скромность!
— Да, мосье Трабо.
— Только я открою печь, по всей улице пойдет дух горячего хлеба — и уже со всех сторон ко мне спешат люди со своими корзинками. А знаешь почему, Жюль? Потому, что у них отличный вкус и их просто тошнит от этих сырых кирпичей, которые выдает электрическая пекарня. И они приходят сюда покупать плоды моего искусства. Верно я говорю?
— Да, мосье.
— Тогда будь доволен: в свой срок и ты станешь мастером. А пока забудем о звездах: они не про нас с тобой.
Тут Трабо поднялся с мешка и стал посыпать цинковый стол тонким слоем муки.
Жюль молча глядел на дверцы печи; там внутри что-то гудело, трещало, шипело. Запах горящей сосны наполнил пекарню и заструился по улице. Через некоторое время Жюль открыл дверцы, и в лицо ему пахнуло жаром, яростным и удушающим, как пламя, что вырывается из ракеты.
Небо, небо, я пройду из края в край, я пройду из края в край небо, небо…
Блеснув моноклем, полковник Пине перегнулся через прилавок и ткнул пальцем в наполовину скрытый противень.
— И, пожалуйста, один такой.
— Эти хлебцы не продаются, господин полковник, — объявил Трабо.
— Почему же?
— Это все промахи Жюля: ещё минута — и они превратились бы в уголья. Я продаю только настоящий товар. Кому охота есть уголья?
— Мне, — сообщил Пине. — Тут мы с женой никак не сойдемся во вкусах. Вечно у нее недожарено и недопечено. Хоть бы раз в жизни полакомиться чем-нибудь эдаким, пропеченным до хруста! Так что уж позвольте мне насладиться одним из промахов Жюля.
— Но, мосье…
— И не спорьте!
— Мадам ни за что не примет такой ужасный хлеб.
— У мадам свидание с парикмахером, и она доверила мне вое покупки, — объяснил полковник. — И уж тут я распоряжусь, как мне хочется. Поймите же, дорогой Трабо, не могу я упустить такой случай! Так что же, будете ли вы так любезны и продадите мне этот аппетитный уголек, или мне придётся пойти в электрическую пекарню?
Трабо вздрогнул, как от боли, насупился, выбрал на противне наименее подгоревший хлеб, старательно завернул его, чтобы спрятать от нескромных взоров, и неловко подал полковнику.
— Помилуй бог, этот Жюль добыл мне одного покупателя, но сто других я наверняка из-за него потеряю.
— Он вас огорчает? — осведомился Пине.
— С ним одно мучение, господин полковник. Ни на минуту нельзя спускать с него глаз. Только повернусь к нему спиной, вот так, — Трабо показал, как именно, — и на тебе! Он уже забыл про свою работу и витает где-то среди звезд, как сорвавшийся с нитки воздушный шарик.
— Среди звезд, говорите?
— Да, господин полковник. Мой Жюль — покоритель космоса и прикован к Земле одним лишь неблагоприятным стечением обстоятельств. И из такого теста я должен сделать пекаря!
— Какие же это обстоятельства?
— Мать ему сказала: «В пекарню Трабо нужен подмастерье. Лучшего случая у тебя не будет. Бросай школу, станешь пекарем», И он пришел ко мне. Понимаете, мальчик-то он послушный, только редкий час не витает в облаках.
— Ох, уж эти матери… — сказал Пине. Он протер свой монокль и опять вставил его в глаз. — Моя матушка желала, чтобы я стал собачьим парикмахером. Она говорила, что это очень благородное занятие и к тому же доходное. У ее светских приятельниц с пуделями да болонками я, конечно, буду нарасхват! — Его длинные гибкие пальцы словно стригли и завивали воображаемую шерсть, а на лице выразилось отвращение. — И я спросил себя: что же я такое, если соглашусь делать педикюр собакам? Завербовался в Космический корпус, и меня послали служить на Марс. Когда моя матушка об этом узнала, ее чуть не хватил удар.
— Ещё бы, — сочувственно вставил Трабо.
— А сегодня она гордится, что ее сын офицер и на погонах у него четыре кометы. Матери все таковы. Полное отсутствие логики.
— Пожалуй, это даже к лучшему, — заметил Трабо. — А иначе некоторые из нас никогда бы и не родились на свет.
— Покажите-ка мне этого звездного мечтателя, — приказал Пине.
— Жюль! — завопил Трабо, обернувшись к пекарне я приставив ладони рупором ко рту. — Жюль, поди сюда!
Никакого ответа.
— Видите? — Трабо беспомощно развел руками. — Просто не знаю, что и делать. — Он пошёл в пекарню, и оттуда донесся его громкий, нетерпеливый голос: — Я тебя звал. Почему ты не откликаешься? Господин полковник желает сейчас же тебя видеть. Пригладь волосы да поторапливайся.
Появился Жюль. Шел он нехотя, нога за ногу, волосы и руки в муке. Ясные серые глаза его смотрели прямо и открыто и не опустились под испытующим взглядом полковника.
— Итак, ты тоскуешь по звездам, — сказал Пине, с интересом разглядывая юношу. — Почему бы это?
— Почему человеку чего-нибудь хочется? — отвечал Жюль и недоуменно пожал плечами. — Наверно, так уж я создан.
— Прекрасный ответ, — одобрил Пине. — Так уж человек создан. Тысячи людей ежечасно вверяют свою жизнь одному-единственному пилоту. И ничего плохого с ними не случается. А почему? Да потому, что так уж он создан — пилотом. — Полковник медленно оглядел Жюля с ног до головы. — И, однако, ты печешь хлеб.
— Должен же кто-то и хлеб печь, — вмешался Трабо. — Не всем же летать к звездам.
— Молчать! — приказал Пине. — Вы вступаете в заговор с женщиной, чтобы убить душу живую, — значит, вы убийца. Впрочем, этого следовало ожидать. Ведь вы уроженец берегов Роны, а там убийц полным-полно.
— Господин полковник, я оскорблен…
— Хочешь ты и впредь служить этому убийце? — спросил полковник, обращаясь к Жюлю.
— Мосье Трабо был так добр ко мне. Вы меня простите…
— Ещё бы ему не быть добрым, — прервал Пине. — Он хитрец. Все Трабо всегда были хитрые. — Он весело подмигнул пекарю. Жюль это заметил, и у него сразу стало легче на душе. — Но от всех новобранцев непременно требуется одно, — продолжал полковник уже более серьезным тоном. — Попробуй догадаться, что именно.
— Сообразительность, господин полковник? — рискнул Жюль.
— Да, конечно, но одной сообразительности мало. Требуется, чтобы новобранец всем своим существом рвался в космос.
— Да ведь так и во всем, — опять вмешался Трабо. — Если любишь своё дело, работаешь старательнее и лучше. Вот взять хоть меня: если бы мне было все едино, что хлеб, что не хлеб, я бы, верно, жевал сейчас табак в электрической пекарне и рук бы никогда не мыл.
— Каждый год в Космический колледж поступают десять тысяч юношей, — сказал Пине Жюлю. — И более восьми тысяч его не заканчивают. У них не хватает пороху выдержать четыре года упорного труда и сосредоточить все помыслы и все силы души на одном. Так что многие бросают его на полпути. Стыд и срам! Ты согласен?
— Да, господин полковник, стыд и срам, — подтвердил Жюль, сдвинув брови.
— Ха! — сказал Пине, очень довольный. — В таком случае давай лишим этого кровопийцу Трабо его добычи. Мы найдем ему другого парня, созданного для того, чтобы стать пекарем.
— Но, мосье…
— Я дам тебе рекомендацию в Космический колледж и взамен прошу тебя только об одном.
У Жюля перехватило дыхание.
— О, господин полковник! О чем же?
— Всегда будь таким, чтобы мне не было за тебя стыдно!
Он сидел у себя в кабине, глаза его вводились и покраснели от усталости, а «Призрак» стремительно прорезал пространство. За двадцать напряженных, мучительных лет он выстроил целую лестницу и ступень за ступенью поднялся до чина капитана. Теперь он славился как один из самых знающих и добросовестных командиров Космической службы. И все это незыблемо покоилось на одной заповеди, которая поддерживала его в самые тяжкие минуты: «ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»
Его мать и полковник Пине давно умерли, но до последнего своего часа они им гордились: ведь он стал капитаном.
Он был штурманом, вторым пилотом, потом первым, и место его было на носу корабля, как он: всегда мечтал, и он действительно погружался в необъятный звездный мир, который так любил. Размеренно чередовались часы, отведенные на сон, отдых и работу, и, когда он работал, его постоянно переполнял неослабевающий восторг перед тем, что ему доводилось видеть, наблюдать, изучать.
А теперь он променял все это на добровольное заключение в недрах корабля и вокруг уже ничего не было — одни лишь тусклый стены ив сплава титана да стол, заваленный бумагами.
Всякую минуту бодрствования, всякую минуту отдыха, а нередко и отрываясь от сна, он отвечал на вопросы, принимал решения, делал записи в специальных книгах, заполнял тысячи деловых бланков. Как говорится, одна сплошная писанина…
Через час после ужина:
— Прошу прощения, капитан. Этот толстяк из Дюссельдорфа опять напился до зеленых чертиков. Ударил стюарда, который попытался его урезонить. Прошу разрешения запереть его на гауптвахте.
— Разрешаю.
Или среди беспокойного, чуткого сна кто-то решительно трясет его за плечо:
— Прошу прощения, капитан. У десятой и одиннадцатой дюз треснула прокладка. Прошу разрешения отключить энергию на два часа, пока будет производиться ремонт.
— Разрешаю. Пускай дежурный штурман сообщит мне о координатах, как только вы сможете продолжать полет.
Два часа спустя снова трясут за плечо:
— Прошу извинить за беспокойство, капитан. Ремонт окончен. Вот наши координаты.
Вопросы.
Заполнение бланков.
Просьбы, доклады, требования, происшествия, решения, ответы, распоряжения, приказы. Ни минуты покоя. И опять бумаги.
— Прошу прощения капитан. Двое пассажиров, Уильям Арчер и Мэрион Уайт, желают вступить в брак. Когда вам будет удобно совершить обряд?
— Медицинское освидетельствование прошли?
— Да, капитан.
— Кольцо у жениха есть?
— Нет, капитан.
— Выясните точный размер и выдайте ему кольцо из корабельных запасов по обычной цене — двадцать долларов.
— А когда будет обряд, капитан?
— В четыре склянки. Сообщите мне, подходит ли им это время.
И опять бумаги. Два свидетельства о рождении и их копии, два удостоверения об эмиграции, два медицинских свидетельства, два разрешения на въезд. Свидетельства о браке в трех экземплярах — для правительства Земли, для правительства Сириуса и для Учетного отдела Управления космической службы. И один оригинальный экземпляр для новобрачной.
И так без конца, все дела, какие только можно вообразить, крупные и мелкие, в любое время дня и ночи, без всякой передышки. Когда корабль после долгого полета наконец приземлялся, один лишь капитан спускался вниз по трапу неверными шагами, голова у него кружилась от постоянного нервного напряжения и недосыпания, и это никого не удивляло, словно так и надо. Временами его одолевало искушение подать рапорт с просьбой понизить его в чине, но ведь «ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»
«Призрак» совершил посадку в Баталбаре, на планете Дейсед системы Сириуса. Полет продолжался двести восемьдесят пять земных суток.
Когда были закончены все формальности, связанные с посадкой, капитан Жюль Риу сошел с корабля и как в тумане побрел к гостинице мамаши Кречмер. Так было заведено, и так советовали поступать самые лучшие психологи.
Командиру корабля необходим глубокий освежающий сон, притом сон долгий и непрерывный. Но прежде всего ему нужно начисто избавиться от всяких мыслей о корабле, о полете и обо всем, что с этим связано. Он должен настроиться так, чтобы уснуть безмятежным младенческим сном и проспать по крайней мере сутки. Для этого надо первым делом выкинуть из головы все недавние заботы и укрыться в своем собственном уголке рая небесного.
Мамаша Кречмер, полногрудая хозяйка гостиницы родом из Баварии, дружески кивнула ему.
— Герр капитан Риу. Я ошшен рат. Подать фам фее, как обышно?
— Да, пожалуйста, мадам Кречмер.
Он прошёл в комнату за баром. В ресторане, большом, многолюдном и шумном, сидели командиры кораблей, которые приземлились уже несколько дней назад и успели совсем оправиться от полета. А комнатка позади была звуконепроницаемой, в заваленных подушками шезлонгах распростерлись в полузабытьи ещё трое таких же, как он, капитанов. Он с ними не заговорил. И они с ним не поздоровались, видно, даже не заметили его прихода. Они уже стучались в двери рая.
Скоро мамаша Кречмер принесла ему стакан чистого крепкого рома, слегка подогретого и сдобренного несколькими каплями коричного масла. Жюль Риу откинулся в шезлонге, устроился поудобнее и предался долгожданному покою.
От приправленного пряностями рома внутри разливалось тепло и чуть кружилась голова. Тишина сомкнула ему веки. Медленно, очень медленно он отдалился от своей непомерной усталости и вступил в тот, другой мир.
Широколицые румяные крестьянки в кружевных чепцах, в руках корзинки. Длинные железные противни скользят по душистой сосновой золе и выплывают из печи, нагруженные хлебами — длинными, плоскими, фигурными, плетеными.
Звонкое щебетание женских голосов, перебирающих все деревенские новости, и непередаваемый аромат догорающих смолистых ветвей и свежеиспеченного хлеба,
Небо, небо…
Он вынырнул из сгущающихся сумерек, присел на противоположный край скамейки и принялся рассеянно глядеть на озеро. Заходящее солнце оставило на небе кровавый след. Утки-мандаринки рассекали расцвеченную багрянцем воду. В парке стояла обычная предвечерняя тишь; безмолвие нарушали только шелест листвы и трав, тихие голоса ищущих уединения любовников да приглушенные гудки машин где-то вдалеке.
Когда скрип скамейки возвестил о чьем-то появлении, я оглянулся, ожидая увидеть какого-нибудь попрошайку в поисках подачки на ночлег. Контраст между моими ожиданиями и увиденным был столь разителен, что я посмотрел на него снова — пристально, но осторожно, искоса, чтобы он не заметил.
Серая пелена сумрака не помешала увидеть этюд в черно-белых тонах. У незнакомца были тонкие нервные черты лица, столь же белого, как его перчатки и манишка. Туфли и костюм не могли соперничать чернотой с изящно изогнутыми бровями и аккуратно подстриженными волосами. Но чернее всего были глаза: колодцы непроницаемой, кромешной тьмы, которую уже нельзя сделать ни темнее, ни гуще. И все же они казались живыми, как будто в глубине их тлел огонь.
Он был без шляпы. Небрежно прислоненная тонкая тросточка черного дерева покоилась у его ног. На плечи был накинут черный плащ на шелковой подкладке. Если бы он снимался в кино, то как нельзя лучше подошел бы на роль чудаковатого иностранца.
Мои мысли крутились вокруг него, как это иногда бывает с мыслями, когда их больше нечем занять. Наверное, эмигрант из Европы, решил я. Быть может, какой-нибудь выдающийся хирург или скульптор. А может, писатель или художник. Впрочем, скорее последнее.
Я бросил ещё один взгляд исподтишка. В скудеющем свете его бледный профиль напоминал ястребиный. Чем сильнее смеркалось, чем ярче горели его глаза. Плащ придавал его облику странное величие. Деревья тянули к нему руки-сучья, как будто хотели поддержать и утешить его в эту долгую-долгую ночь.
Однако в чертах его не угадывалось и намека на страдание. Ничего общего с морщинистыми, изнуренными лицами, которых я немало повидал за последнее время и на которых лежала неизгладимая печать воспоминаний о кандалах, кнуте и концентрационном лагере. Напротив, его лицо излучало бесстрашие и безмятежность — и неколебимую уверенность в том, что в один прекрасный день все переменится. Я вдруг решил, что он музыкант. Мне так и представилось, как он дирижирует огромным хором в пятьдесят тысяч голосов.
— Я люблю музыку, — произнёс он звучным низким голосом.
Он повернулся ко мне, продемонстрировав выдающийся мысок блестящих черных волос на бледном лбу.
— Правда?
Его неожиданное замечание застигло меня врасплох. Должно быть, я, сам того не замечая, высказал мысли вслух.
— Какую же? — промямлил я.
— Вот такую. — Он обвёл вокруг себя тростью. — Вздох уходящего дня.
— Да, это очень успокаивает, — согласился я.
— Это мое время, — продолжал он. — Время, когда заканчивается день — как должно закончиться все на свете.
— Да уж, — сказал я за неимением ничего лучшего.
Мы помолчали. Кровь с неба медленно стекала за горизонт. Город зажигал огни, и над его небоскребами уже плавала бледная луна.
— Вы нездешний? — подсказал я.
— Да. — Он сложил изящные узкие кисти поверх рукояти трости и устремил перед собой задумчивый взгляд. — У меня нет родины. Я — перемещенное лицо.
— Сочувствую.
— Спасибо.
Я не мог просто сидеть и смотреть, как он варится в собственном соку. Надо было или продолжать разговор, или уходить. Спешить мне было некуда. Поэтому я продолжил:
— Не хотите рассказать о себе?
Его голова вновь повернулась, и он оглядел меня с таким видом, как будто до него только сейчас окончательно дошел факт моего присутствия. Странное свечение его глаз казалось почти ощутимым. Мало-помалу губы раздвинулись в снисходительной улыбке, обнажив безупречные зубы:
— А нужно?
— Нет-нет, я вас не заставляю. Но иногда полезно бывает выговориться.
— Сомневаюсь. Кроме того, это было бы пустой тратой вашего времени.
— Своё я и так впустую трачу.
Он снова улыбнулся и принялся тростью чертить на земле у носков черных туфель какие-то незримые узоры.
— В теперешние времена это обычная история, — сказал отправителя так ослепило собственное величие, что он возомнил себя непогрешимым. Он не слушал ничьих советов и обижался на любую критику. Его обуяла мания величия, он вообразил себя главным вершителем всего, начиная от рождения и заканчивая смертью, и тем самым привел в действие силы, жаждущие его низвержения. Он сам посеял семена собственной гибели. В таких обстоятельствах это было неизбежно.
— И поделом, — поддержал его я. — К дьяволу всех диктаторов!
Трость выпала у него из пальцев. Он поднял ее, лениво покрутил и снова стал чертить круги.
— Восстание провалилось? — предположил я.
— Да, — Он поглядел на свои круги и перечеркнул их. — Оно оказалось преждевременным и слишком слабым. И было подавлено самым беспощадным образом. Потом наступила расплата, — Его горящие глаза обвели замершие как по стойке «смирно» деревья. — Эту оппозицию создал я. И до сих пор считаю, что поступил правильно. Но назад вернуться не решаюсь. Пока не решаюсь.
— Да и наплюйте. Теперь вы в хорошей стране и можете жить здесь в своё удовольствие.
— Не думаю. Мне здесь не слишком рады. — Его голос стал совсем низким. — Я никому не нужен. Нигде.
— Чепуха! — возразил я. — Каждый где-нибудь да нужен, хоть кому-то. Взбодритесь. Не гневите судьбу. В конце концов, вы же свободны, а это многого стоит.
— Ни один человек не может считать себя свободным, пока враг способен настигнуть его. — Он взглянул на меня как-то раздражающе свысока, как будто полагал, что мне ещё только предстоит усвоить простейшие жизненные истины. — Когда твой противник захватил контроль над всеми источниками информации и пропаганды и использует их, чтобы защищать свою позицию и полностью замалчивать твою, когда он выдает заведомую ложь за правду и бесчестит правду, называя ее ложью, тебе надеяться не на что.
— Ну, вы слишком мрачно смотрите на вещи. Я понимаю, что пережитое вспоминается с горечью. Но я бы посоветовал как можно скорее забыть прошлое. Теперь вы совсем в другом мире. У нас свобода слова. Любой человек может говорить что хочет, писать что хочет.
— Если бы так…
— Но это так, — уверил его я, слегка задетый. — Здесь вы можете называть раджу Бама спесивым зажравшимся кровопийцей, если вам того хочется. Никто не помешает делать это, даже полиция. Мы свободны, как я уже сказал.
Он поднялся, оказавшись вдруг очень высоким на фоне подступающих деревьев. Мне снизу его рост показался просто великанским. Бледная луна заливала его лицо мертвенным светом.
— Ваша вера обнадеживает, но она не имеет под собой никакого основания.
— Да нет же! — возразил я.
Он отвернулся. Плащ у него за плечами всколыхнулся и захлопал на ночном ветру, как пара могучих крыльев.
— Меня, — пробормотал он, — зовут Люцифер.
После этого я слышал только шепот ветра.
Одно он знал наверняка: отвоевался. Возможно, надолго, а может, и навсегда, если его убьют, тяжело ранят или возьмут в плен. Все решат ближайшие секунды.
Его маленький разведывательный корабль вновь бешено завертело по продольной оси. Серо-зеленая поверхность планеты качнулась в противоположную сторону. Похоже, вместе с кораблем завертелись и мозги самого Джона Лиминга, на время лишив его возможности соображать. За кораблем тянулась длинная приплюснутая огненная спираль.
Поверхность планеты стремительно приближалась. Складки и изгибы расправлялись, превращаясь в холмы и долины, зеленые пятна становились древесными зарослями. В иллюминаторе мелькнули опрокинутые вверх тормашками крыши домов. Вскоре они заняли правильное положение.
Выбор всегда требует времени, пусть даже минимального, а когда времени совсем нет, не может быть и выбора. Единственное, что заботило сейчас Лиминга, — это посадка. Он должен посадить корабль где угодно. Пусть даже перед носом у врагов. Это надо сделать как можно раньше, пока болтанка не разнесла корабль на куски.
И Лиминг посадил корабль. Неизвестно, что ему помогло: редкостное везение или отсутствие противодействующих факторов. Пологий склон холма был просто подарком судьбы. Одни небеса знали,
Первые тридцать секунд Лиминг просидел неподвижно, обливаясь потом, хотя ему было холодно. Потом он взглянул на атмосферный анализатор. Местный воздух оказался вполне пригодным для дыхания.
Выскочив из люка, Лиминг бросился осматривать искореженную хвостовую часть. Ничего утешительного. У пяти сопел двигателя выгорел защитный слой, и от высокой температуры их скрутило в жгуты. Ещё четыре скривило до неузнаваемости. Он дотянул до поверхности на оставшихся семи, что граничило с чудом.
Перед отлетом Лиминга предупредили: корабль может не выдержать условий полета.
— Вы полетите на разведывательном корабле особой конструкции, — сказали ему — Мы установили на нем сопла с военного корабля. Они прочнее и надежнее. Мы постарались сделать ваш корабль как можно более легким. На нем не будет бортового оружия. Главные его отличия — быстроходность и исключительная дальность полета. Как поведет себя корабль в полете и выдержит ли полет — это мы надеемся узнать от вас. Пока что лучшего корабля, чем этот, у нас нет. Возможно, года через четыре или пять у нас появится другая модель, в пятьдесят раз совершеннее. Однако мы не можем ждать так долго.
— Я понимаю, — ответил тогда командованию Лиминг.
— Ваша миссия сопряжена с риском, причём с громадным риском. Вы можете не вернуться обратно. Но и в таком случае мы получим ценные сведения. Мы узнаем, что творится в тылу врага, до каких пределов простирается его власть и насколько велики его скрытые резервы. Кто-то должен проникнуть во вражеский тыл и добыть эти сведения.
— Я готов.
Командование дружески похлопало его по плечу и пожелало удачи. Для пересечения линии фронта кораблю Лиминга дали солидный боевой эскорт. Дальше ему предстояло лететь самостоятельно. И он полетел — крошечная светящаяся точка, упрямо несущаяся сквозь необозримые глубины космоса.
Вскоре Лиминг потерял счёт неделям. За это время он успел передать на базу множество самых разнообразных сведений о противнике. Корабль продолжал углубляться во вражеский тыл, когда не выдержало первое сопло двигателя. Слой внутренней изоляции выгорел полностью, превратившись в облачко пара. Лиминг не сразу повернул обратно, надеясь, что все обойдется. Но тут отказало второе сопло, а за ним и третье. Лиминг понял: нужно срочно садиться на ближайшей пригодной к жизни планете. Желательно свободной от разумных двуногих.
Этого условия выполнить не удалось: у подножья холма, в какой-то тысяче ярдов, находился крупный населенный пункт. Грохот и аварийная посадка неизвестного корабля явно всполошили его жителей. Весь небольшой тамошний гарнизон с оружием в руках бросился к кораблю.
Лиминг вбежал в тесную кабину, повернул на приборной доске нужный рычажок и опрометью кинулся вверх по склону, ведя мысленный отсчет времени. Вражеские солдаты приближались. Они что-то хрипло выкрикивали, но пока не стреляли.
«Шестьдесят девять, семьдесят!»
Лиминг упал и всем телом вдавился в рыхлую почву.
Корабль взорвался, ещё раз заставив содрогнуться окрестные холмы. Взрывная волна породила сильный ветер, подувший сразу во всех направлениях. Вскоре с неба посыпался металлический дождь. Почти у самой головы Лиминга плюхнулся обезображенный кусок металла весом не менее семи фунтов. Он даже не стал гадать, чем был этот кусок ещё совсем недавно, когда его корабль летел мимо чужих звезд и планет.
Лиминг встал и увидел, что враги успели окружить его с обеих сторон. Небольшой отряд перебрался через вершину холма и двигался к нему сверху. Их оружие было нацелено на Лиминга. Солдаты с опаской поглядывали на большую воронку, возникшую посреди склона. Основная часть вражеских сил оставалась у подножья. Взрывная волна или инстинкт бойца опрокинули их наземь, и теперь они поднимались, мотали головами и отряхивали форму. Насколько Лиминг мог судить, никто из них не пострадал. Впрочем, радости его появление у них тоже не вызвало.
Лиминг поднял руки — универсальный жест сдачи в плен, понятный во всей Вселенной. На душе у него было прескверно. Удача, так долго сопровождавшая его, дезертировала. Если бы только он сел на десять миль в стороне от этого проклятого поселка! В таких лесах можно прятаться неделями, месяцами. Если понадобится, годами.
Что теперь об этом говорить?
Враги окружили его. Раса была двуногой, не отличалась высоким ростом, но облик этих коренастых существ говорил об их большой физической силе. Под стать облику была и их тяжелая, топающая походка. У обитателей планеты оказалась чешуйчатая кожа, а глаза, лишенные век, прикрывал роговой нарост. Лимингу пришло в голову странное сравнение: наверное, так выглядела бы гремучая змея, если бы вдруг превратилась в обезьяну.
Вынужденная посадка и взрыв корабля изрядно взвинтили им нервы, но в поведении этих «змеевидных обезьян» Лиминг не заметил открытой враждебности. Оно скорее было настороженно-подозрительным. Немного подумав, он догадался о причине такого поведения. Просто они ещё никогда не видели людей. Не зная, кто к ним явился — друг или враг, они пока воздерживались от активных действий.
Все это было вполне объяснимым. Космическая федерация, в которую входили земляне, состояла из восемнадцати разумных рас, четыре из которых были человекоподобными, а ещё пять очень близки к ним. Федерации противостоял довольно противоречивый и шаткий альянс, куда входило не менее двадцати рас, включая и две человекоподобные. У этих псевдорептилий не было критериев, позволяющих им отличить врага от союзника. Что касалось столь впечатлившего их взрыва корабля, опять-таки они не знали, случайный он или намеренный.
Тем не менее они хотели застраховаться от неожиданностей. Несколько солдат держали Лиминга на прицеле, пока офицер осматривал место взрыва. Потом он подошел к Лимингу, уставился на землянина немигающими глазами и что-то произнёс. В ответ Лиминг пожал плечами и беспомощно развел руками.
Незнание Лимингом местного языка ещё ничего не доказывало и не говорило о его принадлежности к дружественному или враждебному лагерю. Поэтому офицер приказал солдатам построиться и вести пленного в поселок. Пока они шли, солдаты с нескрываемым подозрением поглядывали на Лиминга.
Лиминга привели в каменное строение и втолкнули в комнатенку, напоминающую тюремную камеру. Двое солдат уселись напротив него и ещё двое остались сторожить у двери. Время еле тянулось. Пару часов Лиминг сидел на низкой жесткой скамейке, тупо уставившись в стену. Охранники тоже сидели и бесстрастно, точно змеи, глядели на него. За все это время они не произнесли ни слова.
Потом дверь открылась, и вошёл солдат, принесший пишу и воду. Вкус у здешней пищи был странный, но она оказалась вполне съедобной. Лиминг поел, утолил жажду, после чего ещё два часа подряд созерцал стену.
Он догадывался, как и в каком направлении развиваются события, пока он сидит взаперти. Здешний офицер связался со своим непосредственным начальством в ближайшем штабе, гарнизоне или как это у них называется. Там ответственность за принятие решений быстро перекинули более высокому начальству. Возможно, таких перебросок было несколько. Наконец какой-нибудь высокий военный чин с десятью звездами на погонах приказал направить по дальней космической связи запрос, и теперь оператор выясняет у тех двух человекоподобных рас, не их ли разведывательный корабль оказался в этой части Вселенной.
Если ответ будет отрицательным, местные умницы сообразят, что поймали редкую птицу, и не где-нибудь, а в своем глубоком тылу, в самом центре их империи. Есть от чего содрогнуться: до линии фронта — недели пути. Лиминг почти не сомневался, что ответ будет именно таким, из чего военные шишки сделают глубокомысленное заключение: свалившийся к ним с небес — враг. Не важно, что прежде ни один враг не забирался так далеко в их тыл. Главное — они схватили врага.
Когда они узнают правду, она им явно не понравится. Сидение в глубоком тылу имеет свои неоспоримые преимущества: почести те же, а забот почти никаких. И все — от десятизвездного генерала до последнего солдата — заинтересованы в сохранении такого положения. Неожиданное появление вражеского разведчика там, где он не должен был бы появляться даже в страшных снах, разом нарушит спокойное течение жизни. Вряд ли кто-то закричит «ура», предвкушая настоящие сражения. А мысль о возможных сражениях обязательно промелькнет в чешуйчатых головах. Сегодня пробрался один, завтра по его следам вторгнутся целые армии. Кому понравится перспектива удара в спину, да ещё из собственного тыла?
Что будет с ним, когда эти чешуйчатые установят его принадлежность к Федерации? Полная неизвестность. Он никогда не сталкивался с этой расой и даже не слышал о ее существовании. Хочется думать, что просто так его не убьют. Если раса более или менее цивилизованная, он, скорее всего, угодит в тюрьму и проторчит там до конца войны. Считай — всю оставшуюся жизнь. Если цивилизованность расы оставляет желать лучшего, они найдут кого-нибудь из числа союзников, знающих язык землян, и попытаются выбить из пленного все, что ему известно. В таком случае жестокость и кровопускание ему обеспечены.
В давние времена, когда земляне ещё не летали в космос и все войны велись лишь на территории планеты, существовало важное международное соглашение — Женевские конвенции.[40] Они предусматривали проверки тюрем и лагерей для военнопленных представителями нейтральных стран. Пленные получали письма из дома и посылки по линии Красного Креста.[41] Все это спасло жизнь многим пленным.
Теперь ничего подобного нет. У военнопленного есть лишь два вида зашиты: собственные силы и ответный удар его соратников и союзников по тем, кто взял его в плен. Последнее, по большей части, существует лишь теоретически. Ну кто знает о его судьбе? А если командование и догадывается, там все равно толком не знают, где он и что с ним.
Размышления Лиминга прервала очередная смена часовых. Вот и ещё шесть часов прошло. За единственным окошком камеры спускались сумерки. Лиминг украдкой осмотрел окошко и понял: выпрыгнуть и убежать не удастся. На глазах у двоих солдат это было бы равносильно самоубийству. К тому же маленькое окошко находилось достаточно высоко от пола.
Побег — это первейшая обязанность военнопленного. Чтобы его совершить, нужно терпеливо и хладнокровно ждать благоприятного случая, а когда он подвернется — выжать из него все, что можно. Или создать благоприятный случай самому, используя силу мышц и мозгов. Прежде всего мозгов.
Положение, в котором очутился Лиминг, уже нельзя было назвать благоприятным. Дальше, скорее всего, оно станет только хуже. Наибольшие шансы для побега были у него сразу после посадки. Знай он местный язык, он попытался бы внушить чешуйчатым, что черное — это белое. Гладкая, убедительная речь, непрошибаемая уверенность в жестах и манере держаться и некоторая доля высокомерия, возможно, сделали бы своё дело. Местные жители отремонтировали бы его корабль да ещё пожелали бы счастливого пути, так и не узнав, что собственными руками помогли врагу.
Мало ли что могло бы произойти, но не произошло? Лиминг отогнал эти мысли. Он не знает местного языка, а слова не заменишь никакими жестами. Теперь нужно дожидаться другой благоприятной ситуации и хватать ее обеими руками. Но это при условии, если чешуйчатые по своей глупости позволят ей возникнуть.
Только едва ли они настолько глупы.
Его продержали в камере три дня, принося через равные промежутки времени невкусную пищу и воду. Когда за окошком темнело, Лиминг ложился спать. Он много думал, думал часами напролет, изредка поглядывая на бесстрастных часовых.
Однажды он попробовал взглядом загипнотизировать чешуйчатых. Лиминг, не отрываясь, смотрел на них до рези в глазах. На солдат его усилия не оказали ни малейшего влияния. Они, словно ящерицы, умели застывать неподвижно и сидеть так сколько угодно. Если понадобится — хоть до скончания времен. И в этом Лимингу было их не переиграть.
Утром четвертого дня, ближе к полудню, в камеру ворвался офицер.
—
Тон и облик офицера были враждебными. Значит, чешуйчатые получили ответ на запрос и убедились, что захватили в плен шпиона Федерации.
Лиминг встал и двинулся к выходу. Офицер шёл впереди, за ним двое часовых, потом пленник. Вторая пара часовых замыкала шествие. На дороге стоял бронированный автомобиль. Солдаты впихнули Лиминга внутрь и защелкнули двери. Двое охранников встали на задней площадке, один уселся рядом с водителем. Поездка длилась тринадцать часов, и все это время пленный трясся и подпрыгивал, находясь в полной темноте бронированного пространства.
К концу путешествия Лиминг придумал новое слово. Слово было крайне неблагозвучным и даже у самого Лиминга вызывало отвращение. Своё изобретение он испробовал сразу же, как только открылись двери.
—
Уставший от темноты и тряски, Лиминг кое-как «амашился». Снаружи тоже было темно. Перед тем как его втолкнули в металлическую дверь, он успел заметить высоченные стены, над которыми сияло яркое зарево. Лиминг оказался в просторном помещении, представ перед чем-то вроде приемной комиссии. Она состояла из шестерых чешуйчатых, похожих на громил. Его уже ждали. Один «приемщик» подписал какие-то бумаги и передал охранникам. Те удалились. Дверь закрылась. Шестерка разглядывала Лиминга. В застывших глазах не было ни проблеска симпатии.
Кто-то из шестерых властно произнёс несколько слов и жестом велел Лимингу раздеться.
Лиминг произнёс придуманное им слово.
Бесполезно. Чешуйчатые схватили его, раздели догола и тщательно обыскали всю одежду, уделив особое внимание швам и подкладкам. Телосложение землянина, наоборот, оставило их абсолютно равнодушными.
На стол чешуйчатые выложили все личные вещи Лиминга: авторучку, компас, перочинный нож, зажигалку, талисман и так далее. Одежду они швырнули ему назад. Пока он одевался, шестерка вертела в руках трофеи и оживленно переговаривалась. Набор вещей несколько озадачил их. Вероятно, их удивило отсутствие у Лиминга оружия или какой-нибудь ампулы, чтобы покончить с собой и не достаться врагу живым.
В числе изъятых у него вещей была и миниатюрная фотокамера размером не более спичечного коробка. У любого тупицы она непременно вызвала бы подозрение. Но этим чешуйчатым понадобилось не более двух минут, чтобы разобраться в назначении и принципе действия незнакомого предмета. Да, глупыми их никак не назовешь, отметил про себя Лиминг.
Довольные тем, что у пленника не осталось ничего опаснее измятой и испачканной одежды, шестеро чешуйчатых вывели его через другую дверь. Там оказалась лестница с тяжелыми каменными ступенями. Поднявшись по ней, Лиминг увидел каменные стены коридора. Путь по коридору был недолгим. Вскоре пленника привели в камеру. Дверь шумно захлопнулась, и звук этот был чем-то похож на приговор судьбы.
Лиминг огляделся. На противоположной стене, почти под потолком, он заметил небольшое крепко зарешеченное окошко. В ночном небе мигали четыре звездочки. Нижний край окошка был залит бледно-желтым светом искусственного освещения.
Осторожно двигаясь впотьмах, Лиминг наткнулся на стоявшую у стены деревянную скамейку. К счастью, она не была намертво приделана к полу. Лиминг подтащил скамейку к окошку и встал на нее. Для обзора ему не хватало двух футов. Тогда Лиминг перевернул скамейку вверх ногами и кое-как сумел вскарабкаться на ее торец. Теперь можно было заняться наблюдением.
От двора, покрытого каменными плитами, его отделяло сорок футов. Сам двор имел в ширину футов сорок пять и из окошка просматривался в обе стороны. Длину двора Лиминг определить не сумел. Двор со всех сторон окаймляла ровная каменная стена, высота которой тоже была где-то около сорока футов. Верхняя кромка стены была остроконечной. Над нею, на расстоянии десяти дюймов, поблескивала туго натянутая проволока. Проволока была гладкой, без шипов и колючек.
Пространство между камерой Лиминга и стеной было ярко освещено лучами невидимых прожекторов. Таким же образом освещалось и пространство по внешнюю сторону стены. И нигде — никакого движения, никаких признаков жизни. Только стена, зарево прожекторов, гнетущая ночь и четыре далёкие звёзды.
— Они запихнули меня в настоящий каменный мешок, — произнёс вслух Лиминг. — Теперь всему конец!
Он спрыгнул на невидимый пол. Прыгая, Лиминг слегка задел ногами скамейку, и та упала с оглушительным грохотом.
В коридоре послышался топот бегущих ног. В тяжелой двери открылся глазок, и оттуда полился свет. Затем в круглом отверстии показался немигающий глаз надзирателя.
—
Лиминг ответил изобретенным словом, добавив к нему ещё шесть древних, но не потерявших своей силы. Глазок захлопнулся. Пленный землянин улегся на скамью и попытался заснуть.
Проворочавшись около часа, Лиминг вскочил и начал дубасить в дверь. Когда глазок открылся, он крикнул:
— Сам ты фаплап!
После этого Лиминг заснул.
Тюремный завтрак состоял из миски теплого разварного зерна, напоминающего просо, и кружки воды. И то и другое было подано Лимингу с нескрываемым презрением. Вскоре в сопровождении двух охранников появился какой-то чешуйчатый с тонкими губами. С помощью множества хитроумных жестов пришедший объяснил, что пленный должен изучать местный язык, причём как можно быстрее, ибо так приказало начальство. Сразу после этой пантомимы начался урок.
Преподаватель извлек пачку детских книжек с картинками и начал объяснять произношение разных звуков. Охранники подпирали стенку. Даже по их непроницаемым лицам было видно, что им скучно. Лиминг проявлял редкостное усердие, достойное врагов. Он ничего не понимал, добросовестно перевирал произношение и вообще всячески старался заслужить репутацию полного тупицы, не способного к языкам.
К полудню урок закончился, после чего Лимингу принесли ещё одну миску каши, в которой торчал кусок чего-то жилистого и резиноподобного, по виду похожего на заднюю лапу крысы. Лиминг съел жидкую кашу, пожевал так называемое мясо и отставил миску.
Почему чешуйчатые так спешат научить его своему языку? Причин могло быть как минимум три. Во-первых, у них нет устройств, аналогичных земным сканерам мозга, поэтому они вынуждены пользоваться традиционными методами допроса, добавляя какие-то свои формы убеждения и принуждения. Во-вторых, чешуйчатые нуждаются в сведениях и будут пытаться вызнать у него все, что только можно. В-третьих, чем медленнее он будет осваивать язык, тем дольше отсрочит свою гибель, если таково конечное намерение его пленителей.
Размышления Лиминга были прерваны. Дверь открылась, и ему велели выходить. Охранники провели его тем же путем, что и вчера, и вывели во двор, залитый тусклым солнцем. Двор был полон пленных, вяло переставлявших ноги.
Лиминг удивлённо замер. Ригелианцы![42] Их было не менее двух тысяч. Ригелианцы тоже входили в Федерацию и являлись союзниками землян. Лиминг с нарастающим волнением вглядывался в толпу гуляющих: вдруг среди них мелькнут фигуры землян или человекоподобных центурианцев.
Увы, никого. Только пучеглазые ригелианцы с необычайно гибкими, словно лишенными костей, руками и ногами. Они бесцельно семенили по двору. Похоже, они смирились со своей участью и время потеряло для них всякую ценность. Монотонная череда впустую прожитых лет и никаких надежд на будущее.
Лиминга поразила одна странность. Ригелианцы наверняка видели его. Среди пленных он был единственным землянином, а значит — их другом и союзником. Казалось бы, они должны окружить его со всех сторон, забросать вопросами о последних новостях с фронта и рассказать о себе.
Но пленные словно не замечали его. Лиминг специально шёл медленными шагами, по самому центру двора. Ригелианцы молча отходили в сторону. Редкие смельчаки поглядывали на него украдкой, остальные делали вид, будто его не существует. Никто не сказал ему ни слова. Пленные подчеркнуто не обращали на него внимания.
Подойдя к группке ригелианцев, стоявших в углу у стены, Лиминг спросил:
— Кто-нибудь из вас говорит на языке землян?
Они глядели куда угодно: в небо, на стену, вниз, друг на друга — и молчали.
— Кто-нибудь знает центурианский?
Никакого ответа.
— Ну а как насчет
Снова никакого ответа.
Чувствуя нараставшее раздражение, Лиминг подошел к другой группке и повторил свои расспросы. То же самое. Он двинулся дальше, нашёл третью группку, однако и там ничего не добился. За час он пробовал заговорить с несколькими сотнями ригелианцев, не услышав ни слова в ответ.
Оставив это занятие, Лиминг уселся на каменную ступеньку и сердито глядел на живых безгласных кукол. Неужели чешуйчатые держат их в таком страхе, что те даже не осмеливаются заговорить с ним? В это время раздался протяжный вой сирены, означавший конец прогулки. Ригелианцы выстроились в длинные шеренги, готовые разойтись по камерам. Охранники пнули Лиминга под зад и увели.
Ломать голову над странной необщительностью союзников он будет потом. Для этого есть тёмное время суток, когда все равно нечем заняться, кроме размышлений. А светлые часы надо использовать для изучения местного языка. Пусть преподаватель считает его тупицей. У Лиминга были свои соображения. Когда-нибудь умение бегло говорить на этом языке ему очень пригодится. Жаль, что в своё время он не удосужился изучить ригелианский.
Лиминг целиком ушёл в учебу и штудировал новый язык, пока сумерки не сделали текст и картинки неразличимыми. Вскоре ему принесли вечернюю порцию бурды. Поужинав, Лиминг лег на скамью, закрыл глаза и принялся думать.
За всю жизнь он встречал не более двух десятков ригелианцев и ни разу не был на их планетах. Его знания об этой расе строились на чужих рассказах и мнениях. Ригелианцев считали смышлеными, развитыми в техническом отношении. С самых первых контактов они отнеслись к землянам по-дружески. Не менее половины ригелианцев владели
Лиминг нашёл добрый десяток возможных объяснений, которые после обдумывания был вынужден отбросить. Он бился несколько часов и, похоже, нашёл причину.
Эти ригелианцы были пленными, обреченными на годы заточения. Должно быть, кто-то из них когда-то и видел землян. Однако все они знали, что среди союзников врага есть две достаточно похожие на людей расы. Следовательно, ригелианцы заподозрили в нем подсадную утку, тайного осведомителя, которого внедрили в их ряды, чтобы вынюхивать и доносить.
Тут наверняка было что-то ещё. Если сотни заключенных боятся, как бы среди них не затесался шпион, значит, им есть что скрывать. Вот она, причина! Лиминг радостно ударил себя по коленке. Ригелианцы готовят побег и не хотят рисковать.
Но как доказать им, что он не является осведомителем чешуйчатых?
На следующий день, когда кончилось время прогулки, охранник вновь пинком заставил Лиминга подняться. Лиминг встал и со всей силой ударил его в челюсть. К нему сразу же подбежали четверо охранников. Они знали своё дело и били весьма профессионально. Помимо наказания Лиминга, это был наглядный урок, предназначенный всем ригелианцам. Закончив урок, бездыханное тело землянина поволокли в камеру. Лицо Лиминга превратилось в кровавое месиво.
Только через неделю Лиминг вновь смог выйти во двор. Лицо его и сейчас ещё было в синяках. Ригелианцы по-прежнему старались не замечать землянина. Лиминг отыскал себе освещенный солнцем уголок и сел.
Вскоре в двух ярдах от него на каменный пол устало опустился ригелианец. Косясь на стоявших вдали охранников, пленный едва слышно спросил:
— Как ты здесь оказался?
Лиминг рассказал.
— А каковы наши успехи на войне?
— Мы медленно, но неотвратимо оттесняем их обратно. Но победа требует времени. Долгого времени.
— И сколько, по-твоему?
— Не знаю. Просто так считают.
Лиминг с любопытством поглядел на ригелианца.
— А как здесь оказалась такая пропасть твоих соплеменников?
— Мы — колонисты. Входили в передовые отряды, поэтому среди нас не было женщин. Нам предстояло заселить четыре новые планеты, Наша раса их открыла, и потому они на законных основаниях принадлежали нам. Нас было двенадцать тысяч.
Ригелианец умолк и вновь огляделся по сторонам.
— Они взяли нас силой. Это было два года назад. Они застигли нас врасплох. Мы даже не знали, что идет война.
— Чешуйчатые захватили все эти планеты?
— Кто ж откажется от легкой добычи? И потом ещё смеялись нам в лицо.
Лиминг понимающе кивал. Причиной вспыхнувшей войны как раз и был спор из-за новых планет. Все началось с того, что на одной планете колонисты оказали героическое сопротивление захватчикам и сражались до последнего. Их гибель вызвала вполне понятный всплеск ярости. Федерация нанесла по захватчикам ответный удар. Конфликт быстро разросся, и обширная часть галактики превратилась в театр военных действий.
— Говоришь, двенадцать тысяч? Где же остальные?
— Разбросаны по таким же тюрьмам, как эта. Хорошее местечко ты выбрал для своей аварийной посадки. Теперь долго просидишь. Враги всю эту планету превратили в одну большую тюрьму. До линии фронта отсюда далеко. Вряд ли Федерация вообще знает об этой дыре.
— Значит, вы здесь уже почти два года?
— Да.
— И просто сидите сложа руки?
— Представь себе, — ответил ригелианец. — Хватит того, что попытки бунтовать стоили жизни сорока моим товарищам.
— Прости, я этого не знал.
— Ты и не мог знать. Ты ничем меня не оскорбил. Я вполне понимаю, каково тебе сейчас. Первые недели — самые тяжелые.
Ригелианец украдкой посмотрел на здоровенного охранника, развалившегося у дальней стены.
— Два дня назад эта гнусная тварь хвасталась, что в здешних тюрьмах уже собрано двести тысяч пленных Федерации. А через год, добавил он, их будет два миллиона. Надеюсь, он сдохнет раньше, чем такое случится.
— Я все равно выберусь из этого каменного мешка.
— Как?
— Пока не знаю. Но выберусь. Я не намерен тут гнить.
Лиминг рассчитывал услышать хоть какой-то намек, что и ригелианцы не превратились в покорное стадо. Вдруг, убедившись, что он — не доносчик чешуйчатых, ему дадут понять: ты тоже можешь примкнуть к нам.
Вместо этого ригелианец встал и торопливо прошептал:
— Что ж, я искренне желаю тебе удачи. Особого везения.
Ригелианец ушёл. Вскоре завыла сирена, и охранники закричали:
—
Назад, в камеру, к своим мыслям.
За прошедший месяц Лиминг часто перебрасывался словами и с этим ригелианцем, и с парой десятков других. Обрывочные сведения были, конечно, лучше, чем ничего, но о главном пленные предпочитали молчать. Едва он заводил разговор о побеге, ригелианцы либо молчали, либо отделывались общими фразами.
Лиминг не выдержал и как-то без обиняков спросил у одного из них:
— Почему вы все говорите со мной шепотом и всегда пугливо озираетесь? По-моему, охранникам наплевать на разговоры пленных.
— Ты ещё не прошёл перекрестный допрос. Если охрана вдруг заметит, что мы охотно беседуем с тобой, она попытается выбить из тебя все, что ты от нас узнал. Тюремные власти, как и ты, решат, будто мы готовим побег и делимся с тобой своими планами.
Хоть одно стоящее слово! Лиминг ухватился за него и сказал:
— Побег — единственное, ради чего ещё можно жить. Если кто-то из ваших действительно всерьез думает о побеге, мы могли бы взаимно помочь друг другу. Я — опытный пилот и штурман, и это не стоит сбрасывать со счетов.
Ригелианец сразу сник.
— Ни о чем таком мы не думаем.
— Почему?
— Мы уже давно заперты в этих стенах. Разного насмотрелись и на собственном горьком опыте убедились, насколько опасно, когда о побеге знают многие. Враги могут внедрить предателя, или у какого-то самонадеянного дурака не хватит терпения и выдержки.
— Понимаю.
— В неволе вырабатываются свои правила, — продолжал ригелианец. — И вот одно из них: все замыслы и планы побегов касаются исключительно тех, кто их обдумывает, готовит и пытается осуществить. Другим об этом не рассказывают. Все становится известным после, по результатам.
— Значит, я должен рассчитывать только на себя?
— Думаю, что да. Ты так и так изолирован от остальных. Нас в каждой камере по пятьдесят, а тебя держат в одиночке. Кому и как ты поможешь?
— Не волнуйтесь, я прекрасно обойдусь и без вас! — сердито ответил Лиминг.
Теперь настал его черед повернуться и уйти.
На четырнадцатой неделе заточения преподаватель, что называется, вставил ему петарду в зад. Закончив очередной урок, чешуйчатый поджал губы и сурово поглядел на Лиминга.
— Тебе нравится разыгрывать из себя полного идиота. Но со мной этот номер не пройдет. Я давно разгадал твои фокусы. Ты хорошо усвоил наш язык, только не хочешь этого показывать. Я доложу коменданту, что через неделю тебя вполне можно допрашивать.
— Не понимать. Повторить снова, — наморщил лоб Лиминг.
— Ты прекрасно понял все мои слова.
Преподаватель удалился. Следом пришел надзиратель и принес в миске кусок какой-то жесткой гадости. Затем наступило время прогулки.
— Мне пообещали, что на следующей неделе они пропустят меня через свои жернова, — сообщил знакомому ригелианцу Лиминг.
— Только не позволяй им себя запугать, — посоветовал ригелианец. — Им ничего не стоило бы убить тебя, причём уже давно. Но кое-что их удерживает.
— Что именно?
— У Федерации тоже есть пленные, в том числе и из их расы.
— Но Федерация ничего не знает об этой тюремной планете. Чешуйчатым ничего не грозит.
— Будет грозить, и ещё как, когда победитель вдруг обнаружит, что обменивает живых пленных на трупы.
— Здесь ты совершенно прав, — согласился Лиминг. — Мне бы сейчас футов девять хорошей веревки, чтобы помахать ею перед носом коменданта.
— А я бы сейчас предпочел большую бутылку
И снова сирена. И снова усердные (теперь ещё более усердные) занятия местным языком, пока позволяет дневной свет. Вечерняя миска тюремного варева. Темнота и четыре звездочки, мигающие сквозь зарешеченное окошко.
Лиминг лежал на скамье. Мыслей было много, но все они напоминали пузыри на воде. Он заставил себя думать упорядоченно. Нет таких тюрем, откуда нельзя сбежать. Имея достаточно сноровки, мозгов и времени, обязательно найдешь оптимальный способ побега. Беглецы гибнут в основном потому, что неправильно выбирают время и место или правильно выбирают что-то одно и ошибаются в другом. Бывает, они полагаются лишь на разум, забывая про силу. Такое свойственно порывистым, нетерпеливым натурам. Случается и наоборот: беглецы уповают лишь на силу мускулов, забывая как следует все продумать. Этим страдают беспечные и излишне самоуверенные.
Он закрыл глаза и стал беспристрастно оценивать своё нынешнее положение. Его держат в одиночке с прочными каменными стенами толщиной не менее четырех футов. Единственное окошко находится почти под самым потолком. Оно совсем узкое и вдобавок закрыто пятью толстыми стальными прутьями. Мало того, надзиратель может в любую секунду открыть глазок в массивной бронированной двери и увидеть, чем занят пленный.
Лиминг рассуждал дальше. У него ведь нет ни пилки, ни отмычки и вообще никаких инструментов. Единственное его имущество — одежда. Если даже он ухитрится, не поднимая особого шума, разломать скамью, что это ему даст? Несколько деревяшек, дюжину шестидюймовых гвоздей и пару стальных болтов? С такими «инструментами» дверь не откроешь и оконные прутья за ночь не перепилишь.
Но даже если допустить, что он выбрался из камеры, — куда теперь? Внизу — залитое ярким светом пространство двора, упирающегося в высокую гладкую стену. Сорок футов — и никаких скоб, никаких выступов и выбоин, чтобы зацепиться рукой или ногой. А ведь ещё нужно преодолеть остроконечную верхушку с натянутой проволокой. Стоит задеть или перерезать проволоку, как отовсюду завоют сирены.
Стена окружала тюремные строения со всех сторон. В каждом углу ее правильного восьмиугольника торчала сторожевая вышка с охранниками, пулеметами и прожекторами. Чтобы выбраться наружу, нужно ухитриться перелезть через стену под носом у бдительной охраны, не задев проволоки и оказавшись незамеченным в зареве прожекторов.
Нет, здесь нужны не только воля и решимость. Здесь нужны профессиональные знания, знание обстановки и предельно точный расчет. Побег через стену почти невозможен. Почти. Если бы какой-нибудь пленный сумел выбраться из камеры, имея полсотни футов прочной веревки с крючьями и сообщника, который, в свою очередь, сумел бы проникнуть в тюремную щитовую и в нужный момент отключить электричество, побег через стену вполне удался бы. Но только в полной темноте и при молчащих сиренах.
Только вот где в одиночной камере раздобыть пятьдесят футов веревки с крючком-тройчаткой? И где найти такого сообщника?
Значит, надо отбросить почти несбыточные варианты и сосредоточиться на обдумывании более реалистичных. Лиминг едва ли не в сотый раз начал перебирать в мозгу более реалистичные варианты. К двум часам ночи он перебрал и пересмотрел все, что только приходило ему в голову, в том числе и весьма безумные затеи.
Например, можно оторвать от куртки пластиковую пуговицу и проглотить в расчете, что его отправят в тюремную больницу. Больница тоже находилась внутри восьмиугольника, но вдруг оттуда легче сбежать? Лиминг ещё раз оценил этот вариант и отбросил за несостоятельностью. С чего он решил, что его обязательно отправят в больницу? Скорее всего, ему дадут какое-нибудь сильнодействующее слабительное, которое вывернет ему все кишки наизнанку и только добавит страданий.
На рассвете Лиминг подвел итоги своих ночных размышлений. Тридцать, сорок или пятьдесят ригелианцев, действуя тихо и сплоченно, могли бы, скажем, прорыть туннель под двором и стеной и устроить побег. Но у него есть одно и только одно средство: хитрость. Больше ему рассчитывать не на что.
— Можно подумать, что у меня две головы! — простонал Лиминг, жалуясь сумеречному пространству камеры.
Однако через пару минут он вдруг вскочил, взглянул на клочок светлеющего неба и воскликнул:
— Да, так оно и есть! Две головы!
Ко времени прогулки Лиминг решил, что ему необходимо обзавестись какой-нибудь вещицей. Идеально, если бы у него было миниатюрное распятие или хрустальный шарик — это дало бы ему психологическое преимущество. Но чего нет, того нет, будем думать о реальном. Итак, ему нужна некая штучка. По виду, величине и конструкции она может быть любой. Материал, из которого она сделана, тоже не имеет значения. Для его замысла сгодится все. Ещё лучше, если штучка будет изготовлена не из лоскутков его одежды и не из скамеечных щепок. Предпочтительнее сделать ее из чего-то такого, чего в камере нет и быть никак не может.
Вряд ли здесь ему помогут ригелианцы. По шесть часов в день они гнули спину в тюремных мастерских. После допроса, когда чешуйчатые решат, на что он годен, такая же участь ждёт и его. Ригелианцы шили военную форму и обувь, делали ремни и кое-какие мелкие детали и электронные компоненты для военной техники. Им был ненавистен труд на врага, но от этой работы зависело их существование. Отказывающихся работать не били и не принуждали насильно. Их просто переставали кормить.
Из разговоров с ригелианцами Лиминг узнал, что шанс вынести из мастерских нож, зубило, молоток или пилку почти равен нулю. В конце смены пленных выстраивали и заставляли стоять до тех пор, пока охранники не проверят каждый станок и не уберут все инструменты, пересчитав их количество.
Первые пятнадцать минут прогулочного времени Лиминг тщательно обшаривал глазами тюремный двор — не найдется ли под ногами чего-нибудь годного для его замысла. Он был похож на маленького мальчишку, сосредоточенно ищущего оброненную монету. Единственной находкой Лиминга стали две четырехдюймовые квадратные палочки. Толщина их была не более дюйма. Лиминг торопливо сунул палочки в карман, даже отдаленно не представляя, на что их употребить.
После этого он присел на корточки у стены и шепотом повёл разговор с двумя ригелианцами. Правда, сейчас он не был настроен говорить и даже обрадовался, когда ригелианцы, завидев дежурного надзирателя, растворились в толпе. Через какое-то время к нему подошел ещё один ригелианец.
— Слушай, землянин, ты всерьез решил выбраться отсюда?
— Да, и своего решения не меняю.
Ригелианец усмехнулся и почесал себе ухо. Это было вежливым выражением сомнения.
— По-моему, у нас больше возможностей, чем у тебя.
— Это почему? — спросил Лиминг, полоснув по нему взглядом.
— Да потому, что нас самих больше, — уклончиво ответил ригелианец, будто испугавшись своей излишней болтливости. — Ну чего можно добиться в одиночку?
— Удрать, едва подвернется случай.
Лиминг вдруг заметил на пальце ригелианца простенькое кольцо. Он уже видел десятки таких колец на пальцах не только пленных, но и охранников. Все они были сделаны из четырех-пяти витков проволоки. Концы проволоки были изогнуты в форме букв, означавших инициалы владельца.
— Откуда вы достаете эти драгоценности?
Ригелианец не понял иронии и вопросительно уставился на Лиминга.
— Я спрашиваю про кольцо.
— A-а. — Ригелианец с нескрываемым удовлетворением посмотрел на своё кольцо. — Мы делаем их сами. В мастерских. Надо же чем-то разнообразить отупляющую работу.
— И что же, охранники позволяют вам этим заниматься?
— Они не вмешиваются. Считают это безобидным развлечением. К тому же мы сделали немало колец и для самих охранников. А ещё мы сделали им автоматические зажигалки. Могли бы сделать несколько сотен и себе, но нам эти игрушки ни к чему.
Он немного помолчал.
— Мы подозреваем, что эти кольца и зажигалки охранники продают.
— Зачем им это нужно?
— Жалованье жалованьем, а лишние деньги не помешают. Когда они наладят сбыт, мы возьмем и перестанем снабжать их товаром, после чего потребуем свою долю в виде дополнительных пайков и кое-каких негласных привилегий.
— Это вы здорово придумали, — похвалил Лиминг, — Вам бы не помешал торговый представитель, разъезжающий по планете в поисках новых рынков сбыта. Предлагаю свою кандидатуру.
Ригелианец едва заметно улыбнулся.
— Поделки у охранников подозрения не вызывают. Но стоит им обнаружить пропажу плохонькой отвертки — тут такой шум поднимется. Всех разденут догола и обыщут, а виновному достанется так, что в другой раз подумает, стоит ли рисковать.
— А если стащить небольшой моток такой проволоки, они тоже хватятся?
— Сомневаюсь. Не припомню, чтобы когда-нибудь охранники пересчитывали мотки проволоки. А зачем она тебе?
— Сам не знаю, — честно ответил Лиминг. — Но нужна.
— Ты и за миллион ночей не откроешь ею замок, — предупредил ригелианец, — Проволока слишком тонкая и мягкая.
— Стащи для меня такую проволоку, — попросил Лиминг, — Я хочу сделать парочку зулусских браслетов. Обожаю зулусские браслеты.
— Скоро ты и сам сумеешь ее украсть. После допроса тебя, скорее всего, отправят в мастерские.
— Но я не хочу ждать. Чем раньше проволока окажется у меня, тем лучше.
Ригелианец задумался над его словами и наконец сказал:
— Если ты что-то задумал, держи свой план при себе. Не выдай себя даже легким намеком. Малейшая неосторожность может тебе дорого стоить.
— Спасибо за дельный совет, приятель, — сказал Лиминг, — Так как насчет проволоки?
— Встретимся завтра.
Ригелианец отошел и смешался с толпой.
Назавтра Лиминг получил моточек тонкой луженой проволоки. Вечером в темноте камеры Лиминг размотал проволоку и измерил ее длину. Оказалось, шесть футов, как и его рост. Он сложил проволоку пополам. Отломив одну половину, Лиминг спрятал ее под скамью. Затем больше часа провозился, вытаскивая шатающийся гвоздь возле торца скамьи.
Достав из кармана квадратную палочку, Лиминг на ощупь отмерил ее середину, вставил туда острие гвоздя и стал давить каблуком на шляпку. В коридоре послышались шаги. Прежде чем охранник подошел к его камере и открыл глазок, Лиминг успел все спрятать под скамью и лечь. Из глазка брызнул свет, сменившийся немигающим глазом караульного. Тот что-то пробубнил. Вскоре глазок закрылся и свет погас.
Лиминг возобновил работу. Он крутил гвоздь ладонями и периодически давил на него ногой. Гвоздь и дерево упрямились, но Лиминг все же добился желаемого: он просверлил в палочке аккуратную дырку.
После этого он взял оставленную проволоку и разломил ее на две неравные части. Меньшую ее часть Лиминг превратил в петлю с двумя ножками, длина которых была примерно четыре дюйма. Он тщательно изгибал петлю, стремясь придать ей форму безупречной окружности. Больший кусок проволоки он плотно навил на петлю, а концы тоже изогнул в виде ножек, равных по длине ножкам петли.
Чтобы лучше разглядеть свою поделку, Лиминг вскарабкался на опрокинутую скамью к окошку. Повертев ее в отблеске прожекторов, он кое-что подправил и остался вполне доволен. Потом Лиминг вернул скамейку на место, приложил петлю к торцу и гвоздем прочертил две бороздки, отметив ее диаметр. Он пересчитал число витков на петле. Их было двадцать семь.
Все это требовалось Лимингу отнюдь не для развлечений. Велика вероятность, что ему придётся мастерить вторую безделушку, которая обязательно должна стать точной копией первой. Враги обязательно заметят их сходство и, скорее всего, насторожатся. Если пленный делает две совершенно одинаковые вещицы, за этим явно что-то кроется.
Гвоздь Лиминг вернул на место: возможно, тот ещё пригодится. Оставался сущий пустяк. Он взял палочку, соединил все четыре проволочные ножки и воткнул их в дырку. Теперь его проволочная конструкция обрела нечто вроде подставки. Итак, у него появилась некая вещица, некая безделушка, она же — средство для достижения цели. Лиминг был изобретателем, создателем и единоличным владельцем странного предмета под названием «нитонисей Лиминга».
Спать не хотелось. Чтобы скоротать время, Лиминг растянулся на скамье и стал размышлять… Есть химические реакции, протекающие только в присутствии катализатора. Есть действия, приобретающие законную силу только при определенных условиях: например, заключение брака. Для подтверждения его законности обязательно нужен мировой судья. В математике почти любое уравнение решается с помощью неизвестной величины, именуемой иксом. В жизни для достижения цели иногда тоже требуется свой катализатор. Если тебе нужна помощь извне, а ее нет, значит, нужно сделать так, чтобы она появилась.
В незапамятные времена, продолжал свои рассуждения Лиминг, человек убедился: голыми руками окружающий мир не завоюешь. Для этого человеку понадобилось, что называется, «ввести неизвестное». Иными словами, приобрести дополнительные возможности и стать сильнее. Так было испокон веков: человек плюс ещё что-то. Когда — орудие труда, когда — оружие. Правда, чаще — и то и другое одновременно.
Но это «что-то» вовсе не обязательно должно иметь зримую форму или убойную силу. Оно может быть невидимым и неосязаемым, как, например, мечта, идея, иллюзия, ошеломляющая ложь. «Что-то» — понятие необычайно широкое.
Лимингу оставалось лишь проверить свой нитонисей на практике.
Если его замысел удастся, это будет иметь далеко идущие последствия.
До первого испытания оставалось совсем немного времени.
Вначале Лиминг решил обращаться к нитонисею на родном языке, но быстро понял свою ошибку. Родной язык подойдет лишь для произнесения «заклинаний», иначе на его затею не обратят внимания. К тому же пора перестать разыгрывать из себя тупицу, неспособного к языкам. Чешуйчатые раскусили его тактику и убедились, что он вполне овладел их языком.
Держа подставку с нитонисеем в левой руке, Лиминг подошел к двери и приложил ухо к закрытому глазку. Ему не терпелось услышать шаги охранника, однако тот будто намеренно запаздывал. Прошло минут двадцать. Наконец Лиминг услышал тяжелый топот армейских ботинок.
— Ты здесь? — спросил Лиминг, обращаясь к нитонисею. Он говорил достаточно громко, чтобы услышал охранник. — Ты здесь?
Отпрянув от двери, Лиминг распластался на каменном полу, поставив нитонисей вблизи лица.
— Ты здесь?
Глазок распахнулся. В камеру упал луч света, тут же заслоненный заспанным глазом охранника.
Всем своим видом показывая, что окружающий мир для него не существует, Лиминг говорил в обвитую проволокой петлю:
— Ты здесь?
— Чем это ты там занят? — сердито спросил охранник.
Лиминг узнал по голосу, кто это, и решил, что удача поворачивается в его сторону. Сейчас дежурил тип по имени Марсин. У этого чешуйчатого хватало мозгов лишь на то, чтобы целиться, стрелять и, если понадобится, позвать на помощь. В остальном он являл собой пример редкостного тупицы. Лиминг удивлялся, почему Марсина не уволят из армии за слабоумие.
— Я спрашиваю, чем ты занимаешься? — уже громче повторил Марсин.
Лиминг ответил не сразу, как и должен вести себя погруженный в транс.
— Я?.. Разговариваю.
— С кем разговариваешь?
— Отстань и не мешай мне, — с неподдельным раздражением потребовал Лиминг. Он чуть повернул подставку с нитонисеем и опять спросил: — Ты здесь?
— Запрещено! — прорычал Марсин.
Лиминг громко вздохнул, показывая охраннику, до чего тяжело объясняться с дураками.
— Что запрещено?
— Разговаривать.
— Ну разве можно быть таким непроходимым невеждой? — осуждающе спросил Лиминг. — Моему народу всегда разрешено говорить. Где бы мы тогда были, если бы нам этого не разрешалось?
Сказанное сильно озадачило Марсина. Он ничего не знал ни о землянах, ни о каких-то вольностях, которые они называли жизненно важными. И уж тем более он не знал, где бы они оказались без этих вольностей.
Более того, Марсин не осмеливался ворваться в камеру и положить конец странному поведению пленного. Вооруженному охраннику запрещалось входить в камеру по собственному усмотрению, и это правило строго соблюдалось. В особенности после того, как однажды ригелианец напал на вошедшего охранника, завладел его оружием и попытался бежать, застрелив при этом шестерых чешуйчатых.
Если Марсин хотел вмешаться, он должен был действовать по предписанию: пойти к дежурному сержанту и доложить о том, что землянин ведет недозволенные разговоры с какой-то проволочной петлей. Но как раз с этим сержантом Марсин предпочитал не связываться, зная его скверный характер и непредсказуемость. Особенно в четыре утра. Сержант и так часто награждал Марсина всевозможными эпитетами, и «незаконнорожденный фаплап» был ещё не самым сильным из них.
— Давай прекращай свои разговоры и ложись спать, — с некоторой долей отчаяния произнёс Марсин. — Будешь ещё шуметь — завтра доложу о тебе дежурному офицеру.
— Иди покатайся на верблюде, — предложил ему Лиминг.
Он ещё немного повернул подставку, как будто добивался точной настройки.
— Ты здесь?
— Я тебя предупредил, — крикнул Марсин, пялясь в глазок.
— Исчезни! — рявкнул в ответ Лиминг.
Марсин шумно захлопнул глазок и исчез.
Сон все же сморил Лиминга, и он проспал дольше обычного. Однако проснулся он не сам. Его грубо разбудили. Дверь широко распахнулась, и в камеру ворвались трое охранников. За ними проследовал офицер.
Пленного бесцеремонно столкнули со скамьи, раздели догола и голым вытолкнули в коридор. Охранники принялись рыться в его одежде. Офицер переминался с ноги на ногу, ожидая результатов.
Не найдя ничего в одежде, чешуйчатые стали обыскивать камеру. Один из них сразу же обнаружил нитонисея и передал офицеру. Тот с опаской взял проволочную конструкцию, точно в ней была спрятана бомба.
Другой охранник поддел носком ботинка вторую палочку, но даже не обратил на нее внимания. Охранники простукивали пол и стены, ища несуществующие пустоты. Потом они отодвинули скамью и наклонились, оглядывая ее кромку. Охранники уже собирались перевернуть скамью, когда Лиминг решил, что теперь самое время прогуляться. Он шагнул за порог и двинулся по коридору, совершенно равнодушный к своей наготе.
Офицер что-то прорычал, указывая на дерзкого землянина. Охранники выбежали, из камеры и стали кричать Лимингу, требуя остановиться. Из-за поворота показался четвертый охранник. Он ничего не сказал, лишь нахмурился и навел на Лиминга револьвер. Лиминг повернулся и не спеша пошёл обратно.
Подойдя к рассерженному офицеру, он остановился. Встав и изобразив на лице полнейшее смирение, Лиминг произнёс:
— Посмотри на сентябрьское утро.
Офицер не пожелал этого сделать. Он поднес нитонисей к самому носу Лиминга и завопил:
— Это что?
— Мое имущество, — ответил Лиминг с достоинством голого землянина.
— У тебя не должно быть никакого имущества. Военнопленным запрещено иметь личные вещи.
— Кто это сказал?
— Я! — свирепо ответил офицер.
— А ты кто? — спросил Лиминг.
— Клянусь мечом Ламиссима, ты узнаешь, кто я! — пообещал офицер. — Эй, охрана, тащите его в камеру и…
— Ты здесь не главный, — с непоколебимой уверенностью произнёс Лиминг. — Главным здесь является комендант. Я так считаю, и он тоже. Если ты в этом сомневаешься, пойдем и спросим у него.
Охранники смешались, впав в своё привычное состояние хронической нерешительности. Офицер тоже опешил.
— Ты утверждаешь, что комендант дал тебе разрешение держать в камере этот предмет?
— Я утверждаю, что он не отказал мне в разрешении. И ты не вправе мне что-то разрешать или запрещать.
— Я обязательно спрошу об этом у коменданта, — сказал сникший и заметно растерянный офицер. — Отведите пленного обратно в камеру и принесите ему завтрак, — велел он охранникам.
— Верни мне мое имущество, — потребовал Лиминг.
— Не раньше чем я переговорю с комендантом.
Лиминга вернули в камеру. Он оделся. Принесли завтрак — обычное утреннее пойло. Лиминг отчитал охранников и спросил, почему ему не подали яичницу с беконом. Это было частью его стратегии. Чтобы игра набрала обороты, он должен держаться самоуверенно и даже вызывающе.
Преподаватель сегодня не пришел. Лиминг не стал тратить время попусту и взялся за совершенствование своих познаний в местном языке. В полдень его вывели на прогулку. Лиминг приглядывался к охранникам — после стычки с офицером он вполне мог ожидать, что его возьмут под особое наблюдение. Но нет, он интересовал охранников не больше, чем любой из пленных.
Из толпы к Лимингу подошел знакомый ригелианец.
— Мне удалось стащить для тебя ещё немного проволоки, — прошептал он. — Вот, держи,
Лиминг молча опустил проволоку в карман.
— Это все, что было в моих силах, — добавил ригелианец. — Больше не проси.
— А в чем дело? Чешуйчатые забеспокоились? Они тебя подозревают?
— Пока все обстоит нормально, — ответил ригелианец, бросая по сторонам осторожные взгляды. — Но если пленные увидят, что я краду проволоку, они начнут делать то же самое. Они будут воровать проволоку, надеясь узнать, зачем она мне понадобилась.
— И что это им даст?
— Они решат, что я что-то задумал. А раз так, попытаются последовать моему примеру. Понимаешь, в тюрьме каждый держит уши торчком. Все стараются подсмотреть чужие хитрости, чтобы применить самим.
— И подсматривают? — спросил Лиминг.
— Бывает, подсматривают. А иногда выдумывают то, чего на самом деле нет. Тюремная жизнь — она каждого пленного выворачивает наизнанку. Вылезает все: и лучшее, и худшее.
— Понимаю.
— Двух моточков проволоки никто не хватится, — продолжал ригелианец. — Но если все дружно примутся красть проволоку, ее запасы моментально исчезнут. Тогда тюремные власти устроят здесь такое, что лучше и не думать. Сам понимаешь, я не хочу, чтобы по моей вине охранники начали перетрясать каждую камеру.
— Иными словами, ты и твои товарищи опасаетесь повальных обысков. Особенно сейчас, — предположил Лиминг, сделав упор на последнем слове.
Ригелианец дернулся, будто испуганная лошадь.
— Я такого не говорил.
— Я тоже умею улавливать то, о чем не говорят, — подмигнул ему Лиминг и ободряюще добавил: — А ещё я умею держать язык за зубами.
Лиминг обошел весь двор — не найдется ли где ещё каких-нибудь деревяшек. На этот раз ему не повезло, но он не слишком огорчился. Можно обойтись и без деревяшек. Главное, он начал игру. Возможно, дальше ему вообще не понадобится проволока.
Вторую половину дня, вплоть до сумерек, Лиминг снова потратил на занятия местным языком. Когда достаточно стемнело и в окошке камеры робко блеснули знакомые звёзды, Лиминг принялся что есть силы колотить ногами в дверь. Грохот стоял на весь коридор, если не на весь тюремный блок.
Вскоре он добился желаемого: по коридору бежал охранник. Лязгнула заглушка глазка. Это опять был Марсин.
— А, это ты, — приветствовал его Лиминг и презрительно хмыкнул. — Я так и знал, что ты проболтаешься офицеру. Подлизываешься к нему, рассчитываешь на повышение?
Лиминг выпрямился в полный рост.
— Жаль мне тебя, Марсин. Тебе в пятьдесят раз хуже, чем мне.
— Тебе меня жаль? — оторопело переспросил охранник. — С чего?
— Тебя ждут большие мучения. Нет, не сразу. Нужно, чтобы ты свыкся с этой жуткой мыслью, чтобы терзался ожиданием. А потом тебе станет невыносимо тошно.
— Я был обязан доложить, — почти извиняющимся тоном объяснил Марсин.
— Знаю, и это немного смягчит твою вину, — пообещал Лиминг. — Тебе будут сделаны некоторые послабления, но не надейся на полное освобождение от наказания.
В мозгу, слабо изборожденном извилинами, зашевелилась тревога.
— Я чего-то не пойму тебя, — признался Марсин.
— Подожди, наступит страшный день, и ты все поймешь. И не только ты, но и те четверо вонючих фаплапов, которые имели наглость разбудить меня и устроить обыск. Так и передай им. Пусть знают заранее о том, что их ждёт.
Что-то внутри Марсина подсказывало ему: дальнейший разговор с землянином ни к чему хорошему не приведет.
— Некогда мне тут болтать с тобой, — буркнул надзиратель, собираясь опустить заглушку глазка.
— Я тебя не держу. Но мне кое-что от тебя нужно.
— Чего ещё?
— Я хочу, чтобы мне вернули нитонисей. Тот предмет, что у меня забрал ваш офицер.
— Тебе его отдадут только с разрешения коменданта. А коменданта сейчас нет. Он уехал и вернется завтра утром.
— Я не собираюсь ждать до утра. Нитонисей нужен мне сейчас.
Лиминг наморщил лоб, имитируя глубокое раздумье, потом равнодушно махнул рукой.
— Ладно, Марсин. Не трудись. Я позову себе нового нитонисея.
— Запрещено, — вяло напомнил ему надзиратель.
В ответ Лиминг громко расхохотался.
Дождавшись, пока совсем стемнеет, он достал из-под койки припрятанную проволоку и стал мастерить второго нитонисея, стремясь придать тому полное сходство с первым.
Марсин дважды заглядывал в глазок, но Лиминг успевал его опередить и притвориться спящим.
Закончив работу, Лиминг перевернул скамью и влез к окошку. Достав из кармана полученный от ригелианца моток проволоки, он плотно привязал один конец к основанию среднего прута решетки, а сам моток пропихнул наружу.
Блестящую проволоку легко могли заметить со двора. С помощью скопившейся на оконной кромке пыли и собственной слюны Лиминг погасил этот блеск. Потом он спустился вниз и вернул скамью на прежнее место. Окошко находилось на такой высоте, что снизу было невозможно увидеть ни его кромку, ни основание прутьев.
Подойдя к двери, Лиминг дождался шагов охранника и произнёс:
— Ты здесь?
Заглушка глазка не замедлила подняться. Лиминг инстинктивно почувствовал, что сейчас за ним наблюдает не один Марсин. Их там наверняка было несколько.
Не обращая внимания на открытый глазок, Лиминг медленно и осторожно поворачивал своего нитонисея, повторяя снова и снова:
— Ты здесь?
Повернув подставку градусов на сорок, Лиминг остановился и с явным удовлетворением сказал:
— Ну наконец-то ты здесь! Где тебя носило до сих пор? Неужели ты не мог быть где-нибудь поближе? А то мне пришлось вызывать тебя через петлю.
Лиминг умолк, делая вид, что внимательно слушает. Глаз охранника округлился от любопытства. За дверью послышалась возня, и место у глазка занял новый наблюдатель.
— Так вот, — проговорил Лиминг, поудобнее устраиваясь на полу, — я при первом же удобном случае покажу тебе их всех, и ты сам решишь, как с ними поступить. А теперь давай перейдем на наш язык. Вокруг хватает любопытных ушей, и мне это очень не нравится.
Лиминг глубоко вздохнул, задержал воздух и единым духом выпалил:
— Когда ж прорвался я сквозь паутину, увидел жуткую картину: большое зеркало. Оно все трещинами изборождено. Следы давнишнего проклятья…
Трудно сказать, какую картину ожидали увидеть в камере чешуйчатые, но едва дверь распахнулась, сквозь нее одновременно прорвались два охранника. Им не терпелось схватить нитонисея. Ещё двое вместе с офицером остались на пороге. За их головами Лиминг увидел опасливо съежившегося Марсина.
Один из охранников быстро нагнулся и зажал в руке изобретение Лиминга.
— Вот он! — крикнул охранник и выбежал наружу.
Его напарник тоже не стал задерживаться в камере. Чувствовалось, что оба взвинчены до предела. Однако дверь закрылась не сразу. Лиминг тут же воспользовался этим. Он сжал руки в кулаки, выставил средние пальцы и начал тыкать ими в невидимую преграду. Отправить к черту на рога — так это называлось в его детстве. Мальчишкой он верил, что этот жест насылает разные беды на того, кому хочешь отомстить.
— Вот они, — с пафосом объявил Лиминг, обращаясь к невидимому собеседнику. — Взгляни на это стадо идиотов, покрытых чешуйчатой кожей. Они сами напросились на беду. Позаботься, чтобы каждый из них получил сполна.
Прежде чем дверь поспешно захлопнулась, Лиминг успел заметить не на шутку встревоженные лица охранников. Потом он услышал, как они уходят, не переставая взволнованно шептаться.
Лимингу хватило десяти минут, чтобы забраться к окну, отломить ещё один кусок проволоки и восстановить маскировку оставшегося мотка. Ещё через полчаса он смастерил себе нового нитонисея. Этот получился даже удачнее первых двух.
Поскольку палочек у него больше не было, Лиминг гвоздем проделал лунку между каменными плитами пола. Вставив туда все четыре ножки нитонисея, он добился свободного вращения проволочной петли.
Дождавшись нужного момента, Лиминг лег на живот и стал повторять вызубренный намертво третий параграф правила № 27, подраздела В Устава Военно-космических сил. Он намеренно выбрал этот шедевр бюрократической фразеологии, где одно предложение состояло из тысячи слов, а общий смысл был ведом только Богу.
«Там, где заправка топливом должна осуществляться в качестве чрезвычайной меры на базе, не являющейся официальной базой приписки или определенной как официальная база приписки для особых надобностей, что явствует из Раздела А (5), поправка А (5) В, такую базу следует считать как бы являющейся официальной базой приписки, определенной Разделом А (5), поправкой А (5) В, при условии, что чрезвычайные обстоятельства, повлекшие за собой необходимость заправки, обозначены в официальном списке технически необходимых мероприятий, перечисленном в Разделе J (29.33) с соответствующими приложениями, имеющими непосредственное отношение к базам приписки там, где таковые имеются, и включающими в себя…»
Заглушка глазка поднялась и тут же с шумом опустилась. Кто-то стремглав понесся по коридору. Ещё через минуту тюремный коридор наполнился таким грохотом, словно по нему шёл кавалерийский полк. Заглушка ещё раз взлетела и опустилась. Дверь камеры настежь распахнулась.
На этот раз охранники не ограничились изъятием нитонисея. Лиминга, как и утром, раздели догола, тщательно осмотрев и едва ли не обнюхав его одежду. Тщательному обыску подверглась и сама камера. Наверное, если бы им позволили, они с удовольствием разорвали бы Лиминга на куски. Пока что досталось лишь его скамье, которую перевернули вверх дном, простучали и с досады начали пинать ногами. Для полного идиотизма не хватало лишь ползать по ней с лупой в руках.
Наблюдая за бесчинством чешуйчатых, Лиминг подбадривал их, злорадно посмеиваясь. Он вспоминал себя в прошлом. Робкий мальчишка, неспособный даже на спор повести себя нагло и самоуверенно. Теперь он мог, поскольку и ставки, и обстоятельства были совсем иными.
Бросив на Лиминга уничтожающий взгляд, один из охранников вышел и вернулся с лестницей. Приставив ее к стене, он полез осматривать окошко. У Лиминга замерло сердце. К счастью, охраннику вовсе не улыбалось балансировать на шаткой лестнице. Его главной заботой было проверить, целы ли прутья решетки. За каждый из них он хватался обеими руками и пытался трясти. Удостоверившись в целости прутьев, охранник быстро слез и унес лестницу.
Наконец они убрались. Лиминг оделся, приложил ухо к двери вблизи глазка и прислушался. Охранников выдавал пусть слабый, но все же уловимый звук их дыхания и шуршание одежды. Лиминг сел на скамью и стал ждать. Он не ошибся: вскоре глазок открылся и в нем появился чей-то глаз. Лиминг незамедлительно выставил средние пальцы и отправил смотрящего «к черту на рога».
Звякнула опущенная заглушка. Топот удаляющихся ног показался Лимингу подозрительно громким. Они решили обмануть его? Нет, ребята, это вам не скамейки переворачивать. Лиминг продолжал терпеливо ждать. Где-то через полчаса заглушка поднялась снова и смотрящий получил очередную порцию «рогов». Через пять минут все повторилось. Если это был один и тот же охранник, похоже, он упорно зарабатывал себе полный набор адских мучений.
Игра длилась три часа, после чего заглушка перестала звякать. Наелся, подумал Лиминг и принялся сооружать четвертого по счету нитонисея. Укрепив его в лунке между плитами, повторив всю процедуру, Лиминг спровоцировал новое вторжение охранников. Они больше не раздевали пленного и не рыскали по камере, а ограничились изъятием опасной штучки. Судя по их лицам, эти чешуйчатые тупицы давно так не уставали.
Из оставшейся проволоки можно было бы смастерить ещё одного нитонисея, однако Лиминг решил не передергивать в игре и лечь спать. Если к скверной пище добавится недосыпание, его внутренние резервы быстро сойдут на нет.
Лиминг повалился на скамью, закрыл воспаленные глаза и вскоре заснул. Его храп удивительно напоминал звук пилки, вгрызающейся в прутья решетки, и охранники не выдержали. Они в очередной раз ворвались к нему в камеру. Разбуженный Лиминг пообещал им вечные муки в аду и повернулся на другой бок. Он был измотан до предела, но зато и охранники находились не в лучшем состоянии.
Лиминг проспал до самого полудня, если не считать короткого пробуждения на завтрак. Есть утреннее пойло не хотелось, однако он заставил себя проглотить это варево и снова уснул. К полудню Лиминг почувствовал, что спать больше не хочет. Вскоре принесли ещё одну порцию пойла, называемую обедом. Наступило время прогулки, но охранники и не подумали открыть дверь камеры. Лиминг стучал ногами по полу и требовал объяснить, почему его не выпускают во двор. Охранники никак не реагировали.
Лиминг уселся на скамью с ногами и занялся анализом событий. Итак, его не пустили гулять, лишив единственного жалкого глотка свободы. Одно из двух: либо это месть за то, что ночью он гонял их, как блох. Хуже, если чешуйчатые в чем-то заподозрили ригелианца и решили оборвать его контакты с землянином.
Как бы там ни было, но он уже лишил врагов спокойной жизни. Он внес достаточно сумятицы в их рутинное существование. Один, далеко от своих, не имея ничего, кроме тонкой луженой проволоки. Пусть маленькая, но победа. Если воин находится в плену, это ещё не значит, что он не может сражаться. Даже за внешне неприступными стенами тюрьмы можно теснить врага, оттягивая на себя его время и силы и подрывая его боевой дух.
Затея удалась. Следующий шаг — придать ей дополнительную силу. Нужно до такой степени убедить чешуйчатых, чтобы они ждали грядущих бед и страданий с обреченностью приговоренного к смертной казни. Чем более туманными и запутанными будут его объяснения, тем легче враги поверят в неотвратимость расплаты. Пусть сживутся с мыслью, что кара их обязательно настигнет. Неделей раньше или позже, но настигнет.
Тактика Лиминга, по сути, ничем не отличалась от цыганских предсказаний. Он знал, насколько сильна в людях склонность придавать особое значение всякого рода расплывчатым заявлениям или предостережениям. Стоило в их жизни произойти какому-то событию, как оно тут же подгонялось под то или иное «предупреждение». И дело здесь не в чьей-то легковерности или излишней доверчивости. Людей настраивали на ожидание, и это срабатывало. Потом оставалось лишь хлопать себя по лбу и восклицать: «Надо же, все так и случилось!» Предположим, цыганка говорила какую-нибудь совершенно банальную фразу вроде: «В скором будущем на твоем пути окажется высокий смуглый мужчина». И попадала пальцем в небо, поскольку под такое описание подходил любой мужчина выше среднего роста, отличавшийся цветом волос от блондина. А слова «скорое будущее» позволяли толковать их в очень широких временных рамках. И ближайшие пять минут, и ближайший год — все годилось. Неудивительно, что потом какая-нибудь девчонка-подросток сообщала матери:
— Мама, представляешь, страховой агент, который к нам приходил, и в самом деле мне улыбнулся. Разве ты не помнишь, что сказала цыганка?
Лиминг улыбнулся сам себе. Сейчас ему требовалось все, что он знал и помнил, поскольку нельзя упускать ни одной возможности. Должно быть, где-то неподалеку группка ригелианцев рыла подземный ход. Возможно, таких группок несколько. О лопатах нечего и мечтать: роют голыми руками. В лучшем случае — ложками. Много ли так нароешь? Наверное, пара жалких дюймов за ночь упорной работы. А ведь ещё надо куда-то девать вырытую почву. Вероятнее всего, ригелианцы выносят ее в карманах и незаметно рассыпают по двору. Нескончаемый риск, постоянная опасность попасть в ловушку и быть застреленным на месте. Малейшая случайность, и год кропотливый работы пойдет насмарку.
Это их путь. Но чтобы выбраться из каменного мешка, совсем не обязательно устраивать побег. Если быть достаточно терпеливым, решительным, хитрым и не терять присутствия духа, враги сами откроют двери тюрьмы и вытолкнут тебя на свободу. Не зря же Бог наделил его, Лиминга, мозгами.
Тюрьма — часть мира чешуйчатых. В ней и за ее пределами происходят разные события, в том числе неприятные или даже трагические (вряд ли теория вероятностей сделала исключение для этой цивилизации). Допустим, у какого-то офицера может прихватить живот. Или часовой, спускаясь с вышки, поскользнется и сломает ногу. Кто-то потеряет деньги, штаны или разум. Да мало ли что ещё может произойти? Где-то поблизости обрушится мост. Поезд сойдет с рельсов. Космический корабль при старте распадется на куски. Особо важный военный завод вдруг взлетит на воздух. Или скоропостижно умрет кто-нибудь из правящей военной верхушки.
Вот тут-то и нужно разыграть свою козырную карту, убеждая чешуйчатых, что они сами накликали все эти беды на свою голову, о чем он предупреждал их с самого начала. Тут главное — не переиграть, иначе блестящий замысел вместе с автором могут оказаться в пыточной камере.
Идеальная стратегия — заставить чешуйчатых поверить, что он вовсе не желает им зла. Он бы и рад остановить все эти бедствия, но такое выше его сил. Вторая часть стратегии — убедить чешуйчатых в их собственном бессилии, внушить им, что даже если они его убьют, это их не спасет. Враги должны сами сделать вывод: единственный способ избавиться от дальнейших неприятностей — это избавиться от самого Лиминга, но живого и невредимого.
Легко сказать — «заставить поверить». Только как? Год назад эта задача показалась бы ему чудовищно неразрешимой. Но три месяца он только тем и занимается, что ищет решение неразрешимой задачи. И жестокая необходимость подхлестывает мозг лучше любого стимулятора.
Когда Лиминг нащупал решение, он не знал, что уже через десять минут ему придётся проверять свою идею на прочность. Дверь распахнулась. На пороге стояли трое охранников.
— Комендант немедленно требует тебя к себе.
Комендант восседал за столом. Справа и слева от него сидело по офицеру чином помладше. Это был дородный, крепко сбитый чешуйчатый. Из-под роговых наростов на пленного смотрели абсолютно неподвижные глаза.
Лиминг спокойно уселся на ближайший стул. Офицер справа сразу же рявкнул:
— Ублюдок Федерации! В присутствии коменданта ты обязан стоять!
— Пусть сидит, — возразил комендант.
Ага, уже с самого начала они делают мне уступку, мысленно отметил Лиминг. Он перевёл глаза на заваленный бумагами стол. Десять против одного, что коменданту успели донести обо всех проделках землянина, но тюремный повелитель решил не выносить поспешных решений, а докопаться до сути происходящего.
Что ж, похвально. Федерация ничего не знала о расе, захватившей Лиминга в плен, как и чешуйчатые не знали о некоторых расах, входящих в состав Федерации. В частности, о землянах. Вот и решили познакомиться поближе, раз представилась возможность.
Правильно, чешуйчатые! Только учтите: вы видите не одного человека, а человека плюс
— Насколько я понимаю, ты научился говорить на нашем языке, — начал комендант.
— Не стану отрицать, — признался Лиминг.
— Отлично. Сначала ты расскажешь нам о себе.
Комендант вытащил из-под бумаг какой-то официальный
бланк и взял ручку.
— Название планеты твоего рождения.
— Земля.
Комендант записал так, как услышал, и задал новый вопрос:
— Название твоей расы?
— Земляне.
— Наименование вида?
—
Комендант записал оба слова, поморщился и спросил:
— А что это значит?
— Человек межзвездный, — пояснил Лиминг.
— Хм-мм, — с невольным удивлением пробормотал комендант. — А как твоё личное имя?
— Джон Лиминг.
— Джон Лиминг, — повторил комендант, по слуху записывая незнакомые слова.
— И Юстас Фенакертибан, — небрежно добавил Лиминг.
Комендант записал и это, хотя ему не сразу удалось составить из крючков и завитушек местного алфавита фамилию Фенакертибан. Дважды ему пришлось просить Лиминга повторить трудное слово.
Разглядывая запись, похожую на китайский рецепт супа из тухлых яиц, комендант спросил:
— У вас принято иметь два имени?
— Да, господин комендант, — заверил Лиминг. — Иначе и быть не может, поскольку нас двое.
Комендант шевельнул роговыми наростами. Лиминг уловил его удивление.
— Ты хочешь сказать, что вашей расе свойственно двойное зачатие и двойное рождение? То есть у вас каждый раз рождаются две совершенно одинаковые мужские или женские особи?
— Совсем не так, — возразил Лиминг, всем видом показывая, до чего ему скучно говорить об очевидных вещах. — Когда человек рождается, он немедленно получает своего Юстаса.
— Юстаса?
— Да.
Комендант нахмурился, поковырял в зубах и посмотрел на своих офицеров. Оба сидели так, будто происходящее их не касалось и они просто пришли сюда составить компанию начальству.
— Что такое Юстас? — после долгой паузы спросил комендант.
— Нечто невидимое, являющееся частью личности, — ответил Лиминг, зримо раздосадованный столь вопиющим невежеством.
Кажется, до коменданта дошло.
— А, так ты говорил о душе? У вас душа получает отдельное имя. Я правильно понял?
— Нет, господин комендант, вы совсем ничего не поняли. У меня своя душа, а у Юстаса — своя. По крайней мере, я надеюсь, что это так, — добавил Лиминг.
Комендант откинулся на спинку стула. Вторая пауза была длиннее первой.
— Я не понимаю, — наконец выдавил из себя хозяин тюрьмы.
— Просто у вашей расы нет своих Юстасов, — внутренне торжествуя, объявил Лиминг. — Вы, как бы поточнее выразиться на вашем языке… одноживущие. Тут вам не позавидуешь.
Комендант вдруг ударил кулаком по столу и уже иным, командирским тоном спросил:
— Кто такой или что такое этот Юстас? Я требую простого и понятного объяснения.
— В ваших силах заставить меня говорить, — сказал Лиминг, притворяясь, будто ему не хочется трогать тему Юстаса. — Но дело не в этом. Даже если вы и получите полное представление о Юстасе, оно будет для вас бесполезным.
— Там посмотрим, — пообещал комендант. — А теперь давай рассказывай про своих Юстасов.
— Каждый землянин с самого рождения и до смерти живёт не один, — начал Лиминг. — Его жизнь протекает в союзе с сущностью, которую неизменно зовут Юстасом. Например, мой Юстас — Фенакертибан. Юстасы других людей называются другими дополнительными именами.
— И ты видишь эту сущность?
— Нет, никогда. Юстаса невозможно ни увидеть, ни услышать, ни даже унюхать.
— Так откуда ты знаешь, что твой Юстас — не просто предрассудок твоей расы?
— Во-первых, каждый человек способен слышать своего Юстаса. Когда мой Юстас находится в пределах досягаемости, я могу подолгу беседовать с ним. Его речь поступает мне прямо в мозг, и она не менее последовательна и логична, чем ваша.
— Стало быть, ушами ты ее не слышишь?
— Нет, только мозгом.
Лиминг намеренно замолчал, потом продолжил объяснения.
— Я назвал первое доказательство реальности Юстаса. Теперь второе. Юстас обладает силой совершать определённые поступки, результаты которых налицо.
Кивком головы Лиминг указал на офицера, что сидел слева от коменданта и внимательно слушал.
— Например, если мой Юстас затаит злобу на этого офицера, он сообщит мне о своем намерении сделать так, чтобы офицер упал с лестницы. И если вскоре этот офицер действительно упадет с лестницы и сломает шею…
— Но бывают и совпадения, — перебил его комендант.
— Бывают, — согласился Лиминг. — Но когда их становится слишком много, поневоле задумаешься. Предположим, Юстас говорит, что хочет совершить двадцать или пятьдесят разнообразных поступков, и они действительно совершаются в той последовательности, в какой он их перечислил. Что прикажете после этого думать? Одно из двух: либо Юстас совершил их сам, либо он — непревзойденный пророк. Однако Юстасы себя пророками не считают, да и я в это не верю. Никто, видимый он или невидимый, не в состоянии точно предугадать будущее.
— Справедливо, — согласился комендант.
— Скажите, господин комендант, вы признаете тот факт, что родились от отца и матери?
— Разумеется.
— И вы не считаете это странным или ненормальным?
— Ни в коей мере. Я даже представить не могу, как можно родиться без участия родителей.
— Вот и земляне считают наличие Юстасов очевидным фактом и тоже не могут представить, как можно жить без них.
Комендант долго обдумывал услышанное, затем сказал сидящему справа офицеру:
— Смахивает на обоюдный паразитизм. Интересно знать, какую пользу извлекает из него каждая сторона.
Хотя эти слова не были обращены к Лимингу, он посчитал необходимым вмешаться.
— Я не могу сказать, какую пользу получает от меня мой Юстас. Я этого попросту не знаю.
— Думаешь, я в это поверю? — недоверчиво усмехнулся комендант. Он приоткрыл рот, обнажив зубы. — Ты сам недавно утверждал, что можешь переговариваться со своим Юстасом. Так что же ты не спросишь его, какая ему от тебя польза?
— Мы, земляне, ещё очень давно устали от подобных вопросов и перестали их задавать. Мы вообще прекратили говорить на эту тему и признали существующее положение вещей.
— Почему?
— Потому что всегда получали один и тот же ответ. Юстасы охотно признавали, что мы жизненно необходимы для их существования, но как и почему — этого они объяснить не могли, поскольку мы не обладаем их пониманием.
— А тебе не кажется, что Юстасы водят вас за нос? — подсказал комендант. — Они ничего не говорят вам об этом, поскольку не хотят, чтобы вы знали.
— Даже если это и так, что нам, по-вашему, делать?
Пропустив вопрос пленного мимо ушей, комендант задал свой:
— А какая тебе польза от Юстаса?
— Юстас дает мне общение, помогает сохранить душевное равновесие, рассказывает много интересного, советует и ещё…
— Что ещё?
Сложив руки на коленях, Лиминг привстал со стула, наклонился в сторону коменданта и произнёс, едва не забрызгав того слюной:
— Если надо, Юстас способен отомстить за меня.
Эти слова потрясли чешуйчатых. Комендант отпрянул. Офицеры были хорошо вымуштрованы, но чувствовалось, что и им стало не по себе. Вот он, идиотизм войны: призрак страшнее оружия.
Комендант совладал с собой и мрачно улыбнулся.
— Ты у нас в плену, причём уже достаточно давно. Что же твой Юстас не поспешил тебе на помощь? Похоже, ему наплевать на тебя.
— Это вы так думаете. Он много делает для меня. И сделает ещё больше. Он сам выберет время и способы действия.
— Например?
— Дождитесь и сами увидите, — предложил Лиминг, демонстрируя непоколебимую уверенность.
Сказанное, естественно, не прибавило им оптимизма.
— Невозможно взять в плен больше половины землянина, — продолжал Лиминг. — Да-да, вы взяли в плен лишь мою телесную, осязаемую половину. Вторую половину пленить невозможно, как бы вы ни старались. Она — вне вашего контроля. Юстас свободно разгуливает, где ему вздумается, собирает ценные сведения военного характера, устраивает мелкий саботаж и вообще делает все, что хочет. Вы создали эту ситуацию, взяв меня в плен, а теперь она берет в плен вас.
— Ошибаешься. Мы убьем тебя — вот и весь плен кончится, — угрюмо пообещал комендант.
Лиминг громко расхохотался.
— Это вы ошибаетесь. Все станет в пятьдесят раз хуже.
— Чем нам опасен мёртвый землянин и мёртвый Юстас?
— Дело в том, что Юстасы живут дольше землян. Обычно Юстас умирает лишь через пять — десять лет после смерти человека, с которым был связан. У нас даже есть древняя песня о Юстасах. Там говорится, что старые Юстасы не умирают, а постепенно растворяются в космических просторах. В нашем мире есть тысячи одиноких, разъединившихся Юстасов, которые мало-помалу угасают.
— Ты не ответил. Чем нам опасен твой Юстас?
— Убейте меня, и мой Юстас останется совершенно один в чужом мире. Вокруг — ни людей, ни других Юстасов, чтобы скрашивать его одинокие дни. Причём он знает, что его дни сочтены. До сих пор моего Юстаса сдерживала забота о моей безопасности. Но тогда это ограничение исчезнет. Подумайте сами: я перестану входить в его планы.
Лиминг глядел чешуйчатым прямо в глаза, стараясь не мигать.
— Юстас обезумеет и все свои силы обратит на разрушение и уничтожение окружающей жизни. Не забывайте: вы для него враждебная форма жизни. Он не испытывает к вам ни жалости, ни сострадания.
Лиминг замолчал. Комендант тоже сидел молча, раздумывая над словами пленного землянина. Все, что он услышал, казалось невероятным. Но ведь когда-то и возможность космических полетов казалась ещё более невероятной. Комендант не мог себе позволить просто отмахнуться от слов пленного. Глупые верят всему, поскольку доверчивы. Умные не торопятся верить, но и не спешат отрицать то, о чем ничего не знают. Пока комендант тюрьмы мог сказать с уверенностью лишь одно: ему ничего не известно о расе землян.
— Не буду утверждать, что все это невозможно, — наконец прервал молчание комендант, — но сомнения у меня все равно остаются. В наш альянс входит двадцать семь рас. Я не слышал, чтобы хоть одна из них отличалась таким вот… сосуществованием с невидимой формой жизни.
— Тогда странно, что вы не знаете об особенностях латианцев. В этом они схожи с землянами, — безапелляционно заявил Лиминг.
Латианцы были ведущей расой вражеского альянса и главным противником сил Федерации.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что у латианцев тоже есть Юстасы? — оторопело спросил комендант.
— Нет. Каждый латианец управляется сущностью, которая называет себя Дрожалкой с добавлением ещё какого-нибудь имени. Просто латианцы об этом не знают. Мы бы тоже не знали, если бы не наши Юстасы. Они-то нам и рассказали.
— А они сами как узнали?
— Думаю, вам известно, что наиболее крупные сражения до сих происходили в латианской части Вселенной. Обе стороны брали пленных. После этого мы и узнали от Юстасов, что каждый пленный латианец управляется своей Дрожалкой и даже не подозревает об этом.
Лиминг усмехнулся.
— Правда, Юстасы невысокого мнения о Дрожалках. Скорее всего, Дрожалки являются более низкой формой невидимой жизни.
Комендант нахмурился.
— По крайней мере, это что-то определённое, что теоретически поддается проверке. Только как проверить, если сами латианцы не подозревают о том, что у них есть невидимые двойники?
— Проще простого, — подсказал Лиминг. — Латианцы держат в плену землян. Пусть кто-нибудь спросит этих землян, есть ли у латианцев Дрожалки.
— Так мы и сделаем, — согласился комендант, всем своим видом показывая, что скоро он выведет Лиминга на чистую воду.
Комендант обратился к офицеру, сидевшему справа:
— Бамашим, отправь по дальней связи запрос нашему старшему представителю при верховном командовании латианцев. Пусть допросит пленных землян.
— Вы можете ещё доскональнее проверить мои слова, — вмешался Лиминг. — У нас каждый, кто связан с невидимой сущностью, называется чокнутым. Чокнутым, запомните это слово. Спросите у пленных землян: правда ли, что все латианцы чокнутые?
— Узнай и об этом, — приказал офицеру комендант и снова сосредоточил внимание на Лиминге. — Рассуждаем так. Ты ведь не знал, что совершишь вынужденную посадку и попадешь в плен. Так? Дальше. Ты сидишь в нашей тюрьме, а те пленные земляне — в латианской. Поэтому ты никак не мог заранее с ними сговориться.
— Все правильно, — подтвердил Лиминг.
— Когда придет ответ на запрос, тогда и увидим, правдивы ли твои показания.
Комендант свирепо взглянул на пленного землянина.
— Если ответ не подтвердит твоих слов, я сразу пойму, что здесь ты мне наврал. Возможно, ты вообще все наврал, от начала до конца. Так и знай: у нас есть особые и весьма эффективные способы обращения с врунами.
— Не сомневаюсь, что есть. Но если полученные ответы подтвердят мои слова, вы убедитесь, что я говорил правду. Вы согласны?
— Нет! — огрызнулся комендант.
Впервые за время допроса Лимингу стало не по себе.
— Почему?
Комендант поджал губы.
— Я прекрасно знаю: прямые контакты между тобой и другими пленными землянами невозможны. Но это ещё ничего не значит. Твой Юстас вполне мог сговориться с их Юстасами.
Лиминг попытался улыбнуться.
— Такое просто невозможно.
Вместо ответа комендант нагнулся, выдвинул ящик и один за другим бросил на стол всех нитонисеев Лиминга.
— Как видишь, возможно, — торжествующе произнёс он. — Выкладывай, что ты им говорил?
А комендант не дурак, и рассуждения у него вполне логичные. Лиминг общался со своим Юстасом, тот вступил в контакты с Юстасами пленных землян… дальше понятно. Давай теперь, выпутывайся из комендантской ловушки. Времени — не больше двух минут.
Выпутывайся, Лиминг, твердил он себе, иначе сейчас ты погубишь все, что так тщательно строил.
Комендант и офицеры ждали ответа и следили за лицом пленного, подсчитывая время. Чем позже Лиминг даст ответ, тем менее убедительным он будет. Нужно отвечать. Сказать им первое, что придет в голову, но только не молчать.
Отчаяние внутри наползало, разрасталось. Спасительная мысль, как часто бывает, явилась в самый последний момент.
— В своих рассуждениях вы допустили две ошибки, — сказал Лиминг.
— Назови, какие.
— Во-первых, моего Юстаса от тех Юстасов отделяет громадное расстояние, что исключает возможность их непосредственного общения. Чтобы войти в сговор, Юстасу понадобилась бы моя помощь, а мне — мощный передатчик. И вначале я должен был бы войти в контакт с кем-то из землян, которые затем передали бы сведения своим Юстасам.
— Это ты так утверждаешь, — заметил ему комендант, — А в действительности все может обстоять наоборот. Юстасы способны общаться между собой вне зависимости от расстояний, и ты по понятным причинам стараешься скрыть это от нас. Мы что, должны верить тебе на слово?
— Другого я сказать не могу. Верить или не верить мне на слово — это уж вам решать.
— Я не верю. Давай называй вторую ошибку. Может, здесь ты скажешь что-то более убедительное.
— Конечно, — пообещал Лиминг, — поскольку здесь вам уже придётся поверить не моим словам, а своим собственным.
— Чепуха! — загремел комендант. — Я не пытался убедить тебя в существовании Юстасов.
— Разрешите вам напомнить, господин комендант, что это вы сказали мне о возможности сговора между Юстасами.
— Ну и что?
— Сговор возможен лишь в том случае, если Юстасы действительно существуют, что доказывает правдивость моих слов. Но если мои утверждения — сплошное вранье и никаких Юстасов нет, как же будут сговариваться те, кого не существует?
Комендант сидел, не шелохнувшись. Его лицо слегка побагровело. Он был похож на охотника, попавшего в свой же капкан. Лиминг представлял, какая буря бушевала внутри у этого бедняги. Офицер, сидевший слева, изо всех сил старался подавить оскорбительный смешок.
Вдоволь насладившись этим зрелищем, Лиминг как ни в чем не бывало продолжал:
— Если вы не верите в существование Юстасов, то вы никак не можете верить в какой-либо сговор между ними. Однако если вы всё-таки верите в возможность сговора, значит, тем самым вы признаете существование Юстасов. Разумеется, если сейчас вы находитесь в добром здравии и ясном уме.
— Охрана! — заорал комендант и сердито ткнул пальцем в сторону Лиминга. — Увести его!
Охранники поспешили исполнить приказ и погнали Лиминга к двери, когда последовало новое распоряжение:
— Стойте!
Комендант размахивал проволочным нитонисеем.
— Где ты достал проволоку, чтобы наделать столько своих поганых штучек?
— Мне ее принес Юстас. Кто же ещё?
— Прочь с моих глаз!
—
Остаток этого дня и весь следующий Лиминг провел в камере. Он то сидел, то лежал на скамье, мысленно прокручивая разговор с комендантом и намечая свои дальнейшие шаги. Иногда Лиминг ненадолго разрешал себе повосхищаться собственным наглым и на удивление складным враньем. И какой врун до сих пор пропадал во мне, думал Лиминг.
Проще ли пробиваться к свободе языком, а не голыми руками, как ригелианцы? Кто продвигается успешнее? И вопрос вопросов: кто, вырвавшись из этой тюрьмы, никогда уже в нее не попадет? Его способ менее утомителен для тела, зато требует несравненно большего нервного напряжения, чем рытье подземного хода. И это пока все, что знал Лиминг.
Он отметил ещё одно преимущество своей линии поведения: на какое-то время чешуйчатые оставили свои попытки выжать из него сведения военного характера. Но надолго ли? Возможно, с их точки зрения сейчас куда важнее узнать о двойственной природе землян, чем получить данные о противнике. К тому же эти данные вполне могут оказаться ложными. После Юстасов коменданту стало не до того, иначе Лиминга ожидал бы допрос с пристрастием и рукоприкладством.
Устав выстраивать ходы и думать над возможными ответными ходами чешуйчатых, Лиминг решил немного поразвлечься. Заслышав в коридоре шаги охранника, он приготовился к маленькому спектаклю. Как только поднялась заглушка глазка, Лиминг опустился на колени и нарочито громко произнёс:
— Благодарю, тебя, Юстас! Ещё и ещё раз спасибо тебе!
Марсин и так уже изрядно перетрусил. Лишняя доза страха не помешает. Пусть знает, что Юстас не дремлет, и помнит, какие беды ждут его в будущем.
Ближе к полуночи, перед тем как уснуть, Лиминг едва не хлопнул себя по лбу. Мысль была предельно простой. Странно, что он не додумался до этого раньше. Мелкие пакости, устраиваемые врагам, приятно щекочут нервы. Можно понимающе улыбаться и всем своим видом показывать: ну вот, что я вам говорил? Но чтобы не выпустить инициативу из рук, этого мало. Теперь его действиям нужна масштабность.
Как бы чешуйчатые ни отпирались, они поверили в существование Юстаса. Пора разворачиваться. Ни одна разумная форма жизни не застрахована от превратностей судьбы. Судьба преподносит как приятные, так и неприятные сюрпризы. Так почему бы и то и другое не связать с действиями Юстаса? Разве есть причины, мешающие Лимингу наделить себя воображаемой властью награждать и наказывать?
Здесь у него нет и не может быть никаких ограничений. По сути, удача и неудача — это позитивная и негативная стороны единого жизненного процесса. Присвоив себе подобное могущество, Лиминг сможет пересекать «нейтральную полосу» и «изымать» те или иные негативные проявления. Таким образом, влияние Юстаса станет причиной не только уже произошедших событий (дурных или хороших — не имеет значения), но и тех, что могли бы произойти, однако не произошли. Тогда любые события в мире чешуйчатых будут играть Лимингу на руку.
Ему не терпелось поскорее превратить теорию в практику. Лиминг не стал дожидаться утра. Спрыгнув со скамьи, он принялся изо всех сил колотить в дверь камеры. Марсин успел смениться с дежурства, и теперь, подняв заглушку, на Лиминга уставился охранник по имени Колум. Не так давно он наградил землянина ударом под ребра. Колум был смышленее Марсина и при должном сосредоточении мог пересчитать все двенадцать пальцев на руках.
— Так это ты, — с деланным облегчением произнёс Лиминг. — Я просил его не трогать тебя. Оставить тебя в покое, хотя бы на время. Понимаешь, он слишком скор на решения и любит применять, так сказать, сильнодействующие средства. Но я-то вижу, что ты умнее других и потому способен измениться в лучшую сторону. У кого есть мозги, тот не безнадежен.
— Ну и?.. — спросил наполовину испуганный, наполовину польщенный Колум.
— Он оставил тебя в покое, — сообщил Лиминг. — Тебе ничего не угрожает. Во всяком случае пока.
Лиминг решил ещё немного подсластить пилюлю.
— Думаю, я смогу и дальше сдерживать его. Это ведь только неисправимые злодеи и глупцы заслуживают медленной смерти.
— Правильно сказано, — согласился Колум. — И теперь, значит…
— А теперь, — уже жестче продолжал Лиминг, — сам решай, как и чем ты оправдаешь мое доверие к тебе. Пока что я прошу тебя передать коменданту мое послание.
— Я не осмелюсь беспокоить коменданта в такое время. Меня не пропустят. У коменданта есть своя охрана, и сержант…
— Тогда пусть ему передадут мое послание сразу же, как только он проснется.
— Это другое дело, — обрадовался малость вспотевший Колум. — Но если коменданту не понравится твоё послание, он накажет нас обоих.
— Пиши, — приказал Лиминг.
Колум прислонил винтовку к противоположной стене, достал из кармана блокнот и карандаш.
— Его всевшивейшему раздолбайству, — начал диктовать Лиминг.
— Что такое «всевшивейшее раздолбайство»? — спросил Колум, пытаясь записать по слуху два странных земных слова.
— Титул. Примерный перевод — «ваше высочество», но ещё более уважительнее, поскольку ваш комендант достоин самого высочайшего уважения.
Лиминг ущипнул себя за нос, чтобы не прыснуть со смеху, и продолжал диктовать корпевшему над блокнотом Колуму.
— Меня кормят мало и плохо. Я с трудом могу назвать пищей то, что наливают или накладывают мне в миску. Я значительно потерял в весе и превращаюсь в живой скелет. Моему Юстасу это очень не нравится. Как вы понимаете, я не в состоянии нести ответственность за его действия. Поэтому я прошу ваше всевшивейшее раздолбайство обратить на это самое серьезное внимание.
— Как много слов, — пожаловался взмокший от умственной натуги Колум. — Когда я сменюсь с дежурства, надо будет переписать поразборчивее.
— Знаю и потому ценю твои усилия, — тоном щедрого и заботливого отца ответил Лиминг. — Я уверен, ты доживешь до того, чтобы передать мое послание.
— Я… я должен жить и потом, — выпучив глаза, стал торговаться Колум, — Разве у меня нет права жить?
— В этом-то я и пытался его убедить, — устало проговорил Лиминг, будто он ночь напролет взывал к милосердию неумолимого Юстаса, но все ещё не был уверен в успехе.
Лиминг вернулся на скамью. Тяжело опустилась заглушка, и в камере стало темно. В окошке перемигивались четыре звёзды, уже не казавшиеся пленному недосягаемыми.
Завтрак ему принесли на полчаса позже, зато вместо обычного варева Лиминг получил миску какого-то теплого пюре, два толстых ломтя черного хлеба, обильно намазанных чем-то вроде топленого масла, и большую кружку жидкости, отдаленно напоминавшей кофе. Он ел, не столько наслаждаясь пищей, сколько торжествуя очередную победу.
День прошёл без вызова на допрос. Следующий день — тоже. Целую неделю Лиминг был предоставлен самому себе. Значит, его всевшивейшее раздолбайство все ещё ждал ответа от латианцев и пока не предпринимал никаких шагов. Но Лиминга теперь кормили больше и лучше, и это убедительно доказывало действенность его стратегии. Если бы комендант раскусил уловку, разве он стал бы церемониться с дерзким пленным?
А потом ригелианцы устроили нечто вроде бунта. Каждое утро, едва рассветет, Лиминг слышал, как две тысячи пар ног шаркали по двору. Постепенно звук слабел и совсем исчезал в дальнем конце двора, где находились мастерские.
В то утро ригелианцы, выйдя во двор, вдруг запели, и голоса их звучали громко и вызывающе. Они пели про какого-то Асту Зангасту — грязного блохастого старикашку, у которого вся морда в коросте. Послышались крики охранников: те требовали прекратить пение. В ответ ригелианцы запели ещё громче, откровенно не желая подчиняться. Стоя под окном, Лиминг вслушивался в слова оскорбительных куплетов. Кто же он, столь ненавистный ригелианцам Аста Зангаста? Наверное, какая-то очень крупная шишка в цивилизации чешуйчатых. Возможно даже, их верховный правитель.
От двух тысяч непокорных голосов гудел весь двор. Пение заглушало выкрики охрипших охранников. Потом раздались предупредительные выстрелы с вышек. Лиминг замер: неужели они будут стрелять по ригелианцам из пулеметов?
Снизу доносились звуки ударов, одиночные выстрелы, шарканье ног, чьи-то неистовые крики. Где-то под окнами раздался топот кованых сапог. Бегущих было не менее двух десятков. Охранники. Побежали на подмогу, догадался Лиминг. Бунт длился около двадцати минут. Потом все стихло. Тишина была пронзительной и физически ощутимой.
Сегодня Лиминг гулял по двору в полном одиночестве. Никого, ни единой души. Лиминг угрюмо побродил взад-вперёд и, заметив среди дворовой охраны Марсина, направился к нему.
— Что случилось?
— Ригелианцы взбесились. Нарушили распорядок. Себе же хуже сделали. Раз позже начали работать, будем держать их в мастерских, пока не выполнят всю норму. Мы сегодня даже не сумели их пересчитать.
Лиминг многозначительно усмехнулся.
— Кто-то из охранников пострадал. Я прав? Пока не слишком серьезно. Но теперь они понимают, чего ждать дальше. Подумай об этом, Марсин.
— Чего?
— Подумай о том, что я сейчас сказал. Ты, как вижу, не пострадал. И об этом тоже хорошенько подумай.
Лиминг отошел, оставив Марсина озадаченно пускать слюни. Не успев пройти и нескольких шагов, он вдруг вспомнил произнесенную охранником фразу:
— Завтра кое-кто пожалеет, что появился на свет.
— Ты нам угрожаешь?
— Нет. Я предостерегаю. Передай своему офицеру. И обязательно поставь в известность коменданта. Это поможет тебе не вляпаться самому.
— Я обязательно им скажу, — пообещал обрадованный Марсин.
На сей раз Лиминг не тыкал пальцем в небо. Ригелианцы — отнюдь не стадо баранов. Не будь у них серьезной причины, они ни за что не устроили бы эту заваруху. Чтобы прийти к аналогичному выводу, чешуйчатым понадобился целый день.
Вечером ригелианцев вывели во двор и велели строиться не обшей массой, а покамерно. Чешуйчатые решили облегчить себе подсчет, считая полусотнями. Все шло гладко, пока в одной группе не оказалось двенадцать пленных вместо пятидесяти. Причём эти двенадцать были как на подбор слабыми, больными, ранеными или имели ещё какой-то дефект.
Разъяренные охранники бросились в камеру, чтобы выволочь оттуда остальных тридцать восемь упрямцев. Но пленных внутри не оказалось. На двери камеры не было никаких следов взлома, на прутья оконной решетки тоже никто не покушался. Охранники, суетясь и мешая друг другу, стали просматривать, простукивать и прощупывать каждый клочок пространства камеры. Далеко не сразу они обнаружили под одной из каменных плит пола узкий лаз. Лаз вёл в туннель. Туннель был пуст.
Над двором истошно завыли сирены, забегали очумевшие охранники, не зная, чьи команды слушать, ибо каждый офицер орал и требовал выполнения его приказа. Тюрьма превратилась в громадный сумасшедший дом. Больше всего чешуйчатых бесило упущенное время. Ригелианцы своим продуманным утренним бунтом сбили пересчет, дав беглецам почти целый день форы. Теперь охранники спешили отыграться на пленных. Их беспощадно били сапогами и прикладами. Ригелианцы едва успевали оттаскивать тела покалеченных соплеменников.
Но этого чешуйчатым было мало. Из оставшихся пленных мятежной камеры они выбрали самого старшего по званию — хромого ригелианского лейтенанта — и поставили его к тюремной стене. Самого расстрела Лиминг не видел, а слышал лишь отрывистые слова команды:
— На караул!.. Целься!.. Огонь!
Вслед за ними раздался винтовочный залп.
Лиминг мерил шагами камеру, то стискивая кулаки до побеления, то разжимая пальцы. Он громко ругался последними словами. Дверной глазок приоткрылся, однако сразу же закрылся, и Лиминг не успел туда плюнуть.
Безумие во дворе продолжилось в камерах ригелианцев. Взбешенные охранники осматривали двери камер, проверяли целость решеток, простукивали полы и стены. Стоило кому-то из пленных недостаточно быстро выполнить приказ, как офицеры разражались потоком брани и угроз.
Когда совсем стемнело, поисковый отряд приволок в тюрьму семерых уставших и измученных беглецов. И снова во дворе зазвучало:
— На караул!.. Целься!.. Огонь!
Лиминг молотил кулаками в дверь, но заглушка глазка не шевелилась. Коридор напротив его камеры был пуст. Проведя ещё пару часов в тупом оцепенении, Лиминг слазал за последним куском проволоки и сделал нового нитонисея. Половину ночи он «беседовал» с Юстасом, говоря нарочито громким, угрожающим голосом. Все было напрасно.
Ночь сменилась утром, а воинственность Лиминга — подавленностью. Он лежал на скамье. Даже думать не хотелось. Наверное, ригелианцы готовили свой побег не меньше года, если не больше. А результат? Восемь убитых. Тридцать один беглец пока ещё на свободе, но сколько она продлится? Они бежали из тюрьмы, а как сбежишь с планеты? Скорее всего, беглецов схватят и расстреляют. Участь большинства остальных пленных станет ещё тяжелее. Побег серьезно угрожал и его замыслам. Нет, Лиминг ничуть не злился на беглецов и искренне желал им удачи. И всё-таки… ну что бы им устроить этот побег двумя месяцами раньше или позже?
Сразу после обеда за ним пришли четверо охранников.
— Комендант требует к себе. Шевелись!
Чувствовалось, что все четверо ещё не остыли после вчерашнего. Чешуйчатую голову одного из них украшала тонкая повязка, у второго заплыл подбитый глаз.
Выбрал же времечко его всевшивейшее раздолбайство, угрюмо подумал Лиминг. Сорваться на мне хочет, что ли? Он сейчас в таком настроении: чуть что, и пошли сопла гореть. Какая там логика рассуждений! Какие доводы, если его распирает от гнева? Когда эмоции хлещут через край, слова пропускаются мимо ушей, а аргументы попросту отбрасываются. Не исключено, что его «контраргументы» останутся на моем теле.
Как и в прошлый раз, комендант сидел за столом, но офицеров по бокам не было. Рядом с ним сидел пожилой чешуйчатый в гражданской одежде. Едва увидев землянина, незнакомец с нескрываемым любопытством принялся его разглядывать.
— Это Паллам, — представил гостя комендант. — Его прислал сюда сам Зангаста.
Комендант был сама любезность и дружелюбие. Лиминг ожидал чего угодно, только не такого приема. Быстро оправившись, он внутренне собрался. Неизвестно, чем вызвана учтивость коменданта. Скорее всего, хочет произвести впечатление на важного гостя.
— Вы специалист в области работы мозга? — хмурясь, предположил Лиминг.
Он не знал местного эквивалента слова «психоаналитик».
— Ничего подобного, — тихо возразил Паллам. — Меня чрезвычайно интересует все, что связано с симбиозом.
Лиминг насторожился. Значит, комендант его перехитрил и притащил сюда довольно опасного для Лиминга специалиста.
С этим говорить будет куда труднее. Гражданские лишены прямолинейного мышления военных, зато здорово умеют выкапывать противоречия.
— Паллам хочет задать тебе несколько вопросов, — объявил комендант. — Но вопросы немного обождут.
Он откинулся на спинку стула и самодовольно улыбнулся.
— А пока что хочу искренне тебя поблагодарить за сведения, которые ты сообщил нам в прошлый раз.
— Так значит, они оказались для вас полезными? — спросил Лиминг, не веря своим ушам.
— На редкость полезными. Охранники, отвечавшие за порядок в четырнадцатой камере ригелианцев, отправлены в зону боевых действий за преступную невнимательность при выполнении своих обязанностей. Теперь им придётся служить в космопортах, подвергающихся вражеским атакам.
Комендант задумчиво посмотрел на Лиминга.
— Этот массовый побег отозвался бы и на моей судьбе, если бы не великодушие Зангасты. Важность того, что я узнал от тебя, перевесила степень моей виновности. Так решил Зангаста.
— Я не вижу в этом ничего удивительного. Вы же приняли меры, когда я написал вам о плохом питании. Разве странно, что ваше доброе участие было вознаграждено?
— Что? — Комендант удивился и хоть не сразу, но понял. — Я даже и не думал об этом.
— Тем лучше, — расплылся в улыбке Лиминг. — Добрый поступок становится добрым вдвойне, когда его совершают бескорыстно. Юстас обязательно это учтет.
— Ты хочешь сказать, что его этические принципы идентичны твоим? — включился в разговор Паллам.
Зачем этот чешуйчатый старикан вдруг встрял со своим вопросом? — внутренне насторожился Лиминг. Надо держать с ним ухо востро.
— Они достаточно схожи, но не идентичны.
— И в чем же их существенное различие?
— Видите ли, мне в двух словах не ответить на ваш вопрос, — сказал Лиминг, стремясь выиграть время. Его мозг вновь разогнался до бешеных оборотов. — Прежде всего, мы по-разному относимся к возмездию.
— Постарайся быть более точным в своих определениях, — попросил Паллам.
Он чем-то напоминал принюхивающуюся гончую, готовую вот-вот взять след.
— С моей точки зрения, — медленно произнёс Лиминг, думая над каждым словом. — Юстасу свойствен чрезмерный садизм.
Так, вроде он выбрал надежное прикрытие для любых туманных и расплывчатых заявлений, которые ему понадобится сделать по ходу этой игры интеллектов.
— Я просил точнее, — напирал Паллам.
— Я привык действовать быстро, добиваться нужного результата, после чего считать действие законченным и больше о нем не думать. Поясню на примере. Можно застрелить врага из огнестрельного оружия. А можно убивать его постепенно, наслаждаясь мучениями жертвы.
— Продолжай, — потребовал Паллам.
Неисправимый зануда!
— Я просто сражаюсь с врагами. Юстас превращает сражение в медленную подготовку жертвы к смерти.
— Опиши способы, которыми действует твой Юстас.
— Прежде всего он сообщает жертве, что она им избрана. Потом словно отступает и выжидает, пока жертва успокоится и решит, что ей просто показалось. Затем Юстас наносит малый предупреждающий удар. Жертва настораживается. Юстас снова ждёт. Когда острота тревоги у жертвы сглаживается, он наносит следующий, уже более сильный удар. Юстасу свойственны терпение и постепенность. Сила его ударов постоянно возрастает. Это может длиться месяцами, а если понадобится — то и годами. Так продолжается до тех пор, пока жертва не поймет свою обреченность и жизнь не станет для нее невыносимой.
Лиминг наморщил лоб, будто подыскивая слова, и добавил:
— Прошу отметить, что ни один Юстас не в состоянии сам убить свою жертву. Если кто-то погибает, то не от руки Юстаса. Ведь у него и рук нет.
— Иными словами, он доводит свою жертву до самоубийства?
— Да.
— И жертва уже ничего не в силах изменить?
— Самое удивительное, что жертва вовсе не так беспомощна, как могло бы вам показаться, — сделал новый зигзаг Лиминг. — Жертва в любое время может освободиться от страха, компенсировав все зло, которое она причинила осязаемой половине данного Юстаса. То есть — человеку.
— И подобная компенсация немедленно прекращает процесс возмездия? — спросил Паллам.
— Именно так.
— И твоему Юстасу при этом все равно, согласен ли ты с его решением прекратить возмездие или нет?
— Да. Тут я должен сделать одно важное пояснение. Я не случайно говорил о врагах. Юстас сам никогда не выбирает себе врагов. Его выбор ограничен кругом тех, кто причинил мне зло или доставил неприятность. Поэтому, если кто-то компенсировал причиненное мне зло, Юстасу все равно, продолжаю я обижаться или нет. Для него обида перестает быть реальной и превращается в плод моего воображения. И тогда Юстас перестает обращать внимание на мою обиду и больше не преследует обидчика.
— Подытоживая твои слова, делаем вывод: действия Юстаса имеют мотивировку и оставляют возможность для покаяния, а твои действия — нет. Я правильно понял?
— Полагаю, что да.
— Можно ли считать, что Юстас обладает более зрелым чувством справедливости?
— Иногда он бывает предельно беспощадным, — резко свернул в сторону Лиминг.
— Твоё замечание не по существу, — отрезал Паллам, затем обратился к коменданту: — Насколько могу судить, это взаимосуществование нельзя назвать союзом равных. Невидимая часть по своему развитию превосходит видимую.
Хитрый старый лис, подумал Лиминг. Ну ничего, чешуйчатый гений. Если ты хочешь заставить меня броситься отрицать твои слова и запутаться, тебя ждёт разочарование.
Лиминг не торопился продолжать разговор. Он заглатывал наживку того, кто занимал в обществе чешуйчатых определённое положение и считался большим авторитетом. Ты начал стряпать теорию? Хорошо, сейчас подыграем твоей теории. Побудем менее развитой видимой частью.
Паллам внешне преобразился и довольно резким, назидательным тоном продолжал:
— Я предполагаю следующее. Когда твой Юстас решается наказать твоего обидчика, он поступает так лишь потому, что ты или общество не в состоянии сделать это сами. Я прав?
— Вы совершенно правы, господин Паллам, — осторожно подтвердил Лиминг, не зная, куда клонит хитрый старый лис.
— Иными словами, он включается в действие только в том случае, когда и ты, и закон вашего общества бессильны. Ты согласен?
— Юстас включается в действие, когда возникает необходимость его вмешательства, — сказал Лиминг, стремясь скрыться за расплывчатыми словами.
— О чем я и говорил, — довольно холодно напомнил Паллам.
Он подался вперёд и устремил на землянина свои змеиные, немигающие глаза. Лимингу стало не по себе.
— А теперь предположим, что твой Юстас нашёл вескую причину наказать какого-нибудь другого землянина. Но у того землянина есть свой Юстас. Как
— Да никак, — выпалил Лиминг, не успев даже подумать над ответом.
Ему вдруг показалось, будто Юстас и впрямь незримо присоединился к их разговору. Только мне ещё не хватает свихнуться, мысленно одернул себя Лиминг.
— Почему никак? — упорствовал Паллам.
— Я уже говорил вам и могу повторить: если кому-то только кажется, что его обидели, Юстас не станет вмешиваться. Но если землянин виновен, он не вправе жаловаться. Он сам навлек на себя беду, и избавление от нее тоже находится в его руках. Если он не желает страдать, нужно поскорее исправить все, что случилось по его вине.
— Так это Юстас виновного заставляет его исправить дело, пока оно не зашло далеко и есть возможность предотвратить наказание?
— Вот об этом я не могу вам ничего сказать, — скромно, как и подобает кладезю добродетели, ответил Лиминг. — Мне ни разу не доводилось быть в положении жертвы. Думаю, я не слишком ошибусь, если скажу так: поведение людей и каждого человека в отдельности определяется взаимоотношениями между человеком и его Юстасом. И здесь наш выбор невелик.
— Что ж, вполне приемлемое объяснение, — признал Паллам. — Во всяком случае последовательное. Точнее, пока последовательное.
— Как вас понимать, господин Паллам? — спросил Лиминг.
— Возьмем наихудшее развитие событий. Я не вижу никакой разумной причины, заставляющей Юстаса жертвы допустить самоубийство своего партнера. Это противоречит основному закону выживания.
— Самоубийство совершается уже после того, как человек свихнулся, но никак не раньше.
— Не понимаю.
— А что тут не понимать? Сумасшедшие Юстасам не нужны. Для Юстасов они — все равно что мертвые, которых бесполезно оберегать. Юстасы имеют дело лишь с теми, у кого здравый рассудок.
— Выходит, для Юстасов выгода их, так сказать, симбиоза с людьми обусловлена разумом последних! — воскликнул Паллам, охотно уцепившись за слова Лиминга.
— Не знаю, — только и ответил Лиминг.
— А Юстас способен тебя утомить, вызвать оцепенение или что-то в этом роде?
— Да.
Ещё как способен, чешуйчатая ты задница! — мысленно прибавил Лиминг. Ему сейчас хотелось задушить своё детище.
— Какая интересная и содержательная беседа, — восхищенно сказал Паллам, обращаясь к коменданту. — Я мог бы продолжать ее не один месяц. Это крайне увлекательный и совершенно неисследованный вопрос. До сих пор нам было известно о симбиотическом существовании лишь у низших форм жизни — растений, а также у шести низших видов
Комендант благоговейно молчал.
— Ознакомьте его с содержанием беседы, — потребовал Паллам, как будто главным здесь был он.
— Мы получили ответ из латианского сектора от полковника Шомута — нашего старшего офицера связи, — пояснил Лимингу комендант. — Он хорошо владеет
— А разве вы ожидали чего-то иного? — спросил Лиминг.
Комендант не почувствовал издевки и воодушевленно продолжал:
— По данным Шомута, большинство пленных отказывалось говорить с ним на эту тему и что-либо признавать. Их можно понять. Ваши пленные решили, что из них обманным путем хотят вытянуть секретные сведения. Повторяю, большинство предпочли молчать. Однако некоторые оказались весьма словоохотливыми.
Комендант подмигнул Лимингу.
— Желающие потрепаться есть везде, — пожал плечами Лиминг.
— Шомуту удалось побеседовать с несколькими пленными офицерами, в том числе с капитаном Томпассом… Нет, вроде… Томусом?
— Может, Томасом?
— Правильно, Шомут говорил с капитаном Томасом.
Комендант повернулся к стене и нажал какую-то кнопку.
— Мы получили по дальней связи полную запись этого разговора.
Над кнопкой находился вделанный в стену динамик, скрытый за дырчатой решеткой. Оттуда послышался щелчок, потом шипение. Постепенно шипение стихло, и из динамика зазвучали голоса.
Шомут: Капитан Томас, мне приказано проверить ряд сведений, которыми мы располагаем. Наш разговор с вами — это беседа, а не допрос. Ваше право — согласиться говорить со мной или отказаться. В любом случае это никак не скажется на вашем положении пленного. Как видите, мы с вами беседуем с глазу на глаз. Можете говорить свободно. Я не собираюсь разглашать латианцам содержание нашей беседы.
Томас: Что вас интересует?
Шомут: Скажите, правда ли, что наши союзники-латианцы — все чокнутые?
Томас
Шомут: Да, хотим.
Томас: Ваши сведения правильны. Они все — чокнутые.
Шомут: И у них есть Дрожалки?
Томас: Откуда вы об этом узнали?
Шомут: Это уже наше дело. Я прошу вас ответить на вопрос.
Томас
Шомут
Томас
Шомут: Понимаю. И здесь возникает довольно серьезная психологическая проблема
Томас
Молодец, капитан! — мысленно похвалил пленного Лиминг.
Была бы моя воля, наградил бы тебя медалью «За храбрость в космических войнах».
Шомут: То есть полной уверенности у вас нет?
Томас: Нет.
Шомут: А правда ли, что вы узнали об истинной природе латианцев только благодаря своему Юстасу?
Томас: Кому-кому?
Шомут: Вашему Юстасу. Что вас тут удивило?
Томас: Да ничего. Просто мне показалось, что вы произнесли другое слово. Сам виноват, надо внимательно слушать. А насчет Юстаса вы правы. Это он мне рассказал про латианцев. Я и не догадывался.
Умница, капитан Томас. Вовремя загладил свою оплошность.
Шомут
Томас: Не стану отрицать.
Шомут: Думаю, вы слышали о катастрофе латианского тяжелого космического крейсера «Ведер». Он разбился при посадке. Весь экипаж погиб. Латианцы считают, что причиной гибели стали ошибочные действия части экипажа. Однако катастрофа произошла всего через три дня после появления на планете пленных землян. Считаете ли вы, что это — просто совпадение?
Томас: А это уж вам решать.
Замечательно, капитан! — подумал Лиминг, стремясь внешне никак не показывать своего торжества.
Шомут: Хорошо. Тогда ещё такой вопрос. В шестидесяти милях отсюда находится крупнейшая в этой части галактики заправочная база. Неделю назад она была полностью уничтожена. Ущерб настолько велик, что в течение какого-то времени он будет сказываться на боеспособности кораблей наших союзников. По мнению специалистов, причиной взрыва могла послужить искра статического электричества. От нее мог взорваться один из резервуаров, после чего пожар охватил и уничтожил все остальные. У нас нет оснований сомневаться в правдоподобности их версии.
Томас: В таком случае зачем вы меня спрашиваете?
Шомут: База построена более четырех лет назад. За все это время там не было ни одного взрыва, вызванного статическим электричеством.
Томас: Куда вы клоните?
Шомут: Вы совсем недавно подтвердили, что на планете находится четыреста двадцать Юстасов, способных на любые поступки.
Томас
Шомут: Эти слова вам подсказал ваш Юстас?
Капитан Томас не произнёс больше ни слова. Комендант выключил запись.
— Полковник Шомут говорил ещё с восьмерыми пленными землянами. В целом их показания совпадают. Зангаста лично прослушивал все записи. Он глубоко озабочен сложившейся ситуацией.
— Передайте вашему Зангасте, пусть не ломает голову, — небрежно бросил коменданту Лиминг. — К чему строить догадки, если все здесь и так ясно? Мой Юстас вступил в сговор с их Юстасами.
Комендант чуть не поперхнулся. Лицо его, как и тогда, приобрело красноватый оттенок. Каким-то образом комендант все же догадался, что Лиминг пошутил.
— Ты сам утверждал, что без участия Юстасов никакой сговор невозможен.
— Я рад, что вы наконец-то это поняли.
— Давайте оставим это латианцам, — вклинился нетерпеливый Паллам. — Причастность Юстасов все равно недоказуема. Тем более что у латианцев есть свои, вполне устраивающие их объяснения обеих этих катастроф.
По-видимому, коменданту тоже не было особого дела до бед союзников, и он быстро согласился.
— Я решил провести своё расследование, — сообщил он Лимингу. — Я знаю, что восемь наших охранников грубо обращались с тобой, и ты на них сильно разозлился. Четверо из них серьезно пострадали во вчерашних беспорядках и находятся в больнице. Ещё двоих я приказал отправить на фронт как проштрафившихся.
— И ещё двое получили прощение, — досказал за него Лиминг. — С ними не случилось никаких неприятностей. Так?
— Да. Никаких неприятностей.
— Но я не могу гарантировать того же охранникам, расстреливавшим пленных, офицеру, который командовал расстрелом, и его начальнику, отдавшему приказ уничтожить безоружных ригелианцев. Все зависит от моего Юстаса.
— А с чего ему волноваться? — удивился Паллам, — Это же были не земляне. Всего-навсего ригелианцы.
— Ригелианцы — наши союзники, а союзников мы считаем друзьями. Мне стало очень не по себе от этой жестокой и бессмысленной бойни. А Юстас восприимчив к моим чувствам.
— Но ведь он не обязан им подчиняться? — спросил Паллам.
— Нет.
— Уж если говорить о том, кто кому подчиняется, так это ты подчиняешься своему Юстасу, — напомнил чешуйчатый специалист по симбиозу.
— В большинстве случаев, да.
— Это подтверждает все, что мы от тебя услышали, — жидко улыбнувшись, заключил Паллам. — Главное различие между землянами и латианцами состоит в том, что вы знаете о своей управляемости, а они даже не подозревают.
— Здесь вы меня опять не поняли. Мы не являемся управляемыми, будь то на сознательном или бессознательном уровне, — возразил Лиминг, — Я называю отношения с Юстасом взаимным партнерством. Где-то это похоже на отношения между мужем и женой в хорошей семье. Никто не стремится управлять своим партнером.
— Не знаю. Я никогда не был женат, — сказал Паллам. — Продолжайте, комендант.
— Могу тебе сообщить, что наше командование решило сделать эту планету тюремной. — Комендант выразительно посмотрел на Лиминга. — На территории планеты уже содержится большое число пленных. В основном это ригелианцы.
— Ну и что? — спросил Лиминг, не совсем понимая, зачем ему это рассказывают.
— Вскоре сюда прибудут новые партии пленных. На следующей неделе мы ожидаем две тысячи центурианцев и шестьсот тетанцев. Они заполнят новую тюрьму. Как только у наших союзников освободятся транспортные корабли, на планету начнут доставлять и пленных других рас, входящих в вашу Федерацию.
Комендант сощурился.
— Появление здесь пленных землян — это тоже лишь вопрос времени.
— Вы довольны? — спросил коменданта Лиминг.
— Дело в том, что Зангаста решил не принимать землян.
— Ему виднее, — с полнейшим равнодушием ответил Лиминг.
— Зангаста — крупный стратег, — начал петь дифирамбы начальству комендант. — По его мнению, если на планете, где уже собрано достаточно пленных из других рас, появится несколько
тысяч землян, может возникнуть опасная ситуация. Нам остается лишь завидовать способности Зангасты смотреть далеко вперёд. Он раньше нас понял: разместив на планете пленных землян, мы можем ее потерять. Лишиться стратегически важной точки в глубоком тылу и подвергнуться яростным атакам наших же союзников.
— Как я понимаю, обо всем этом Зангаста объявил во всеуслышание. Однако в его стратегии есть ещё один, секретный пункт, — усмехнувшись, объявил Лиминг.
Комендант и Паллам вытаращили глаза. Лиминг нахмурился.
— Сначала Зангаста приказал расстрелять бежавших пленных сразу же после их поимки. Это мог быть только его приказ и больше ничей, потому что в ином случае их просто бы избили, посадили в карцер, но оставили в живых. Теперь ваш Зангаста дергается, опасаясь возмездия одного Юстаса. Он думает, что несколько тысяч Юстасов увеличат угрозу в несколько тысяч раз. Но он ошибается.
— Почему ты так думаешь? — спросил комендант.
— Потому что только у тех, кто раскаивается в своих злодеяниях, нет причин для страха. И ещё у мертвых. Если Зангаста хочет жить, пусть лучше поскорее отменит свой приказ.
— Я передам ему твои слова. Но очень может быть, что отмены приказа и не понадобится. Как я уже говорил, Зангаста — мудрый стратег. Он разработал очень тонкую стратегию. Она позволит окончательно проверить правдивость всех твоих показаний и в то же время позволит Зангасте разобраться с его сложностями.
Внутри Лиминга шевельнулась тревога.
— Можно мне узнать, в чем заключается стратегия Зангасты?
— Он даже велел тебе рассказать. Более того, Зангаста уже начал осуществлять свою стратегию.
Здесь комендант для большего эффекта приумолк.
— Зангаста предложил Федерации обмен пленными.
Лиминг заерзал на сиденье. Ну и ну! Похоже, его желание отомстить чешуйчатым становится реальностью. Самое большее, на что он рассчитывал с первых минут плена, — это вырваться самому. А получается, его история разрослась до галактических масштабов. Ну и кашу он заварил, делая первые шаги в искусстве вранья.
— Я тебе ещё не все сказал. Федерация приняла предложение, но при условии равноценного обмена. То есть капитанов на капитанов, штурманов на штурманов и так далее.
— Вполне разумно.
Комендант посмотрел на Лиминга и оскалился. Ни дать ни взять волчище. Только чешуйчатый.
— Зангаста согласился и выдвинул встречное условие: вначале Федерация принимает всех пленных землян, после чего производит обмен из расчета два к одному. Сейчас Зангаста ждёт ответа Федерации.
— Два к одному? — повторил Лиминг. — Вы хотите получить за каждого землянина по двое своих пленных?
— Ни в коем случае.
Наверное, волчий оскал означал у чешуйчатых особо благоприятное расположение духа. Комендант оскалился ещё сильнее.
— Двое наших пленных на одного землянина и его Юстаса. Это ведь по-честному, как ты считаешь?
— Не мне об этом судить. Здесь решает Федерация, — с трудом ворочая языком, ответил Лиминг.
— Зангаста желает, чтобы на все то время, пока идет ответ и улаживаются процедурные формальности, ты бы жил в достойных условиях. Я могу переселить тебя в офицерскую казарму. Она находится за пределами тюрьмы. Там ты будешь жить и питаться вместе с нашими офицерами. Временно ты получишь статус нестроевого офицера и фактически будешь предоставлен сам себе. Единственно, ты должен дать мне честное слово, что не убежишь.
Только ещё этого не хватало — поменять убогую камеру на более комфортабельную. Судьба подстроила ему новое искушение. Или новую ловушку? Да, он только и мечтал о побеге, и все его действия до сих пор были нацелены только на побег. И все же Лимингу не хотелось давать честное слово, чтобы потом цинично его нарушить.
— Я не могу дать вам честное слово, — отчеканил Лиминг.
Комендант опешил. Он явно ожидал услышать что угодно, только не это.
— Ты серьезно?
— Да. У меня нет выбора. Наш боевой устав запрещает пленным давать подобные обещания.
— Но почему?
— Потому что ни один землянин не может взять на себя ответственность за действия своего Юстаса. Как я могу давать честное слово не совершать побег, если я и так наполовину нахожусь в побеге?
— Эй, охрана! — крикнул явно раздосадованный комендант.
Всю следующую неделю Лиминг мерил шагами камеру. Иногда по ночам он вёл беседы с Юстасом, чтобы дать пищу глазам и ушам охранников. Кормить его стали намного лучше. Охранники держались с ним неуверенно, однако прежняя грубость исчезла. За это время чешуйчатые схватили ещё четверых беглых ригелианцев, но их не расстреляли. Все явные и тайные знаки свидетельствовали о том, что Лиминг по-прежнему держал судьбу в своих руках.
Тем не менее его не покидала тревога. Ни Федерация, ни Земля абсолютно ничего не знали о его эпопее с Юстасами. Предложение Зангасты они явно встретят в штыки. Если Федерация откажется, для Лиминга начнётся новая череда вопросов, на которые он вряд ли сумеет ответить.
Дальнейший разворот событий предугадать нетрудно. Рано или поздно чешуйчатые и их союзники поймут, что имеют дело с первостатейным космическим лгуном, каких ещё не знала Вселенная. Тогда его начнут не расспрашивать, а допрашивать, и, скорее всего, очень изощренно. Трудно сказать, сколько удастся ему продержаться. Но из таких передряг ему уже не выйти победителем.
Лиминг не переоценивал своих способностей обманщика. Надолго его не хватит. Из местных книг он узнал, что религия чешуйчатых строилась на почитании духов предков. Здесь тоже были семьи, связанные с местной разновидностью полтергейста. Поэтому почва для россказней о Юстасах была солидно подготовлена. Лиминг лишь вспахал ее, разбросал семена и снял урожай. Когда жертва верит в два вида незримых сущностей, не слишком трудно заставить ее поверить и в третий.
Но когда Федерация пришлет ответ и надо будет пошевеливаться, чешуйчатые могут зло и остервенело вырвать из своего сознания веру в этот третий тип. Исторгнуть, как полупереваренную пищу. Единственный выход — запутать их сознание в нужную ему сторону. Наплести им такого, что ответ Федерации не покажется им громом среди ясного неба. Это надо делать быстро, невероятно быстро. Весь вопрос — что именно делать?
Лиминг опять гонял мозг на бешеных скоростях, когда в его камеру вдруг явились охранники и повели к коменданту. Комендант был не один, но вместо Паллама в его кабинете сидела дюжина чешуйчатых в гражданском. Они с любопытством разглядывали Лиминга. Двенадцать. Вместе с комендантом получается чертова дюжина. Весьма подходящее число, чтобы отправить его под расстрел.
Ощущая себя центром внимания, словно шестихвостый вомбат в зоопарке, Лиминг сел. И сейчас же четверо гражданских чешуйчатых накинулись на него с расспросами, передавая друг другу эстафету. Всех их интересовало только одно — нитонисеи. Похоже, эти спецы часами забавлялись с его проволочным[44] и штучками и не достигли ничего, кроме прогулки по лабиринтам идиотизма.
У Лиминга голова гудела от их вопросов. Каков принцип действия нитонисея? Собирают ли нитонисеи «волны» сознания в узкий пучок, чтобы передавать их Юстасам? На каком расстоянии находился его Юстас, если для вызова понадобился нитонисей? Почему нитонисей требует пространственной ориентации? Означает ли это обстоятельство, что петля подобна антенне направленного действия? В каком возрасте Лиминг впервые научился делать нитонисеев?
— Я не в состоянии объяснить, — разводил руками Лиминг. — А кто и в каком возрасте учит птицу вить гнездо? Я считаю эти знания инстинктивными. Я научился вызывать Юстаса с тех самых пор, когда мои руки научились сгибать проволоку в петлю.
— Для петли подходит любая проволока?
— Главное условие — она должна быть из цветного металла.
— Имеют ли все нитонисеи одинаковые размеры и конструкцию?
— Нет. И то и другое зависит от личности и характера каждого человека.
Лимингу каким-то образом удалось отбить все их вопросы. Его лоб пылал, а в желудке ощущался ледяной холод. Затем в разговор включился комендант.
— Федерация отказалась принимать пленных землян раньше остальных рас. Федерация также отказалась производить обмен из расчета два к одному и вообще больше не намерена обсуждать эту тему. Они обвинили Зангасту в недобросовестности. Что ты скажешь по этому поводу?
Призвав на помощь все своё самообладание, Лиминг заставит себя улыбнуться и сказал:
— Увы, в чем-то все разумные расы удивительно похожи. В ваш альянс входит двадцать семь рас, и самые могущественные из них сегодня — латианцы и зэбы. Если бы Федерация сама предложила обмен пленными и назвала расу, чьи пленные будут обменены первыми, как это восприняли бы остальные расы? Думаете, охотно согласились? Сомневаюсь. Допустим, Федерация предложила бы первыми обменивать пленных танзитов. Неужели латианцы и зэбы с готовностью проголосовали бы за такой обмен?
Лиминга перебил высокий, властного вида чешуйчатый.
— Меня зовут Даверд. Я — личный помощник Зангасты. Он придерживается такого же мнения, что и ты. Он считает, что при голосовании земляне остались в меньшинстве. Зангаста направил меня сюда, чтобы задать тебе один вопрос.
— Я слушаю.
— Союзники землян по Федерации знают о Юстасах?
— Нет.
— Вам удается скрывать такие факты от них?
— Речь вовсе не о сокрытии фактов. Мы бы и рады им рассказать, но относительно наших друзей Юстасы себя никак не проявляют. Какую репутацию мы заработали бы среди союзников, не имеющих своих Юстасов, если бы начали рассказывать им о подобных вещах? С врагами дело обстоит иначе. Там действия Юстасов становятся очевидными, и их уже не скроешь.
— Убедительно. — Даверд встал и приблизился к Лимингу. Остальные сидели и внимательно наблюдали. — Эту войну начали латианцы. Потом к ним в качестве союзников примкнули зэбы. Все остальные расы по тем или иным причинам были просто втянуты в войну. Не спорю, латианцы — могущественная раса. Однако они не желают отвечать за свои действия.
— А мне-то что от этого? — с напускным равнодушием спросил Лиминг.
— Каждая из остальных двадцати пяти рас уступает латианцам и зэбам по численности и могуществу. Однако все вместе мы достаточно сильны, чтобы выйти из войны и заявить о своем нейтралитете. Зангаста уже совещался с представителями других рас.
Вот тебе и безделушка из нескольких футов луженой проволоки!
— Сегодня Зангаста получил их ответы, — продолжал Даверд. — Остальные расы, как и наша, полны решимости выйти из войны при условии, что Федерация признает их нейтралитет и согласится на обмен пленными.
— Такое внезапное единодушие говорит мне кое о каких приятных событиях, — сказал довольный Лиминг.
— О каких же?
— Скорее всего, силы Федерации недавно одержали крупную победу. И кому-то здорово влепили.
Даверд не стал ни подтверждать, ни отрицать слова Лиминга.
— В настоящее время ты — единственный землянин, находящийся в плену на этой планете. Зангаста считает, что ты заслуживаешь пощады.
— Как это понимать?
— Зангаста решил отпустить тебя с посланием к Федерации. Твоя задача — убедить Федерацию принять наши планы. Если не сумеешь — двести тысяч пленных будут обречены на дальнейшие страдания.
— За что Федерация может вам отомстить, — напомнил Лиминг.
— Они не узнают. Здесь больше нет ни землян, ни Юстасов, чтобы тайно предупредить силы Федерации. Землян мы держим в другом месте. Чтобы действовать, надо знать, куда направлять свои действия. А Федерация об этом даже не догадывается.
— Вы правы, — согласился Лиминг. — Чтобы действовать, надо знать, куда направлять свои действия.
Лиминг вылетел на легком истребителе, экипаж которого состоял из десяти лучших воинов личного батальона Зангасты. Их путь лежал к одной из небольших планет вблизи зоны боевых действий. Планета являлась латианским форпостом, но могущественных и самоуверенных латианцев ничуть не интересовали дела и планы их более слабых союзников. Экипаж Зангасты заявил, что им необходимо поменять изоляцию сопел. Пока длился этот вымышленный ремонт, Лиминга посадили в одноместный латианский корабль-разведчик. Воины Зангасты пожелали ему удачи и…
Сбылось то, о чем он мечтал в каменном мешке камеры. Он был свободен, он летел к своим. Однако теперь Лиминга подстерегали трудности иного свойства. Никогда ещё ему не было так худо при старте. Кресло пилота, сделанное в расчете на латианца, совершенно не годилось землянину. Вскоре у Лиминга заломило спину. Все приборы и рычаги управления размещались совсем не так и совсем не там, где он привык. Корабль был мощным и быстроходным, но кардинально отличался от кораблей, на которых ему доводилось летать. Лиминг сам толком не знал, как ему удалось приноровиться к управлению.
Но на этом его страхи не кончились. Корабль Лиминга все ещё находился в том секторе Вселенной, где Федерация имела достаточно густую сеть станций слежения. Можно было нарваться и на патрульный отряд.
Лиминг летел прямо к Земле. Он спал урывками, ненадолго проваливаясь в забытье и тут же снова просыпаясь. Он не доверял соплам двигателя, хотя они были в три раза прочнее тех, с которыми он залетел в гости к чешуйчатым. Лиминг не доверял автопилоту, поскольку так и не разобрался в чужой конструкции. По тем же причинам он не доверял всему кораблю. Вдобавок он не доверял союзническим силам, поскольку они имели обыкновение сначала стрелять и только потом задавать вопросы.
Когда он опустился, на этой стороне Земли была ночь. Лимингу удалось сесть в паре миль к западу от основного космопорта.
Городок, куда он вскоре добрался пешком, назывался Уобаш.[45] Ярко светила луна. Лиминг подошел к знакомым воротам и услышал окрик часового:
— Стой! Кто идет?
— Лейтенант Лиминг и Юстас Фенакертибан.
— Проходите. Сейчас вы будете идентифицированы.
Лиминг шагнул вперёд. Будете идентифицированы, подумал он и усмехнулся. Какой идиотизм. Этот часовой ни разу его не видел и вряд ли сумеет отличить Джона Лиминга от Микки Мауса.
Лиминг ступил в круг яркого света, распространяемого прожектором. Из ближайшего здания появился некто с тремя нашивками на рукаве. В руках у заспанного сержанта был сканер, от которого тянулся черный кабель. Сержант провел сканером по всем частям тела Лиминга, с особым усердием идентифицируя лицо.
— Отведи его в штаб разведки, — послышался голос из невидимого динамика.
Лиминг двинулся вслед за сержантом.
— Эй, а где второй парень? — крикнул вдогонку насторожившийся часовой.
— Какой ещё парень? — спросил, оборачиваясь, сержант.
— Да он просто чокнулся на посту, — подмигнул сержанту Лиминг.
— Вы называли мне два имени, — упирался воинственно настроенный часовой.
— Если ты вежливо попросишь сержанта, он назовет тебе ещё два, — пообещал Лиминг. — Правда, сержант?
— Отстань. Нам некогда, — равнодушно бросил часовому сержант.
Вскоре Лиминг переступил порог штаба разведки. Дежурным офицером в ту ночь был полковник Фармер. Лимингу уже не раз доводилось встречаться с этим напыщенным, любящим покрасоваться типом. Фармер недоверчиво уставился на прибывшего.
— Ну?
Своё «ну» он повторил раз семь, не меньше.
— Чем вызван отказ обменивать пленных землян из расчета два к одному? — без обиняков выпалил Лиминг.
— Вы уже знаете? — оторопел Фармер.
— А стал бы я спрашивать, если бы не знал?
— Разумеется. Но почему мы должны соглашаться? Они что, издеваются над нами или считают полными кретинами?
Лиминг уперся руками в стол и сказал:
— Нам обязательно нужно согласиться, но при одном условии.
— Что это за условие?
— Они должны заключить такое же соглашение с латианцами. Два пленных Федерации в обмен на одного латианца и его Дрожалку.
— Как вы сказали?
— Дрожалку. Латианцы охотно согласятся. Они ведь орут по всей Вселенной, что один латианец стоит двух воинов любой другой расы. Они настолько горды собой, что не посмеют отказаться. Наоборот, примутся трезвонить: смотрите, даже враги признали наше превосходство!
— Но… — начал ошеломленный Фармер.
— Никаких «но». Их союзники тоже согласятся на такой обмен. У тех свои причины, однако нас это не касается. Вас устраивает соотношение? Два пленных Федерации в обмен на одного латианца и его Дрожалку.
— Потрудитесь наконец объяснить, что такое дрожалка! — выпятив брюхо, рявкнул Фармер.
— Нет ничего проще, — заверил его Лиминг. — Спросите у своего Юстаса. Он вам все объяснит.
Обеспокоенный Фармер моментально сменил тон и со всей мягкостью, на какую только был способен, сказал:
— Вы числились в списке пропавших без вести. По правде сказать, мы считали вас погибшим.
— Я чуть не погиб при вынужденной посадке, но пронесло. Зато прямиком угодил в тюрьму. У них там целая планета отведена под тюрьмы.
— Понимаю, понимаю, — сладким голосом твердил Фармер, делая успокаивающие жесты, — И как вам удалось оттуда выбраться?
— Фармер, я никогда не был вруном. Но меня спасла наглая ложь. И ещё — нитонисей.
— Простите, я что-то не понял.
— Тут нечего понимать. Главное, они выпустили меня. И не просто выпустили. Когда я улетал, десять фаплапов стояли, взяв под козырек.
После такого заявления полковник Фармер мог только тупо моргать, глядя на явившегося с того света лейтенанта. Некоторое время Лиминг смотрел на него, потом вдруг хватил обеими кулаками по столу. Чернильница боязливо подпрыгнула, усеяв пресс-папье блестящими капельками чернил.
— А теперь посмотрим, хватит ли у нашей разведки мозгов, чтобы называться разведкой.[46] Немедленно отправьте по дальней связи сообщение. Предложите обмен: два пленных Федерации на одного латианца и его пупырчатую Дрожалку.
Весь всклокоченный, Лиминг несколько раз обвёл глазами кабинет.
— И ещё, Фармер. Найдите мне кровать. Я безумно хочу спать.
— Лейтенант, вы отдаете себе отчёт в том, что разговариваете с полковником? — едва сдерживаясь, процедил Фармер.
И тогда Лиминг произнёс слово, придуманное им по дороге в тюрьму.
Он медленно брёл по пандусу космопорта, а в мозгу назойливо повторялась одна и та же мысль: «Мы достигли высот в науке и в развитии цивилизации, поэтому я и решил умереть».
Служащие космопорта обращали на него не больше внимания, чем на остальных пассажиров, идущих вместе с ним от полосы приземления к выходу. Через какое-то время он очутился на тротуаре городской улицы. Он едва видел то, что находилось вокруг; глаза были наполовину ослеплены потоком мыслей.
«Мы достигли высот в науке и в развитии цивилизации, поэтому я и решил умереть. — Он слегка прикусил зубами кончик языка. — Это будет легко. Они постараются, чтобы мне было легко. Что будет потом — этого я уже не узнаю, да и не все ли равно? Пока я не родился, меня не существовало. Можно сказать, мне тогда было все равно, живу я или нет».
Он поднял глаза вверх, где тускло серело забитое плотной облачностью земное небо. Да, на Марсе оно совсем не такое. Шел монотонный дождь, однако на прилетевшего не упало ни капли. Над улицей раскинулась просторная пластиковая крыша. Она собирала капли, направляя их в воронки водостоков. А улица оставалась теплой, сухой, безукоризненно чистой и свободной от микробов. Эго была улица эпохи высокоразвитой гигиены: чистота, комфорт и полная независимость от природных стихий.
По дороге с легким жужжанием неслось электрическое такси. Серебристые шарики его антенны быстро вращались, принимая невидимый энергетический поток со станции подзарядки. Прилетевший махнул рукой; его упрямая решимость все же победила нежелание, коренившееся глубоко внутри. Такси остановилось со звуком, похожим на негромкий вздох. Водитель равнодушно Уставился на возможного пассажира.
— Куда желаете ехать, мистер?
— К зданию Терминала Жизни, — ответил прилетевший, залезая в кабину.
Губы водителя разошлись; наверное, он собирался повторить адрес, как того требовала инструкция, но передумал. Он стиснул губы, включил двигатель и поехал нарочито медленно. Водительскую голову наполняли не самые радостные мысли. Он не любил пассажиров, ехавших в Терминал Жизни. Они зримо напоминали ему о сравнительно недолгом жизненном пути и о том, что даже для этого движения человеку отпущено не так-то много времени.
Пассажир ни разу не пожаловался на черепашью скорость. Он воспринимал происходящее с терпением фаталиста, чей разум привык, принимая решение, больше его не менять. Мимо пронеслось несколько спортивных электромобилей. Такси окатило несколькими упругими воздушными волнами, но и они не развеяли мрачного настроения водителя.
Высадив пассажира у мраморных входных ступеней Терминала Жизни, машина быстро поехала прочь. Пассажир это заметил. Он ещё раз оглядел небо, улицу и безукоризненные архитектурные очертания высоких крыш. От хрустальных дверей Терминала его отделяло сорок ступеней. Он двинулся вверх, преодолевая упрямство сначала правой ноги, затем левой. С каждым шагом ноги все больше подчинялись его воле, и потому к дверям он добрался почти бегом.
За хрустальными дверями располагался круглый зал с мозаичным полом. В центре зала, прямо из пола, поднималась сверкающая гранитная рука. Ее размеры в пять или даже шесть раз превышали человеческий рост. Гигантский указательный палец был предостерегающе поднят вверх. Внутри гранитной руки находился генератор ментальных волн. В мозгу вошедшего их колебания отдавались громким телепатическим криком:
«Остановись и подумай: не осталось ли в твоей жизни незаконченных дел?»
Он спокойно обогнул руку и направился к столу в дальнем конце зала. Каучуковые подошвы ботинок делали шаги практически бесшумными. За столом сидела миловидная девушка в белой униформе. Завидев посетителя, она сразу же выпрямилась. На пухлых губах появилась улыбка.
— Могу ли я чем-нибудь вам помочь, сэр?
Он криво усмехнулся.
— Думаю, что да.
— Ой! — Ясные голубые глаза понимающе вспыхнули. — Значит, вы пришли сюда не ради получения информации? Вы желаете… желаете…
— Да, — ответил он.
Звук его голоса облетел пространство зала и торжественным эхом отразился под куполом.
— Да.
Гранитная рука продолжала вопрошать: «Остановись и подумай: не осталось ли в твоей жизни незаконченных дел?»
— Третья дверь направо, — прошептала девушка.
— Спасибо!
Служащая провожала его глазами, пока он не толкнул дверь и не скрылся. И даже потом девушка ещё долго глядела на дверь, словно чувствовала свою вину.
Человек, занимавший кабинет за третьей дверью, ничем не напоминал мрачного палача из старинных книг. Это был жизнерадостный крепыш, быстро вставший из-за стола и шагнувший навстречу посетителю. Пожав вошедшему руку и предложив сесть, крепыш вернулся на своё место, пододвинул к себе стопку бланков и взял ручку. После этого он вопросительно посмотрел на посетителя.
— Ваше имя?
— Дуглас Мейсон.
Крепыш записал это в соответствующую графу бланка и спросил:
— Житель Земли?
— Марса.
— Марса? Так. Сколько вам лет?
— Двести восемьдесят семь.
— Значит, вы уже прошли своё третье омоложение?
— Да, — Мейсон дернулся. — Неужели даже для
— Вовсе нет.
Крепыш изучающе посмотрел на Мейсона. Высокий, худощавый, в сером костюме, глаза усталые.
— Цивилизованное государство не лишает никого из граждан права распоряжаться собственной жизнью. Каждый имеет неотъемлемое право уйти из жизни по любой причине, которую сочтет убедительной, или вовсе без причины, просто по минутному капризу, но при условии, что способ ухода из жизни не представляет опасности для других граждан, не причиняет им никаких неудобств и не нарушает их душевного равновесия.
— Я знаю свои права, — заверил его Мейсон.
— В таком случае вам известно, — заученно продолжал крепыш, — что мы должны признать ваш выбор вне зависимости от вашего желания или нежелания помочь нам в заполнении этих бланков. Ваше нежелание отвечать ничем не помешает вам осуществить задуманный шаг, однако сведения, о которых мы спрашиваем, очень важны и ценны для нас. Мы были бы очень признательны вам за оказанную помощь. Вопросов совсем немного.
— Помощь? — переспросил Мейсон, почесывая подбородок. Он снова улыбнулся той же улыбкой, какой несколько минут назад одарил голубоглазую девушку в круглом зале, — Мне думается, что я уже давно не в состоянии кому-либо помочь.
— Подобное ощущение возникает у многих, но, как правило, они ошибаются. Должен вам сказать, — сообщил крепыш, усилив подачу жизнерадостности, — я работаю здесь уже двадцать лет, и за все это время не встретил ни одного абсолютно бесполезного человека.
— Сдается мне, что вы просто пытаетесь отговорить меня от принятого решения, — сказал Мейсон. Голос его стал жестким. — Я принял решение и не собираюсь его менять!
— Ответьте, если, конечно, сочтете нужным, а что послужило причиной вашего решения?
— Какое это имеет значение? Если человек решает умереть, такое решение уже само по себе является достаточной и обоснованной причиной. Но чтобы удовлетворить ваше любопытство, я отвечу: я не боюсь смерти. Вот моя главная причина.
— И жизни вы тоже не боитесь? — поспешно спросил крепыш. Его лицо вдруг показалось Мейсону не таким уже и толстым. Человек, занимавший этот кабинет, был достаточно проницателен.
— И жизни я тоже не боюсь, — не колеблясь, подтвердил Мейсон. — Когда ты исполняешь все свои замыслы и достигаешь всех целей, к которым стремился, когда ты вдоволь натешился амбициями, а твои друзья давно умерли, сначала ты просто удаляешься от дел, поскольку больше нечего делать. Потом жизнь перестает быть жизнью. Она превращается в обыкновенное существование, во времяпрепровождение. Я по горло сыт такой жизнью.
Крепыш, утративший недавнюю жизнерадостность, как-то сокрушенно пожал плечами.
— Я не вправе оспаривать то, что побуждает вас расстаться с жизнью, даже если бы мне этого и очень хотелось. — Он кивнул в сторону бланков. — Могу я все же получить от вас кое-какие сведения или вы категорически отказываетесь отвечать?
— Ладно, начинайте вашу рутину, — сказал Мейсон.
Крепыш снова взял ручку.
— Вы женаты?
— У меня на это никогда не было времени.
— Неужели? — В глазах крепыша мелькнуло недоверие. — Стало быть, и детей у вас нет. Никаких.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего предосудительного. Просто я хотел спросить: вы никогда не были донором?
— Я терпеть не могу такие штучки, даже если они признаны и одобрены нашей цивилизацией, — сердито ответил Мейсон.
— Эти, как вы их называете, штучки необходимы, поскольку кому-то они приносят немало пользы, — ответил хозяин кабинета, — Движущей силой современной науки является необходимость помогать людям. Неужели вам больше нравятся те варварские времена, когда наука была в положении продажной женщины, а знаниями сплошь и рядом злоупотребляли?
— Честно сказать, не знаю. Жизнь тогда была намного тяжелее, но зато она была более настоящей. Более живой, что ли.
— Вы предпочли бы такую жизнь?
— В своем нынешнем положении, да. — Мейсон говорил так, словно не с крепышом вёл беседу, а размышлял вслух. — На Марсе у меня есть вилла из алебастра и кактусовый сад в сорок акров. Вилла набита всем, к чему можно прилепить эпитет «лучший из лучших» или «непревзойденный». Во многих отношениях она превратилась в мавзолей. За ее стенами я с абсолютным комфортом влачу своё существование, отбиваясь от наскоков безжалостной скуки, которая все равно находит способ вонзить в меня ядовитые шипы. Те крохи настоящей работы, что ещё осталась в мире, отданы более молодым, прошедшим лишь первое или второе омоложение. Земля цивилизована. Венера цивилизована. Марс — не исключение, равно как и Луна. Города с искусственной атмосферой, райские уголки. Что говорить? Вы и сами знаете. Все вокруг цивилизовано, упорядочено, отрегулировано и находится под постоянным контролем.
— Все ли? — удивлённо вскинул брови крепыш.
— Даже джунгли — и те стали искусственными и вполне безопасными для жизни любопытствующих неженок, — с нескрываемым пренебрежением говорил Мейсон. — Джунгли превратились в парк, где за каждым деревом тщательно следят, а за животными следят ещё тщательнее, потому все они добренькие и не кусаются. Наконец-то лев пасется рядом с ягненком. Тьфу!
— Вам это не нравится? — спросил крепыш.
— Когда-то у китайцев было в ходу древнее проклятие: «Чтоб тебе жить во времена перемен!» Теперь оно перестало быть проклятием и превратилось в благопожелание. Мы в полной мере пользуемся благами науки и цивилизации. У нас столько прав, привилегий и свобод, что приходится ждать годами, когда подвернется случай против чего-нибудь побороться или что-нибудь разрушить. По сути, людям уже не за что бороться. Им не дают упасть и расшибить себе нос, поскольку цивилизация заботливо окружает место возможного падения мягкими подушками.
— Сомневаюсь, чтобы многие разделяли ваши представления, — сказал крепыш. — Люди не хотят потрясений и очень довольны своей жизнью. Только потом кому-то из них становится тошно от собственной праздности. Но большинству требуются десятки, если не сотни лет, пока они пресытятся жизнью.
Кончиком пера крепыш указал на бланк Мейсона.
— Вам, например, понадобилось почти триста лет, чтобы достичь этой стадии.
— Да, — согласился Мейсон. — Раньше меня привлекали якобы безграничные возможности попробовать себя в разных видах деятельности. Сейчас я понимаю: это не виды, а видимость деятельности. Это тупик. Если я останусь жить, рано или поздно я пройду очередное омоложение. И зачем? Какой смысл? Ради чего это комфортабельное прозябание?
Мейсон подался вперёд. Его руки лежали на коленях, лицо стало суровым и жестким.
— Знаете, что я думаю? Я думаю: наука перестаралась с продлением жизни.
— Я бы не стал делать таких безапелляционных выводов.
— Перестаралась, — упрямо повторил Мейсон. — Говорю вам: наука заперла нас в ловушку своих достижений и провалов. Ее возможностей хватило, чтобы распространить земную цивилизацию на Венеру и Марс. Но не дальше. Дальние планеты недостижимы. У нашей цивилизации нет таких космических кораблей. Я уже не говорю о полетах к другим звездным системам. Ученые будут оправдываться, что не существует ни таких двигателей, ни такого топлива, чтобы преодолеть межзвездные пропасти. Нам постоянно твердят об этом. Наука довела нас до границ нашей цивилизации. Я как раз жил на границе — в вилле из алебастра, нашпигованной всеми мыслимыми автоматическими устройствами для моего ублажения. Наука побоялась идти дальше. И тогда она обратилась внутрь и стала цивилизировать то, что находится в пределах обжитого мира. В результате мы надежно прикованы и заперты в тюрьме абсолютной свободы и так чертовски счастливы, что остается только плакать от счастья.
Лицо коротышки выражало вежливое и молчаливое несогласие. Мейсону он лишь заметил:
— Не кажется ли вам странным, что вы, так яростно выступая против науки, вынуждены прибегать к ее достижениям, чтобы осуществить принятое вами решение?
— К чему устраивать ненужный балаган? — вопросом ответил Мейсон. — Я не говорил, что наука абсолютно бесполезна, у нее есть свои достижения. Но они не мешают мне видеть коренные недостатки науки.
— Возможно, в чем-то вы и правы, — изменившимся голосом произнёс крепыш. — Я часто спрашиваю себя: до каких ещё пределов дойдет наука?
— Она уже дошла до всех пределов. Ей больше некуда стремиться, и она остановилась. Все, что прекращает развиваться, останавливается.
— Как и любой гражданин, вы полностью имеете право на такое мнение. — Тон хозяина кабинета ясно показывал, что он уже составил своё мнение о Мейсоне. Пошелестев бланками, крепыш вытащил один из них. — Поскольку вы самым очевидным образом продемонстрировали мне окончательность своего решения, мне не остается иного, как подписать ваш ордер.
— Боги, вы слышите? Неужели ещё одна бумажка?
Мейсон потянулся за подписанным ордером и взмахнул им, точно белым флагом.
— И что мне делать с этим вашим ордером?
Крепыш кивнул в сторону двери.
— Вы возьмете его и отдадите дежурному администратору. Он проконсультирует вас относительно процедуры вашего… ухода.
— По-моему, вы и так мне многое рассказали. — Мейсон снова взмахнул прощальным «флагом». — Спасибо вам за все. До встречи на том свете.
— Эго случится не раньше, чем мой организм перестанет выдерживать омоложения, — пообещал ему крепыш.
Дежурный администратор оказался долговязым, тощим, лысым и довольно неразговорчивым субъектом. Взяв ордер, он внимательно уставился в бумагу.
— Вы предпочитаете быстрый или медленный уход?
— Ну и вопрос! Кому захочется умирать медленно?
Заупокойным тоном дежурный администратор провозгласил:
— Я говорю не о процессе дезинтеграции, а об особенностях смерти. Желаете ли вы, чтобы она наступила вскоре или через некоторое время?
— Лучше вскоре, без лишних проволочек. А то чего доброго я дам слабину и изменю своё решение, — с мрачным юмором Добавил Мейсон.
— Такое случается.
— Да ну?
— Часто, — сообщил дежурный администратор.
— Это для меня новость, — признался Мейсон. — Я ещё ни разу не слышал, чтобы кто-то выбрался отсюда и потом рассказывал о своих ощущениях.
— Никто и не рассказывает. Молчание — цена свободы.
— Значит, я могу в самую последнюю минуту вдруг передумать и преспокойно покинуть ваше заведение, если поклянусь молчать?
— Вам незачем клясться.
— Почему?
— Вам вряд ли захочется рассказывать о своей нравственной трусости.
— Черт побери, здесь вы абсолютно правы! — согласился Мейсон.
Дежурный администратор смерил его взглядом.
— Не думаю, что вы перемените своё решение. Вы отличаетесь особой быстротой реакции. У многих она замедленная, и они спохватываются, когда уже слишком поздно что-либо менять.
— Я понимаю, о чем вы. Не стану скрывать: за последние два года я шесть раз уступал своей слабости. Я не хочу поддаваться ей в седьмой раз.
Мейсон оглядел комнатку дежурного администратора. Кроме стола и настенного календаря, в ней больше ничего не было.
— Не скажете ли мне,
— Неожиданно.
— Это-то я знаю. Но как?
— Способ выбирается с учетом индивидуальных особенностей.
— Любопытно.
— Потом вам уже не будет любопытно, — пообещал дежурный администратор. — Вы выйдете через ту дверь и подниметесь в автоматическом лифте в отель Терминала Жизни. Там вы сможете выбрать номер по своему вкусу. Они все комфортабельны и…
— Простите, куда я поднимусь? — громко переспросил Мейсон.
— В отель, — повторил дежурный администратор. — Там вы пробудете некоторое время, наслаждаясь превосходным обслуживанием, развлечениями и обществом таких же, как вы. Ваш уход из жизни произойдёт, когда вы меньше всего будете этого ожидать. В зависимости от индивидуальных психологических особенностей, пребывание в отеле может продлиться от нескольких часов до нескольких дней. Но, согласитесь, это гуманный способ.
— Значит, мне придётся просто сидеть и ждать, пока меня не лишат жизни?
— Там полно всевозможных развлечений, избавляющих от мрачных мыслей и хандры. Впрочем, у вас не должно быть причин для беспокойства. Если до подъема в отель вы не поддадитесь слабости и не передумаете, вы обязательно осуществите своё решение.
— Вы можете сообщить мне ещё какие-нибудь подробности?
— Насколько могу судить, они не очень-то вас интересуют.
— Истинная правда, — согласился Мейсон. — Мне на них просто наплевать. Так как, могу я, что называется, отправляться в последний путь или вы тоже станете разводить бюрократию?
Дежурный администратор передернул плечами.
— Вообще-то мне нужно заполнить пару бланков. Но если вы так торопитесь, обойдемся и без этого.
Он указал на две одинаковые двери у себя за спиной.
— Выбирайте. И та и другая являются выходом.
Мейсон решительно направился к ближайшей двери, открыл
ее и выглянул наружу. Он увидел знакомый круглый зал с мозаичным полом и гранитной рукой.
«Остановись и подумай: не осталось ли в твоей жизни незаконченных дел?»
Он закрыл эту дверь и открыл другую… Узкое пространство. Распахнутые дверцы встроенного лифта. Кабина с голыми металлическими стенками, на одной из которых помещалась единственная красная кнопка.
Мейсон закрыл за собой дверь, вошёл в кабину и спросил, разговаривая сам с собой:
— Ну что, поедем в преисподнюю?
Ему стало не по себе, но он все же закрыл дверцы кабины и коснулся большим пальцем красной кнопки. И только сейчас он понял, куда его повезёт этот «лифт»!
Кнопка медленно двигалась под его пальцем. Мейсон завороженно и оцепенело следил за ней, не имея силы отдернуть палец. Ему казалось, что кнопка еле ползет. Или только казалось? Грядущий конец перечеркнул все его представления о времени. В приближении смерти самообладание изменило Мейсону. Все поры его тела широко раскрылись, само тело напряглось, сердце бешено колотилось, а мозг захлестывал вихрь неуловимых мыслей. В это мгновение кнопка замкнула контакты, и «лифт» исполнил своё истинное предназначение.
Пространство залил бледно-голубой мерцающий свет. На какую-то долю секунды Мейсон ощутил непередаваемую боль, потом его тело распалось на миллионы кусочков, которые распылились до последней молекулы.
Где-то далеко, за блеклой, бесцветной дымкой, слышались голоса. Они неторопливо переговаривались, приближаясь к нему. Затем голоса стихли, после чего зазвучали снова. Они что-то шептали ему в уши, исчезая в бесконечности и возвращаясь. В их появлении и исчезновении был какой-то странный ритм. Они напоминали… звуковую волну с неимоверно растянутой во времени амплитудой положительных и отрицательных периодов. Постепенно он стал различать смысл слов.
— Трое подряд. Никак шансы поворачиваются в нашу сторону?
— Не знаю. По-моему, рано говорить о шансах. Ты вечно цепляешься за сиюминутности.
— Слушай, а может, на той стороне они добились кое-каких успехов?
— Хотелось бы в это верить, но пока у меня нет оснований.
Мейсон сел и обхватил руками голову. Голоса в который уж раз исчезли, потом вернулись.
— Взбодри-ка его немного… да, в эту точку.
Его кольнули булавкой.
Мейсон открыл глаза и увидел седобородого человека.
— Ну-ну, не робей, парень. А орешек-то целехоньким дошел.
— Тебе повезло, — произнёс другой человек, стоявший сбоку. Он был сильным и мускулистым. — Иногда от орешка доходит лишь половина ядрышка, а то и пустая скорлупа.
— Кому-то и половины ядрышка бывает много, — сказал Мейсон, не совсем понимая, что говорит.
Он перестал баюкать свою голову, уперся руками в пол и встал. Окружающее пространство бешено вертелось, сопротивляясь его вставанию.
Седобородый человек задумчиво посмотрел на Мейсона, потом поправил висевшую у себя на боку длинноствольную винтовку, отливавшую стальной синевой, и подошел к неказистому деревянному столу. Усевшись, он подтянул к себе какие-то бумаги, послюнявил кончик простого карандаша и опять посмотрел на Мейсона.
— Как тебя зовут?
Мейсон дернулся и тут же почувствовал у себя на плече мускулистую руку второго человека.
— Что за чертовщина? Неужели и здесь существуют бумажки?
— Нам от тебя много не надо, — успокоил его седобородый. — Всего три вопроса: имя, количество лет, оставшихся до очередного омоложения, и твоя профессия.
— Дуглас Мейсон, двадцать четыре, самоубийца, — лаконично ответил Мейсон.
Мускулистый человек захохотал. Когда Мейсон обернулся к нему, тот добавил:
— Тебя обманули, приятель.
— Помолчи, Корлетт, — с долей раздражения осадил его седобородый. — Я без конца тебе твержу: прибывающие испытывают психологический шок, который мы должны смягчать.
Он обнажил белые зубы и укоризненно покачал головой.
— Ты же имеешь дело с людьми, а не с бревнами.
— Не волнуйтесь. Я — не тепличный цветок, — сказал Мейсон. — Можете не опасаться: я не забьюсь в истерике.
Корлетт снова расхохотался.
— Слыхал, Декстер? Он не нуждается в смягчении!
Тот, кого звали Декстером, упер лицо в ладони и требовательно спросил:
— Как понимать твои слова?
— Так, как ты их слышал, — ответил Мейсон. — В той жизни у меня оставалось единственное занятие: сидеть и думать. Я думал обо всем, что только забредало в голову, но по большей части туда забредала всякая чушь. Я стал бесполезным винтиком в большой и сложной машине и был вынужден терпеливо дожидаться, пока меня не выкинут за полной ненадобностью.
— Знаю, — кивнул головой Декстер. — Сам через это проходил.
— Однажды по телевидению шла лекция, и лектор подкинул мне новую пищу для размышления. Он распинался, восхваляя нашу цивилизацию, ее совершенство и научную мощь. Совершенство цивилизации, вещал лектор, заключается в том, что каждый человек занимает своё определённое место, и каждое место соответствует определенному человеку. Он нарисовал впечатляющую картину громадной машины, где все винтики и шестеренки, большие и маленькие, взаимосвязаны и взаимозависимы. Знакомая песня. Впрыскивание гордости, чтобы воодушевить винтиков и заставить их поверить, будто вся наша цивилизация держится на каждом из них.
— И где тут новая пища для размышления? — удивился Декстер.
— Потом лектор допустил грубую ошибку. Он заявил, что наша неспособность достичь далеких планет является скрытым благом. Наша цивилизация, видите ли, настолько сложна и высокоорганизована, что любое незапланированное перемещение винтиков и шестеренок угрожает ее развалом. Хаосом. Механизм суперцивилизации не сможет эффективно работать, если винтики и шестеренки станут выпадать из него быстрее, чем их успеют заменить.
— Вообще-то, здравая мысль, — высказал своё мнение Декстер. — И что было потом?
— Я жевал и пережевывал эту мысль, сидя на своей марсианской вилле с белыми стенами из алебастра.
Мейсон вопросительно взглянул на седобородого.
— Ты знаешь, что на Марсе нет алебастра?
— Нет, не знал.
— Можешь мне верить. Его там нет. Ни унции, ни даже крошки. Более века назад мне пришлось потратить небольшое состояние, чтобы доставить его с Земли. И не на грузовом корабле. Его мне отправляли методом вибротранспортировки. Две тысячи фунтов. Тогда это был предел для переброски на столь дальнее расстояние. Но компании, поставляющей алебастр, пришлось отправить его в значительно большем количестве из-за громадных потерь. Они достигали семидесяти пяти процентов. То есть на выходе лишь одна четверть правильно реинтегрировалась и превращалась в алебастр. Остальное можно было сразу выбрасывать на помойку. В этом-то и состоит главная сложность вибротранспортировки. Умопомрачительная скорость и не менее умопомрачительные потери.
— Продолжай! — велел Декстер, не сводя с него глаз.
— Люди наладили космическое сообщение между Землей и Марсом. Корабли летят медленно, но надежно. Пассажиры прибывают к месту назначения живыми, сохраняя свою целостность и человеческий облик.
Мейсон потёр затылок. Шум в голове ослаб, но не исчез окончательно.
— Я четыре года подряд изучал возможности надежного и безопасного перемещения людей на далёкие планеты способом вибротранспортировки. Заманчиво, правда? Входишь в камеру — и через мгновение оказываешься на другой планете. Я установил, что весовой предел не может превышать трехсот фунтов.
— Двухсот восьмидесяти четырех, — поправил его Декстер.
— Я также рассчитал шансы на успех. Меня ужаснуло, насколько они низки. Не больше трех на тысячу.
— Семь, — сказал Декстер.
— Уже семь? Значит, эффективность повысилась?
— Да. Она повышается постоянно, хотя и медленно.
— Все равно риск остается очень велик, — продолжал Мейсон, — Пока что путешествовать таким способом согласятся лишь сумасшедшие или потенциальные самоубийцы. Иными словами,
— Одним из которых был ты? — спросил Декстер.
Он почесал в бороде, бросил задумчивый взгляд на Корлетта, потом опять повернулся к Мейсону.
Мейсон кивнул.
— Если бы люди узнали, что далёкие планеты вполне достижимы, это здорово взбаламутило бы нашу цивилизацию. Но никто не торопится в Терминал Жизни, чтобы попытать счастья. Этот способ — для лишних винтиков, а не для искателей приключений. Таких винтиков слишком мало, и потому цивилизации ничто не угрожает.
— Значит, ты догадался, что к чему?
— Да. И сделал выводы. Я думал об основных правах людей, вернее, о том, что закон предписывает людям считать их основными правами. Я вспомнил, как время от времени начинают восхвалять Терминал Жизни, именуя его завоеванием цивилизации. Ещё я думал о том, что ученые не очень-то пытаются создавать более совершенные космические корабли. Это меня удивило. Если ученых что-то захватывает, они не могут остановиться даже во сне. В чем же тогда дело? Единственный ответ: они чего-то достигли, но помалкивают!
Декстер негромко засмеялся.
— В твоих рассуждениях о скрытности ученых есть одно упущение. Если ты самостоятельно до многого додумался, почему бы миллионам других людей не прийти к тем же выводам и не устремиться за пределы опостылевшей цивилизации?
— Потому что пока я не получил убедительных доказательств, мои выводы были не более чем смутной догадкой. — Мейсон помрачнел. — Я боялся обмануться. С того момента, как я покинул Марс и ступил на Землю, я считал, что совершаю лучший в своей жизни поступок. Я поставил свою жизнь на эти семь случаев из тысячи… и я попал сюда целым и невредимым. Я родился счастливчиком: я получил эти доказательства.
— Ну так и держись за них, — вмешался Корлетт, — Нас здесь восемьсот человек. Учитывая скорость появления новичков — я имею в виду успешные случаи, — пройдет ещё очень и очень много времени, когда нас станет восемьдесят тысяч, не говоря уже о восьми миллионах. Условия здешней жизни — более чем скромные. Никаких космических кораблей и самолетов, телевидения, центров омоложения, фантастических садов, вилл из алебастра и вибротранспортировки. Пути назад нет. Ты не можешь вернуться из загробного мира, победоносно размахивая доказательствами его существования.
— Знаю, — Мейсон причмокнул губами. Он, словно загипнотизированный, смотрел на синеватый блеск винтовки Декстера. — Большие мозги придумали хитроумную уловку. Чисто сработано. Вот вам жизнь после смерти, но никто не может вернуться и заявить, что ее нет. Трюк этот будет оставаться тайным до тех пор, пока у нас не хватит сил на собственную цивилизацию. И не только сил. Нас здесь должно стать значительно больше.
— Отлично сказано! — с воодушевлением согласился Корлетт.
— Но меня не волнует отдаленное будущее. Я искал доказательств для самого себя. Я сделал поворот на сто восемьдесят градусов. Решил вернуться к тому, с чего когда-то начинал. Котлован, лопата в руках. Я ещё не забыл это ремесло.
— Тебе здесь понадобится не только лопата, — сказал Декстер. Он постучал по прикладу винтовки, завладевшей вниманием Мейсона, — Планета далеко не так дружелюбна, как хотелось бы.
— Тем лучше. Цепи на то и существуют, чтобы их разбивать. Меня здесь не ждёт центр омоложения, а без него мне осталось не так уж много. Поэтому дайте мне лопату, винтовку и скажите, что надо делать.
Ему дали и то и другое, после чего вывели из хижины. Мейсон опёрся на рукоятку лопаты, втянул в себя густой воздух и посмотрел на грубые каменные домишки близлежащего поселка. Его взгляд переместился выше — туда, где в небесах висело огромное красное пятно. Под ногами шелестела трава непривычного пурпурного цвета.
— Какой потрясающий вид. Говорю это как новый житель Каллисто. Или вам он уже примелькался? — спросил Мейсон.
— Итак, — продолжал Куит со снисходительной интонацией, — в те далёкие дни было предсказано, что скорость дегидрации дает возможность предположить, что нам осталось жить не более четырехсот тысяч лет. После этого — конец!
Фернит содрогнулся и с тоской в голосе спросил:
— Так значит мы умрем?
— Нет, нет, конечно нет, — Куит важно прошелся по огромной комнате для совещаний. Здесь, окруженная массивными научными приборами, его фигура казалась особенно внушительной. Он обладал величием, достаточным, чтобы произвести впечатление на любого простого ребёнка. Но Фернит не был простым ребёнком. Он был единственным сыном Повелителя, его наследником и будущим боссом Куита.
— Нет, мы не умрем, — продолжал Куит. — Наша сообразительность сослужит нам службу в нужное время.
— Но каким же образом?
Куит провел рукой по своему великолепному лбу и опустился в кресло. Как объяснить все те знания, аккуратно и благоговейно накапливаемые в течение десяти веков? Мысленно он посылал Фернита к черту, хотя внешне ему удавалось сохранять глубокомысленный вид.
— Мы переселимся на другую, лучшую планету, — сказал он наконец.
— Но как?
— В космических кораблях.
— Что, все?
— Нет, не все. Нас слишком много, — он замолчал, подыскивая слова. — Только самые лучшие из нас. Ты и твой отец, ученые и другие, те, кто по нашему мнению наиболее приспособлены к жизни.
— А другие останутся здесь и умрут?
— Боюсь, что так.
— Используй их правильно, — равнодушно произнёс Фернит. — А на той планете есть жизнь?
— Да, есть. Мы оставим часть тех существ для своих нужд и избавимся от других.
— Они также умрут?
— Скорее всего, — пообещал Куит. — Нас это мало заботит. Мы заставим очистить для нас жизненное пространство. Вот как это будет. Низшие формы жизни должны уступить дорогу высшему разуму.
— Прекрасно! — воскликнул Фернит. — Масса убийств! А это будет скоро?
— Мы ещё точно не знаем.
— Но почему? Почему мы не можем начать прямо сейчас?
Куит вздохнул, оглядев приборы страдальческим взглядом.
— Да потому, что мы не можем выйти в космос без космического корабля, а у нас их нет, ни одного.
— Почему это нет?
Пробубнил что-то про себя, Куит ответил:
— Потому что у нас нет кониума.
— Какого ещё кониума?
— Это специальное вещество, обладающее огромной взрывчатой силой. Это единственный достаточно мощный источник энергии, способный вытолкнуть корабль в открытый космос. На этой планете его вообще нет, ни единого грамма.
— Может быть, он есть на лунах? — настаивал Фернит.
— Сомневаюсь, — осторожно сказал Куит. — Если даже и есть, то очень немного.
— Так почему нельзя добыть его на луне?
— Потому что, дорогой мой Фернит, нам нужен кониум, чтобы долететь до какой-нибудь из лун. Мы находимся в очень трудном положении. Нам нужен кониум, чтобы долететь до запасов кониума.
Пока Фернит обдумывал эти слова, Куит его насмешливо разглядывал. Потом тот спросил:
— Если у нас его нет, откуда мы вообще узнали, что он есть где-нибудь?
— Мы вычислили его существование теоретически, выявили его свойства математически и, наконец, исследовали его спектроскопически, — продекламировал Куит.
— Что все это значит?
— Я предлагаю тебе спросить об этом у своего папаши, — отрезал Куит, теряя терпение и поспешно добавил: — Он великий и очень умный человек.
Он направился к столу.
— Пожалуйста, извини меня, я очень занят.
С большим облегчением он смотрел на бредущего к выходу Фернита. Ужасный ребёнок. Как и его пронырливый, всюду вмешивающийся отец. Выбросив мальчишку из головы, он заставил себя заняться механической защитой главной батареи огромной антенны. В любом случае они должны быть всегда настроены точно на одну точку, единственную, откуда можно ждать спасения.
Ронсед пришел рано утром, залез в кресло и начал:
— Контролеры только что прислали свой отчёт — НАЧАЛОСЬ!
— Ты имеешь в виду?.. — Куит пристально посмотрел на него.
— Да, они опять воюют! Я тебя поздравляю, — Ронсед залез глубже в кресло. — Прогнозисты ошиблись примерно на шесть лет. Но что такое шесть лет? В конце концов, они оказались правы.
Он взволнованно посмотрел на Куита.
— Я думаю, дальше все пойдет как надо, Небеса нам помогут, если этого раньше не сделают двуногие!
— Я всегда был пессимистом, — пробурчал Куит.
— Пессимизм здесь не поможет. Скорее всего, это непонимание своих противников.
— Единомышленников, — поправил его Куит.
— Противников, — повторил Ронсед. — Никто не убивает своих единомышленников.
— Пока они продолжают оставаться единомышленниками, — цинично заметил Куит.
Ронсед заерзал и надолго замолчал. Потом проворчал:
— У меня какое-то предчувствие. С тех пор, как я узнал об этой программе. У меня отвратительное предчувствие. Этот план провалится. В нем есть определённые неточности, которые могут привести нас всех к гибели.
— Какие именно неточности?
— Что у этих существ не хватит природной сообразительности, чтобы догадаться, что происходит, и кто в этом виноват.
— Тьфу ты! — взорвался Куит. — Что тебе сказали контролеры? Зачем ты сюда пришел? Они опять ведут войну, точно как нами запланировано. Они как миллионы белых мышей, смотри, как они мечутся!
— Может быть. Пока все развивается с точностью до дня. Но так должно продолжаться до часа Х, — он посмотрел на календарь. — А время бежит. Просто шестьсот лет — все это уходит из отведенных четырех тысяч лет.
— Ну и что? — фыркнул Куит. — Психоанализ показал, что их развитие ускоряется. Нам понадобится всего треть запланированного по схеме времени. Это временное ускорение почти не оставляет сомнений в нашем успехе.
— Я рад, что ты сказал «почти».
— У тебя впереди ещё более двухсот лет жизни. Я могу поспорить, что ты доживешь до нашего триумфа. Живи, чтобы увидеть это.
— Может быть, — Ронсед скептически покачал головой. — А может и нет.
Дверь открылась, и вошёл Харна, на ходу спрашивая Куита:
— Ты слышал новость?
— Да, Ронсед мне уже сказал.
Харна присел на угол стола и пристально посмотрел на Ронседа.
— Ну, а ты что думаешь, Ворчун?
— Все идет хорошо — пока.
— Пока?! — воскликнул Харна. Он переключил своё внимание на Куита.
— Он опять, да?
Ронсед с досадой сказал:
— Со мной все в порядке. Мои гланды здоровы, как твои. Мой желудок так же хорошо работает, как твой. А мое воображение лучше.
— Вообрази для меня пару вещей, — умильно попросил Харна.
— Мы развили науку настолько хорошо, что сами были потрясены до такой степени, что забыли, что это наше собственное детище, — Ронсед возвел глаза к небу.
— Мы — маги-телепаты, — продолжал Ронсед, — мы далеко, далеко впереди этих двуногих, на которых мы влияем. Мы можем усилить, спроектировать и воспринять нервные сигналы, общие для нас и для двуногих. Мы даже можем послать телепатические передачи, которые принесут назад их импульсы. Все это значит, что мы можем читать их мысли и влиять на них через огромные расстояния. Мы можем постичь их мир и их стиль жизни настолько, насколько эти вещи могут быть восприняты чужеродным разумом. В определенных пределах мы можем влиять на них тем образом, который наиболее подходит для наших целей. Но этого не достаточно. В соей основе их мозг отличается от нашего, и эта разница опасна, потому что неизвестна.
— Но… — начал Харна
— Я ещё не закончил. Вы помните тот доклад на конференции? Он доказывает, что двуногие используют нетелепатический метод общения, который нам непонятен даже сейчас. Это доказывает, что если два двуногих ведут беседу, то совсем не обязательно, что они передают ответ мысленно, в логической последовательности. Далее, один из них, или оба могут быть связаны чем-то другим, что не передается мысленно, чем-то фальшивым, направленным скорее на то, чтобы скрыть, а не обнаружить ход своих мыслей. Что это такое, мы не знаем. Как много другого мы ещё не знаем?
— Мы знаем, как они реагируют на наши сигналы, — отчетливо произнёс Куит.
— Мы знаем, как они реагируют в массе, — возразил Ронсед. — Но представьте, что несколько умнейших из них задумались над той же проблемой. Как мы можем их найти? Как отвлечь их от этих мыслей? Мы не можем по выбору подобраться к нескольким умам через этот телепатический гул всей планеты. Даже если нам удастся найти несколько человек, это будет чистой случайностью.
— Я не слышу твоего мнения, — запротестовал Харна. — Мы знаем, что они обнаружили наши пульсы около двадцати лет назад и легкомысленно отнесли их к природному явлению. Это хорошо, разве нет?
— Это вполне хорошо до того, пока какой-нибудь любопытный индивид не свяжет лучевую активность со всеобщей истерией, докажет их родство и, в конце концов, найдет в космосе источник этих лучей — здесь! Откуда мы можем знать, что кто-то не делает этого уже сейчас?
— Догадки, — ухмыльнулся Харна. — Сможет ли Красное Солнце защитить тебя, если Повелитель услышит твои слова!
— Что вы можете на это возразить?
— А вот что, — Харна откинулся назад. — Мы знаем, что в том, другом мире предостаточно кониума. Что эти двуногие способны построить космические корабли на кониум-энергии и, в конце концов, они их построят, даже без каких-либо подсказок с нашей стороны. Но если их развитие будет ускорено нами, они могут покорить космос и появиться здесь в нужное нам время, чтобы спасти наши шкуры. Мы знаем, что можем заставить их построить то, что мы не можем произвести, привезти нам то, чего у нас нет. Мы можем использовать их, управляя ими издалека и таким образом покорить космос! И наконец, мы знаем, что если возможно влиять на них на таком расстоянии, то мы можем сделать их своими рабами, когда появимся на их планете. О чем же большем можно мечтать?
— Никогда в жизни я не желал с такой силой, чтобы вы оказались правы, а я бы ошибался, — Ронсед поднялся и пошёл к двери. — Но я никогда ничего не принимал на веру, имея дело с незнакомыми вещами.
Он медленно покачал головой и вышел.
— Много ума, мало веры, — прокомментировал Харна. — Очень печально!
— Когда мы отправимся в наш новый дом, ты полагаешь, что Ронсед будет среди избранных? — спросил Куит.
— Нет, — Харна тупо уставился в стену. — Мы — завоеватели, и у нас не будет места для такого сомневающегося.
Время шло, отчёты контролеров заполнялись все новыми вереницами гала-дней.
— Война растет и растет.
— Импульсы неистовства привели их в ярость.
— Война вылилась в мировую конфронтацию.
— Необходимость выжить дала их науке огромный скачок.
В двенадцатый день Двойных Лун и день рождения Фернита пришло великое известие: «Они используют ракетное оружие».
Повелитель объявил всеобщий праздник. Радостно неся свои знамена, толпы народа маршировали по улицам. Они наполнили мысленное пространство таким количеством поздравлений, что контролеры потеряли связь с другой планетой. Позже, гораздо позже, Повелитель сам зачитал сообщение: «Они используют кониум! В ознаменование этого события я объявляю свободный день!»
Толпы стали ещё в два раза больше, и контролеры полностью потеряли контакт с планетами. Телепатический рев был настолько сильным, что часть его просочилась через экран проекторной комнаты, где Куит развлекался с бутылкой. Эта бутылка, наполненная светло-зеленой жидкостью, была наполовину пуста, когда пришел Ронсед. Куит рыгнул, посмотрел на него остекленевшими глазами и придвинул к нему бутылку.
— Пей, — предложил он. — Это может помочь тебе противостоять насмешкам всяких глупцов.
— Мы ещё посмотрим, кто будет смеяться последним, — Ронсед отодвинул бутылку. — Сейчас они уже располагают кониумом и ракетами. Сложи две эти вещи вместе, и ты получишь результат, который ты хочешь, результат стольких веков конспирации — но получишь ли?
— Почему бы и нет?
— Потому что некоторые из них могут иметь тайный знания и тайные мысли.
— Ничего подобного, — заключил твёрдо Куит.
— Или если даже таких мыслей пока нет, они могут появиться прежде, чем они будут здесь.
— Может, ты уйдешь, — предложил Куит. — Уходи, ты убиваешь меня своими душевными переживаниями.
Он громко стукнул бутылкой по столу.
— Тогда дай мне поговорить с Повелителем.
— Что?! — Куит даже уронил бутылку.
— Я прошу об аудиенции у Повелителя.
— Ты пьян! — подняв бутылку, Куит опорожнил ее до конца, дважды рыгнул и уставился на Ронседа. — Пьян до скотского состояния.
Помолчав немного, он добавил:
— О чем ты с ним хочешь говорить?
— О плане спасения. Я думаю, он должен быть изменен, пока не поздно.
— А, так ты вот чего хочешь? После многих поколений кропотливого психологического планирования приходит Ронсед и предлагает все изменить. Во имя Красного Солнца, это питье, должно быть, действительно сильное — оно заставляет меня доверять твоим сумасшедшим идеям.
— Ты меня прекрасно понимаешь. Я думаю, что план ошибочен. Я хочу сказать об этом Повелителю, объяснить, почему и предложить его изменить.
— В каком ключе? — засомневался вдруг Куит.
— Мне кажется, мы должны использовать наши телепатические способности, чтобы открыто связаться с этими двуногими, объяснить им наши сложности и попросить о помощи.
— И ты думаешь, они ее нам предоставят? — холодно спросил Куит.
— Я не знаю, — продолжал Ронсед. — Но я чувствую, что у нас будет больше шансов, если мы встретим их доброжелательно.
— Глупости! Глупости и ерунда! Мы завоюем их абсолютно и полностью нашей собственной мудростью. Они очутятся в тисках обстоятельств, которые они не смогут преодолеть, ибо наш гений для них совершенно чужероден. Прежде, чем они это поймут, мы захватим их с помощью их собственного невежества.
— Мой дорогой Куит, — возразил Ронсед, — может так случиться, что они воспринимают эту нашу мудрость именно как нечто чужеродное.
— Я ничего такого не предвижу. Для меня все ясно, — хвастливо сказал Куит. — Включая и то, что ты, несчастный зануда, со своими «как», «почему» и «может быть», ты — угроза для всеобщей морали настолько, что узнай Повелитель хотя бы половину всего этого, он бы упек тебя куда-нибудь подальше.
Куит презрительно изучал собеседника.
— Твоя просьба об аудиенции у Повелителя официально отклонена.
— Ты не позволишь мне его увидеть?
— Конечно нет! Я буду заслуживать наказания, если позволю засорять его мозг подобными идеями.
— Могут ли звёзды подтвердить, что эти двуногие окажутся такими тугодумами, как ты это предполагаешь? — воскликнул Ронсед. Он медленно направился к двери и, уже отрыв ее, добавил:
— Если придет успех, Куит, твоя незаурядность будет признана и Повелитель вознесет тебя так, как никого до этого. Но если ты провалишься, то никогда не узнаешь, как сильно ты упал. Ты будешь мёртв, — и он захлопнул за собой дверь.
Куит пнул бутылку через всю комнату и с гневом уставился на дверь. Этот Ронсед с его постоянным нытьем! Некоторое время он с раздражением смотрел на дверь, потом, наконец, одел нейрофон и долго настраивал антенну, пока гудок не подтвердил, что отдел Записи на связи.
— Проследите, чтобы имя Вычислителя Ронседа было занесено в списки недопущенных к переселению.
В ответ от Харна пришла мысленная волна:
— С превеликим удовольствием. Он тебя опять доставал?
— Да, испортил мне весь тихий час с бутылкой.
— Ну, это уже слишком, — подтвердил Харна. — Я вообще удивляюсь, как ты его так долго терпел. Жаль, что ты не можешь отправить его в Восточную Пустыню, где он мог бы лелеять свои идиотские опасения в одиночестве.
— А это идея, — поразмыслив над этим, Куит продолжал: — Я подам жалобу Повелителю. Он предпримет необходимые меры. Мы будем, наконец, избавлены от этого пророка отчаяния к завтрашнему вечеру.
— С тебя бутылка за совет, — быстро сориентировался Харна. — Мы разопьем ее с тобой после того, как Ронсед покинет нас.
Прежде, чем отключиться, он сымитировал мысленный смешок.
Когда старый Повелитель скончался и подвергся церемониальному сожжению, Фернит на долгих двенадцать лет взошел на Трон Власти, в то время, как двуногие уже достигли спутников своей планеты. Контролеры, с нетерпением прослушивающие эфир, ждали этого события долгие месяцы, но ни одному слуху о том, что приближалось, не было разрешено проникнуть в общество. Когда, наконец, предположения подтвердились, Куит решил лично сообщить эту новость Ферниту. Важно войдя в его кабинет, он поклонился с минимальным почтением, что соответствовало его высокому положению.
— Ваше Высочество, — объявил он. — Двуногие вышли в открытый космос!
— А! — Фернит с силой сжал ручки трона. Красноватые отблески появились в его глазах. — Они приземлились на свой спутник?
— Да, на десяти кораблях. Стартовали двенадцать. Отказали только два. Остальные теперь на их луне.
— Это здорово, просто здорово, — он удовлетворенно пошевелил щупальцами. — Пусть все знают, что я объявляю три свободных дня.
— Будет объявлено, — пообещал Куит.
— А что сейчас говорят прогнозисты?
Куит нахмурился:
— Ваше Высочество, они утверждают, что настал тот самый момент, когда Вам надлежит собрать совет для обдумывания нашей дальнейшей стратегии. Кроме того, есть одно затруднение, по поводу которого мнения наших лучших психологов разделились.
— Затруднение? — Фернит смерил его тяжелым взглядом. — Какие ещё могут быть затруднения?
— Дело в следующем: эти двуногие поддаются нам, только пока наши внушения не вступают в явное противоречие с фактами. Это их приземление на луну выявило один нежелательный для нас факт, который может отложить на долгое время их попытки добраться сюда.
— И этот факт?..
— То, что Утренняя Звезда — планета Саркен — к ним ближе. Мы находимся почти вдвое дальше. Для них будет логичнее попытаться достичь Саркена, — Куит сделал недовольный жест. — Если они долетят до Саркена, они могут осесть там на тысячу лет, обживаясь и исследуя его, прежде чем решат прилететь сюда. Тем не менее, у нас есть средства заставить их забыть о Саркене в нашу пользу.
— Но Саркен необитаем и не приспособлен к жизни, — возразил Фернит. — То мы никогда не сможем уловить ни одной их мысли из-за плотных слоев атмосферы.
— Возможно, его атмосфера имеет свойства отражать мысли, — предположил Куит. — Или, может быть, что жизненные формы на нем обмениваются мыслями на частотах, далеко выходящих за пределы диапазона наших приемников. Но проблема даже не в том. Проблема, Ваше Высочество, в том, как нам убедить двуногих появиться здесь прежде, чем будет слишком поздно — а это будет сложно, потому что не логично.
— Тогда я созову совет, — решил Фернит. — Выход должен быть найден как-нибудь, неважно как. Это вопрос жизни и смерти, так же как и для двуногих.
Он вздохнул и продолжил:
— Жизнь и смерть этих двуногих также.
— Да, Ваше Высочество, — согласился Куит, услужливо рассмеявшись.
Совет заседал целую ночь. Они согласились, что ситуация близка к безвыходной. Так продолжалось до самого утра, пока Алрат, наиболее уважаемый эксперт по психологии двуногих, не сказал последнего слова.
— Это не выход, если мы навяжем им ещё одну мировую войну, — сказал он. — Двуногие только воссоединились после прошедшего кризиса и им необходим этот союз, чтобы вплотную заняться космосом. А если, как предлагает Веркин, мы привьем им новую идеологию, они снова разделятся и будут попусту терять энергию. Время для стимулирования войной теперь прошло.
— Тогда у нас остается это проклятое предложение Ронседа, — вставил Куит. — Привезти их сюда, открыто обнаружив своё присутствие.
— Совсем нет, — возразил Алрат. — Красное Солнце запретил кому-либо из нас слушать Ронседа. Если кто-то предпочитает партнерство владычеству — он сумасшедший!
Он пристально оглядел присутствующих.
— У этих двуногих сильно развито любопытство и огромное самомнение. Мы это знаем, мы пользовались этими факторами веками. Так дайте нам и дальше ими пользоваться.
— Продолжай, — приказал Фернит.
— Оцените ситуацию: разве они достигли луну на одном единственном корабле? Нет! Они послали двенадцать, и десять из них добралось до цели. На следующий год они пошлют пятьдесят, а через год у них будет уже сто кораблей. Их амбиции соизмеримы только с их энергией.
— Итак? — нетерпеливо спросил Фернит.
— Я думаю, будет не так трудно убедить их в мысли достичь сразу двух планет, Саркена и нашей. Это предложение будет для них подходящим, потому что оно не противоречит близости Саркена, и в то же время взывает к их честолюбию — двойной триумф куда лучше, чем один.
— Но, насколько нам известно, это вдвое сократит их силы, — возразил кто-то.
Алрат гневно посмотрел на него.
— Какое это имеет для нас значение, если на Саркене приземляются 50 кораблей, лишь бы один прилетел сюда. Одного достаточно — одного корабля, способного увезти одного хорошо подготовленного телепата. После этого все их ракеты примчатся сюда.
Гул слышался за столом совещаний, пока Фернит не прекратил его фразой:
— Все согласны с планом Алрата?
— Это лучше всего, — ответили все.
— Тогда это — мой приказ, — Фернит обратился к Куиту: — Прикажи радистам передать мысль о двойном перелете тайно, без остановки.
«Нам придётся остановиться, когда мы достигнем противоположной стороны солнца», — мысленно прикинул тот, неосторожно забыв, что может быть «услышан». Поймав его мысль, Фернит покраснел и взревел:
— Идиот, ты думаешь я этого не знаю?! Даже будучи грудным ребёнком я знал, как расстояния между планетами влияют на наши возможности. Почему даже эти тупые двуногие могут понять?.. — он остановился, соображая, куда завел его гнев. За столом воцарилась тишина. Жуткая, мертвая тишина.
Ронсед отбыл уже половину своей двадцатисемилетней ссылки в Восточной Пустыне. Проклятое красное солнце висело в небе, и слабый ветерок пересыпал сухой красный песок. Сидя у окна, он рассеянно смотрел на до смерти надоевший ему пейзаж.
В то утро планетарная нейростанция объявила ограничения на воду, первый признак приближающегося конца. Теперь на одного человека приходилась строго отведенная порция воды в сутки. На той планете двуногих много воды, там ее больше, чем земли. Этот факт был известен прежде, чем появился телескоп, способный подтвердить это. Они получили информацию из мыслей двуногих. Телеприборы дают возможность наблюдать безжизненные миры или те, мысли которых нельзя уловить, таких как Саркен, например. Они практически ничего не знали о Саркене или других подобных планетах, пока они не извлекли мысль о создании телескопов и спектроскопов из мозга двуногих. К сожалению, двуногие чересчур умны в своем роде, чуждом роде — слишком умны, чтобы чувствовать себя здесь спокойно.
Поудобнее устроившись в кресле. Ронсед взялся за нейрофон и стал ждать вечернего сообщения. Он уже давно не видел ни одного живого существа, передачи новостей из города были его единственной возможностью услышать чье-то постороннее мнение. Это было последним ударом тех, кто закрыл ему путь к переселению. Он все сильнее уставал от одиночества, и в конце концов решил, что смерть — куда меньшая утрата.
«Если бы у Фернита и Куита хватило ума связаться с двуногими, вместо того, чтобы влиять на них исподтишка, если бы они предпочли сотрудничество владычеству, ещё могла бы быть какая-нибудь надежда. Но теперь…»
Он мрачно ухмыльнулся, нейрофон щелкнул и начал передавать: «Шесть дней назад восемь космических кораблей стартовали к Саркену, и один — к нашей планете. Ни один из них нам ещё не виден, но мы получили эти сведения из умов двуногих, которые наблюдают за полетом из своих более мощных телескопов. Корабль, направляющийся к нам, уже недалеко и приземлится здесь очень скоро. Мы держим нейростанцию в полной готовности!»
Ронсед покрылся испариной. Телепатическая волна отдавалась в глубине его мозга, пока он ждал продолжения. Он посмотрел на свои передние щупальца, как будто видел их впервые. Их присоски увлажнились, по ним пробежала дрожь.
После длительного молчания передача возобновилась: «Теперь мы можем наблюдать, как приближающийся корабль пересекает орбиту ближайшей к нам луны. Любопытно, что мы не можем прочитать мысли пилота, несмотря на то, что его возбуждение должно было бы передаваться достаточно явственно. Это скорее всего потому, что корабль, нагруженный кониумом, может иметь защитный эффект.»
«А может быть потому, что там нет никакого пилота», — добавил про себя Ронсед, — «никого, кроме робота». Он попытался остановить дрожь, но не смог.
Опустилась ночь, а он все ещё сидел там в полной темноте, когда нейростанция снова обратилась к притихшей в ожидании планете: «Мы ведем нашу передачу из подвижной станции. Корабль двуногих вот-вот приземлится к северу от города Калтрака. Вот он блестит на солнце. Те, у кого есть селектрофоны, могут подключиться и увидеть эту картину моими глазами.»
Ронсед нажал кнопку, закрыл глаза и увидел далекую картину. Это была радужная, похожая на мираж картинка. Огромный светящийся цилиндр несся над песками прямо на наблюдателя. Приземляясь, он вспахал громадную полосу земли, и пыль медленно оседала вслед за ним. Показались два телепата, они бежали к кораблю, готовые взять под контроль его экипаж. Ронсед различал нашивки на униформе ближайшего к нему телепата, было заметно, как тот сутулился. Когда картинка приблизилась, Ронсед смог разглядеть полосы космической пыли на корпусе ракеты и ряд объективов видеокамер и надпись из трех слов. Он постарался прочитать замысловатые, необычные буквы надписи. Там было написано: «ПОДАРОК ОТ ДЖО».
Ронсед вскочил, открыл глаза и перестал видеть сцену, происходящую на другой стороне планеты. Какое-то мгновение он смотрел в темноту за окном, а через секунду весь горизонт залило ослепительным белым светом. Он потянулся щупальцами к глазам, чтобы закрыть их. Но это ему не удалось.
И щупальца, и глаза, и комната, в которой он находился, и вся земля вокруг, по существу, вся планета Марс превратилась в огромное, бурлящее скопление взбесившихся атомов, всего за каких-нибудь две с небольшим секунды.
Двуногие разрешили проблем.
По своему.
Удар был нанесен по законам логики и без малейшей жалости, иными словами, неожиданно, без предупреждения. Он был в сто, если не в тысячу раз более ужасным, чем взрыв последней адской бомбы, но потребовалось больше времени, чтобы зафиксировать факт нападения. Никто не пытался предупредить удар или нанести ответный, по той простой причине, что никто не предвидел акта агрессии.
А когда все стало понятно, оказалось, что уже слишком поздно — так и было рассчитано.
Ужасающая простота — вот что отличало действия неизвестного врага. В небе появилась одинокая длинная серебристая сигара, она сбросила семь бомб в намеченных точках и исчезла. Никто ничего не заметил. На минимальной высоте в двадцать миль и скорости четыре тысячи восемьсот миль в час сигару невозможно было заметить невооруженным глазом. Не сумели зарегистрировать ее появления и радары. Они просто не работали, поскольку никто не ждал подобной атаки. Вся планета жила в мире, без страха — и так продолжалось уже более полувека.
Бомбы падали и взрывались без ослепительных вспышек, оглушительного грохота и ощутимых толчков. Внешнего эффекта — не больше чем от нескольких бутылок прокисшего пива, сброшенных за борт безответственным астронавтом. Бомбы представляли собой маленькие хрупкие сферы, содержащие мутную жидкость. Сферы разбивались о землю, жидкость растекалась. И это было началом конца, и это порождало уверенность, что человечество уйдёт без шума, разве что тихонько постанывая.
Репортеру, сумевшему понять замысел врага, досталась бы величайшая сенсация. Но ни одна газета не упомянула о случившемся. Ни один взволнованный, ведущий не выпустил эту новость в эфир. Никто ничего не знал. Никто ни о чем не подозревал. Бомбы убивали медленно.
Человечество пребывало в неведении ещё некоторое время, когда каждая секунда имела значение, даже каждая доля секунды промедления способствовала маршу смерти. Одни беспокоились о здоровье, детях, налогах, капиталах и акциях, другие — о спасении в ином мире. Но никого не тревожил яд, пролившийся с небес.
Первым начал ворчать Бартон Магийр, фермер из Айовы. А последними отреагировали семь человек на Луне. Мрачные жалобы Магийра послужили первым предупреждением. Один из людей на Луне сделал последний ход.
Пребывание людей на Луне уже давно не было новостью. Двадцать удачных посадок привели к тому, что двадцать первая не стала сенсацией. Страшно было только в первый раз. Во второй — уже не так интересно. В третий все относятся к событию как к должному.
Лишь успешный полет на Марс или Венеру мог вызвать такой же дикий восторг, как тот, что охватил Землю шестнадцать лет назад. Однако предстояло ещё долгое ожидание. Преодолеть тридцать миллионов миль — это вам не фунт изюму съесть.
А пока людям пришлось обходиться теми развлечениями, которые давал спутник Земли. Небольшой отряд астронавтов высадился на Луне, его задача была не слишком трудной, но экспедиция стала передавать на родную планету важные данные. Короче говоря, новая игрушка начала приносить первые дивиденды.
Для этих целей на Луну в четыре приема доставили самое разнообразное оборудование. Экспедиция работала на дне безымянного кратера, внутри герметически закрытой базы, имеющей форму перевернутого конуса. Люди обслуживали атомный реактор и буровую установку, доставлявшую наверх все новые образцы пород, каждый из которых рассказывал отрывок истории Луны. Эксперту было достаточно осмотреть цилиндрические куски внеземного керна, чтобы сделать вывод о минералогическом составе лунной толщи. Позднее будет проделан тщательный химанализ и определено содержание углеводорода и металлических руд.
Семь человек работали бок о бок внутри огромного дурацкого колпака, отделенные от всего остального человечества четвертью миллионов миль. Иногда они начинали раздражать друг друга. Но юли чувствам не давали. Реактор работал, бур вращался почти круглосуточно, хотя график этого и не требовал — люди предпочитали борьбу с породой спорам между собой.
Уилкин, металлург, был наименее общительным из всех. Худощавый, с бледными глазами, прятавшимися за очками в стальной оправе, он оказался ужасным пессимистом, словно страдал болезнью печени; к тому же он ненавидел свою работу, больше подходящую молодому. Уилкину оставалось совсем немного до ухода на пенсию. Его угораздило наговорить резких слов кому-то из начальства — и в наказание он был отправлен на Луну.
Самым жизнеобильным был радист Ярбридж, коренастый, с густыми и жесткими, как пакля, волосами. В прошлом он был радиолюбителем и теперь ужасно гордился: ему доверили великолепную радиостанцию там, откуда ещё никто не вёл передач. Маленький, но очень мощный передатчик стал его личным божеством. И Ярбридж был в более выгодном положении, чем остальные, — он всегда мог найти утешение у своего бога, а также у тысяч невидимых друзей. Даже в кромешной темноте он не остался бы без компании голосов. Единственное, чего ему недоставало, так это утренней почты с отчетами общества радиолюбителей.
Самым занятым, а значит, и наименее обидчивым был Джеймс Холланд, высокий, нескладный и веснушчатый. Хоть и был он самым молодым членом экспедиции, но отличался спокойствием, аккуратностью и старательностью. Иначе и быть не могло. Он четыре года изучал атомные реакторы и надеялся ещё на сорок лет работы с новейшими достижениями человеческого гения.
Холланду пришлось немало усилий приложить, чтобы разобраться со штуковиной, работавшей на лунной базе, поскольку она была куда хитрей тех реакторов, с которыми он имел дело в Международном институте энергии, — в четыре раза меньше и в восемь раз легче, а в качестве топлива использовался торий. Нельзя было исключать, что уже через год-другой это чудо техники устареет. Холланд старался идти в ногу со временем и следить за последними разработками.
Оставшиеся четверо были на удивление похожи друг на друга — широкоплечие, с мужественными лицами, не слишком аккуратные, настоящие спецы по самым разным карточным играм и витиеватой ругани. Все четверо сделали карьеру на Земле, занимаясь бурением для нефтяных компаний. Они хорошо знали своё дело и справлялись с ним неплохо.
В тот день, когда были сброшены бомбы, возле купола базы находилось сорок шесть проб. Их сложили аккуратными рядами в том порядке, в котором удалось добыть, и каждая была упакована в пластиковый пакет с номером. Их число показывало, что люди забурились уже на девятьсот двадцать футов. Электромотор рычал, бур вращался и медленно продвигался вниз.
Нетронутый ящик с виски на запечатанном контейнере с продуктами терпеливо дожидался первого торжества. Когда будет достигнута глубина в тысячу футов, члены лунной экспедиции устроят себе маленький праздник и разопьют бутылку. В ящике было двенадцать бутылок, но это вовсе не означало, что необходимо пробурить двенадцать тысяч футов. Работа установки будет продолжаться до тех пор, пока не выйдет из строя мотор, а на корабле не закончатся металлические трубы для бурения скважины. Все остальное — в том числе и виски — могут доставить на другом корабле.
Ярбридж, не торопясь, прошёл в центр базы, наблюдая за белым меловым кольцом — меткой на трубе. Труба вращалась, метка опускалась.
— Как дела? — спросил Ярбридж, хотя его это не слишком занимало.
— Потйхоньку продвигаемся. — Бурильщик откусил кусочек сломавшегося на большом пальце ногтя. — А какие новости с Земли?
— Штормовое предупреждение в Атлантике. Началось извержение Везувия, итальянцы эвакуируют близлежащие населённые пункты. Разбился чешский стратоплан, семьдесят жертв, все сгорели заживо.
— Хм-м! Ничего из ряда вон… — Бурильщик поплевал на палец, чтобы оставить на трубе влажный след, и объяснил: — На удачу.
— Что за удачу ты ждешь? На золотую жилу выйти надеешься?
— Надеюсь, что в ближайшее время нам не придётся менять сверло.
Ярбридж кивнул. Он понимал, что это значит. Трудная работа — поднимать наверх трубу, свинчивая одну секцию за другой, пока они не доберутся до стершегося бура. А потом — все повторить в обратном порядке, загнав трубу до дна скважины. Придется это делать не раз и не два, однако никто не мечтает о такой каторге.
Довольно скоро ему надоело смотреть на трубу, и он начал «прогулку в Синг-Синге»[47] — так здесь называлось скучное, бессмысленное хождение под куполом вокруг буровой установки. День и ночь кто-нибудь из членов экспедиции разгуливал по кругу. Когда этим занимались сразу двое и встречались в десятый раз, каждый подумывал о рукоприкладстве.
Ярбридж не стал бы слоняться без дела, но сейчас Земля повернулась к ним азиатской стороной. Огромная полусферическая антенна на вершине купола не ловила ничего интересного над Китаем, Малайзией и Монголией. Так, всякая ерунда — кошачий концерт в Шанхае, цены на олово в Сингапуре и буги-вуги в Токио. Тысячи людей, с которыми он переговаривался, сейчас не могли связаться с ним. Для электронного бога наступили часы сиесты.
Наконец Ярбридж уселся на ящик возле буровой установки, наблюдая, как Холланд занимается проверкой генератора, обеспечивающего обогрев, работу механизмов и освещение.
— Джеймс, — сказал он, — почему мне не нравится на Луне?
Холланд обратил к нему веснушчатое лицо.
— А ты сам не знаешь?
— Может, все дело в том, что мне скучно. — Ярбридж немного подумал и спросил: — А тебе нет?
— Нет.
— Почему?
Теперь Холланд ненадолго погрузился в размышления.
— Как и у тебя, у меня есть свой интерес. Но мой не связан с внешними условиями. Он каким был, таким и остался.
— Наверное, ты прав. Быть может, я стал слишком зависим от своего хитрого ящика. Пожалуй, нужно научиться играть в покер.
— Когда все закончится, ты получишь много денег, — заметил Холланд. — Их придётся отдать этим четверым.
— Или я заполучу их денежки.
— Очень сомневаюсь.
— Да, если вспомнить, как часто они предлагали составить им компанию. — Ярбридж огляделся. — А где старый ворчун? Слоняется по кратеру?
Кивнув в сторону люка в стене купола, Холланд сообщил:
— Надел шлем и вышел наружу, чтобы ещё раз взглянуть на последние керны. Он что-то бормотал относительно бурой полосы в дюйм шириной — будто бы это окись железа.
— И что это означает?
— Ничего существенного. Нет никакого смысла добывать здесь гематит. Слишком мало и слишком глубоко.
— Мне кажется, ему наплевать на породу, — предположил Ярбридж, — Просто он старается держаться от нас подальше, поскольку мы ему смертельно надоели. Запас кислорода позволяет ему хотя бы на два часа от нас избавиться. И почему этот человеконенавистник не завербовался в Иностранный легион?
— Старому псу уже не выучить новые трюки, — серьезно ответил Холланд. — Я, молодой пёс, оказавшийся в таком же положении, ему сочувствую.
— Ему должны были разрешить возвращение домой, — заметил Ярбридж. — А вместо него прислали бы гитариста. Или, того лучше, полдюжины хорошеньких брюнеток. По слухам, ученые выбрали ещё двадцать мест для бурения. Если это правда, то нам здесь ещё очень долго куковать.
— А меня вполне устраивает. Я занят серьезным делом, никто не подбивает на всякие шалости, я тут учусь и зарабатываю деньги. — Холланд хитро ухмыльнулся. — Поскольку у меня нет жены и я умею обходиться без брюнеток, то могу и подождать.
Ярбридж встал, потянулся и сделал гримасу:
— Ну, скоро мы окажемся над солнечной стороной.
Холланд прекрасно понял, что имел в виду собеседник. Они перемещались над темным полушарием Земли к светлому. А это означало, что приближался особо ценный момент. Какой-то добрый чиновник оставил в списке экспедиционного оборудования небольшой телескоп, с двухсоткратным увеличением и линзами диаметром четыре дюйма. Оказалось, что он удивительным образом поднимает настроение. Человек мог часами смотреть в телескоп на Землю, после чего рассказывал коллегам о том, что ему якобы удалось разглядеть на собственном заднем дворе.
Лунные бурильщики холили и лелеяли свой телескоп и нежно любили его за то, что он приближал далекую Землю, дарил иллюзорное утешение. Очень скоро все изменится и начнет вызывать настоящую боль. Если прежде телескоп безучастно дарил картины мира и красоты, то теперь он будет с тем же равнодушием умножать трагедии и страдания.
А пока ни семеро обитателей Луны, ни огромные массы людей на Земле не подозревали о приближении катастрофы. Даже привлеченные к расследованию ученые пока испытывали лишь легкое беспокойство, а не тревогу. Известие, которое удалось получить из города Дубьюк, штат Айова, было таково:
«Эксперты из Департамента сельского хозяйства в Вашингтоне прилетели на ферму Бартона Магийра, расположенную возле Дубьюка. В своем интервью Магийр заявил, что трава у него на ферме начала гнить».
Об этом сообщении забыли ещё до того, как радиостанция Дубьюка вышла из зоны приема. Ярбридж поискал что-нибудь интересное на соседних частотах, наткнулся на веселую «Ла Кумпарситу» из Рио-де-Жанейро и принялся напевать себе под нос знакомую мелодию. Рядом на надувном матрасе лежал
Уилкин и хмуро смотрел на него сквозь очки. Два свободных от смены бурильщика с исключительно серьезным видом играли в карты.
Два дня спустя Балтиморская станция сообщила:
«…Знаменитые ботаники и биологи из Продовольственной комиссии ООН слетаются на ферму Бартона Магийра в Айове».
Джеймс Холланд, который смотрел в телескоп, поскольку подошла его очередь, оторвался от окуляра и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:
— А кто такой Магийр? Кажется, я недавно слышал это имя.
— Да их миллион, — ухмыльнулся один из бурильщиков и побил дамой девятку противника. — Они вылезают из земли в День святого Патрика.
Холланд пропустил шутку мимо ушей и вновь посмотрел на Землю. В солнечных лучах это было зрелище, от которого он никогда не уставал. С таким удовольствием не могло сравниться созерцание звезд и других планет. Да к тому же изображение не дрожало — благодаря отсутствию атмосферы на Луне. Более того, если долго и пристально смотреть в одну и ту же точку, то начинают мерещиться самые разные вещи. Мозг берет контроль над зрением, и вдруг различаешь несуществующую точку посреди Атлантики и называешь ее пассажирским лайнером. Или превращаешь черточки на дороге в движущиеся автомобили.
На следующий день, когда он вновь смотрел в телескоп, Ярбридж поймал голос, который уже давно бубнил:
— Ярбридж! Ответь, Ярбридж!
В течение нескольких минут Ярбридж обменивался репликами со своим приятелем, передавал приветы Маргарет и Джинни. Затем внимание Холланда привлек голос далекого радиолюбителя, который говорил совершенно серьезно:
— У нас происходят очень подозрительные вещи. Распространяются самые разнообразные слухи. Говорят, что войска с огнеметами направились на север. Один приятель рассказал мне, что ему позвонил из окрестностей Дубьюка национальный гвардеец. Он считает, что приземлилась летающая тарелка, но власти держат случившееся в секрете. Можно ли этому верить? Вот ты, Ярбридж, сколько тарелок у себя на Луне видел?
— Ни одной, — ответил Ярбридж.
— Рано или поздно что-нибудь похожее должно было случиться, — отважился предположить радиолюбитель. — Но мне что-то не очень верится в козни пришельцев. История с летающей тарелкой — дымовая завеса, не иначе. Но всё-таки у многих подозрения возникли: происходит нечто такое, о чем не хотят рассказывать широкой публике. Попробуй связаться с кем-нибудь из тамошних ребят.
— Но ты и сам можешь это сделать. — Вынув блокнот из нагрудного кармана, Ярбридж пробежал глазами свои записи. — В Дубьюке и его окрестностях десятка полтора радиолюбителей.
— Ха! И это ты мне говоришь! Карточки с их частотами и позывными висят у меня на стене. Попробуй с ними связаться!
— Хочешь сказать, что не отвечают?
— В том-то и дело! — После небольшой паузы собеседник продолжал: — И это мне совсем не нравится. Случись там что-нибудь такое, что затрагивало бы национальные или международные интересы, они бы кричали на всех диапазонах. Но они молчат. Ты понимаешь, что это значит?
— Им запретили работать в эфире.
— Наконец-то дошло!
— Да, мне тоже это не нравится. — Ярбридж посмотрел на земной хронометр, тикавший на приборной панели. — Ты будешь на связи в восемнадцать ноль-ноль?
— Да, если за решетку не засадят.
— Хорошо. Я расскажу, что удалось выяснить.
Они обменялись ещё парой фраз, и Ярбридж отключился. Повернувшись на своем вращающемся кресле, он сказал Холланду:
— Я знаю этого парня десять лет. Он склонен к панике не больше, чем фарфоровый Будда, и никогда не пересказывает слухи просто так. Более того, не могли все радиолюбители Дубьюка умереть в один день.
Проходивший мимо лохматый бурильщик услышал последнюю фразу Ярбриджа и сообщил:
— Такой вариант возможен, если они собрались на очередную конференцию, а какой-нибудь маньяк бросил в них бомбу. Несколько лет назад в одной африканской стране вдруг началась революция, и все тамошние буровики погибли в один день.
Не обратив на эти слова внимания, Ярбридж продолжал:
— Ты не заметил ничего необычного в Айове?
— При помощи этой трубы? — Холланд пренебрежительно махнул рукой. — Нужен настоящий телескоп.
— Пожалуй. — Ярбридж включил приемник и принялся бродить по эфиру. — Если не можем воспользоваться глазами, значит, приходится рассчитывать на уши. Я попытаюсь связаться с Джерри. Который живёт в…
Он смолк, когда из приемника раздался голос с канадским акцентом:
— …В Оттаве сегодняшним утром. После короткого завтрака русская делегация улетела в Айову, отказавшись от встречи с прессой. Круги, близкие к правительству Соединенных Штатов, сообщают, что состоялась встреча специалистов по сельскому хозяйству, после чего американская делегация улетела в Омск.
Холланд отошел от телескопа, упер ладони в узкие бедра и сказал:
— И опять Айова.
— Ты прав, — хмуро отозвался Ярбридж. — Не будешь возражать, если я включу обогрев посильнее? Мне что-то холодно.
— Тебе станет ещё холоднее, если там начнутся серьезные неприятности, — заметил Уилкин с болезненным удовлетворением, — В хорошеньком мы окажемся положении, отрезанные от всех.
— С чего ты взял, что следует ждать неприятностей? — с вызовом спросил Ярбридж. — Мы переросли мировые войны. Уже полвека не возникало никаких дипломатических скандалов. Все живут в покое и согласии.
— В самом деле? — приподнял бровь Уилкин.
— Черт возьми, должны! — возразил Ярбридж.
—
— Уж ты-то знаешь! — буркнул Ярбридж.
— Интересно, что ты имеешь в виду? — Бледные глаза У ил-кина сузились за линзами очков.
Холланд торопливо вклинился в их обмен репликами.
— Если бы у людей хватало терпения дождаться, пока воздух нагреется, им бы не пришлось кипятиться самим. — Он посмотрел на приборную панель и добавил: — Я понял намек. Включаю все обогреватели.
Его слова не дали разразиться пикировке. Так часто бывало — в разговор вступал третий, когда становилось ясно, что назревает серьезная ссора между двумя. Необычные условия жизни породили нетипичные нормы поведения; в частности, здесь воспринимали чужие ссоры как свои собственные.
Волей-неволей приходилось решать проблему совместного существования, действуя жестко, но вполне результативно. На Земле вскоре это окажется невозможным. Неведомый враг сделает задачу нахождения компромисса нерешаемой. Все будет подчинено диктату пустого желудка.
Обладание властью создает диковинную пустоту в той части мозга, которая принимает разумные решения. Есть один урок, который власти нипочем не смогут усвоить, — что тайное рано или поздно станет явным. Чем настойчивее запихивают правду в колодец, тем с большим шумом она вырвется наружу.
К концу недели власти продолжали хранить молчание, но семерка обитателей Луны благодаря Ярбриджу и сотне других радиолюбителей знала, что Айова находится на военном положении и на территорию штата можно проникнуть только по специальным пропускам. Также стало известно, что по согласованию с ООН частично мобилизованы бразильская и немецкая армии. Австралийское правительство проголосовало за предоставление военным неслыханных прав — Австралия оказалась на грани введения военного положения. На юге Китая происходили какие-то серьезные события, и туда стягивались войска.
Прошло ещё два дня, и власти были вынуждены нарушить заговор молчания. Начался второй этап развития событий, все шло по плану тех, кто стоял за бомбардировкой Земли.
Ярбридж мог бы принять официальное сообщение от любой радиостанции, на любом известном языке. Но волею случая он поймал репортаж из Уилкс-Барре.
Прежде незнакомый феномен, возникший во владениях фермера Бартона Магийра, проживавшего в окрестностях Дубьюка, штат Айова, стал причиной появления фильтрующегося вируса, который необычайно ускорил разложение хлорофилла. Тот же вирус появился в Бразилии, Германии, центральной России, Пакистане и Родезии. Происхождение его было неизвестно.
— Ну, это утешает, — прокомментировал Ярбридж, когда диктор сделал небольшую паузу, — Я ожидал худшего.
— Да что ты говоришь! — фыркнул Уилкин.
Голос в наушниках продолжал:
— Инфекция распространяется контактным образом, ее переносят животные и птицы. Поэтому правительство запрещает любые перемещения домашнего скота на всех территориях. Собаки, кошки и другие домашние животные должны находиться под присмотром. Всякое домашнее животное, найденное без хозяев, будет уничтожено на месте без компенсации для его владельцев.
— Власти пошли на крутые меры, — задумчиво проговорил бурильщик. — Значит, есть веские причины — иначе люди не стали бы терпеть такие ограничения, — Он почесал подбородок и закончил: — Похоже, это очень серьезно.
— Заткнись и слушай, — приказал Ярбридж.
— В соответствии с законом от тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года о чрезвычайном положении правительство имеет право конфисковать любые владения в том случае, если они окажутся зараженными, и принять все необходимые меры для уничтожения вируса. Все граждане обязаны немедленно сообщать о появлении очагов инфекции через ближайшие почтовые отделения, полицейские участки и военные лагеря. Невыполнение данного распоряжения влечет штраф в размере одной тысячи американских долларов или один год лишения свободы.
— Ничего себе! — воскликнул бурильщик. — Да там, похоже, паника.
—
— Сообщаем для всеобщего сведения, как действует вирус, — продолжал голос. — Сначала обесцвечиваются зеленые листья, приобретая серый цвет. В течение сорока восьми часов они становятся сухими, хрупкими и рассыпаются в руках. Процесс распространяется от эпицентра по быстро расширяющемуся кругу, уничтожая растительную жизнь на огромных площадях. Внутренняя часть такой области перестает представлять опасность, поскольку вирус сохраняет активность только при наличии хлорофилла. Таким образом, опасной является граница распространения вируса. В ожидании прибытия экспертов следует сжигать растения всеми доступными средствами во всех местах, где происходит наступление инфекции. Департамент сельского хозяйства заверяет слушателей, что нет оснований для беспокойства и что предпринимаются все меры для ликвидации новой угрозы.
Уилкин, протирая очки, сказал:
— Из последней колыбельной песенки следуют две вещи. Во-первых, власти считают, что угроза достаточно серьезна. Во-вторых, они ещё не нашли способа эффективной борьбы с ней.
— Обязательно найдут, — заверил всех Ярбридж.
— Ты так думаешь? — осведомился Уилкин.
— А тебе нравится считать, что у властей ничего не выйдет? — вмешался бурильщик, бросив на Уилкина свирепый взгляд.
— Я вижу мир таким, каков он есть, а не таким, каким я хочу его видеть, — холодно заявил Уилкин. — Мир моей мечты давно умер.
— Но настоящий мир ещё жив. И будет жить.
— Первое утверждение является истинным, второе — гипотетическим.
Бурильщик сжал кулаки:
— Ну, когда собеседник начинает говорить десятидолларовые слова, я сдаюсь.
Он отошел в сторону, качая головой так, словно показывал: с идиотом разговаривать бесполезно. Уилкин закончил протирать очки, аккуратно водрузил их на нос и посмотрел на Холланда, словно приглашая к дискуссии. Холланд был и сам не прочь поговорить.
— Но об одном они ничего не сказали.
— О чем же?
— О скорости распространения.
— Да, — согласился Уилкин и переплел пальцы. — Об этом они умолчали.
— Может, забыли? — предположил Ярбридж. — Или посчитали, что это не так важно.
— Возможно, скорость — пять дюймов в месяц, — предположил Холланд. — Или двадцать миль в день.
— Только не надо меня пугать, — запротестовал Ярбридж.
— Если хочешь получить настоящую головную боль, — вмешался Уилкин, — перед сном обдумай все как следует. Убери хлорофилл и представь, что останется.
— А по мне, это все ерунда. Не собираюсь верить во всякие глупости.
— Счастливчик, — ухмыльнулся Уилкин. — Все умрут — ты один останешься. Последний человек в мире.
Ярбридж нахмурился и повернулся к Холланду:
— К чему он клонит?
— К тому, чего, я надеюсь, никогда не произойдёт.
— Я мог бы и сам догадаться, — презрительно фыркнул Ярбридж.
— А может, и произойдёт, — не сдавался Уилкин.
— Остаются ещё океаны, полные рыбы, — напомнил Холланд.
— Какое счастье! — проворчал Уилкин, лег и закрыл глаза.
Ярбридж, который одним ухом продолжал слушать радио, с трудом вникал в перепалку Холланда и Уилкина, поэтому потребовал разъяснений:
— Слушайте, а при чем тут рыба? И вообще, о чем разговор?
Уилкин не потрудился ответить.
— Забудь, — сказал Холланд и направился к своей установке.
— Нет, ещё пару лет это продлиться не сможет, — заговорил Ярбридж, ни к кому конкретно не обращаясь. — Человек сходит с ума за четыре месяца.
Он взял микрофон и без особого энтузиазма попытался связаться с приятелем по имени Джерри — безрезультатно.
Когда бур достиг отметки в тысячу футов, они устроили праздник. Но виски не произвело обычного действия. С тем же успехом можно было пировать возле покойника. Во-первых, им пришлось менять сверло. Во-вторых, события на Земле произвели на всех удручающее впечатление.
Они допили бутылку. Потом четверо трезвых и унылых бурильщиков пропели непристойную песню. Остальные выслушали с фальшивыми улыбками, в свою очередь рассказали по паре несмешных анекдотов. Праздник закончился, так по-настоящему и не начавшись — все разбрелись: кто работать, кто спать.
После этого они почти не разговаривали, но старались почаще оказываться возле передатчика или телескопа. Улыбки уже не появлялись на лицах. Атомный мотор негромко гудел, бур вращался. Опять настало время менять сверло, и опять бур вгрызся в нутро Луны. Возле базы накапливались образцы пород, но никто не интересовался, нет ли там бриллиантов. Решение сложной задачи превратилось в рутину, смысл которой никого больше не интересовал.
День проходил за днем. По радио объявили, что правительства Великобритании, Дании и Бельгии ввели сложную систему нормирования продуктов питания. Власти Соединенных Штатов взяли под контроль все запасы зерна и цены на хлеб. Канада последовала примеру США. В Аргентине миллион человек включился в адскую работу по созданию Огненного Занавеса. Украинская Республика протестовала по поводу нарушения ее суверенных прав, но причина не объяснялась.
Постепенно стало понятно, что повсюду вводится цензура. Однако островки правды продолжали возникать тут и там. Обитатели Луны сочли важным появление новых слов, придуманных под влиянием момента и попавших в новостные бюллетени.
«Сегодня утром в Милане произошла перестрелка, когда силами итальянской полиции был окружен склад и арестована банда живоглотов. Восемнадцать человек убиты, сорок сдались властям. Полиция потеряла шестерых».
«В Нью-Йорке муниципальные войска обезвредили отряд мясолеггеров. Англичане посадили в тюрьму предприимчивого джентльмена, получившего прозвище Рыгающий Барон. Немцы не пожелали отставать и совершили грандиозную облаву на Черный Лес, где возникла фабрика по производству пёсбургеров».
— Вы слышали? — воскликнул Ярбридж. — Интересно, как только этим ребятам сходят с рук такие дела?
— А им и не сходят, — ответил кто-то.
— Я хотел спросить, как они на этом делали деньги.
— В подходящее время, в подходящем месте деньги можно сделать даже на дохлых крысах, — высказался Уилкин.
— А я то ли слышал, то ли читал, — серьезно проговорил Холланд, — что во время осады Парижа вовсю ели крыс.
— Да угомонитесь вы! — сердито воскликнул Ярбридж. — Меня уже тошнит.
— Скажи спасибо, что ты не в Азии, где на площади в квадратную милю ютятся две-три тысячи человек, — посоветовал Уилкин. — Там бы тебе пришлось куда хуже. Или лучше — тут все зависит от твоих гастрономических пристрастий.
— О чем ты?
— О том, что мертвые питают живых.
Ярбридж стиснул челюсти. Свободный от работы бурильщик, как будто спавший до сего момента, открыл темный глаз и посмотрел на Уилкина. Обдумав услышанное, скатился со своего надувного матраса, неуклюже сел и заговорил низким раскатистым голосом:
— С меня хватит, четырехглазый коротышка! — Он ткнул большим пальцем в небо. — У меня там жена и трое детей. И без твоих шуток не сладко. Так что заткни свою поганую пасть.
— Я вовсе не шутил, — возразил Уилкин, протер очки и без страха посмотрел на здоровяка бурильщика. — Моя единственная дочь живёт в Айове.
— Тогда ты и подавно не должен так себя вести. Не разжимай зубов, если хочешь сохранить их в целости и сохранности.
Подошел второй бурильщик и спросил, переводя взгляд с одного на другого:
— Что-то не так, Хэнк?
— Ничего особенного, Джо. Просто я собираюсь свернуть шею одному болтуну.
— И что это тебе даст?
— Удовлетворение, — сообщил Хэнк.
Джеймс Холланд успокаивающе сказал:
— У всех людей тревога проявляется по-разному. Кто-то переживает молча. Некоторые выпускают пары; другие надеются на лучшее; третьи всегда ожидают худшего.
— Ладно, — согласился Хэнк, — тогда переходи из четвертой группы в первую.
— Иными словами, я должен изменить себя по твоему образу и подобию. — Уилкин, продемонстрировав неожиданное мужество, поднялся на ноги и посмотрел в глаза Хэнку. — Но зачем это мне?
— Затем, дедуля, что у меня есть вот это. — Его противник показал бугристый кулак размером с половину окорока, — И я не люблю…
Уилкин разжал кулак и показал автоматический пистолет длиной в три дюйма.
— А у меня вот что есть — и мне тоже непросто угодить. — Он помолчал немного, спокойно глядя бледными глазами на
Хэнка, а потом закончил: — У нас здесь каждый говорит, что хочет. И ты не отнимешь это право. Ты меня понял, волосатый бездельник?!
Бурильщик оценивающе оглядел его с головы до ног, сплюнул, повернулся и зашагал к центральной части базы. Джо последовал за ним. Уилкин присел на баллон с кислородом.
— Ты был не прав, — сказал ему Холланд. — Он тревожится за свою семью, и это совершенно естественно. В подобной ситуации многие начинают нервничать.
— И я тоже, — ответил Уилкин.
— Послушайте, — насмешливо проговорил Ярбридж. — По-моему…
Он замолчал, когда Холланд ткнул его в бок.
— В любом случае здесь не стоит размахивать пистолетом, — проворчал Ярбридж.
— Теперь уже стоит! — заявил Уилкин.
Третий неизбежный этап начался, когда представитель Индии в ООН произнёс длинную страстную речь, больше подходящую для конца тридцатых годов двадцатого века. И посвящена она была той же теме: иметь свою армию и чудовищное оружие или не иметь. Да и закончилась она аналогично — скрытой угрозой. Реакция была соответствующей: умиротворяющие речи и тайные приготовления.
Доктор Франциско, председатель ассамблеи, ловко переключил ее работу на обсуждение процедурных вопросов, чтобы избежать голосования по главной проблеме: перераспределения запасов пищи. Он не спускал глаз с тех представителей, у кого на родине ощущался серьезный дефицит продовольствия, — все они были готовы голосовать, как один человек. Его стараниями опасность полного раскола была предотвращена — на двадцать четыре часа. К концу этого срока Индия вышла из Организации Объединенных Наций. Китай последовал за Индией. Так же поступили страны, у которых не хватало продуктов питания для обеспечения собственных нужд.
Джо увидел первые вспышки на темной стороне Земли. Маленьким телескопом пользовались уже неохотно, но всё-таки в него посматривали, когда приближался терминатор. Джо, наблюдая за приближением рассвета, заметил в темноте вспышку. А потом ещё и ещё.
Он тихо отошел от телескопа, растолкал Ярбриджа и прошептал:
— Я только что видел там свет.
— И что с того? Зачем разбудил?
— Раньше никто ничего подобного не видел на темной стороне Земли.
— Возможно, просто не обращали внимания. Постоянное наблюдение не велось, и тебе это известно.
— У меня плохие предчувствия. Вспышки были очень большими.
Ярбридж демонстративно захрапел.
Рядом зашевелился Холланд, проснулся, приподнялся на локте и спросил:
— Ну, что произошло?
— Я не знаю, — ответил Джо. — Хочу, чтобы наш лентяй послушал радио.
— А почему ты встревожился?
— Я только что видел три большие вспышки на темной стороне Земли.
— Метеоры, — предположил Холланд.
— Ты и правда так думаешь?
— Почему нет? — Он посмотрел на Джо. — Какие варианты?
— Атомные бомбы, — сказал Джо.
— Чепуха!
— Почему нет?
— Они не
— Откуда тебе знать? — спросил Джо. — Нам известно только то, что передают по радио, а этого недостаточно.
— У тебя болезненное воображение.
— Вполне возможно, — упрямо покачал головой Джо, — но я видел то, что видел. Разве тебе не интересно?
— Нет.
Джо нахмурился:
— Почему?
— Потому что я проглотил пилюлю, которую тебе ещё только предстоит проглотить. Рано или поздно это случится, хочется тебе этого или нет.
— Ты о чем?
— О том, что я уже понял: мы ничего не можем сделать. Совершенно ничего!
Джо немного подумал и со вздохом согласился:
— Да, ты прав. Пока не прилетит корабль, мы в ловушке. Остается только сидеть и наблюдать. И грызть ногти…
Уилкин поднял голову и раздраженно сказал:
— Тогда грызи их в другом месте. Меня все это не касается. Может быть, тебе спать не нужно, а мне сон необходим.
— Земля умирает, — проигнорировал Джо слова Уилкина. — Буровые вышки законсервированы, поля горят — и тебя это не касается. Технари! Яйцеголовые! Вас это не касается!
— Поспи и ты, Джо, — посоветовал Холланд. — Несколько вспышек в телескопе ещё не означают конец света.
— Ладно. — Джо повернулся, чтобы уйти, но потом добавил со странной убежденностью: — Но пусть этот сонный болван послушает свой ящик до завтрака — и тогда узнаем, кто прав, а кто ошибается.
Ярбридж между тем уже храпел по-настоящему.
Лежа на спине, Джеймс Холланд смотрел на звёзды, которые были хорошо видны сквозь прозрачный конический колпак базы. Голубая подмигивала ему, расположившись у края антенны. Через некоторое время он закрыл глаза, но сон не шёл. В голове без конца повторялась одна и та же фраза: «Мы ничего не можем сделать, мы ничего не можем сделать».
Он решил, что все равно не заснуть, скатился с матраса, осторожно прошёл между спящими к телескопу и долго смотрел на Землю.
А эфир был полон голосов, мелодичных и гортанных, упрямых и истерических. Не обращая внимания на крики людей на незнакомых языках, Ярбридж нашёл анонимную англоязычную радиостанцию.
— Лица, относящиеся к первой из вышеперечисленных категорий, должны явиться на призывные пункты сегодня до в шести часов вечера, вторая категория — завтра, третья — послезавтра. Каждый зрячий гражданин, не имеющей справки об умственной неполноценности, будет арестован, если не явится на призывной пункт вовремя. Говорит Федеральная служба информации. Передача ведется на всех волнах…
— Ничего себе! — воскликнул Ярбридж. — Похоже, они работают на всей территории страны, от побережья до побережья!..
Он смолк, а далекий голос продолжал:
— Крупные соединения вооруженных сил Индии и Китая вчера в полдень пересекли границы своих государств, пытаясь завладеть рисовыми плантациями Бирмы, а также пшеничными полями центральной России, куда ещё не добрался вирус. Слухи о том, что Германия намерена аннексировать украинское Черноземье, в Берлине всячески опровергают. Итальянцы с негодованием отвергли обвинения французов в том, что якобы войска Италии собираются оккупировать незаряженные территории на юго-востоке Франции. Учитывая серьезность ситуации, президент объявил о введении чрезвычайного положения и взял на себя соответствующие полномочия. В полночь он выступил с речью, в которой подчеркнул, что пришло время…
Диктор замолчал. С минуту члены лунной экспедиции ждали возобновления передачи, но приемник молчал. Исчез даже шум помех.
Ярбридж повернулся к остальным и заявил:
— Война без объявления.
— Я мог это сказать несколько часов назад, — заметил Джо.
— А я мог бы поставить на такой исход пару недель назад, — перещеголял его Уилкин.
— Сколько прошло времени с того момента, как замечен вирус? — поинтересовался бурильщик.
Полистав свой журнал, Ярбридж ответил:
— Сорок семь дней.
— А сколько осталось до прибытия корабля?
— Тридцать два.
— Как думаете, он прилетит?
Этот вопрос потряс всех.
Ярбридж нервно провел рукой по растрепанным волосам.
— Почему нет?
— Корабль — это вам не мыслящая машина из фантастических рассказов, — объяснил бурильщик. — Кто-то должен отдать приказ, а кто-то его должен исполнить.
— Ну и что мешает?
— А если власти слишком заняты и им не до нас?
— Это исключено…
— Или корабль уничтожен?
— На Земле два корабля для снабжения лунной экспедиции, — напомнил Ярбридж.
— Ну и что? Идет война. Корабли стоят бок о бок — если взорвать один, то и второму конец.
— Ну, их не так просто взорвать, — возразил Холланд. — Стартовая площадка очень хорошо охраняется.
— Ну да — после полувека мирной жизни? Даже в те времена, когда велись войны, защита была недостаточной.
— Почему бы нам не запросить космопорт, чтобы подтвердили время прибытия? — вмешался Джо.
Ярбридж, который мрачно смотрел на приемник, ничего не ответил.
— Да что на тебя нашло? — У Джо на лице появилось подозрительное выражение. — Твоя работа — поддерживать связь с Землей. Как насчет того, чтобы связаться с космопортом?
— Я могу попытаться, — ответил Ярбридж.
— Попытаться? Что ты хочешь сказать? — Джо оглядел остальных, а потом добавил: — Когда ты в последний раз выходил на связь с космопортом?
— Девять дней назад.
— И больше не пробовал?
— Много раз. Никакого ответа.
— Никакого ответа, — эхом отозвался Джо.
Он сглотнул, опустил голову, но так и не нашёл, что сказать.
Уилкин не сводил с него цепкого взгляда.
— И ты ничего нам не сказал, — вмешался в разговор другой бурильщик. Он не скрывал раздражения. — Эти заносчивые механики знали, что мы отрезаны от Земли, но помалкивали. Мы слишком темные — все равно ничего не поймем. Бурильщики, что с нас взять?
— Не стоит разделять экспедицию по профессиональному признаку только из-за того, что вас четверо и вы бурильщики, — вмешался Холланд. — Мы все оказались в трудной ситуации. Люди в порту наверняка заняты более серьезными проблемами. Мы не раз по целой неделе не выходили с ними на связь.
— Но они всегда были на месте, когда мы вызывали Землю, — возразил бурильщик.
— Радиоаппаратура может давать сбои, — не слишком уверенно сказал Ярбридж. — Возможно, у них возникли какие-то неполадки.
— Я всегда считал, что у таких умных парней не бывает неполадок.
— Я тоже об этом мечтаю! — искренне произнёс Холланд.
Он потёр веснушчатый подбородок и посмотрел на атомный мотор.
Остальные проследили за его взглядом и замолчали. Они прекрасно понимали, что он имеет в виду. Реактор и генератор обеспечивали их светом, не говоря уже об энергии для бурильной установки, рации и плите, без которых не обойтись. А также не обойтись без обогревателей, расположенных по периметру базы. Не будет тепла — экспедиция не переживет холодных лунных ночей. Ну, и кислород, который добывается при помощи электролиза из льда, залегающего на глубине восемьдесят футов, жизненно необходим. Встревоженный бурильщик спросил:
— Сколько у нас топлива?
— Ты имеешь в виду окись тория?
— Да?
— Хватит на пару лет.
— Значит, нужно только поддерживать в рабочем состоянии реактор, и у нас все будет в порядке?
— Да, — спокойно ответил Холланд.
Бурильщик оглядел его с головы до ног, словно пытался понять, не шутит ли он. Потом пожал плечами и отправился к бурильной установке.
Ярбридж взял микрофон.
— Ярбридж вызывает Носитель-Один. Носитель-Один! Как слышишь? Прием!
Он понапрасну тратил силы.
В последующие дни члены экспедиции косились на рацию с нескрываемым скептицизмом, хотя им ужасно хотелось ее послушать. Тысяча друзей Ярбриджа сократилась до дюжины, остальных призвали на воинскую службу.
Но и эти немногие мало что рассказывали — и вовсе не потому, что им было нечем поделиться. Они боялись. Использование вертикальных антенн было запрещено, все переговоры записывались. Сеансы радиосвязи получались очень короткими — собеседники Ярбриджа не хотели выдать какую-нибудь важную информацию врагу.
Однажды Ярбридж сказал Холланду:
— Все очень плохо. Даже если удается войти в контакт с Джорджем из Мемфиса или Жюлем из Тулузы, они даже не смогут ответить, идет ли у них дождь, поскольку враг за линией фронта воспользуется этой информацией.
— Если только у них
— Все со всеми, — предположил подошедший к ним Уилкин. — А чего ещё можно было ждать?
— А когда они решаются что-то сказать, удается получить меньше половины сообщения, — продолжал Ярбридж. — Вот послушайте.
Он увеличил громкость и поймал едва слышный голос англичанина:
— …Ещё несколько беспилотных самолетов сбиты над Лондоном минувшей ночью. На остальной территории страны…
Выключив приемник, Ярбридж сказал:
— Вот вам пример. Он говорит, сколько сбито самолетов. Но не сказал, кем они посланы. Даже не упомянул о том, что произошло с бомбами, сброшенными с этих самолетов, и о причиненном ущербе.
— Конечно не сказал, — вклинился в разговор Уилкин. — Удивляюсь, что он вообще говорит. Но и это скоро закончится.
— Почему?
— Свет гаснет по всему миру. Неужели
— А кто сказал, что мы не имеем значения? — агрессивно осведомился подошедший Хэнк.
— Я сказал, — ответил Уилкин. — С каких это пор сидящих в партере интересуют те, кому достались только стоячие места на галерке?
— Долго это продолжаться не может, — решил Хэнк. — Оружие не то. Полвека назад были сверхзвуковые ракеты и приборы точного наведения. А в наши дни их попросту не осталось. Обычные пушечные снаряды.
— Откуда ты знаешь? — осведомился Уилкин.
— Да это всему миру известно.
— Неужели? — Уилкин криво улыбнулся. — Жаль, что мы не можем спросить у всего мира.
Хэнк нахмурился, шагнул к рации и хрипло сказал Ярбриджу:
— Важны мы для них или нет, но я хочу знать, что случилось с нашими женами и детьми. Почему в космопорту никто не…
Это была уловка — как только Хэнк оказался рядом с Уилкином, он ударил здоровенным кулаком в лицо. Уилкин отлетел в одну сторону, а очки в другую. Все произошло стремительно — Хэнк оказался верхом на своей жертве и обыскал ее карманы прежде, чем остальные успели вмешаться. Тяжело дыша, Хэнк выпрямился, держа в руке маленький пистолет.
— Никогда не любил ехидных умников с пистолетами. — Он вызывающе посмотрел на остальных, а Уилкин принялся осторожно ощупывать лицо. Хэнк повернулся к Ярбриджу. — Ладно, толстяк, давай, свяжись к космопортом.
— Как?
— Он меня спрашивает, как! — Хэнк сильно толкнул Ярбриджа в плечо. — Ты и сам знаешь как. Так что давай делай своё дело — и побыстрее!
Ярбридж молча повиновался, а потом сказал:
— Ну, вот, пожалуйста. Я могу их вызывать, пока язык изо рта не вывалится. А теперь посмотрим — может, у тебя лучше выйдет.
— А почем я знаю, что ты и правда вызываешь порт? — кивнул на рацию Хэнк. — Или вообще с кем-то пробуешь связаться?
— А почем я знаю, когда пора менять сверло? — спросил Ярбридж.
— Только не надо со мной шутить! На лбу у Хэнка запульсировала жилка. — Если через месяц простоя у меня сломается бур, то я…
— Ты не сделаешь ничего, что нам не понравится, — вмешался Холланд. — И будет лучше, если ты отдашь мне пистолет.
— Ты что, спятил?
— Ещё нет.
— Я тоже пока в своем уме, — заверил его Хэнк. — Так что можешь пойти погулять.
— Благодарю, — ответил Холланд. — Я так и сделаю, — Он засунул руки в карманы и удалился, насвистывая.
Через тридцать секунд буровая установка смолкла. Погас свет, если не считать тусклого сияния звезд, которое пробивалось сквозь прозрачный колпак. По трубам перестал подаваться кислород.
Хэнк, точно разъяренный бык, помчался к силовой установке.
— Запускай реактор! — заорал он, размахивая пистолетом.
— Извини, приятель, не могу.
— Я сказал, включай!
— Сам попробуй.
Хэнк осматривал реактор со всех сторон, пытаясь понять, как к нему подступиться. Пару раз он клал руку на рычаг, тумблер или кнопку, но так и не решился ничего предпринять. Хэнк явно побаивался столь сложной машины.
— Это твоя работа, а не моя. — Он вновь взмахнул пистолетом. — Так работай!
— Я объявляю забастовку, — заявил Холланд. — Мой профсоюз принял соответствующее решение.
— Если не будешь делать то, что я тебе скажу, Прыщавая Рожа, — башку прострелю!
— Ну-ну, — задумчиво проговорил Холланд, — сомневаюсь, что от этого заработает реактор.
К этому времени подошли остальные бурильщики, и один из них спросил:
— В чем дело? Зачем ты вырубил реактор?
— Пытается показать, кто здесь главный, — прорычал Хэнк. — А я не собираюсь терпеть мальчишеские выходки.
— Ну, сейчас мы его быстро вразумим, — поддержал приятеля Джо и принялся закатывать рукава.
— Это займет пару минут, — заметил Холланд.
— И что с того?
— На пару минут сократится оставшееся вам время.
Джо торопливо шагнул вперёд:
— И что с того?
С важным видом посмотрев на генератор, который мог бездействовать ещё миллион лет, Холланд посоветовал:
— Подождите и увидите.
— Отдай ему пистолет, Хэнк, — нервно попросил Джо.
— Ну давай, не тяни, — присоединились остальные бурильщики — они испугались не на шутку.
— А я думаю, что он врет, — упрямо заявил Хэнк. — Хочет обвести нас вокруг пальца. Он бы не стоял так спокойно, если бы что-то могло произойти.
— Ну-ну, давайте подождем. — Холланд нарочито посмотрел на часы. — Могу спорить, что ваши нервы не выдержат раньше, чем мои. — Он вынул из кармана платок и вытер лоб, не сводя глаз с циферблата.
Это возымело действие. Бурильщик, стоявший рядом с Хэнком, не выдержал и схватился за пистолет. Но Хэнк заупрямился и с проклятиями вцепился в него второй рукой. Оставшиеся двое бурильщиков, не обращая внимания на ругань приятеля, присоединились к схватке. Пистолет выстрелил, пуля ударила в землю возле ног Хэнка. Наконец тот выпустил оружие, и один из товарищей швырнул его Холланду, который изо всех сил изображал озабоченность.
— Включай реактор! Ради бога, не тяни!
Борьба прекратилась, и взгляды всей четверки с надеждой устремились на Холланда. Он проделал все необходимые манипуляции, добавив к ним дюжину лишних движений. Бурильщики не успевали следить за его действиями. Генератор загудел. Через мгновение загорелся свет. Возобновилась циркуляция воздуха.
— Ах ты здоровенный, но безмозглый наркоман! — рявкнул один из бурильщиков, обращаясь к Хэнку. — Почему не оставишь их в покое? Неужели нам без тебя не хватает проблем?
Трое мастеров вернулись к бурильной установке. Некоторое время Хэнк молча смотрел на свои сжимающиеся и разжимающиеся кулаки, потом бросил на Холланда подозрительный взгляд и последовал за коллегами.
Холланд подошел к своему спальному месту, взял шлем и проверил давление в кислородном баллоне. Затем надел шлем и пустил кислород в скафандр. Уилкин возился с разбитой губой, а Ярбридж молча наблюдал за ним. Холланд выбрался через шлюз наружу, отошел подальше от базы, оставляя за собой след в лунной пыли, потом остановился, поднял пистолет и быстро расстрелял все патроны. И закинул оружие подальше.
Вернувшись, он снял шлем, аккуратно положил его на место и лег на матрас. Его взгляд обратился к прозрачному колпаку, за которым сияли звёзды. Уилкин продолжал молчать.
Через некоторое время Ярбридж сказал:
— Уж не знаю, хватило бы у меня смелости провернуть такую штуку.
— Я уже дважды проделывал что-то похожее, — отозвался Холланд. — Несколько лет назад понял, что бывают обстоятельства, когда необходимо позаботиться о самозащите. И одна вещь оказывается исключительно полезной.
— Какая?
— Невежество твоего врага.
— А если враг не такой уж невежда?
— Тогда, считай, тебе не повезло. — Холланд улыбнулся и добавил: — Но нельзя же знать всего на свете. Вот ты, Ярбридж, легко бы обманул меня, если бы речь пошла о радиопередатчике.
— Пожалуй, — согласился Ярбридж, которому и в голову не приходила такая мысль.
И он тут же стал придумывать подходящий трюк.
Недели складывались в месяцы, ситуация ухудшалась, и парочка заготовок могла оказаться не лишней. Бывают ситуации, когда знание техники и быстрый ум спасают жизнь.
Корабль не прилетел ни в назначенный день, ни через две недели. Членам экспедиции потребовалось ещё две недели, чтобы прийти к общему мнению: корабля не будет.
Эту жуткую догадку подтверждала Земля. При помощи телескопа удалось заметить, что на поверхности Земли появились обширные жуткие пятна неизвестного происхождения. И оставалось лишь домысливать то, что не могли увидеть глаза.
Ночь за ночью, день за днем на Земле наблюдались вспышки, а потом и они прекратились.
Ярбриджу удавалось ловить голоса лишь семи станций во всем диапазоне длинных, средних, коротких и ультракоротких волн. Это были невнятные шифрованные передачи. Через неделю их осталось четыре. Прошло ещё десять дней — и в эфир вышла лишь одна станция. А потом и ее передачи прекратились. Земля продолжала перемещаться по своей орбите, и теперь на темной стороне не было заметно ни постоянных огней, ни мгновенных вспышек.
Члены экспедиции решили проверить запасы продовольствия. На базу был доставлен полный рацион для семи человек на двадцать месяцев — почти треть этого срока уже прошла. Если уменьшить потребление до минимума, запасов хватит на шестнадцать месяцев.
Теперь каждый держал своё мнение при себе. Все знали: если один умрет, остальным будет лучше; тогда они смогут продержаться восемнадцать или девятнадцать месяцев. А три смерти позволят четверым прожить до тех пор, пока не остановится реактор — и даже больше, если получится.
Ситуация ужасно действовала на психику. Невыносимо сознавать, что ты теперь не ценнейший специалист, а просто рот, уничтожающий продовольствие.
И вот бурильщики решили остановить работу, чтобы сократить потребление энергии и сохранить драгоценные запасы топлива. Холланд не сказал им, что скорость распада радиоактивного вещества не зависит от его количества. Процесс нельзя замедлить или ускорить. Отказ от работы ничего не менял.
Однажды, когда они остались наедине, Джо сказал Холланду:
— Я тут пораскинул мозгами…
— Полезное занятие, — одобрительно кивнул Холланд.
— …а что, если реактор сломается?
— Тогда мне придётся его починить.
— То-то и оно… — Джо посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. — Положение хуже некуда. Если с тобой что-нибудь случится, нам конец.
— Да, и это мне очень нравится, — усмехнулся Холланд.
— А мне — нет, — сердито заявил Джо. — Если ты вдруг заболеешь, мы погибнем.
— Совершенно верно. Поэтому я постараюсь не болеть. — Он проницательно посмотрел на Джо. — Думаю, стоит приберечь немного виски на крайний случай. Если учесть, с какой быстротой оно испаряется из закрытых бутылок, очень скоро ничего не останется.
— Это не я виски ворую, — заявил Джо.
— Конечно не ты, — подтвердил Холланд.
Джо, насупившись, продолжал:
— Вот что я хочу сказать: ты должен научить кого-нибудь обращаться с твоей машиной. Одного оператора недостаточно.
— Тебя, что ли, научить?
— Почему бы и нет? Я вполне обучаем.
— Не сомневаюсь, — хмыкнул Холланд.
— Ну так покажи кому-нибудь, как она работает.
— Я могу об этом пожалеть — если можно о чем-то пожалеть, Умерев спящим.
— Что ты имеешь в виду?
— Если ты действительно раскидывал мозгами, то должен прекрасно понимать, что я имею в виду.
— Ну, ты умник! — Джо пришел в ярость.
— Станешь тут умником, — парировал Холланд. — Пока чинить реактор способен только я, это лучшая страховка от несчастного случая.
Кипя негодованием, Джо удалился, и к Холланду подошел Ярбридж.
— Что ты ему сказал? На нем просто лица нет.
— Он претендовал на должность помощника оператора атомной электростанции. Я отклонил его предложение.
— Ты ему сказал, что уже учишь меня?
— Нет. — Холланд немного подумал и объяснил: — Мы трое с самого начала имели высокую квалификацию, а четверка бурильщиков — птицы совсем другого полета. Все они знают, что в каждый момент времени делает другой и зачем. И они понимают друг друга так, как не могут понимать нас. У нас другое восприятие мира, другие задачи, недоступные их разуму. Люди не любят тех, чье поведение для них загадка.
— Если наша команда расколется, это случится по их инициативе, — заметил Ярбридж.
— Да, но вряд ли можно будет их за это осуждать. В некотором смысле раскол такое же естественное явление, как восход солнца. Но приближать его не стоит. Потому-то я и не сказал Джо, что взял тебя в ученики.
Ярбридж кивнул на ящики с продовольствием:
— Боюсь, раскол обязательно произойдёт, когда большая часть наших запасов будет съедена. Рано или поздно здесь случится то же, что и на Земле.
— Пока есть жизнь, надежда остается, — ответил Холланд.
— На что? На чудо?
— На корабль.
— Это и будет чудом, — мрачно проговорил Ярбридж.
Он ошибался. Наступит время, когда на Луну прилетит корабль — и без всякой помощи сверхъестественных сил.
Прошло десять месяцев с тех пор, как по радио прозвучало сообщение о вирусе — члены экспедиции уже почти забыли о его появлении на Земле. Дальнейшие события оказались куда более драматичными для них. Запас продовольствия уменьшился почти вдвое. Бур остановился, пройдя чуть меньше двух тысяч футов; все механизмы покрылись толстым слоем пыли. Однако атомный реактор исправно работал, свет горел, а многочисленные обогреватели защищали обитателей базы от ужасного холода— минус 150 по Цельсию. Лунный лед продолжал делиться кислородом, и люди получали свежий воздух. Рация оставалась в рабочем состоянии, но ее не включали уже несколько недель.
Четыре спальных места находились на одной стороне базы, три — на противоположной. Размежевание было вполне символическим — никто из членов экспедиции не хотел стать причиной кризиса, поскольку все понимали, как трудно будет его остановить. Тем не менее все знали, что может наступить время, когда кто-то будет умирать от голода, а другой — равнодушно наблюдать за его мучениями.
Они слонялись без дела, четверо с одной стороны, трое с другой, и каждый пытался придумать, что бы такое сделать. Ощущая свой возраст, физическую слабость и тяжесть положения, Уилкин отчаянно сожалел об утраченном пистолете. Хэнк скучал по жене и детям, но отказывался говорить о своих чувствах. А Ярбриджу ужасно не хватало голосов в эфире. Перед мысленным взором Холланда стояла двухгаллоновая банка с холодным — да пусть бы и теплым — ананасовым соком.
И вдруг прилетел корабль.
Он с ревом пронесся у них над головами, а потом вернулся. Рев стих. Колпак слегка задрожал, когда огромная масса опустилась на лунную поверхность рядом с базой.
Хэнк стоял неподвижно, по лбу сбегали капельки пота. У него был вид безумца. Остальные вскочили на ноги, пытаясь найти визуальное подтверждение того, о чем сообщил им слух.
— Корабль! — с недоумением сказал Ярбридж. — Так реветь может только корабль!
— В прошлый раз звук был совсем не таким, — заметил Уилкин, не желавший делать преждевременных выводов. Он принялся ощупывать карманы, словно что-то искал, не думая о том. — Возможно, это другой корабль.
— Мне тоже так показалось, — подтвердил его подозрения Джо. — Этот побольше и побыстрее.
— Выйду, посмотрю, — сказал Холланд.
Но прежде чем он успел пристегнуть шлем, со стороны шлюза донесся стук. Холланд бросил шлем на матрас и подошел к шлюзу, шесть пар глаз следили за каждым его движением.
Трое вошедших не были людьми.
Серая форма, сизая кожа без единого волоска — инопланетяне вошли словно соседи, которым понадобилось одолжить косилку. У них было по две руки и по две ноги, состоящих, как показалось землянам, из сухожилий и хрящей, а не из мышц и костей, да и суставов заметно не было. На руке — шесть пальцев, тоже без суставов.
Если забыть об этих деталях, пришельцы походили на людей. Рты выглядели почти естественно, а уши формой и вовсе не отли-
чались от человеческих, разве что были чуть побольше. Все трое были на несколько дюймов выше Холланда, самого высокого из землян. Все трое были совершенно лысыми и не носили головных уборов.
Первым заговорил Уилкин. Он смотрел поверх очков, словно сомневался, не являются ли пришельцы оптической иллюзией.
— Кто вы? — спросил он.
— Не имеет значения, — отозвался тот, кто стоял впереди своих соплеменников. — Не так ли?
— А где вы научились говорить по-английски? — вмешался Холланд, ожидавший, что придётся объясняться при помощи жестов.
Он ущипнул себя за руку, чтобы убедиться в том, что происходящее — не кошмар.
— На вашей планете, естественно. Где ещё мы могли выучить английский?
— Вы можете вернуть нас домой? — поинтересовался Хэнк, отбросивший все сомнения ради достижения одной цели.
— Именно для этого мы сюда и прилетели. — Инопланетянин огляделся по сторонам без малейшего любопытства, но отмечая все детали. — Мы намерены стартовать без промедления. Вы сделаете все, что необходимо перед отлетом, и как можно быстрее.
Это прозвучало не как требование или приказ. Это была констатация факта, без малейших признаков вежливости или нажима. Создавалось впечатление, что инопланетянин не привык спрашивать или уговаривать, он просто изъявляет свою волю и ждёт повиновения. Нечеловеческий разум, начисто лишенный эмоций, интересующийся лишь холодными фактами.
Сборы прошли быстро. Людям хотелось задать множество вопросов, которые, впрочем, радость нежданного спасения отодвинула на задний план. Им и в голову не пришло отнестись к пришельцам как к врагам или проявить враждебность. Да и что они знали о пришельцах? Марсиане — или кто они там — появились очень своевременно.
Каждый взял свои личные вещи и надел шлем. Люди последовали за тройкой пришельцев. Последним вышел Холланд, выключивший реактор. Они прошли через шлюз корабля, втрое большего, чем тот, который доставил их на Луну. Их отвели в большую каюту и оставили одних. Корабль тут же стартовал и направился к Земле.
Люди мало разговаривали в пути. Шок от контакта с инопланетянами и думы о том, что предстоит увидеть на Земле, заставили всех хранить молчание до самой посадки. Полет занял четырнадцать часов, почти в два раза меньше, чем путь на Луну почти год назад.
И вот в каюту вошёл инопланетянин — все они казались людям одинаковыми — и сказал:
— Мы приземлились, можете покинуть корабль. Следуйте за мной. — Он вывел их на длинный трап и жестом дал понять, что они должны идти вперёд, — В лагере вы найдете все необходимое. Когда понадобитесь, мы вызовем вас.
Люди сошли по трапу на голую бурую землю и остановились, чтобы осмотреться. Впереди виднелись многочисленные бараки, какие бывают в армейских лагерях. Слева — окраина средней величины города. За кораблем вдалеке высились горы, справа текла речка.
— Куда мы прилетели? — Ярбридж заметил, что инопланетянин остался с ними. — Кто-нибудь узнает это место?
— Можно спросить, — Закинув рюкзак за плечи, Холланд зашагал вперёд. — Языки ведь у нас не отсохли.
Хэнк оказался рядом с ним, прошлые разногласия были забыты.
— Что этот парень имел в виду, когда сказал, что нас позовут? Неужели думает, что мы будем стоять тут на четвереньках и ждать хозяйского свистка?
Холланд пожал плечами и ничего не ответил.
— Если так, то он будет очень сильно разочарован, — продолжал Хэнк, — Я очень благодарен за спасение, вовсе не собираюсь ждать торжественной церемонии, чтобы сказать спасибо. Домой пойду, и сейчас же! Какой смысл торчать в лагере?
— Для того чтобы узнать, в какую сторону идти, нужно сначала выяснить, где ты находишься.
— А если ты находишься в тысяче миль от своих родных мест? — добавил Ярбридж, — Глупо надеяться, что мы приземлились на заднем дворе твоего дома — инопланетяне могли выбрать любое место на земном шаре.
— Да пусть мой дом хоть в полумиллионе миль! Я туда доберусь, даже если придётся ползти. У меня жена и дети.
— А у меня дочь, — тихо сказал Уилкин, — И я сомневаюсь, что когда-нибудь ее увижу.
— Заткнись, страдалец! — прорычал Хэнк.
Они вошли в первый же барак. Там оказалось сорок китайцев, мужчин и женщин, которые посмотрели на них совершенно равнодушно. Тогда они пошли в следующий барак, где увидели людей самых разных рас, в том числе и негра с костью в носу.
— Кто-нибудь говорит по-английски? — спросил Холланд.
Из глубины барака вышел старик. У него были длинная спутанная борода и горящие, но слезящиеся глаза.
— Я говорю, сын мой.
— Что здесь происходит?
— Что происходит? — В тот же миг лицо старика прояснилось. — О сын мой, ты созрел для просветления?
— Да, — кивнул Холланд. — Вроде того.
— Тебе повезло, — сообщил ему старик, схватив за рукав. — Ты пришел в нужное место и обратился к нужному человеку. Я имел счастье спасти мир. Я спас его, стоя на коленях, — я, грешник, плакавший у врат рая. Я молился, когда город рушился, кричали дети и умирали люди, не познавшие раскаяния. — Он ещё крепче вцепился в руку Холланда, а глаза зажглись безумным огнем, — Мой голос был услышан, и с неба пришла помощь. Внемли, сын мой, если ты не чужд добродетели…
— Извини, отец, в другой раз. — Холланд ловко высвободился из цепких рук.
Старик продолжал что-то бубнить себе в бороду, а они пошли к третьему бараку. У двери стоял крупный мускулистый мужчина, который ждал, пока они приблизятся.
— Ещё одна экспедиция? — сипло проговорил он. — И где вас нашли?
— На Луне, — ответил Холланд.
— Неужели? — Здоровяк пристально оглядел членов лунной экспедиции, а потом добавил: — Некоторые не понимают своего счастья. И почему вы там не остались?
— А ты бы остался?
— Ха! Это уж точно! — Здоровяк сплюнул. — Если бы только не нашёл способ сбросить Луну на толпу проклятых инопланетян, которые едва не покончили с человечеством.
Хэнк подошел к нему вплотную:
— А мне не кажется, что с человечеством покончено.
— Верно, — согласился мужчина, оценивающе оглядев Хэнка. — Всех, кто остался, собрали в этом лагере. Нас шестьдесят тысяч. Больше никого, если не считать небольших групп вроде вашей, которых время от времени сюда доставляют.
— Больше никого? — Хэнк не мог поверить своим ушам. — Ты хочешь сказать?..
— Мир пуст, если не считать нас. — Мужчина обвёл рукой лагерь, — Это и есть человечество.
— Ты уверен? — спросил Ярбридж.
— Ещё бы! Я здесь уже почти месяц. — Здоровяк ещё раз оценивающе посмотрел на них и предложил: — Зовите меня Пастором. Я австралиец, хотя теперь это уже ничего не значит. Расположиться лучше в этом бараке, мы можем принять десять человек. Лучше это будете вы, чем какие-нибудь безмозглые дикари — даяки или готтентоты.
Члены лунной экспедиции вошли вслед за Пастором в барак. Вдоль стен стояли пружинные кровати с тумбочками и пирамиды для винтовок. Над дверью висела какая-то табличка с надписью на английском. Около тридцати человек, в основном белые, равнодушно смотрели на вновь прибывших. У одного из них было плоское лицо и стрижка эскимоса.
Бросив рюкзак на свободную кровать, Холланд поинтересовался:
— А где мы находимся?
— Это Кэйстоун, предместье Альберты, бывший поселок нефтяников. Ближайший город назывался Лесбридж.
—
— Половину сровняли с землей, а другая — пуста.
Холланд уселся на койку, посмотрел на стену и рассеянно
отметил, что окна не мешало бы помыть. Через некоторое время он спросил:
— А откуда ты знаешь, что за этим стоят инопланетяне?
— Они сами сказали.
— Открыто хвастались?
— Не то чтобы хвастались, — неохотно признал Пастор. Казалось, ему хочется сплюнуть, как он только что сделал снаружи. — Их не мучает совесть, и они не торжествуют. Они говорят об уничтожении человечества как о свершившемся факте. Так мы говорим, что два плюс два будет четыре,
— Интересно… — пробормотал Холланд.
— Что именно?
— Зачем они здесь? Просто ради развлечения? Или решили воспользоваться выгодной для них ситуацией? Возможно, собирают остатки человечества здесь, для того чтобы их спасти?
— Ты думаешь, они на такое способны? — хмуро спросил Пастор.
— Все может быть.
— Ну, здесь лучше не рассуждать на подобные темы вслух.
— Это ещё почему?
— Для вас на Луне все прошло сравнительно легко, хотя вы сами этого не понимаете. Вам не пришлось пережить то, что пережили мы. Собранные здесь люди очень сильно нервничают. Им не нравятся инопланетяне, и они не намерены вести себя по-дружески с тем, кто чужакам симпатизирует. — Пастор чуть наклонился вперёд. — Здесь царит ненависть. Старая и лютая. Если принюхаться, можно уловить ее запах. Если присмотреться, можно ее увидеть.
— Тогда почему вы ничего не делаете? Вас шестьдесят тысяч против одного корабля! Да вы можете просто смести инопланетян!
— Люди перегорели, они теперь могут только ненавидеть, — ответил Пастор. — К тому же у инопланетян есть оружие, а у нас — нет. Пришельцы однажды победили нас — и если понадобится, сделают это снова.
— Ты о чем?
— Они сбросили вирус, который пожирает все зеленое со скоростью быстро идущего человека. Он уничтожил траву и растения, а все остальное погибло само. Только лежащие в земле зерна вирус не тронул. И теперь все возвращается, снова растет трава. Для победы уродам на резиновых ногах нужно всего-то навсего сбросить ещё одну порцию яда. Новый урожай будет уничтожен, останутся лишь те зерна, которые не успели взойти. И тогда нам конец!
Один из обитателей барака добавил:
— К тому же какой смысл штурмовать корабль, если мы не в силах уничтожить их всех? У них целая флотилия небольших кораблей, которые облетают весь мир.
— И там, откуда они прилетели, полно других инопланетян, — заметил его сосед.
— Вы знаете, откуда они прилетели? — спросил Холланд у Пастора.
— Издалека. С какой-то звёзды, у которой нет даже номера, не говоря уже об имени. Во всяком случае, так они говорят.
— Хм-м-м! — Холланд ненадолго задумался, а потом сказал: — Значит, они оказались очень далеко от дома. Я бы хотел побольше о них узнать.
— Ты ещё многое о них узнаешь, пока тебе не придет конец, — обещал ему Пастор. — А я бы хотел их увидеть в седьмом круге ада!
Их вызвали на следующее утро. Появился инопланетянин, вооруженный лишь полнейшим равнодушием к злобным взглядам обитателей лагеря. Он переходил от барака к бараку до тех пор, пока не нашёл семерку вернувшихся с Луны.
— Идите со мной.
— Да что он о себе возомнил… — ощетинился Хэнк.
Он не закончил фразы, потому что Холланд ткнул его локтем в бок:
— Давай не будем пока поднимать шума.
Инопланетянин стоял и смотрел на них голубыми, почти человеческими глазами. По его неподвижному лицу нельзя было понять, слышал ли он слова, которыми обменялись люди.
Первым зашагал Холланд, чуть приотстав — Ярбридж. Остальные после недолгих колебаний последовали за ними. Молча подошли к кораблю, поднялись на борт и оказались в каюте, где их поджидало ещё четверо инопланетян.
Без всяких предисловий самый большой из пришельцев указал на Джо и спросил:
— Твоя профессия?
— Инженер-бурильщик, — ответил Джо, — эти трое тоже. — И он указал на своих приятелей.
— А что вы бурите?
Джо объяснил.
— Значит, вы все делаете одно и то же. — Инопланетянин обдумал слова Джо и повернулся к охраннику, который привел землян. — Эти люди должны заинтересовать Клаэта, ведь он геолог. Отведи их к нему.
Потом пришла очередь Ярбриджа. После того как он рассказал, что работал радистом, его отправили к инопланетянину по имени Игэт. Затем стали задавать вопросы Уилкину.
— Ага! — оживился инопланетянин. — Металлург. Это замечательно. Мордан надеялся, что среди вас окажется человек с такой профессией.
Уилкин мрачно последовал за охранником, его тусклые глаза угрюмо смотрели сквозь стекла очков. В каюте остался только Холланд.
— А ты?
— Оператор атомных реакторов.
— Нам непонятно, что это значит. Чем ты занимаешься?
— Обслуживанием атомных реакторов.
— А что такое атомный реактор?
Холланд почувствовал, как волосы на голове зашевелились, но заставил себя сохранить спокойствие.
— Это источник энергии контролируемого распада нестабильных элементов или химических веществ, содержащих нестабильные элементы.
— Ты имеешь в виду металлы?
— Некоторые редкие металлы и их окислы.
— Оставайся здесь, — заявил инопланетянин. — Я сам тобой займусь. — Он перешёл на шипящий язык, обратившись к одному из своих спутников.
Тот ушёл, но вскоре вернулся с кипой бумаг.
— Вот документы, которые ты просил, Дрхэн.
Дрхэн быстро их просмотрел, указал на цилиндрическую табуретку и сообщил Холланду:
— Ты будешь сидеть здесь.
Холланд устроился на табуретке, а Дрхэн некоторое время рассматривал его, явно пытаясь оценить интеллект землянина. Наконец сделал вывод:
— Это удача, что мы сняли тебя и твоих друзей с мёртвого спутника. Вы все техники, а техники нам очень нужны.
— Зачем?
— Мы приобрели мир, полный непонятных вещей.
— В самом деле? — Холланд со значением посмотрел на сложную настенную приборную панель. — Вы намного опередили нас.
— Ты так считаешь?
— Ну, складывается именно такое впечатление.
— Я понимаю, — согласился Дрхэн. — Но видимость часто бывает обманчивой. Мы отстаем во многих областях науки. Этот корабль мы не смогли бы создать даже за несколько столетий. Его построили для нас другие. Своим стремительным прогрессом мы во многом обязаны иным народам. — Он не стал вдаваться в подробности, но ответил на главный невысказанный вопрос Холланда. — Они помогают строить корабли и управлять ими. А мы разрешаем им питаться.
— Вы разрешаете им?! — вскинул голову Холланд, чувствуя, как сжалось в груди сердце.
— Да. — Сизая физиономия ничего не выражала. — И хотя в некоторых аспектах мы отстали, в других продвинулись очень далеко. Как и все прочие расы, мы создали оружие, основанное на достижениях в тех областях знания, в которых мы преуспели. И оно чрезвычайно эффективно, как ты сам видел. Мы не убиваем людей. Нам достаточно уничтожить источник продовольствия, предоставив людям самоистребиться в борьбе за жалкие остатки. Мы заставляем противников воевать против самих себя.
— И это, конечно, избавляет вас от многих хлопот, — криво улыбнулся Холланд.
Если Дрхэн и заметил в словах землянина сарказм, то виду не подал, ответив таким тоном, словно констатировал очевидный факт:
— Отнимая пищу, отнимаешь жизнь. И этого вполне достаточно.
— Но зачем вы отняли пищу у нас? Что мы вам плохого сделали?
Вопрос не сочетался с логикой Дрхэна, поэтому ему пришлось довольно долго размышлять.
— Вы нам ничего не сделали. Зачем вы должны были что-то нам сделать? Да и как бы смогли? Нам понадобился ваш мир. Добром бы вы не отдали его, поэтому мы без предупреждения нанесли эффективный удар, ведь именно так легче всего добиться успеха. Неужели ты не видишь смысла в наших действиях?
— Вижу, — мрачно признал Холланд.
— В далёком прошлом, — продолжал Дрхэн, — мы отчаянно нуждались в новой планете, похожей на нашу, но ничего не могли сделать, пока не создали космические корабли, очень примитивные по сравнению с этим. Потом мы четыреста лет искали подходящую планету. Нашли и захватили. Прошло время, и нам потребовался новый мир. Миновал вдвое больший срок, прежде чем мы достигли успеха. Теперь нам необходима третья планета. Во Вселенной крайне мало пригодных для нас миров. Понадобилось почти две тысячи лет, чтобы обнаружить вашу планету.
— Две тысячи? Неужели вы живёте так долго?
— Конечно нет. Просто в течение двух тысячелетий мы посылали одну экспедицию за другой, за это время сменилось множество поколений.
— А ваш народ знает, что вам удалось найти подходящую планету?
— Пока не знает. Кто-то из нас должен вернуться, чтобы принести соотечественникам радостную новость. У нас нет техники, способной посылать вести на такие огромные расстояния. Корабль должен прилететь назад, чтобы родина узнала о том, где находится ваш мир. — Умные глаза внимательно смотрели на Холланда, и в первый раз по губам инопланетянина скользнула улыбка. — С точки зрения вашего вида это самая важная информация — не сомневаюсь, ты думаешь именно так. И полагаешь, что если вам удастся не допустить возвращения корабля, то ещё две тысячи лет мы не будем доставлять вам хлопот, не так ли?
— Была такая мысль, — не стал спорить Холланд.
— Вот почему я хочу, чтобы ты убедил самых беспокойных, — сказал Дрхэн. — Вас осталось слишком мало. И будет жаль, если не останется совсем.
— А кстати, почему вы не уничтожили всех? Вам ничего не стоит убить оставшихся людей.
— И потерять столь ценные для нас знания? — Дрхэн указал на кипы бумаг, лежащих на столе. — Мы провели тщательные исследования. И что обнаружили? Этот мир полон удивительных машин. Принцип действия некоторых из них понятен, о других мы имеем лишь смутное представление, а третьи и вовсе загадка для нас. Но они принадлежат нам по праву завоевателя. Это ценная добыча. Мы хотим разобраться с ней, научиться ею пользоваться. А как это сделать, не потратив лишнего времени? Только с помощью вас, пленников. Те, кто понимает, как работают эти машины, научат нас.
— А иначе?
— А иначе быть не может, — заверил его Дрхэн с полной уверенностью. — У нас большой опыт. У разумного существа воля к сопротивлению исчезает по мере того, как оно теряет силы от голода. Уж мы-то знаем. Видели не раз и не два.
— И вас не трогают чужие страдания?
Вновь Дрхэн надолго умолк, пытаясь понять вопрос, но так и не сумел найти подходящего ответа. С некоторой обидой он сказал:
— Я не понимаю. Все же очень просто: мы или вы. Слабый подчиняется сильному. Это же так естественно, а значит, правильно!
— А глупый подчиняется умному? — спросил Холланд.
— Это одно и то же. — Дрхэн быстро полистал лежащие перед ним на столе бумаги, его пальцы легко гнулись во все стороны, — У меня есть несколько докладов об огромных машинах, при которых не обнаружены источники топлива. Вероятно, это атомные устройства, о которых ты говорил?
— Очень может быть.
— Тогда твоя задача — рассказать, как они действуют.
Холланд послушно пустился в объяснения.
Пастор уселся на кровать, и пружины громко заскрипели.
— Они хотят воспользоваться твоими знаниями? — поинтересовался Пастор.
— Именно так, — ответил Ярбридж. — Инопланетяне кое-что знают о радио, но не дошли даже до модуляции частоты, не говоря уже о стереоскопическом телевидении и тому подобных вещах. Они ещё в самом начале пути.
— И много ты им открыл?
— Немало. Но я не могу за один день рассказать все, что узнал за три года.
— Не рассказывай ничего, — приказал Пастор, стараясь говорить властно. — Выдавай бесполезную чепуху. Именно так делал я. Я отсиживался на северных территориях, имея тонну продовольствия в запасе, но меня обнаружил и подобрал один из их катеров. Тогда я даже не представлял себе, что происходит в других местах. В русле реки мне удалось найти иридий. Думаешь, я сообщил им об этом? Черта с два! Я их обманул. И ты поступай так же, если не хочешь, чтобы стало ещё хуже!
— Это не так просто, — вмешался Джо. — Что я им скажу, если вдруг бур наткнется на залежи маленьких бронзовых Будд?
— А ты постарайся, чтобы этого не случилось. Бури там, где заведомо не может быть ничего полезного. Наводи тень на ясный день, городи всякую псевдонаучную чепуху. Заяви им, к примеру, что хочешь найти чистую воду с помощью лозы, и забуривайся до упора в каждом месте, где качнется ореховая хворостинка.
— По-твоему, они такие дураки? — осведомился Холланд.
— А по-твоему, нет?
— Я в этом не сомневаюсь.
— Ну, ясное дело! — даже не скрывая отвращения, сказал Пастор, которому Холланд с первого взгляда не понравился. Здоровяк огляделся — многие в бараке согласно кивали. — Могу спорить, что ты считаешь их намного умнее оставшихся в живых людей.
— Не считаю.
— Ага, теперь даешь обратный ход?
— Вовсе нет. Я лишь сказал, что не считаю их дураками.
— То есть дураки — это мы?
— Если взглянуть на нынешнее положение вещей, то такой вывод сам напрашивается, — ответил Холланд, — Но я с ним не согласен. Во всяком случае пока.
— Это ты здесь так говоришь, — выразительно покачал головой Пастор. — На корабле, небось, другие песенки поешь. Много ты им выболтал?
— А много можно выболтать за несколько часов?
— Кахсам! — багровея от злости, воскликнул Пастор.
Люди в бараке зароптали, поглядывая на Холланда. Все все до единого, кроме эскимоса, не понимавшего ни слова по-английски, сжимали кулаки.
— Что ещё за Кахсам? — спросил Холланд.
— Я тебе расскажу. — Пастор встал и тяжелой походкой приблизился к кровати Холланда. — Так звали первого умника, которого они затащили к себе на борт. Профессор Кахсам, преподаватель иностранных языков из какого-то колледжа. Он две недели обучал инопланетян английскому и пришел в страшный восторг, поскольку они схватывали на лету. Этот ублюдок с огромной радостью помогал тем, кто наполнил его колледж трупами.
— А он знал об этом в тот момент?
— Заткнись и слушай! Он две недели занимался любимым делом и считал себя очень умным. Когда обучение закончилось, его поселили в одной из самых удобных квартир в городе и выдали сертификат на получение пищи без очереди.
— Ну что ж, неплохо, — сказал Холланд, укладываясь на кровать.
Все смотрели на него, не скрывая возмущения.
— Как только у нас появился шанс, мы разорвали его на куски, — со злобным удовлетворением сообщил Пастор. — А новые дружки профессора до сих пор его не хватились. — Облизнув толстые губы, он зловеще добавил: — С тех пор мы называем его именем всякого, кто сознательно и добровольно сотрудничает с врагом. «Кахсам» означает «предатель рода человеческого». Всякого изменника ждёт такая же судьба.
— Меня она не прельщает, — признал Холланд, почесывая подбородок и внутренне улыбаясь.
Раздраженный его беззаботностью, Пастор продолжал:
— Я пригласил сюда вашу экспедицию, чтобы к нам не подселили кого похуже. И я не хочу раскаиваться в этом поступке, что непременно случится, если вы забудете о своем долге по отношению ко всем остальным. — Он помолчал, а потом зловеще добавил: — И говорю я это вовсе не ради красного словца.
После чего он вернулся на свою кровать, улегся и уставился в потолок. Другие молча смотрели на него, изредка бросая мрачные взгляды в сторону Холланда. Эскимос неподвижно глядел в пустоту, Уилкин задумчиво моргал, а четверо бурильщиков достали засаленную колоду карт.
Через некоторое время Холланд тяжело вздохнул и вышел из барака, чтобы подышать свежим воздухом и посмотреть на звёзды. Через минуту к нему присоединился Ярбридж.
— Этот Пастор — прирожденный вожак, — прошептал радист.
— Я знаю.
— Он вполне свойский парень, пока ты не оскорбишь его чувства.
— Верно, брат, верно.
— Тогда зачем ты с ним ссоришься?
— Мне необходимы враги.
— Черт побери! — пробормотал Ярбридж. — У нас достаточно проблем и без новых врагов.
— Ну-ну, не стоит так расстраиваться, — посоветовал Холланд, похлопав его по спине. — Ведь это я Кахсам, а не ты.
— Не смешно, — заявил Ярбридж. — Эти ребята такие нервные, точно блохи на раскаленной плите, — и я не могу их винить. Они пережили страшную катастрофу, которая нас не коснулась, поскольку мы находились на Луне. Они сидят целыми днями в бараках. Заняться совершенно нечем, а сбежать нельзя — они просто умрут с голоду.
— Я никогда не жаловался на мозги, — напомнил Холланд.
— Тогда почему бы тебе ими не воспользоваться? Если и дальше будешь строить из себя предателя, то не успеешь добежать до корабля, когда толпа захочет тебя линчевать.
— Ты такой прозорливый, — вновь похлопал Холланд приятеля по спине. — Именно так и должно случиться, я об этом позабочусь.
Глядя на него в тусклом звездном свете, Ярбридж пробормотал:
— А я позабочусь о том, чтобы ты не попал в беду, хочешь ты этого или нет. В твоё отсутствие скажу ребятам, что ты просто спятил.
Так Ярбридж и поступил, и на некоторое время это подействовало. Холланд каждый день уходил на корабль, а вечером возвращался в барак, где его встречали подозрительными взглядами. Его соседи с легкостью поверили Ярбриджу, поскольку не проходило дня, чтобы кто-нибудь из мужчин не сбегал в ближайший город или кто-нибудь из женщин не устраивал истерику. Нервы у всех были на пределе.
Десять дней Холланда считали потенциальным безумцем, а на одиннадцатый отношение к нему изменилось. В сумерках он вошёл в барак, сел на край своей койки и сказал Ярбриджу:
— Завтра меня здесь не будет.
— Почему?
— Я полечу с ними на юг.
— Только ты? А остальные?
— Только я. Я полечу на катере. Они хотят получить образцы радиоактивного вещества и отвезти к себе на родину.
Вскочив с кровати, Пастор громко спросил:
— И ты им поможешь?
— Конечно. Радиоактивный материал находится глубоко под землей — станция занимает шесть квадратных миль. Они не знают, где копать. Как же им без меня?
— Так пусть сами ищут руду, их резиновым мозгам никогда не справиться с такой сложной задачей! Ты-то зачем набиваешься в помощники?
— Следует принимать реальность такой, какая она есть, а не такой, какой мы хотим ее видеть, — неожиданно вмешался Уилкин. — Я не знаю, как можно выжить, не помогая им.
— Ты не видишь очевидного, — прорычал Пастор. — Ты просто выжил из ума, старый пень. — Он стукнул себя большим кулаком по бедру. — Вот что я тебе скажу: этот сволочной вирус, как и мы, не может жить без пищи. Мне об этом сказал резиновый ублюдок, который его вывел. Двадцать часов без хлорофилла — и конец заразе. Ты понимаешь, что это значит?
Уилкин промолчал, упрямо глядя в потолок.
— Это значит, что наш мир уже почти месяц свободен от вируса. А кое-где и больше месяца. Если бы его не разносили птицы, он бы умер ещё раньше. Неповрежденные семена начали всходить. К северу от города на деревьях пробивается зеленая листва. Я видел поля с ростками пшеницы. Да, конечно, на приличный урожай рассчитывать не приходится. Но когда захватчики улетят, мы проживем несколько месяцев на запасе консервов.
— Они знают, что проживем, — глухо сказал Уилкин. — Мне об этом Мордан говорил.
— А что ещё говорил?
— Они оставят нас в покое на два с половиной года, но вернутся с огромными силами. К этому времени у нас будет гораздо больше еды, чем необходимо шестидесяти тысячам человек. И если мы захотим ее сохранить, надо будет принять инопланетян с распростертыми объятиями.
— Уж лучше я поцелуюсь с крокодилом.
— А у нас есть выбор? — поинтересовался Холланд.
— Не тот, который сделал ты, — рявкнул Пастор, покрываясь красными пятнами. — Я не стану Кахсамом.
— И я, — заявил Хэнк, вставая и с угрозой глядя на Холланда.
— И я, — поддержал Джо. — Нельзя заходить так далеко. Тот, кто добровольно отдает им ядерную реакцию, заслуживает…
Ярбридж вскочил на ноги и замахал руками:
— Хватит скалиться и злобствовать. Что вы знаете о ядерной реакции?
— Не слишком много, — ответил Пастор и указал толстым пальцем на корабль. — Но мне известно, что у этих вонючек ее нет. Атомная энергия — слишком ценный подарок для тех, кого мы не любим.
— Это правда! — поддержала его дюжина голосов.
— Более того, — продолжал Пастор, с каждым словом все больше входя в раж, — ты радист, а не ядерщик. Что
— С ней нужно обращаться крайне осторожно. Нельзя подходить близко к реактору, нельзя прикасаться голыми руками к радиоактивному веществу. По-твоему, что будет с инопланетянами, если они начнут лепить из радиоактивного песка куличики?
Пастор с сомнением посмотрел на Ярбриджа.
— Ты думаешь, радиация их прикончит?
— Ничего не могу утверждать с уверенностью, — ответил Ярбридж и указал на Холланда, который лежал на кровати и прислушивался к дискуссии без особого интереса. — Но он знает, что делает! На Луне он сказал одну фразу, которую я запомнил. Когда у тебя нет оружия, можно воспользоваться невежеством противника.
— Так вот оно что! — воскликнул Пастор, а потом обратился к Холланду: — Почему же ты довел нас до бешенства?
— Потому что вы ошибаетесь, — сообщил Холланд. — Они знают, что радиация смертельно опасна и что с радиоактивными материалами нужно обращаться осторожно. Я им сказал об этом.
— Ты сказал? — Казалось, Пастор не верит своим ушам. — Ну, тогда ты точно Кахсам!
— Он нас разыгрывает, — предположил Ярбридж, но в его голосе прозвучало сомнение.
— Я им сказал, — раздраженно повторил Холланд и спустил ноги на пол. — Сегодня утром они подняли на борт стальной сейф из городского банка — это будет контейнер для образцов.
— Это правда, — подтвердил изможденный человек, сидевший через койку от Холланда. — Я видел, как его несли, и ломал голову…
— Ну уж нет! — вскричал Пастор, и на его шее надулись жилы. — Без этого подлого Кахсама у них ничего не выйдет!
И он бросился к кровати предателя. За ним последовали другие. Однако Холланд предвидел это и успел вскочить на ноги. Перевернув соседнюю кровать вместе с эскимосом, он бросился к выходу из барака. Пастору и остальным обитателям барака пришлось немного задержаться — на что Холланд и рассчитывал. С десяток мужчин, преодолев неожиданно возникшее на их пути препятствие, одновременно втиснулись в дверь. Естественно, они мешали друг другу, поднялась страшная ругань. Пастор, Хэнк и ещё несколько крупных парней силой проложили себе дорогу в толпе, выскочили из барака и помчались за беглецом. Ещё сорок или пятьдесят человек из соседних бараков присоединились к погоне просто ради развлечения.
До корабля нужно было пробежать около мили, и Холланд закончил гонку, опередив на двести ярдов худощавого, но мускулистого парня, оказавшегося прекрасным бегуном. Яркий свет вспыхнул над спущенным трапом корабля инопланетян, когда часовой услышал топот ног. Холланд взбежал по трапу в открытый люк, и часовой его не остановил. На подмогу к своему товарищу явились ещё двое стражников. Тот, что включил свет, рявкнул:
— Стоять!
Худощавый бегун остановился у самого трапа и оглянулся назад в поисках поддержки. Вскоре подбежали остальные, но никто не решался сделать первый шаг.
— Уходите, — приказал часовой.
Пастор поставил ногу на трап и сказал:
— Нам нужен вшивый мерзавец, который только что поднялся на корабль.
— Чем тебе вши не угодили? — раздался голос из толпы. — Кахсам хуже любых насекомых!
— Уходите, — повторил часовой, которого не интересовали объяснения людей.
Казалось, ещё немного, и Пастор поведет толпу за собой. Но когда часовой поднял оружие, он заколебался. Толпа стояла у трапа, выкрикивая угрозы.
Глаза Пастора сверкнули в свете прожектера, и он сказал часовому:
— Хорошо, пусть этот мерзавец остается у вас!
— Уходите, — равнодушно повторил часовой.
Люди медленно побрели обратно, сотрясая воздух ругательствами. Холланд, наблюдавший за толпой через иллюминатор, повернулся к Дрхэну и Игэту.
— Они очень злы. Трудно сохранять спокойствие после таких тяжелых переживаний.
— Да, наверное, — согласился Дрхэн и почесал большое ухо гибким пальцем. — Хорошо, что ты заранее предупредил о грозящей тебе опасности, и мы держали люк открытым.
— Мы могли бы и сами эго предвидеть, — заметил Игэт, — если бы знали о важности атомной энергии.
— Естественно, им не нравится, что мы забираем самое большое научное достижение, — поддержал его Дрхэн. — Я бы повёл себя так же, если бы шэдиды попытались отнять у нас биологическое оружие. — Он посмотрел на Холланда. — Так что мы в большом долгу перед тобой. Ты один из немногих, способных видеть реальность такой, какая она есть. Тем не менее у нас возникла небольшая проблема.
— Речь идет обо мне? — спросил Холланд.
— Да. Мы не можем взять тебя с собой. И не рискуем оставить, учитывая, что ты для нас сделал. К тому же мы хотим продолжить с тобой сотрудничество, когда вернемся, — сказал Дрхэн.
— Мы можем обеспечить тебя пишей — либо на другом континенте, либо на спутнике, — предложил Игэт. — Тогда соплеменники не смогут до тебя добраться, и ты спокойно дождешься нас.
— Не нужно обо мне беспокоиться, — сказал Холланд, — Просто оставьте меня здесь.
— Как? Ведь они же только что гнались за тобой!
— Я знаю людей. Вы улетите через два дня. К этому времени они успокоятся.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Они не лишены здравого смысла. Любой поймет: что сделано, то сделано. Некоторые даже скажут, что все к лучшему. Других утешит сам факт вашего отлета, хотя все знают, что вы вернетесь. Наверное, они решат устроить вам теплую встречу.
— Что будет совершенно бесполезно, — заверил его Дрхэн.
— Я знаю, — согласился Холланд.
Инопланетяне посмотрели на него, пытаясь найти скрытый смысл в словах, но на лице Холланда застыла уверенность человека, выбравшего сторону победителей. И это порадовало Дрхэна и Игэта, хотя в глубине души они больше сочувствовали Пастору.
Никто не любит предателей, даже те, кто их использует.
Два дня спустя обитателей лагеря разбудил шум двигателей. Собравшись на площади, они в мрачном молчании наблюдали, как возвращаются катера. После того как катера оказались внутри огромного корабля, взревели стартовые двигатели и гигантское судно устремилось в небо. Прошло ещё несколько мгновений, и наступила тишина.
— Должно быть, они давно готовились к отлету, — заметил Хэнк.
— Наконец-то мы от них избавились, — добавил Джо.
— Интересно, что стало с Холландом, — проговорил Ярбридж и с беспокойством огляделся, ожидая, что его начнут осуждать за упоминание имени механика. — Почему-то я сомневаюсь, что он улетел вместе с чужаками.
— Его высадят в другом месте, — предположил крупный рыжий мужчина. — Дьявол не бросает в беде своих исчадий.
— Хотел бы я с ним встретиться, — со злобой проговорил кто-то в толпе.
Несколько человек поддержали его.
Толпа следила за быстро уменьшающимся кораблем инопланетян. Ни у кого не было бинокля — несколько месяцев назад все инструменты были конфискованы для нужд армий, которые вскоре перестали существовать.
Примерно через час кто-то доложил:
— Один остался, идет к нам. Быть может, он хочет пожать нам руки — никаких обид и все такое. Резиновые просто пошутили, на самом деле они любят людей.
Приложив волосатую кисть к глазам, Пастор долго смотрел на приближающегося.
— Нет, это не пришелец. Это наш Кахсам, и никто иной!
— Да он бы не посмел, — не веря своим ушам, пробормотал рыжий.
— Нет, это он, — заверил Пастор, пристально глядя на идущего по полю человека. — Кажется, я догадываюсь, почему он возвращается.
— Ну и почему? — нетерпеливо спросил кто-то.
— Могу спорить, хозяева ему поручили кое-что нам передать. Сейчас скажет, что они с нами сделают, если с его драгоценной головы упадет хоть один волосок.
— Я готов рискнуть, — заявил рыжий.
Он с интересом посмотрел на свой кулак, большой и тяжелый.
— Оставь его в покое, Линдсей, — приказал Пастор и хмуро оглядел собравшихся. — Это относится ко всем. Что, если резиновые наблюдают за нами с неба? Лучше подождать, пока они улетят подальше. — Он сурово посмотрел в глаза каждому, — А уж потом мы с ним разберемся. Чего не узрит око, о том не пожалеет сердце!
— Да, пожалуй, звучит разумно, — неохотно согласился Линдсей, засовывая руки в карманы.
Остальные также перестали размахивать кулаками. Наконец к толпе подошел Холланд и остановился в нескольких шагах от Пастора.
— Они ждут последнего катера, — сообщил Холланд. — Когда катер прибудет, они полетят домой.
Никто на это не откликнулся. Люди безмолвствовали, твёрдо решив дождаться, когда корабль скроется из виду.
Облизнув губы, Холланд продолжал:
— Вижу, вы намерены стоять до конца. — Он сделал шаг вперёд. — А я не собираюсь этого делать, когда можно посидеть.
— Очень скоро ты не сможешь ни стоять, ни сидеть! — выкрикнул кто-то из задних рядов.
— Заткнись! — взревел Пастор, бросив на него свирепый взгляд.
Потом он приподнял руку и сделал вид, что смотрит на часы, которых у него не было.
Люди поняли Пастора. Толпа расступилась, пропуская Холланда, и последовала за ним к бараку. Пятьдесят человек вошли в барак вместе с ним. Ещё триста или четыреста столпились у входа. Один держал в руках заточенный гарпун, сделанный из садовых вил. Другой помахивал длинной веревкой.
Усевшись на край своей койки, Холланд устало потёр лицо и улыбнулся Ярбриджу:
— Похоже, эти болваны сердятся на меня за то, что я погрузил на борт тонну радиоактивных веществ.
— Но ведь ты не сделал этого? — с надеждой спросил Ярбридж.
— Я дал им достаточно, — заверил его Холланд.
— Даже унции слишком много! — прошипел Пастор.
— А что можно сделать с одной унцией? — осведомился Холланд.
— Заткни свою поганую пасть! — угрюмо посоветовал Линдсей.
— Лучше помолись, — предложил другой.
Снаружи кто-то крикнул:
— Катер вернулся. Ждать осталось недолго!
Теперь все смотрели на Холланда.
Он сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Естественно, они пожелали заполучить чертежи и формулы, узнать правила работы с реактором. Им понадобились образцы радия, урана, плутония, нептуния и тому подобного. Короче говоря, они заказали все необходимое, чтобы начать производство атомной энергии у себя на родине. Но я не смог выполнить заказ целиком, у нас просто не осталось всего того, что им нужно.
— Но ты дал им достаточно? — задал наводящий вопрос Пастор.
— Да, Пастор. Я дал им ровно столько, сколько необходимо. Они все уложат в сейф и…
В окнах на западной стороне барака что-то ослепительно вспыхнуло. За дверью, словно голодный волк, взвыл человек. Затем задрожала земля. Четыре мощных толчка сотрясли барак, западная стена треснула, в окна и трещины полился яркий свет. Наступила тишина.
Люди выскакивали наружу, спрашивали, что произошло. Пастор выпрямился во весь рост, и на его лице появилось странное выражение.
— О боже! Что это было?
— Я же сказал, — ответил Холланд. — Я дал им достаточно.
Набравшись храбрости, Пастор выскочил из барака и посмотрел на запад. Остальные сбились в кучу за его спиной, глядя на гигантский столб, вздымающийся к небесам. До него было более четырех миль. Чудовищное, но знакомое зрелище. Вражеский корабль исчез.
Пастор тихо сказал, глядя на Холланда:
— Ловко ты все провернул.
— Мне была нужна ваша ненависть, чтобы они поверили, — объяснил Холланд. — Я ее получил — и все сработало.
Повернувшись спиной к Холланду, Пастор нагнулся, уперев локти в бедра.
— Ты знаешь, что нужно сделать.
— Соблазн велик, но я ему не поддамся. И не потому, что прощаю тебя. Просто ты мне нужен для другого.
Быстро выпрямившись, Пастор с подозрением посмотрел на него.
— Это ты о чем?
— Судя по статистике, собранной инопланетянами, — продолжал Холланд, игнорируя вопрос, — человечество, даже умирая, старалось сохранять женщин и детей. И вот результат: женщин осталось гораздо больше, чем мужчин.
— Это так, — подтвердил кто-то. — Три к одному.
— Если будем удваивать наше число каждые тридцать лет, то сколько нас будет через тысячу, а тем более через две тысячи лет? Про нас нельзя сказать, что мы недавно вышли из пещер или слезли с деревьев. Мы стартуем, имея очень многие достижения цивилизации. — Холланд повёл рукой вокруг. — Десять к одному, что здесь найдется парочка физиков-ядерщиков и десятки других ученых, прикидывавшихся каменщиками, пока здесь командовали инопланетяне. — Холланд немного помолчал, а потом закончил: — Да и мы с вами узнали кое-что полезное о пришельцах. В следующий раз они уже не сумеют застать нас врасплох. И пожалеют, что прилетели.
— А наши знакомые даже пожалеть не успели! — выкрикнул кто-то.
Напряжение вдруг спало, и со всех сторон послышались радостные аплодисменты.
Когда все немного успокоились, Холланд сказал:
— Большие семьи помогут решить наши проблемы. Скоро мы начнем придумывать законы. — Он оглядел Пастора с головы до ног, даже пару раз обошел вокруг, словно приценивался к породистому быку. — И первым будет закон, запрещающий холостяцкую жизнь.
Пастор покраснел и завопил:
— О нет, вы не можете так со мной поступить!
— А вот и можем! — под общий смех заверил его Холланд. — Более того, мы именно так и поступим!
Тут он ошибался. За десять дней до того, как закон будет принят, пышногрудая вдова приберет Пастора к рукам.
Сверкающий голубовато-зеленый шар с Землю величиной, да и по массе примерно равный Земле — новая планета точь-в-точь соответствовала описанию. Четвертая планета звёзды класса С-7 — бесспорно, та, которую они ищут. Ничего не скажешь, безвестному, давным-давно умершему косморазведчику повезло: случайно он открыл мир, похожий на их родной.
Пилот Гарри Бентон направил сверхскоростной астрокрейсер по орбите большого радиуса, а тем временем два его товарища обозревали планету перед посадкой. Заметили огромный город в северном полушарии, градусах в семи от экватора, на берегу моря. Город остался на том же месте, другие города не затмили его своим величием, а ведь триста лет прошло с тех пор, как был составлен отчёт.
— Шаксембендер, — объявил навигатор Стив Рэндл. — Ну и имечко же выбрали планете! — Он изучал официальный отчёт косморазведчика давних времен, по следам которого они сюда прибыли. — Хуже того, солнце они называют Гвилп.
— А я слыхал, что в секторе Боттса есть планета Плаб, — подхватил бортинженер Джо Гибберт. — Более того, произносить это надо, как будто сморкаешься. Нет уж, пусть лучше будет Шаксембендер — это хоть выговорить можно.
— Попробуй-ка выговорить название столицы, — предложил Рэндл и медленно произнёс: — Шфлодриташаксембендер.
Он прыснул при виде растерянного лица Гибберта.
— В буквальном переводе — «самый большой город планеты». Но успокойся, в отчете сказано, что туземцы не ломают себе язык, а называют столицу сокращенно: Тафло.
— Держитесь, — вмешался Бентон, — Идем на посадку.
Он яростно налег на рычаги управления, пытаясь в то же время следить за показаниями шести приборов сразу. Крейсер сорвался с орбиты, пошёл по спирали на восток, врезался в атмосферу и прошил ее насквозь. Чуть погодя он с ревом описал последний круг совсем низко над столицей, а за ним на четыре мили тянулся шлейф пламени и сверхраскалённого воздуха. Посадка была затяжной и мучительной: крейсер, подпрыгивая, долго катился по лугам. Извиваясь в своем кресле, Бентон заявил с наглым самодовольством:
— Вот видите, трупов нет. Разве я не молодец?
— Идут, — перебил его Рэндл, приникший к боковому иллюминатору. — Человек десять, если не больше, и все бегом.
К нему подошел Гибберт и тоже всмотрелся сквозь бронированное стекло.
— Как славно, когда тебя приветствуют дружественные гуманоиды. Особенно после всех подозрительных или враждебных существ, что нам попадались: они были похожи на плод воображения, распаленного венецианским ужином из десяти блюд.
— Стоят у люка, — продолжал Рэндл. Он пересчитал туземцев, — Всего их двадцать. — И нажал на кнопку автоматического затвора. — Впустим?
Он сделал это не колеблясь, вопреки опыту, накопленному во многих чужих мирах. После вековых поисков были открыты лишь три планеты с гуманоидным населением, и эта планета — одна из трех; а когда насмотришься на чудовищ, то при виде знакомых, человеческих очертаний на душе теплеет. Появляется уверенность в себе. Встретить гуманоидов в дальнем космосе — все равно что попасть в колонию соотечественников за границей.
Туземцы хлынули внутрь; поместилось человек двенадцать, а остальным пришлось ожидать снаружи. Приятно было на них смотреть: одна голова, два глаза, один нос, две руки, две ноги, десять пальцев — старый добрый комплект. От команды крейсера туземцы почти ничем не отличались, разве только были пониже ростом, поуже в кости да кожа у них была яркого, насыщенного цвета меди.
Предводитель заговорил на древнем языке космолингва, старательно произнося слова, будто с трудом вызубрил их у учителей, передававших эти слова из поколения в поколение.
— Вы земляне?
— Ты прав, как никогда, — радостно ответил Бентон. — Я пилот Бентон. На этих двух кретинов можешь не обращать внимания — просто бесполезный груз.
Гость выслушал его тираду неуверенно и чуть смущенно. Он с сомнением оглядел «кретинов» и снова перенес своё внимание на Бентона.
— Я филолог Дорка, один из тех, кому доверено было сохранять ваш язык до сего дня. Мы вас ждали. Фрэйзер заверил нас, что рано или поздно вы явитесь. Мы думали, что вы пожалуете к нам гораздо раньше. — Он не сводил черных глаз с Бентона — наблюдал за ним, рассматривал его, силился проникнуть в душу. В его глазах не светилась радость встречи; скорее в них отражалось странное тоскливое смятение, смесь надежды и страха, которые каким-то образом передавались остальным туземцам и постепенно усиливались. — Да, мы вас ждали много раньше.
— Возможно, нам и следовало прибыть сюда гораздо раньше, — допустил Бентон, отрезвев от неожиданной холодности приема. Как бы случайно он нажал на кнопку в стене, прислушался к почти неразличимым сигналам скрытой аппаратуры. — Но мы, военные астролетчики, летим, куда прикажут и когда прикажут, а до недавнего времени нам не было команды насчет Шаксембендера. Кто такой Фрейзер? Тот самый разведчик, что обнаружил вашу планету?
— Конечно.
— Гм! Наверное, его отчёт затерялся в бюрократических архивах, где, возможно, до сих пор пылится масса других бесценных отчетов. Эти сорвиголовы старых времен, такие следопыты космоса, как Фрэйзер, попадали далеко за официально разрешенные границы, рисковали головами и шкурами, привозили пятиметровые списки погибших и пропавших без вести. Пожалуй, единственная форма жизни, которой они боялись, — это престарелый бюрократ в очках. Вот лучший способ охладить пыл каждого, кто страдает избытком энтузиазма: подшить его отчёт в папку и тут же забыть обо всем.
— Быть может, все к лучшему, — осмелился подать голос Дорка. Он бросил взгляд на кнопку в стене, но удержался от вопроса о ее назначении.
— Фрэйзер говорил, что чем больше пройдет времени, тем больше надежды.
— Вот как? — Озадаченный Бентон попытался прочитать что-нибудь на меднокожем лице туземца, но оно было непроницаемо. — А что он имел в виду?
Дорка заерзал, облизнул губы и вообще всем своим видом дал понять, что сказать больше — значит сказать слишком многое. Наконец он ответил:
— Кто из нас может знать, что имел в виду землянин? Земляне сходны с нами и все же отличны от нас, ибо процессы нашего мышления не всегда одинаковы.
Слишком уклончивый ответ никого не удовлетворил бы. Чтобы добиться взаимопонимания — а это единственно надежная основа, на которой можно строить союзничество, — необходимо докопаться до горькой сути дела. Но Бентон не стал себя затруднять. На это у него была особая причина.
Ласковым голосом, с обезоруживающей улыбкой Бентон сказал Дорке:
— Надо полагать, ваш Фрэйзер, рассчитывая на более близкие сроки, исходил из того, что появятся более крупные и быстроходные звездолеты, чем известные ему. Тут он чуть-чуть просчитался. Звездолеты действительно стали крупнее, но их скорость почти не изменилась.
— Неужели? — Весь вид Дорки показывал, что скорость космических кораблей не имеет никакого отношения к тому, что его угнетает. В его вежливом «неужели?» отсутствовало удивление, отсутствовала заинтересованность.
— Они могли бы двигаться гораздо быстрее, — продолжал Бентон, — если бы мы удовольствовались чрезвычайно низкими запасами прочности, принятыми во времена Фрэйзера. Но эпоха лозунга «Смерть или слава» давно миновала. В наши дни уже не строят фобов для самоубийц. От светила к светилу мы добираемся в целом виде и в чистом белье.
Всем троим было ясно, что Дорке до этого нет дела. Он был поглощен чем-то совершенно другим. И его спутники тоже. Приязнь, скованная смутным страхом. Предчувствие дружбы, скрытое под черной пеленой сомнений. Туземцы напоминали детей, которым до смерти хочется погладить неведомого зверя, но страшно: вдруг укусит!
До того очевидно было общее отношение к пришельцам и до того оно противоречило ожидаемому, что Бентон невольно попытался найти логическое объяснение. Он ломал себе голову так и этак, пока его внезапно не осенила мысль: может быть, Фрэйзер — до сих пор единственный землянин, известный туземцам, — рассорился с хозяевами планеты, после того как переслал свой отчёт? Наверное, были разногласия, резкие слова, Уфозы и в конце концов вооруженный конфликт между этими меднокожими и видавшим виды землянином. Наверняка Фрэйзер отчаянно сопротивлялся и на целых триста лет поразил их удачной конструкцией и смертоносной силой земного оружия.
По тому же или подобному пути шли, должно быть, мысли Стива Рэндла, потому что он вдруг выпалил, обращаясь к Дорке:
— Как умер Фрэйзер?
— Когда Сэмюэл Фрэйзер нашёл нас, он был немолод. Он сказал, что мы будем его последним приключением, так как пора уже пускать корни. И вот он остался с нами и жил среди нас до старости, а потом стал немощен и в нем угасла последняя искра жизни. Мы сожгли его тело, как он просил.
— Ага! — сказал Рэндл обескураженно. Ему в голову не пришло спросить, отчего Фрэйзер не искал прибежища на своей родной планете — Земле. Всем известно, что давно распущенный Корпус Астроразведчиков состоял исключительно из убежденных одиночек.
— Ещё до смерти Фрэйзера мы расплавили и использовали металл корабля, — продолжал Дорка. — Когда он умер, мы перенесли все, что было в корабле, в храм; там же находится посмертная маска Фрэйзера, его бюст работы лучшего нашего скульптора и портрет в натуральную величину, написанный самым талантливым художником. Все эти реликвии целы, в Тафло их берегут и почитают. — Он обвёл взглядом всех троих астронавтов и спокойно прибавил: — Не хотите ли пойти посмотреть?
Нельзя было придумать более невинный вопрос и задать его более кротким тоном, тем не менее у Бентона появилось странное чувство, словно где-то под ногами разверзлась вырытая для него яма. Это чувство усиливалось из-за того, что меднокожие ждали ответа с плохо скрытым нетерпением.
— Не хотите ли пойти посмотреть?
«Заходи, красотка, в гости», — мухе говорил паук.
Инстинкт, чувство самосохранения, интуиция — как ни называй — нечто заставило Бентона зевнуть, потянуться и ответить усталым голосом:
— С огромным удовольствием, но мы проделали долгий-пре-долгий путь и здорово измотались. Ночь спокойного сна — и мы переродимся. Что, если завтра с утра?
Дорка поспешил рассыпаться в извинениях.
— Простите меня. Мы навязали вам своё общество, не успели вы появиться. Пожалуйста, извините нас. Мы так давно ждали, только поэтому и не подумали…
— Совершенно не в чем извиняться, — заверил его Бентон, тщетно пытаясь примирить свою инстинктивную настороженность с искренним, трогательным огорчением Дорки. — Все равно мы бы не легли, пока не установили с вами контакт. Не могли бы глаз сомкнуть. Как видите, ваш приход избавил нас от многих хлопот.
Чуть успокоенный, но все ещё пристыженный тем, что он считал недостатком такта, Дорка вышел в шлюзовую камеру и увел за собою спутников.
— Мы оставим вас, чтобы вы отдохнули и выспались, и я сам позабочусь, чтобы вам никто не досаждал. Утром мы вернемся и отведем вас в город. — Он опять обвёл всех троих испытующим взглядом, — И покажем Храм Фрэйзера.
Он удалился. Закрылась шлюзовая камера. А в голове у Бентона звенели колокола тревоги.
Присев на краю пульта управления, Джо Гибберт растирал себе уши и разглагольствовал:
— Чего я терпеть не могу, так это торжественных приемов: громогласные приветствия и трубный рев массовых оркестров меня просто оглушают. Почему бы не вести себя сдержанно, не разговаривать тихим голосом и не пригласить нас в мавзолей или куда-нибудь в этом роде?
Стив Рэндл нахмурился и серьезно ответил:
— Тут что-то нечисто. У них был такой вид, точно они с надеждой приветствуют богатого дядюшку, больного оспой. Хотят, чтобы их упомянули в завещании, но не хотят остаться рябыми. — Он посмотрел на Бентона. — А ты как думаешь, грязнуля небритый?
— Я побреюсь, когда нахальный ворюга вернет мне бритву. И я не собираюсь думать, пока не соберу нужных данных. — Открыв замаскированную нишу чуть пониже кнопки, Бентон вынул оттуда шлем из платиновой сетки, от которого отходил тонкий кабель. — Эти-то данные я сейчас и усвою.
Он закрепил на себе шлем, тщательно поправил его, включил какие-то приборы в нише, откинулся на спинку кресла и, казалось, погрузился в транс. Остальные заинтересованно наблюдали. Бентон сидел молча, прикрыв глаза, и на его худощавом лице попеременно отражались самые разнообразные чувства. Наконец он снял шлем, уложил на место, в тайник.
— Ну? — нетерпеливо сказал Рэндл.
— Полоса частот его мозга совпадает с нашими, и приемник без труда уловил волны мыслей, — провозгласил Бентон. — Все воспроизведено в точности, но… прямо не знаю.
— Вот это осведомленность, — съязвил Гибберт. — Он не знает!
Не обратив внимания, Бентон продолжал:
— Все сводится к тому, что туземцы ещё не решили, любить ли нас или убить.
— Что? — Стив Рэндл встал в воинственную позу. — А с какой стати им убивать нас? Мы ведь не сделали им ничего плохого.
— Мысли Дорки рассказали нам многое, но не все. В частности, рассказали, что с годами Фрэйзера почитали все больше и больше, и в конце концов это почитание переросло чуть ли не в религию. Чуть ли, но не совсем. Как единственный пришелец из другого мира, он стал самой выдающейся личностью в их истории, понимаете?
— Это можно понять, — согласился Рэндл. — Но что с того?
— Триста лет создали ореол святости вокруг всего, что говорил и делал Фрэйзер. Вся полученная от него информация сохраняется дословно, его советы лелеются в памяти, его предостережениями никто не смеет пренебречь. — На какой-то миг Бентон задумался. — А Фрэйзер предостерегал их: велел опасаться Земли, какой она была в его время.
— Велел он им при первом же случае снять с нас живых кожу? — осведомился Гибберт.
— Нет, этого он как раз не говорил. Он предупредил их, что земляне, те, которых он знал, сделают выводы не в их пользу, это принесёт им страдания и горе, и может случиться так, что они будут вечно сожалеть о контакте между этими двумя планетами, если у них не хватит ума и воли насильно прервать его.
— Фрэйзер был стар, находился в последнем путешествии и собирался пустить корни, — заметил Рэндл. — Знаю я таких. Еле на ногах держатся, ходят вооруженные до зубов и считают себя молодцами, а на самом деле весь заряд давно вышел. Этот тип слишком много времени провел в космосе и свихнулся. Пари держу, что ему нигде не было так хорошо, как в летящем звездолете.
— Все может быть, — с сомнением в голосе допустил Бентон, — Но навряд ли. Жаль, что мы ничего не знаем об этом Фрэйзере. Для нас он только забытое имя, извлеченное на свет божий из письменного стола какого-то бюрократа.
— В своё время и я стану тем же, — меланхолически вставил Гибберт.
— Так или иначе, одним предупреждением он не ограничился: последовало второе — чтобы они не слишком-то спешили нас отвадить, ибо не исключено, что тогда они потеряют лучших своих друзей. Характеры людей меняются, поучал Фрэйзер туземцев. Любое изменение может послужить к лучшему, и настанет день, когда Шаксембендеру нечего будет бояться. Чем позднее мы установим с ними контакт, утверждал он, тем дальше продвинемся на пути к будущему, тем выше вероятность перемен. — Бентон принял озабоченный вид, — Учтите, что, как я уже говорил, эти взгляды стали равносильны священным заповедям.
— Приятно слышать, — заворчал Гибберт. — Судя по тому, что Дорка наивно считает своими затаенными мыслями — а может, то же самое думают и все его соотечественники, — нас либо вознесут, либо перебьют, в зависимости от того, усовершенствовались ли мы, по их разумению, и соответствуем ли критерию, завешанному чокнутым покойником. Кто он, собственно, такой, чтобы судить, дозрели мы до общения с туземцами или нет? По какому признаку намерены определить это сами туземцы? Откуда им знать, изменились ли мы и как изменились за последние триста лет? Не понимаю…
Бентон перебил его:
— Ты попал своим грязным пальцем как раз на больное место.
— Каким образом?
— Если мы произнесем два определенных слова при определенных обстоятельствах, то мы пропали. Если не произнесем, все в порядке.
Гибберт в облегчении рассмеялся.
— Во времена Фрэйзера на звездолетах не устанавливались мыслефоны. Их тогда ещё не изобрели. Он не мог их предвидеть, правда?
— Безусловно.
— Значит, — продолжал Гибберт, которого забавляла простота ситуации, — ты нам только скажи, какие обстоятельства представлял себе Дорка и что это за роковые слова, а мы уже придержим языки и докажем, что мы славные ребята.
— Все, что зарегистрировано насчет обстоятельств — это туманный мысленный образ, указывающий, что они имеют какое-то отношение к этому самому храму, — объявил Бентон. — Храм определенно будет испытательным участком.
— А два слова?
— Не зарегистрированы.
— Отчего? Разве он их не знает? — чуть побледнев, спросил Гибберт.
— Понятия не имею, — Бентон не скрывал своего уныния. — Разум оперирует образами, значением слов, а не их написанием. Значения облекаются звуками, когда человек разговаривает. Поэтому не исключено, что он вообще не знает этих слов, а может быть, его мысли о них не регистрируются, потому что ему неизвестно их значение.
— Да это ведь могут быть любые слова! Слов миллионы!
— В таком случае вероятность играет на нас, — мрачно указал Бентон. — Есть, правда, одна оговорка.
— Какая?
— Фрэйзер родился на Земле, он хорошо изучил землян. Естественно, в качестве контрольных он выбрал слова, которые, как он считал, землянин произнесет скорее всего, — а потом уж надеялся, что ошибется.
В отчаянии Гибберт хлопнул себя по лбу.
— Значит, с утра пораньше мы двинемся в этот музей, как быки на бойню. Там я разину пасть и не успею опомниться, как обрасту крылышками и в руках у меня будет арфа. Все потому, что эти меднолицые свято верят в западню, поставленную каким-то космическим психом. — Он раздраженно уставился на Бентона. — Так как, удерем отсюда, пока не поздно, и доложим обстановку на базе? Или рискнем остаться?
— Когда это флот отступал? — вопросом же ответил Бентон.
— Я знал, что ты так ответишь.
Гибберт покорился тому неизбежному, что готовил им завтрашний день.
Утро выдалось безоблачное и прохладное. Все трое были готовы, когда появился Дорка в сопровождении десятка туземцев — может быть, вчерашних, а может быть, и нет. Судить было трудно: казалось, все туземцы на одно лицо.
Поднявшись на борт звездолета, Дорка спросил со сдержанной сердечностью:
— Надеюсь, вы отдохнули? Мы вас не потревожим?
— Не в том смысле, как ты считаешь, — вполголоса пробормотал Гибберт. Он не сводил глаз с туземцев, а обе руки его как бы случайно лежали у рукоятий двух тяжелых пистолетов.
— Мы спали как убитые. — Ответ Бентона против его воли прозвучал зловеще. — Теперь мы готовы на все.
— Это хорошо. Я рад за вас. — Взгляд темных глаз Дорки упал на пистолеты. — Оружие? — Он удивлённо моргнул, но выражение его лица не изменилось. — Да ведь оно здесь не понадобится! Разве ваш Фрэйзер не уживался с нами в мире и согласии? Кроме того, мы, как видите, безоружны. Ни у кого из нас нет даже удочки.
— Тут дело не в недоверии, — провозгласил Бентон. — В военно-космическом флоте мы всего лишь жалкие рабы многочисленных предписаний. Одно из требований устава — носить оружие во время установления всех первых официальных контактов. Вот мы и носим. — Он послал очаровательную улыбку. — Если бы устав требовал, чтобы мы носили травяные юбки, соломенные шляпы и картонные носы, вы увидели бы забавное зрелище.
Если Дорка и не поверил несообразной басне о том, как люди рабски повинуются уставу даже на таком расстоянии от базы, он этого ничем не выказал. Примирился с тем, что земляне вооружены и останутся при оружии независимо от того, какое впечатление произведет это обстоятельство на коренных жителей планеты.
В этом отношении у него было преимущество: он находился на своей земле, на своей территории. Личное оружие, даже если его применяют умелые руки, ничего не даст при неоспоримом численном превосходстве противника. В лучшем случае можно дорого продать свои жизни. Но бывают случаи, когда за ценой не стоят.
— Вас там ждёт Лиман — хранитель храма, — сообщил Дорка. — Он тоже хорошо владеет космолингвой. Весьма ученый человек. Давайте сначала навестим его, а потом осмотрим город. Или у вас есть другие пожелания?
Бентон колебался. Жаль, что этого Лимана вчера не было среди гостей. Более чем вероятно, что он-то знает два заветных слова. Мыслефон извлек бы их из головы Лимана и подал бы их на тарелочке после его ухода, а тогда ловушка стала бы безвредной. В храме нельзя будет покопаться в мозгу Лимана, так как карманных моделей мыслефона не существует и ни хозяева планеты, ни гости не наделены телепатическими способностями.
В храме вокруг них будут толпиться туземцы — бесчисленное множество туземцев, одержимых страхом неведомых последствий, следящих за каждым движением пришельцев, впитывающих каждое слово, выжидающих, выжидающих… и так до тех пор, пока кто-то из космонавтов сам не подаст сигнала к бойне.
Два слова — нечаянно произнесенных слова, удары, борьба, потные тела, проклятия, тяжелое дыхание, быть может, даже выстрел-другой.
Два слова.
И смерть!
А потом примирение с совестью — заупокойная служба над трупами. Медные лица исполнены печали, но светятся верой, и по храму разносится молитва:
— Их испытали согласно твоему завету, и с ними поступили согласно твоей мудрости. Их бросили на весы праведности, и их чаша не перетянула меру. Хвала тебе, Фрэйзер, за избавление от тех, кто нам не друг.
Такая же участь постигнет команду следующего звездолета и того, что придет за ним, и так до тех пор, пока Земля либо не отгородит этот мир от главного русла межгалактической цивилизации, либо жестоко не усмирит его.
— Итак, чего вы желаете? — настаивал Дорка, с любопытством глядя ему в лицо.
Вздрогнув, Бентон отвлекся от своих бессвязных мыслей; он сознавал, что на него устремлены все глаза. Гибберт и Рэндл нервничали. Лицо Дорки выражало лишь вежливую заботу, ни в коей мере не кровожадность и не воинственность. Конечно, это ничего не значило.
Откуда-то донесся голос — Бентон не сразу понял, что это его собственный голос: «Когда это флот отступал?»
Громко и твёрдо Бентон сказал:
— Сначала пойдемте в храм.
Ничем — ни внешностью, ни осанкой — Лиман не напоминал первосвященника чужой, инопланетной религии. Ростом выше среднего (по местным понятиям), спокойный, важный и очень старый, он был похож на дряхлого и безобидного библиотекаря, давно укрывшегося от обыденной жизни в мире пыльных книг.
— Вот это, — сказал он Бентону, — фотографии земной семьи, которую Фрэйзер знал только в детстве. Вот его мать, вот его отец, а вот это диковинное волосатое существо он называл собакой.
Бентон посмотрел, кивнул, ничего не ответил. Все это было очень заурядно, очень банально. У каждого бывает семья. У каждого есть отец и мать, а у многих — своя собака. Он изобразил горячий интерес, которого не испытывал, и попробовал прикинуть на глаз, сколько в комнате туземцев. От шестидесяти до семидесяти, да и на улице толпа. Слишком много.
С любопытством педанта Лиман продолжал:
— У нас таких тварей нет, а в записках Фрэйзера они не упомянуты. Что такое собака?
Вопрос! На него надо отвечать. Придется открыть рот и заговорить. Шестьдесят пар глаз, если не больше, прикованы к его губам. Шестьдесят пар ушей, если не больше, прислушиваются и выжидают. Неужто настала роковая минута?
Мышцы Бентона непроизвольно напряглись в предвкушении удара ножом в спину, и он ответил с деланной беспечностью:
— Мелкое животное, ручное, смышленое.
Ничего не случилось.
Ослабло ли чуть-чуть напряжение или с самого начала существовало лишь в обостренном воображении Бентона? Теперь не угадаешь.
Лиман показал какой-то предмет и, держа его как драгоценнейшую реликвию, сказал:
— Эту вещь Фрэйзер называл своим неразлучным другом. Она приносила ему великое утешение, хотя нам непонятно, каким образом.
Это была старая, немало послужившая, покрытая трещинами трубка. Она наводила только на одну мысль: как жалки личные сокровища, когда их владелец мёртв. Бентон понимал, что надо что-нибудь сказать, но не знал, что именно. Гибберт и Рэндл упорно притворялись немыми.
К их облегчению, Лиман отложил трубку, не задавая уточняющих вопросов. Следующим экспонатом был лучевой передатчик покойного разведчика; его корпус был с любовным тщанием начищен до блеска. Именно этот устаревший передатчик послал отчёт Фрэйзера в ближайший населенный сектор, откуда, переходя с планеты на планету, он попал на земную базу.
Затем последовали пружинный нож, хронометр в радиевом корпусе, бумажник, автоматическая зажигалка — уйма мелкого старья. Четырнадцать раз Бентон холодел, вынужденный отвечать на вопросы или реагировать на замечания. Четырнадцать раз общее напряжение — действительное или воображаемое — достигало вершины, а затем постепенно спадало.
— Что это такое? — осведомился Лиман и подал Бентону сложенный лист бумаги.
Бентон осторожно развернул лист. Оказалось, что это официально изданный типографский бланк завещания. На нем торопливым, но четким и решительным почерком были набросаны несколько слов:
Бентон вновь сложил документ, вернул его Лиману и перевёл слова Фрэйзера на космолингву.
— Он был прав, — заметил Лиман. — Но что в мире ценнее?
Он обернулся к Дорке и коротко проговорил что-то на местном языке — земляне ничего не поняли. Потом сказал Бентону:
— Мы покажем вам облик Фрэйзера. Сейчас вы увидите его таким, каким мы его знали.
Гибберт подтолкнул Бентона локтем.
— С чего это он перешёл на чужую речь? — спросил он на английском языке, следуя дурному примеру туземцев. — А я знаю: он не хотел, чтобы мы поняли, о чем они толкуют. Держись, друг, сейчас начнётся. Я это нутром чую.
Бентон пожал плечами, оглянулся: на него наседали туземцы, они окружали его со всех сторон и сжимали в слишком тесном кольце; с минуты на минуту им придётся действовать молниеносно, а ведь в такой толчее это невозможно. Все присутствующие смотрели на дальнюю стену, и все лица приняли благоговейно-восторженное выражение, словно вот-вот их жизнь озарится неслыханным счастьем.
Из всех уст вырвался единодушный вздох: престарелый Лиман раздвинул занавеси и открыл изображение Человека Извне. Бюст в натуральную величину на сверкающем постаменте, и портрет, написанный масляными красками, высотою метра в два. Судя по всему, оба шедевра отлично передавали сходство.
Долгое молчание. Все, казалось, ждали, что скажут земляне. Так ждут оглашения приговора в суде. Но сейчас, в этой нелепо запутанной и грозной ситуации, бремя вынесения собственного приговора было возложено на самих подсудимых. Те, кого здесь негласно судят, должны сами признать себя виновными или невиновными в неведомом преступлении, совершенном неведомо когда и как.
У всех троих не было никаких иллюзий: они знали, что наступил кризис. Чувствовали это интуитивно, читали по медным лицам окружающих. Бентон оставался серьезным. Рэндл ерзал, будто не мог решить, в какую сторону кинуться, когда придет время. Воинственный фаталист Гибберт стоял, широко расставив ноги, держа руки у пистолетов, и всем своим видом показывал, что просто так жизнь не отдаст.
— Итак, — внезапно посуровевшим голосом нарушил молчание Лиман, — что вы о нем думаете?
Никакого ответа. Земляне сбились в кучку, настороженные, готовые к худшему, и разглядывали портрет разведчика, умершего триста лет назад. Никто не произнёс ни слова.
Лиман нахмурился. Голос его прозвучал резко:
— Вы, надеюсь, не разучились говорить?
Он форсировал решение вопроса, торопил с окончательным ответом. Для вспыльчивого Гибберта этого было больше чем достаточно. Он выхватил из-за пояса пистолеты и заговорил — неистово, с обидой:
— Не знаю, что вы хотите услышать, да и нет мне до этого дела. Но вот что я скажу, нравится вам это или не нравится: Фрэйзер — никакой не бог. Всякому видно. Обыкновенный, простой косморазведчик эпохи первооткрывателей, а ближе человеку и не дано подойти к божескому званию.
Если он ожидал взрыва ярости, его постигло разочарование. Все ловили каждое слово, но никто не считал, что он богохульствует.
Напротив, два-три слушателя мирно закивали в знак одобрения.
— Космос порождает особые характеры, — вставил Бентон для ясности. — Это относится к землянам, марсианам и любым другим разумным существам, освоившим космос. При некотором навыке космонавтов можно распознать с первого взгляда. — Он облизнул пересохшие губы и докончил: — Поэтому Фрэйзер, типичный космопроходец, нам представляется заурядным человеком. Не так уж много можно о нем сказать.
— Сегодня в космическом флоте таких, как он, дают десяток за пенни, — прибавил Гибберт. — И так всегда будет. Эго всего лишь люди с неизлечимым зудом. Иной раз они вершат потрясающие дела, а иной раз нет. У всех у них храбрости хоть отбавляй, но не всем улыбается удача. Фрэйзеру просто неслыханно повезло. Он ведь мог разыскать полсотни бесплодных планет, а вот наткнулся на ту, где живут гуманоиды. Такие события делают историю.
Гибберт замолчал. Он открыто наслаждался своим триумфом. Приятно, если высказывание в сложных обстоятельствах, когда собственный язык может навлечь на тебя внезапную насильственную смерть, сходит с рук. Два слова. Два привычных, часто употребляемых слова, а он каким-то чудом избежал их, не зная, что это за слова.
— Больше вам нечего сказать? — спросил внимательно наблюдающий за ними Лиман.
Бентон мирно ответил:
— Да нет. Пожалуй, можно добавить, что нам было приятно увидеть изображение Фрэйзера. Жаль, что его нет в живых. Он бы обрадовался, что Земля наконец-то откликнулась на его зов.
На мрачном лице Лимана медленно проступила улыбка. Он подал туземцам какой-то неуловимый знак и задернул картину занавесями.
— Теперь, когда вы тут все осмотрели, Дорка проведет вас в городской центр. Высокопоставленные особы из нашего правительства горят желанием побеседовать с вами. Разрешите сказать, как я рад нашему знакомству. Надеюсь, в скором времени к нам пожалуют и другие ваши соотечественники…
— У нас есть ещё одно дело, — поспешно прервал его Бентон, — Нам бы хотелось переговорить с тобой с глазу на глаз.
Слегка удивленный, Лиман указал на одну из дверей:
— Хорошо. Пройдите сюда, пожалуйста.
Бентон потянул Дорку за рукав.
— И ты тоже. Это и тебя касается.
В уединенной комнате Лиман усадил землян в кресла, сел сам.
— Итак, друзья мои, в чем дело?
— Среди новейшей аппаратуры на нашем звездолете, — возбужденно начал Бентон, — есть такой робот-хранитель: он читает мысли любых разумных существ, у которых процессы мышления подобны нашим. Возможно, пользоваться таким аппаратом неэтично, зато это необходимая и весьма действенная мера предосторожности. Предупрежден — значит, вооружен, понимаете? — Он лукаво улыбнулся. — Мы прочитали мысли Дорки.
— Что? — воскликнул Дорка, вскочив на ноги.
— Из них мы узнали, что нам грозит туманная, но несомненная опасность, — продолжал Бентон. — По ним выходило, что вы нам друзья, что вы хотите и надеетесь стать нашими друзьями… Но какие-то два слова откроют вам нашу враждебную сущность и покажут, что нас надо встретить как врагов. Если мы произнесем эти слова, нам конец! Теперь мы, конечно, знаем, что не произнесли этих слов, иначе мы бы сейчас не беседовали так мирно. Мы выдержали испытание. Но все равно я хочу спросить, — Он подался вперёд, проникновенно глядя на Лимана. — Какие это слова?
Задумчиво потирая подбородок, ничуть не огорченный услышанным, Лиман ответил:
— Совет Фрэйзера был основан на знании, которого у нас не было и не могло быть. Мы приняли этот совет, не задавая вопросов, не ведая, из чего исходил Фрэйзер и каков был ход его рассуждений, ибо мы сознавали, что он черпает из кладезя звездной мудрости, недоступной нашему разумению. Он просил, чтобы мы вам показали его храм, его вещи, его портрет. И если вы скажете два слова…
— Какие два слова? — настаивал Бентон.
Закрыв глаза, Лиман внятно и старательно произнёс эти слова, будто совершил старинный обряд.
Бентон снова откинулся на спинку кресла. Он ошеломленно уставился на Рэндла и Гибберта, а те ответили таким же взглядом. Все трое были озадачены и разочарованы.
Наконец Бентон спросил:
— Это на каком языке?
— На одном из языков Земли, — заверил его Лиман. — На родном языке Фрэйзера.
— А что это значит?
— Вот уж не знаю. — Лиман был озадачен не меньше землян, — Понятия не имею, что это значит. Фрэйзер никому не объяснил смысла, и никто не просил у него объяснений. Мы заучили эти слова и упражнялись в их произношении, ибо это были завещанные нам слова предостережения, вот и все.
— Ума не приложу, — сознался Бентон и почесал в затылке, — За всю свою многогрешную жизнь не слышал ничего похожего.
— Если это земные слова, они, наверное, слишком устарели, и сейчас их помнит в лучшем случае какой-нибудь заумный профессор, специалист по мертвым языкам, — предположил Рэндл. На мгновение он задумался, потом прибавил: — Я где-то слыхал, что во времена Фрэйзера о космосе говорили «вакуум», хотя там полно различных форм материи и он похож на что угодно, только не на вакуум.
— А может быть, это даже и не древний язык Земли, — вступил в дискуссию Гибберт, — Может быть, это слова старинного языка космонавтов или архаичной космолингвы…
— Повтори их, — попросил Бентон.
Лиман любезно повторил эти слова. Два простых слова — и никто их никогда не слыхал.
Бентон покачал головой.
— Триста лет — немыслимо долгий срок. Несомненно, во времена Фрэйзера эти слова были распространены. Но теперь они отмерли, похоронены, забыты — забыты так давно и так прочно, что я даже и гадать не берусь об их значении.
— Я тоже, — поддержал его Гибберт. — Хорошо, что никого из нас не переутомляли образованием. Страшно подумать: ведь астролетчик может безвременно сойти в могилу только из-за того, что помнит три-четыре устаревших звука.
Бентон встал.
— Ладно, нечего думать о том, что навсегда исчезло. Пошли, сравним местных бюрократов с нашими. — Он посмотрел на Дорку.
— Ты готов вести нас в город?
После недолгого колебания Дорка смущенно спросил:
— А приспособление, читающее мысли, у вас с собой?
— Оно намертво закреплено в звездолете, — рассмеялся Бентон и ободряюще хлопнул Дорку по плечу. — Слишком громоздко, чтобы таскать за собой. Думай о чем угодно и веселись, потому что твои мысли останутся для нас тайной.
Выходя, трое землян бросили взгляд на занавеси, скрывающие портрет седого чернокожего человека, косморазведчика Сэмюэла Фрэйзера.
— Поганый ниггер! — повторил Бентон запретные слова. — Непонятно. Какая-то чепуха!
— Просто бессмысленный набор звуков, — согласился Гибберт.
— Набор звуков, — эхом откликнулся Рэндл. — Кстати, в старину это называли смешным словом. Я его вычитал в какой-то книге. Сейчас вспомню. — Задумался, просиял: — Есть! Это называлось «абракадабра».
Космический корабль ригелиан приземлился тайком, под покровом ночи. Отыскав густо заросшую лесом местность, он выжег среди деревьев пятачок, опустился на пепелище и выбросил густое облако аэрозоля, чтобы потушить все ещё тлевший подлесок.
Над пожарищем поднимались тонкие струйки дыма. Надежно укрытый от взглядов с любого направления, корабль стоял в кольце гигантских хвойных деревьев, и его стабилизаторы, остывая, сжимались с металлическим скрипом. Вокруг резко пахло горелым деревом, сосновой смолой, едким огнетушителем и перегретым металлом.
Пришельцы на борту корабля совещались. На каждого приходилось по два глаза. Они и были единственной приятной чертой их внешности. Все остальное представляло собой почти жидкую изменчивую массу. Когда троица в штурманской рубке обсуждала сделанную из космоса фотографию планеты, они жестикулировали всем, что только шевелилось: щупальцами, ложноножками, длинными беспалыми руками, растущими прямо из тела пальцами.
В данный момент все трое имели шарообразную форму, перемещались на широких плоских ногах и были покрыты густым гладким мехом, по виду напоминавшим зеленый бархат. Это взаимное сходство объяснялось вовсе не прихотью каждого, а требованиями устава. Ригелианская воинская традиция предписывала младшим по званию во время разговора принимать такой же вид и форму, как и у старшего по званию, а если начальство изменялось, то и подчиненные должны были изменяться вместе с ним.
Поэтому двое были пушистыми и шарообразными исключительно в силу того, что капитану Ид-Вану приспичило быть пушистым и шарообразным. Временами Ид-Ван становился совершенно невыносимым. Он не торопясь принимал какую-нибудь сложную форму, к примеру сетчатого молобатера, а потом смотрел, как помощники из кожи вон лезут, следуя его примеру.
Ид-Ван сказал:
— Мы фотографировали светлую сторону планеты с довольно большого расстояния, чтобы никакой космический корабль не мог заметить нас во время съемки. Хотя, по всей видимости, у туземцев нет космических кораблей. — Он выразительно фыркнул и продолжил: — Этих увеличенных снимков вполне хватит для наших задач. Мы имеем представление о положении вещей, а больше нам ничего и не требуется.
— Похоже, здесь много воды, — заметил главный навигатор Би-Нак, глядя на снимок. — Даже слишком много. Больше половины планеты покрыто морями.
— Ты снова принижаешь ценность моего открытия? — осведомился Ид-Ван и отрастил полосатый хвост.
— Ни в коей мере, капитан, — заверил его Би-Нак, почтительно воспроизведя точную копию капитанского хвоста. — Я просто хотел обратить ваше внимание…
— Что-то ты слишком часто обращаешь мое внимание, — отрезал Ид-Ван и спросил у третьего ригелианина: — Правда, По-Дук?
Пилот По-Дук решил не рисковать и уклончиво заметил:
— Бывают времена и времена.
— Поистине глубокомысленное изречение, — прокомментировал Ид-Ван, питавший стойкое презрение к подпевалам. — Один обращает мое внимание, другой изображает из себя кладезь мудрости. Нет бы ради разнообразия ты хоть раз обратил мое внимание, а Би-Нак поработал оракулом. Это внесло бы в нашу жизнь свежую струю.
— Да, капитан, — покладисто согласился По-Дук.
— Безусловно, капитан, — поддакнул Би-Нак.
— Ладно. — Ид-Ван раздраженно повернулся к фотографиям, — Здесь много городов. Это означает наличие разумной жизни. Но мы не видели ни единого космического корабля и знаем, что земляне не колонизировали даже свой спутник. Следовательно, их нельзя считать высокоразумными существами. — Он вырастил пару ложноручек и потёр одну о другую, — Иными словами, это именно те существа, которые нам нужны, — можно брать их тепленькими. Лучше просто не бывает!
— На предыдущей планете вы говорили то же самое, — напомнил Би-Нак, к числу чьих достоинств вряд ли можно было отнести такт.
Ид-Ван втянул хвост и завопил:
— Я тогда сравнивал с планетами, которые мы посетили ещё раньше! Обитатели предпоследней были тогда самыми лучшими. Эти — ещё лучше.
— Мы пока что их не видели.
— Увидим. Они не доставят нам хлопот. — Ид-Ван уже остыл и принялся размышлять вслух. — Нам никто не доставлял хлопот раньше, и я сомневаюсь, что кому-нибудь когда-нибудь это удастся. Мы уже обвели вокруг пальца полсотни высокоразвитых форм жизни, каждая из которых совершенно отличалась от всех известных в системе нашей родной звёзды. Временами мне кажется, что мы — самые умные во Вселенной. Обитатели всех освоенных нами планет закоснели и не меняются. Похоже, мы одни не скованы узами постоянства.
— Неизменность формы имеет свои недостатки, — возразил Би-Нак, которому как будто доставляло удовольствие навлекать на себя капитанский гнев, — Когда моя мать впервые встретила моего отца на брачном поле, он предстал в виде длиннорогого нодуса и…
— Ну вот! — вскричал Ид-Ван. — Ты опять подвергаешь сомнению самоочевидное.
— Я просто рассказываю, как моя мать….
— При чем тут твоя мать? — отмахнулся Ид-Ван. Он повернулся к фотографиям и указал на большой участок суши на севере, — Мы сейчас находимся вдалеке от больших дорог. Крупные города, которые представляют для нас потенциальную опасность, также находятся в отдалении. Ближние деревушки слишком малы, чтобы стоило тратить на них время. Для наших целей лучше всего подходят населённые пункты средних размеров, а таких в зоне досягаемости четыре.
— И мы начнем с разведки? — предположил По-Дук по большей части для того, чтобы продемонстрировать свой интерес к словам капитана.
— Разумеется. Применим обычную тактику — по двое разведчиков на каждый населенный пункт. Они замаскируются под местных жителей, и на следующий день мы будем иметь всю необходимую информацию, а туземцы ничего не заподозрят. После этого…
— Демонстрация силы? — высказался По-Дук, которому очень хотелось проявить себя с лучшей стороны.
— Определенно, — Ид-Ван протянул тончайшее, не толще волоса, щупальце и ткнул им в один из четырех городов. — Это место ничем не хуже других. Мы уничтожим здесь все живое, а сами будем наблюдать с орбиты, как отреагируют остальные туземцы. Серьезный удар — самый надежный способ выяснить, насколько хорошо организован покоряемый мир.
— На последних шести планетах, — осмелился напомнить По-Дук, — мы не обнаружили высокой организации. Туземцы паниковали, или молились, или делали то и другое сразу.
— Так же поступали и мы, когда разразилось Великое Бедствие, в год… — начат было Би-Нак, но не договорил, увидев зловещий огонек в глазах Ид-Вана.
Ид-Ван обернулся к По-Дуку.
— Вызови командира разведывательной группы и скажи, чтобы пошевеливался. Мне нужны действия. — Он впился тяжелым взглядом в Би-Нака и добавил: — Действия, а не пустая болтовня.
Толстяк по имени Олли Кампенфельдт медленно ковылял к длинной постройке, откуда доносились гитарный перебор и оживленный гомон. Олли хмурился и то и дело вытирал лоб.
Поблизости стояло ещё несколько таких же домиков, в некоторых горели огни, но большинство тонуло в темноте. Желтая луна висела почти над кромкой глухого дощатого забора, которым был окружен лагерь, и дома отбрасывали длинные тени на аккуратно подстриженные лужайки с бордюрами из цветов.
Кампенфельдт ввалился в шумную комнату и принялся ругаться. Гитара перестала тренькать. Разговор утих. Некоторое время спустя погасли и лампы. Вышел он из домика в сопровождении группы мужчин, большинство из которых немедленно разошлись.
Двое оставшихся последовали за ним к строению, расположенному у единственных в этом крепком заборе ворот. Один из них негромко уговаривал Олли:
— Ну хорошо, ты прав, людям необходим сон. Но откуда нам было знать, что уже так поздно? Почему бы тебе не завести здесь часы?
— Последние не так давно сперли. А они обошлись мне в полсотни.
— Ха! — фыркнул первый. — Нет часов — нет и такого понятия, как «поздно». Я никуда не спешу. Перестань шуметь и отправляйся спать. Подумать только: здесь нет часов, потому что здесь живёт одна голытьба. Как будто я снова в тюряге.
Его товарищ, шедший с другой стороны от Кампенфельдта, оживился:
— Э, да ты не рассказывал, что побывал в тюрьме.
— Тот, кто проработал десять лет ночным репортером в большой газете, считай, побывал везде, — отозвался первый. — Даже в дурдоме. Даже на кладбище, если уж на то пошло. — Он вдруг остановился, поднялся на цыпочки и посмотрел на север. — Что это было?
— Ты о чем? — спросил Кампенфельдт, вытирая лоб и тяжело дыша.
— Что-то вроде кольца сверкающих красных огней. Оно плавно опустилось в лес.
— Метеор? — предположил Кампенфельдт без особого интереса.
— Померещилось, — сказал второй, который ничего не заметил.
— Слишком медленно для метеора, — заявил первый, не переставая вглядываться в тёмную даль. — Я же сказал, что оно опустилось плавно. Метеоры не опускаются плавно. Они проносятся, пролетают или промелькивают. И потом, я ни разу не слыхал, чтобы метеоры были такой формы и такого цвета. А это кольцо скорее похоже на горящий самолет. Может, это и был горящий самолет.
— Через час узнаем, — пообещал Кампенфельдт, раздражаясь при мысли о том, что через час ему, возможно, снова придётся вставать.
— Каким образом?
— Весь лес в радиусе пяти миль будет пылать. Такой суши на моей памяти ещё не было. Все займется от одной искры. — Он неуклюже взмахнул пухлой рукой. — Если пожар не начнётся, значит, это не самолет.
— А что тогда?
— Не знаю и знать не хочу, — устало отрезал Кампенфельдт, — Мне вставать рано.
Он поковылял к своему домику, зевая во весь рот. Двое других ещё немного постояли на улице, посмотрели на север. Ничего необычного видно не было.
— Померещилось, — повторил один.
— Я видел что-то странное. Не знаю, что это могло быть, но я видел. А глаза у меня острые. — Человек отвернулся и пожал плечами. — Ладно, ну его к дьяволу.
Они отправились спать.
Капитан Ид-Ван давал указания командиру разведывательной группы.
— Захватите нескольких представителей местных форм жизни. Сгодятся первые попавшиеся — при условии, что они будут разные, большие и маленькие. Нужно их изучить.
— Есть, капитан.
— Собирайте образцы только в непосредственной близости от корабля. К югу отсюда находится лагерь, в котором, несомненно, имеются разумные существа. Держитесь от него подальше. Указания относительно этого лагеря получите после того, как будут изучены низшие формы жизни.
— Все понял. Мы не оставим без внимания ни одной мелочи. Мы профессионалы.
— Да? — брюзгливо осведомился Ид-Ван. — Почему же ты тогда оставил без внимания тот факт, что я отрастил гибкие пальцы на ногах?
— Прошу прощения, капитан, — спохватился разведчик и поспешно отрастил точно такие же пальцы.
— На этот раз я закрою глаза на твою неучтивость, но чтобы такого больше не повторялось. Пришли ко мне главного радиотехника, а потом отправляйся выполнять задание.
Радиста, который обзавелся пальцами с похвальным проворством, капитан спросил:
— О чем ты собираешься мне доложить?
— О том, что мы заметили, когда снижались. Туземцы используют для общения эфир.
— Что? — Ид-Ван удивлённо дернул себя за ухо, которого ещё секунду назад у него не было. Ухо растянулось, словно сделанное из сырого каучука. — Мне об этом не доложили.
— Очень сожалею, я совсем забыл… — начал Би-Нак, потом смешался и быстро изменился, пока Ид-Ван не заметил отсутствия уха.
— Они используют для общения эфир, — повторил радиотехник, уже похвально одноухий. — Мы уловили их сигналы на всем диапазоне. Там по меньшей мере десяток различных речевых образцов.
— Значит, у них нет единого языка, — расстроился Би-Нак. — Это все усложнит.
— Это все упростит, — не согласился Ид-Ван. — Наши разведчики смогут выдать себя за иноземцев и тем самым избежать проблем с речью. Великий Зеленый Бог навряд ли мог бы устроить лучше.
— Мы уловили и другие потоки импульсов, — добавил радист. — Мы полагаем, что с их помощью осуществляется передача изображений.
— Полагаете? Разве вам неизвестно точно?
— Наши приемники не могут обработать эти сигналы, капитан.
— Почему?
— Иной принцип действия, — терпеливо пояснил радист. — Технические различия. На объяснения ушла бы неделя. Короче говоря, наши приемники не могут принять передаваемые туземцами изображения. Можно методом проб и ошибок решить проблему, но на это уйдёт уйма времени.
— Но вы принимаете их речь?
— Да. Это сравнительно несложно.
— Они доросли до радио… По крайней мере, этот факт хоть о чем-то нам говорит. Значит, они общаются при помощи голоса и, следовательно, вряд ли обладают телепатическими способностями. Да ради такого лакомого кусочка я бы полетел на край космоса.
Капитан отпустил радиста, подошел к иллюминатору и взглянул на ночной лес — как там его разведчики?
Чутье ригелианина позволило ему с первого взгляда найти добычу, ибо жизнь светилась для него во тьме, как искорка. Такая искорка мерцала на вершине ближайшего дерева. Он увидел, как она полетела вниз, когда дротик-парализатор, брошенный рукой разведчика, попал в цель. Упав наземь, искорка мигнула, но всё-таки не погасла. Охотник подобрал ее, поднес к свету. Добыча оказалась зверьком с острыми ушками, мохнатым рыжим туловищем и длинным пушистым хвостом.
Вскоре появились восемь разведчиков, с трудом втащившие на корабль покрытую густой шерстью тушу какого-то свирепого, судя по виду, зверя. Он был большелапый, с длинными когтями и без хвоста. А уж вонял он хуже, чем кровь молобатера с лежалым сыром, вместе взятые. Кроме него принесли ещё полдюжины представителей других форм жизни, двое были крылатыми. Все были парализованы, лежали с закрытыми глазами. Всех отнесли к экспертам.
Через некоторое время один из экспертов подошел к Ид-Вану. Он был весь в красных пятнах, и пахло от него чем-то неаппетитным.
— Неизменяемые. Все до единого.
— Превосходно! — воскликнул Ид-Ван. — Если низшие формы таковы, то и высшие тоже.
— Не обязательно, но и не исключено, — заметил эксперт осторожно, чтобы капитан не решил, что ему возражают.
— Посмотрим. Если бы у кого-то из этих существ обнаружилась способность имитировать чужую форму, стремительно меняя свою, мне пришлось бы внести коррективы в мои планы. Но, судя по всему, я могу начинать операцию прямо сейчас.
— Насколько можно судить по этим примитивным существам, у нас не должно возникнуть никаких затруднений с их более сложными собратьями.
— Я так и думал, — согласился Ид-Ван. — Теперь нужно добыть образец.
— Нам понадобится больше одного. Как минимум двое. Это позволит определить степень различия между отдельными особями. Если предоставить это дело разведчикам, они могут перестараться в имитации сходства и тем самым выдать себя.
— Хорошо, мы захватим двоих, — решил Ид-Ван. — Зови командира разведывательной группы.
Командиру разведывательной группы Ид-Ван сказал:
— Все ваши пленники оказались не способны к изменению формы.
— Прекрасно!
— Пфе! — фыркнул Би-Нак.
Ид-Ван вихрем обернулся к нему.
— Это что означает?
— Пфе, капитан, — стушевался Би-Нак, проклиная про себя чуткость каучукового уха. Как можно более спокойно он добавил: — Мне пришла в голову парадоксальная мысль о том, что начальство должно быть гибким и вместе с тем твердым, и «пфе» вырвалось само собой.
— Если бы я был телепатом, — процедил Ид-Ван, — я бы уличил тебя во лжи.
— А ведь в этом что-то есть, — подольстился Би-Нак, проглотив оскорбление, — Пока что мы не встречали ни одного телепатического вида. Мы считаем, что на этой планете высшие формы жизни неизменяемы. В чем тогда причина их верховенства? Возможно, они телепаты.
— Нет, ты только послушай его! — пожаловался Ид-Ван командиру разведывательной группы. — Вечно он носится со своими идеями, суется, куда не просят, и выдумывает проблемы. И надо же было такому случиться, чтобы из всех навигаторов мне достался именно этот!
— Что бывает хорошим, то бывает и плохим, — вставил По-Дук ни к селу ни к городу.
— А этот только и знает, что изрекать бессмыслицу! — возопил Ид-Ван.
И сменил зеленый цвет организма на синий.
Все немедленно посинели, только По-Дук отстал от товарищей. В цветовом отношении он был почти инвалидом, и все об этом знали. Ид-Ван испепелил его взглядом и молниеносно превратился в сетчатого молобатера. Это был удар ниже пояса. Ид-Ван по праву считался непревзойденным мастером по части подражания молобатерам; он получил немалое удовольствие, наблюдая за тем, как подчиненные корчатся, силясь опередить друг друга.
— Вот видите! — рявкнул он, когда все наконец приняли новую форму. — Не так уж вы хороши. Меня окружают одни лентяи и бездари.
— Да, капитан, мы никуда не годимся, — покаянно подтвердил Би-Нак, испуская специфический молобатеровый запах.
Ид-Ван метнул на него разгневанный взгляд, как будто собирался выругать за зловоние, но затем повернулся к начальнику группы разведчиков и показал на фотографии.
— Это тот самый лагерь, расположенный чуть южнее нас. Как видишь, он соединен длинной извилистой тропой с узкой дорогой, которая уходит далеко за горизонт и там смыкается с большой транспортной артерией. Лагерь расположен в довольно глухом месте, по этой причине мы его и выбрали.
— Выбрали? — эхом отозвался командир разведывательной группы.
— Мы нашли его и намеренно приземлились рядом с ним, — пояснил Ид-Ван. — Чем уединеннее источник образцов, тем меньше вероятность того, что нас обнаружат в самом начале операции, и тем больше нужно времени аборигенам, чтобы принять ответные меры.
— А, ну да! — сказал командир разведывательной группы, вновь обретя сообразительность, на которой отрицательно сказалось превращение в молобатера. — Это обычная процедура. Мы должны напасть на лагерь и раздобыть образцы?
— Два образца, — подтвердил Ид-Ван. — Любые, которые сможете захватить, не поднимая преждевременного шума.
— Это будет несложно.
— По-другому и быть не может. Смогли бы мы оказаться здесь и делать то, что делаем, если бы все не давалось нам с такой легкостью?
— Нет, капитан.
— Превосходно. Отправляйтесь за образцами. Захватите с собой радиотехника. Пусть выяснит, нет ли в лагере рации или какого-либо иного средства сверхбыстрой связи, которое нельзя увидеть на этой фотографии. Если у туземцев обнаружится какое-нибудь средство связи, необходимо вывести его из строя, предпочтительно таким способом, чтобы можно было списать на случайность.
— Отправляться прямо сейчас? — спросил командир разведывательной группы. — Или попозже?
— Немедленно, пока ещё темно. Мы заметили, что с наступлением ночи освещение городов слабеет и дорожное движение ослабевает. По всей видимости, туземцы ведут дневной образ жизни. Пик их активности приходится на дневное время. Раздобудьте образцы как можно быстрее и возвращайтесь до рассвета.
— Есть, капитан.
Командир разведывательной группы вышел за дверь, все так же почтительно находясь в облике молобатера.
Би-Нак зевнул и заметил:
— Я тоже недолюбливаю ночной образ жизни.
— Ты на вахте, — строго напомнил ему Ид-Ван, — до тех пор, пока я не сочту нужным сказать, что ты не на вахте. А я не намерен говорить, что ты не на вахте, пока остаюсь на своем посту.
— Пример — лучший учитель, — заискивающе поддакнул По-Дук.
Ид-Ван немедленно набросился на него:
— Заткнись!
— Он просто хотел обратить ваше внимание, — заметил Би-Нак, пощипывая ненастоящие зубы ненастоящими пальцами.
Кампенфельдт по-слоновьи топал к паре, растянувшейся на траве. Он на ходу вытирал лоб, но делал это исключительно по привычке. Солнце ещё не взошло до конца и только начинало пригревать. В воздухе стояла утренняя прохлада. Кампенфельдт не потел, но все равно утирался.
Один из разлегшихся на траве мужчин томно перевернулся на бок и поприветствовал его возгласом:
— Все-то ты на ногах, Олли! Почему бы не поваляться на травке, не позагорать в кои-то веки?
— Позагораешь тут с вами, как же! — Кампенфельдт снова утерся и, казалось, сдался. — Я ищу Джонсона с Гриром. Каждое утро одно и то же — кто-нибудь обязательно опоздает на завтрак.
— Они что, не у себя? — Второй с трудом уселся и принялся лениво выдергивать из земли травинки.
— Нет. Там я посмотрел первым делом. Должно быть, встали в несусветную рань, потому что никто не видел, как они уходили. Почему никто не считает нужным предупредить меня, что отправляется в лес и может опоздать? Оставлять им теперь завтрак, не оставлять?
— Обойдутся, — высказался второй, снова укладываясь на траву и прикрывая глаза от солнца.
— В следующий раз будут знать, — поддержал его первый.
— Их нет в лагере, — пожаловался Кампенфельдт, — но и за ворота они не выходили.
— Может, перелезли через забор? — предположил первый. — Они так делают, когда уходят на ночную рыбалку. Вот ведь чокнутые! Надо быть не в своем уме, чтобы среди ночи шляться черт знает где. — Он взглянул на Олли. — Когда ты к ним заглядывал, удочки были на месте?
— Я не догадался посмотреть, — проворчал Кампенфельдт.
— И не смотри. Они взяли удочки, голову даю на отсечение. Любят показывать всем, какие они крутые. Ну так и пусть показывают. У нас свободная страна.
— Да, — согласился Кампенфельдт с неохотой. — Но они должны были предупредить меня насчет завтрака. Теперь их порции пропадут зря, если только я сам их не съем.
Он развернулся и поковылял прочь, все ещё не успокоившись и время от времени вытирая лоб; двое смотрели ему вслед.
— Судя по его фигуре, здесь почти ничего не пропадает зря, — заметил один из загоравших на траве.
Показался эксперт — в красных пятнах и неаппетитно пахнущий, как и в прошлый раз.
— Они ничем не отличаются от всех предыдущих: устойчивая форма.
— Неизменная? — уточнил Ид-Ван.
— Да, капитан. — Эксперт с отвращением оглядел жуткие пятна на своем теле и добавил: — В конце концов мы разделили их, поместили в разные комнаты. Сначала убили одного, затем второго. Первый сопротивлялся при помощи конечностей и сильно шумел, но не проявил никаких необычных способностей. Другой в момент захвата был уже возбужден, но за время пребывания у нас его возбуждение не возросло. Было совершенно ясно, что он не имеет представления о том, что происходит с его товарищем. Мы и его убили после того, как он оказал нам сопротивление тем же самым способом, что и первый. Из этого следует, что аборигены не обладают ни гипнотическими, ни телепатическими способностями. Они в высшей степени беспомощны даже в момент смерти.
— Отлично! — с удовлетворением воскликнул Ид-Ван. — Вы славно потрудились.
— Это ещё не все, капитан. Впоследствии мы подвергли тела тщательному осмотру и не смогли обнаружить никаких органов чутья жизни. Очевидно, у них единственное средство восприятия жизни — обычное зрение.
— Ещё лучше, — с энтузиазмом заметил Ид-Ван. — Ни чутья жизни, ни датчиков движения, ни способности настроиться на чужой организм и определить его местонахождение. Значит, оставшиеся в лагере не знают, куда делись эти двое.
— Сейчас уже точно не смогут определить их местонахождение, — напомнил эксперт, — поскольку оба образца мертвы. — Он выложил на стол два предмета. — Эти вещи были при них. Я подумал, вам они могут показаться любопытными.
Эксперт вышел, а Ид-Ван принялся рассматривать предметы. Это были два небольших не то заплечных мешка, не то ранца, сшитых из шкуры какого-то животного, хорошо выделанной и ярко блестящей, с ременными петлями по краям.
Он вывалил их содержимое на стол. Среди вещей обнаружились две длинные плоские металлические коробочки, а внутри них — белые трубки, набитые какой-то сушеной травой. Два металлических приспособления, довольно схожих друг с другом, при помощи которых можно высечь искры и зажечь огонь. Тонкая мягкая пластина с набором замысловатых символов с одной стороны и цветным изображением высоких башен какого-то города с другой. Небольшое увеличительное стекло. Два инструмента для письма: черный и серебристый. Громко тикающий примитивный измеритель времени с тремя указателями. Несколько похожих на насекомых предметов с прикрепленными к ним острыми крючками. Четыре аккуратно сложенных матерчатых квадрата непонятного назначения.
— Гм! — Капитан затолкал все вещи обратно в сумки и бросил их По-Дуку. — Отнеси это в мастерскую, пусть сделают шесть приличных копий со всем содержимым. Они должны быть готовы к следующей ночи.
— Шесть? — усомнился По-Дук — Разведчиков же будет восемь.
— Болван! Два недостающих ты держишь в руках.
— Ну да, — подтвердил По-Дук, зачарованно глядя на предметы, как будто они только что взялись из ниоткуда.
— Бывают времена и времена, — изрёк Би-Нак, когда По-Дук вышел.
Ид-Ван оставил это высказывание незамеченным.
— Я должен взглянуть на тела. Мне любопытно.
Он направился в операционную. Би-Нак поплелся за ним.
Похищенные и умерщвленные существа оказались не такими отвратительными, как те, что попадались на других планетах. Эти лежали бок о бок, длинные, худощавые, бронзовокожие, с двумя руками, двумя ногами и темными космами на головах. Их мертвые глаза почти не отличались от глаз ригелиан. Их плоть показалась капитану ужасно твердой, несмотря на то что она была насквозь пропитана красным соком.
— Примитивные создания, — заявил Ид-Ван и ткнул одного из них, — Поразительно, как они вообще умудрились добраться до такой ступени развития.
— У них на удивление ловкие пальцы, — пояснил главный эксперт, — И хорошо развитый мозг, куда лучше, чем я ожидал.
— Мозги им ещё понадобятся, — удовлетворенно кивнул Ид-Ван, — Мы слишком высокоразвитая раса, чтобы нам прислуживали идиоты.
— Поистине так, — вставил Би-Нак, воспрянув духом. — Во Вселенной именно ригелианин — венец творения.
— Хотя иногда я в этом сомневаюсь, — процедил Ид-Ван, буравя его взглядом. Потом перевёл глаза обратно на эксперта. — Отнесите эти трупы разведчикам и скажите, чтобы хорошенько потренировались. Сегодня вечером я выберу восемь лучших имитаторов. И пусть только попробуют меня подвести!
— Есть, капитан.
Командир разведывательной группы предстал перед Ид-Ваном, когда из-за далекого холма высовывался лишь тонкий багровеющий краешек заходящего солнца. Над землей разливалась прохлада, но ригелиане не боялись замерзнуть. В эту пору года ночи здесь были лишь слегка холоднее, чем дни.
Ид-Ван спросил:
— Сегодня утром у вас были какие-нибудь затруднения с образцами?
— Никаких, капитан. Главной нашей заботой было добраться до корабля, пока не стало совсем светло. На дорогу до лагеря ушло больше времени, чем мы предполагали. Когда мы прибыли к лагерю, уже начинало светать. Однако нам повезло.
— Каким образом?
— Эти двое уже находились за пределами лагеря, как будто Великий Зеленый Бог послал их нам. Они несли несложные приспособления для каких-то водных игр. Нам оставалось только метнуть в них дротики. Они не успели издать ни звука. Сон тех, кто остался в лагере, не был потревожен.
— А что у них со средствами связи?
— Техник не обнаружил ни одного, — ответил командир разведывательной группы. — Ни воздушных проводов, ни подземных кабелей, ни антенны — ничего.
— Это очень странно, — заметил Би-Нак. — Почему эти существа такие развитые — и вместе с тем такие беспомощные?
Они же стоят на высшей ступени эволюции земной жизни, насколько я понимаю?
— Они не играют важной роли в мироустройстве, — заявил Ид-Ван. — Вне всякого сомнения, они каким-то образом прислуживают деревьям, например, берегут их от пожаров. Это не имеет значения.
— Как не имеет значения, когда мы торчим на их планете? — пробурчал Би-Нак себе под нос. — Я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы мы уже взорвали один из их городов, или десяток, или даже полсотни. Тогда мы узнали бы их реакцию и могли бы сообщить о ней на родину. Мне уже не терпится лететь обратно, пусть даже потом придётся возвращаться сюда вместе с основным флотом.
— Разведчики готовы к проверке? — спросил Ид-Ван.
— Они ждут вас, капитан.
— Замечательно. Я иду.
Он направился в тренировочный отсек и внимательно оглядел два десятка ригелиан, выстроившихся в шеренгу у стены. Два трупа положили неподалеку — для сравнения. Подвергнув всех до единого разведчиков придирчивому осмотру, он выбрал восьмерых, после чего двенадцать оставшихся немедленно превратились в точные копии его самого. Но эти восемь были хороши, очень хороши. Четверо Джонсонов и четверо Гриров.
— Такую форму имитировать легче легкого, — заметил командир группы. — Я сам мог бы без труда сохранять ее несколько дней подряд.
— И я тоже, — согласился Ид-Ван. И обратился к шеренге двуруких и двуногих бронзовокожих существ, которые могли стать, кем бы он ни приказал. — Запомните непреложное правило: ни в коем случае не меняйте форму, пока задание не будет выполнено. Не меняйте даже под угрозой гибели.
Они выказали понимание.
Он продолжал:
— Во всех выбранных нами объектах имеются большие парки, над которыми вас сбросят перед самым рассветом. После этого делайте все то, что не раз делали прежде: добывайте все доступные сведения, не навлекая на себя подозрений. В особенности нас интересуют местное оружие и источники энергии. Не заходите в здания, прежде чем убедитесь, что вас не задержат. Не заговаривайте с туземцами и не позволяйте им заговаривать с вами. В самом крайнем случае отвечайте, имитируя другой речевой образец.
— Фанцики моула? Су финадакта бу! — услужливо подсказал Би-Нак, на ходу выдумав пример.
Ид-Ван прервался и бросил на него неодобрительный взгляд, потом продолжил:
— Прежде всего будьте осмотрительны. Не позволяйте служебному рвению возобладать над осторожностью. Вас восемь, и любой может заметить то, что пропустит другой.
Разведчики снова закивали, совсем по-человечески. Они были бы совершенно неотличимы от людей, если бы в каждом не горел ригелианский огонь жизни.
— В самом крайнем случае прекращайте поиски и отсиживайтесь в укрытии, пока не настанет время возвращаться, — закончил он. — К следующей полуночи каждый из вас должен оказаться в месте высадки. Вас заберут. — Он повысил голос для пущей выразительности. — И ни в коем случае не меняйте облик раньше этого времени.
Они знали своё дело. Между полуночью и рассветом они не изменились ни на волосок, когда бесстрастно шагали в колонне к шлюпке. Ид-Ван пришел окинуть их последним взглядом. Каждый шёл в точности так, как ходил послуживший для него образцом пленник, так же размахивал при ходьбе руками и имел то же выражение лица. У каждого был при себе заплечный мешок со всем содержимым и миниатюрный дротикомет.
Шлюпка взмыла над деревьями и понесла их сквозь тьму. Немногочисленные существа, обитавшие на деревьях, были возмущены тем, что нарушили их покой, и подняли писк.
— Я не вижу ни одного корабля, — отметил Ид-Ван, глядя на небо, — Ни одного следа ракеты меж звезд. У них нет ничего, кроме этих их неповоротливых воздушных машин, которые с трудом пробираются сквозь облака. — Он вздохнул. — Когда наступит срок, эта планета сама упадет к нам в руки, как карда-фрут с ветки нодуса. Все это слишком просто, слишком элементарно. Иногда я даже думаю, что было бы интереснее, если бы мы хоть однажды встретили сопротивление.
Би-Нак решил промолчать — двое суток, проведенных на вахте в обществе неугомонного Ид-Вана, лишили его силы спорить. Он зевнул, посмотрел воспаленными от недосыпа, равнодушными глазами на звёзды и поплелся следом за Ид-Ваном на корабль.
Ид-Ван направился к шаровым датчикам движения. Их было восемь — как и улетающих разведчиков. Внутри каждой сферы горел яркий огонек, обозначая сияние далекой жизни. Он смотрел, как точки перемещаются и уменьшаются по мере удаления разведчиков. Немного спустя вернулась шлюпка и доложила о том, что все восемь благополучно достигли земли. Точки продолжали светить, но больше не менялись. Ни одна не шелохнулась до тех пор, пока небо на востоке не пронзил алый луч солнца.
Олли Кампенфельдт поставил на поднос ещё один нетронутый стакан, хмуро глянул в черное окно и сказал:
— Уже два часа как стемнело. Они целый день где-то ходят. Без завтрака, без обеда, без ужина. Человек не может питаться святым духом. Не нравится мне это.
— И мне тоже, — поддакнул один из его собеседников. — Может, что-нибудь случилось?
— Если бы один из них сломал ногу или шею, второй вернулся бы и сказал нам, — заметил другой собеседник. — И потом, если бы речь шла не о них, я бы сам предложил начать поиски. Но мы все знаем эту парочку. Джонсон и Грир уже не в первый раз уходят в лес. Небось, насмотрелись фильмов про Тарзана. Это просто великовозрастные мальчишки.
— Джонсон — не мальчишка, — возразил первый, — а бывший флотский тяжеловес, которому до сих пор не сидится на месте.
— Ну, возможно, они просто заблудились. Здесь заплутать легче легкого, собьешься с дороги — и все. Я сам четырежды ночевал в лесу и…
— Мне это не нравится, — решительно перебил его Кампенфельдт.
— Ну хорошо, тебе это не нравится. И что ты будешь делать? Позвонишь в полицию?
— У нас нет телефона, и вам всем это отлично известно, — отрезал Кампенфельдт. — Кто согласится тянуть провод в такую глухомань? — Он задумался, устало хмурясь, и потёр лоб. — Ждем до утра. Если не вернутся, я пошлю Сида на мотоцикле к лесничим. Чтобы никто потом не говорил, что я сидел на заднице и ничего не делал.
— Это решение настоящего мудреца, Олли, — одобрил один из собеседников. — Ты заботишься о детях природы, а они позаботятся о тебе.
Раздался добродушный смех. Через полчаса о Джонсоне и Грире никто уже и не вспоминал.
Было ещё довольно рано, когда операторы группы слежения ворвались в капитанскую каюту, забывшись настолько, что даже не приняли форму Ид-Вана. Главный из троих, который так и остался круглым и светло-фиолетовым, бешено жестикулировал щупальцами.
— Две исчезли, капитан.
— Что за «две» и куда они исчезли? — осведомился Ид-Ван зловеще.
— Две динамические искры пропали.
— Вы уверены?
Не дожидаясь ответа, Ид-Ван бросился к датчикам.
Все обстояло именно так. В шести сферах мерцали крошечные светлячки. Две были тусклыми. Прямо у него на глазах потемнела ещё одна. Потом стремительно, одна за другой, ещё три.
Появившийся командир группы разведки спросил:
— В чем дело? Что-то случилось?
Очень медленно, почти по слогам, Ид-Ван ответил:
— Только что шесть разведчиков лишились жизни, — Он тяжело дышал и, похоже, с трудом верил своим глазам. — Эти приборы говорят, что они мертвы, а если они действительно мертвы, то не могут больше сохранять форму. Их тела самостоятельно вернут себе облик их предков. Вы все понимаете, что это означает…
— Полный провал, — произнёс командир группы разведки, мрачно глядя на шары.
Два последних огонька померкли.
— Общая тревога! — закричал Ид-Ван, на которого это зрелище подействовало как удар током. — Закрыть все иллюминаторы! Задраить люки! Подготовиться к взлету! — Он яростно накинулся на По-Дука: — Ты — пилот! Что хлопаешь глазами, как только что вылупившийся эбельминт? Марш за пульт, идиот, — нельзя терять время!
Ид-Ван краешком глаза заметил сквозь иллюминатор нечто продолговатое и блестящее, но слишком быстрое, чтобы можно было его разглядеть. Оно исчезло едва ли не прежде, чем показалось. Но производимый им шум был слышен ещё долго. Леденящий душу вой.
Радиотехник доложил:
— Идут мощные сигналы, их источник где-то близко…
Под днищем корабля что-то чихнуло, заискрило и снова чихнуло. От искр загорелось высокое дерево, которое пощадил огонь при приземлении ригелиан. Дым, наверное, был виден с расстояния в несколько миль. Ид-Ван приплясывал от нетерпения. Потом кинулся в рубку.
— Давай же, По-Дук, взлетай!
— Мы ещё не развили достаточную подъемную силу, капитан, и приборы показывают, что…
— Смотрите! — завопил Би-Нак и в последний раз обратил внимание капитана на иллюминатор.
В небе темнел стремительно приближающийся клин из семи точек. Точки удлинились и отрастили крылья. Они беззвучно пронеслись прямо над кораблем. От днищ летательных аппаратов отделились черные комки, полетели вниз, на корабль ригелиан.
Запоздавшего рева самолетов пришельцы так и не услышали — его заглушил ужасный грохот бомб.
И тогда ригелиане превратились в последний раз — в облако молекул.
Специальный корреспондент с телевидения поудобнее устроился в кресле и пожаловался:
— Стоило мне только сунуть нос в студию, как босс кинулся ко мне и велел во все лопатки чесать сюда, показывать затаившему дыхание миру беспристрастные кадры бесчинства бешеных марсиан. Я несусь на всех парах, тут вмешивается военная авиация и задерживает меня на несколько часов. И когда наконец добираюсь, что же я вижу? — Он обиженно засопел. — Какие-то дымящиеся головешки вокруг гигантской воронки. И больше ничего. Ровным счетом ничегошеньки.
Кампенфельдт вытащил из кармана бескрайний носовой платок и повозил им по лбу.
— Мы живем в отрыве от цивилизации. У нас ни телефона, ни радио, ни телевизора. Я не знаю, о чем вы говорите.
— В общем, дело было так, — пустился в объяснения репортер, — Ночью пришельцы высадили своих шпионов в городских парках. Да только не сделали первые двое и двадцати шагов, как фараоны их сцапали.
— Кто-кто сцапал?
— Полицейские, — просветил репортер, — Мы показали первых двоих в утреннем выпуске новостей. Нам тут же позвонили с десяток зрителей и сказали, что знают их, это Джонсон и Грир. Ну, мы и решили, что у вышеупомянутых Джонсона с Гриром не все дома. — Он мрачно хохотнул.
— Порой я и сам склонялся к такому выводу, — сказал Кампенфельдт.
— Ещё через полчаса другой телеканал нарушил наши авторские права, тоже показав Джонсона с Гриром. Через десять минут его примеру последовал третий. К десяти утра чужаков уже было четыре пары, похожих друг на друга как близнецы, и все были пойманы при сходных обстоятельствах в общественных парках. Как будто весь мир сошел с ума и возжелал быть Джонсоном или Гриром.
— Нет уж, — возразил Кампенфельдт. — Я бы не хотел быть кем-нибудь из них. Ни за какие коврижки.
— Это, разумеется, была сенсация. Телеканалы объединились и показали всех восьмерых в полуденном выпуске, который транслируют на всю страну. Мы поняли только, что наткнулись на что-то очень странное. Программу увидели ребята из военной разведки, они вытрясли из местных легавых все подробности, сложили два и два и получили четыре, если не восемь.
— Из кого вытрясли?..
— Из легавых. Контрразведчики нажали на всех этих Джонсонов и Гриров. Подвергли их, назовем это так, усиленной обработке. После этого шпионы заговорили как миленькие, но несли какую-то околесицу. В конце концов один из них попытался сбежать и схлопотал пулю. Когда грохнулся на землю, он все ещё был Джонсоном, но через минуту его тело превратилось в черт знает что… Бог ты мой, какая мерзость! Да вас бы от одного взгляда вывернуло наизнанку.
— В таком случае я бы предпочел обойтись без подробностей, — сообщил Кампенфельдт, поглаживая брюшко.
— Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все, что не с нашей планеты, определенно должно быть с какой-нибудь другой. Власти уже серьезно принялись за семерых оставшихся, которые вели себя как ни в чем не бывало, пока не поняли, что мы их раскусили. После этого они дружно совершили самоубийство, и мы остались с восемью комками какой-то скользкой гадости на руках и в полном недоумении.
— Бр-р! — передернуло Кампенфельдта.
— У нас осталась единственная зацепка: настоящие Джонсон и Грир. Поскольку инопланетные твари скопировали облик реальных людей, следовало искать их последнее известное местопребывание. Все говорило о том, что корабль чужаков должен находиться где-то неподалеку. Мы сообщили с экрана, что разыскиваются настоящие Джонсон и Грир. Их многочисленные друзья сообщили, что они здесь, у вас. Потом объявились лесничие и сказали, что вы только что заявили об их исчезновении.
— Заявил, — подтвердил Кампенфельдт. — А если бы знал, куда они подевались, то и сам бы исчез. Драпал бы отсюда, не разбирая дороги.
— В общем, в дело вступила авиация. Летчикам было велено провести разведку. В случае обнаружения корабля они должны были удержать его на земле, не допустить бегства. Но вы же знаете этих ребят, им только дай волю. От корабля даже мокрого места не осталось. Ну и что мне теперь снимать? Воронку и дымящиеся пеньки?
— Невелика потеря, — заметил Кампенфельдт. — Кому охота смотреть на тварей, которые могут забраться в твою постель, прикинувшись дядюшкой Вилли? Мы бы потом до конца жизни не разобрались, кто есть кто.
— Это точно. — Репортер на погрузился в мрачную задумчивость, потом добавил: — Хотя притворялись они отменно. С их способностями вполне могли бы обвести нас вокруг пальца, если бы только умели ими пользоваться. Надо же было дать такого маху с выбором образцов для подражания. — Он почесал макушку, косо взглянул на собеседника. — Просто в голове не укладывается, что на всем белом свете они не нашли места лучше, чем нудистский лагерь.
— Природный оздоровительный центр, — поправил насупившийся Кампенфельдт.
Корабль куда-то стремительно мчался, но без обычного для ракетных двигателей шума, и ни один звук не нарушал тишину. Царило безмолвие, словно бы сотворение мира ещё не свершилось.
Снаружи корабля не было ничего, кроме пугающей темноты, так что казалось, будто никакого «снаружи» вовсе не существует. Есть только «внутри» — место, где сияет свет и теплится жизнь, замкнутый хрупкий мирок, одинокая обитель в заполненном чернотой пространстве.
Человек здесь мог вообразить себя полубогом, ожидающим рождения мириадов звезд-светлячков; как в кошмарном сне, ему могло казаться, что он уже умер; либо он мог представить себя лежащим в кровати и смотрящим сны. В некотором смысле именно сон лучше всего соответствовал действительности.
Там, на Земле, можно было уединиться, закрыть глаза и представить себя безмятежно гуляющим по Мелисанде — планете системы Альфа Центавра. Но — только в воображении, бестелесно. Расстояние — четыре с половиной световых года. Время — примерно двести миллисекунд. По сравнению с неимоверной скоростью человеческой мысли скорость света выглядит просто мизерной.
Излюбленный предмет споров земных философов и метафизиков — вопрос: является ли скорость человеческой мысли предельной? Никто не мог точно сказать «да» или «нет». Где-то в беспредельном пространстве вполне могла жить раса с большей скоростью мышления. Раз сверхбыструю мысль можно представить, следовательно, она возможна — так говорили некоторые.
Как бы то ни было, после долгих лет размышлений, теорий и открытий, человека поместили в корабль, в котором он сейчас и находился: маленький бог в металлической планетке, одиноко висящей в мрачной тишине.
Его звали Картер, Грегори Картер; никто никогда не называл его просто Грег. Он был из тех людей, которые добиваются своего там, где более нетерпеливые терпят неудачу. Имел твердый, немного упрямый взгляд, жесткие волосы, острый нос и чуть выступающие скулы. Картер был сиротой, но не простым, а тем единственным, кого после долгих поисков выбрали среди всех сирот Земли.
В детстве к нему относились с добротой, но без любви; когда он вырос, его стали уважать, но не дружили. Дефицит этих чувств специально воспитали, а принципы разработали ещё в глубокой древности. То, к чему стремились наставники, блестяще удалось — вырос грамотный инженер плюс разведчик без семейных уз и какой бы то ни было ностальгии по Земле, обученный выполнять поставленные задачи до последнего вздоха. Человек, способный в одиночку пойти на смерть, эдакий космический камикадзе.
Риск был немалый. Больше века назад первый, ещё несовершенный и потому управляемый роботами корабль, основанный не на ракетном принципе, нырнул в небытие и через пять минут собственного времени появился вновь; по земному же времени он отсутствовал десять дней. После этого запустили ещё девять кораблей, тоже без экипажей.
Семь из них вернулись, два исчезли навсегда, и никто не знал почему. Высказывали разные догадки: то ли незначительная ошибка в расчетах точки возврата; то ли слабое землетрясение где-то в Тихом океане…
На первом пилотируемом гипервременном корабле отправился Дольман. Он совершил обратный скачок в обычное пространство и обнаружил себя в гравитационных объятиях Юпитера. К счастью, он успел прыгнуть назад в гиперпространство и оттуда к Земле, прежде чем эти объятия смогли его уничтожить.
Полное время его полета составило двадцать две минуты. Из этой попытки эксперты извлекли много ценной информации, нашли способы, как преодолеть большее расстояние за меньшее время; но более надежного способа управлять точкой выхода из гиперпространства по-прежнему не было.
Позже Дольман предпринял новую попытку: он удалился за орбиту Плутона и возвратился обратно через сорок четыре минуты. Из третьего путешествия он не вернулся. Пять путешествий предпринял Йетс, шестое оказалось безвозвратным. После была череда новых попыток, удачных, добровольных, но неизбежно роковых, если испытатели слишком долго испытывали судьбу. Самым большим неудачником оказался Армитедж — он совершил путешествие в никуда с первой же попытки. Рекорд установил Мейсон: он вернулся из двадцати одного путешествия; после этого в верхах решили, что столь ценный опыт нельзя терять.
Теперь в список добавилось имя Картера. Актив: специальная подготовка и лучший на сегодняшний день корабль. Пассив: значительно больше шансов после выхода из гиперпространства оказаться в чреве чужого солнца, что означает мгновенную гибель; кроме того, если ему удастся уцелеть, то несколько дней его отсутствия обернутся на Земле сорока веками.
Четыре тысячи лет. Грегори Картер размышлял о таком исходе без эмоций и сожаления. Он навсегда расстался с привычным образом жизни и людьми, с которыми стал близок. Но о возвращении он ещё успеет подумать, сначала надо справиться с заданием и уцелеть. Четыре тысячи лет — срок внушительный, его вполне достаточно, чтобы перевернулась вся человеческая история, славные имена канули в небытие, а великие цели забылись.
За столь долгий срок цивилизации переживают и расцветы, и спады. Картеру не хотелось бы появиться на Земле во время ее упадка и обнаружить, что о завоевании космоса люди успели забыть, а на его появление с неба смотрят как на чудо.
Единственный вопрос, который он задал, единственное замечание, которое он сделал, — о непомерности срока:
— Почему так долго?
— Это относится только к нам, а не к вам.
— Но для чего? — настаивал он.
— Вы ведь знаете, на ракетах мы добрались до Луны, Венеры и Марса, обследовали пояс астероидов. Это все, чего мы достигли или достигнем с реактивной тягой.
— И что?
— Гипервременные корабли снимают эти ограничения. Сейчас у нас есть средства проникнуть в пространство так далеко, что мы и сами не знаем пределов. Первая волна эмиграции возникла ещё до вашего рождения, и на трех ближайших звездных системах человечество уже обосновалось.
— Мне это хорошо известно.
— Тогда вы должны понимать, что нелогично лезть в космос наудачу. Это значит — распылить силы и ослабить себя, когда может понадобиться вся наша мощь. Куда лучше продвигаться от звёзды к звезде по маршруту, на котором подходящие звездные системы встречаются чаще и расположены кучнее.
— И такой маршрут уже найден? — спросил Картер.
— Да. Астрономы подобрали оптимальный. Он проходит вдоль нашего рукава Млечного Пути. Чем ближе подберемся мы к его сердцевине, тем на лучший урожай сможем рассчитывать. Сейчас ускоренно решаются проблемы сверхбыстрой переброски больших групп людей и материалов. Когда-нибудь мы справимся со всеми техническими трудностями, даже найдем безопасный способ перехода в обычное пространство. Серьезная проблема — в другом.
— В чем?
— Все, что можем сделать мы, могут и другие. Может быть, они только начинают, а может, уже обогнали нас. Если направление их экспансии окажется встречным…
— Война?
— Необязательно. Будем надеяться, этого не случится, хотя все возможно. Кто предупрежден, тот вооружен. Если мы узнаем о них раньше, чем они о нас, то будем иметь важное преимущество. Мы должны знать, к чему готовиться, и иметь выигрыш во времени — конечно, если «они» уже стоят или скоро встанут на нашем пути.
— Понятно, — сказал Картер.
— Вот поэтому вы и полетите в сердцевину нашего звездного рукава, где звёзды расположены очень кучно и шансы обнаружить разумную жизнь максимальны. Доставить вас туда и вернуть обратно быстрее, чем за четыре тысячи земных лет, невозможно. У нас нет выбора.
— Противник, в свою очередь, не сможет оттуда добраться до нас за меньшее время. Угроза относится к слишком далекому будущему, — сказал он.
— Мы обязаны думать о будущем, которое приближается с той же скоростью, с какой мы расширяемся в космос, — ответили ему. — А расширяемся мы потому, что люди не могут жить только сегодняшним днем. Они обязаны смотреть в завтра, даже если это завтра наступит через сорок веков. — Томительная пауза, затем: — И все, что знаем мы, могут знать и те, другие.
Это имело смысл. Без шпионов не обходились с начала истории и наверняка не смогут обойтись до ее конца. Пока выживание какой-либо группы зависит от информации, судьба отдельных ее членов — рисковать своими жизнями, добывая эти сведения.
Вот почему Грегори Картер и сидел здесь, находясь неизвестно где, но куда-то направляясь; поглощенный мыслями о предстоящих опасностях, он парил во тьме гиперпространства, недосягаемого для любой формы жизни.
Тем временем черный волосок прибора медленно двигался к тонкой красной линии. Когда они совпадут, произойдёт скачок, который перебросит Картера назад в материальный мир или в небытие. В безбрежной черноте таких размеров ни теоретически, ни экспериментально невозможно определить точное положение материальных тел. Воссоединившись с космосом, он либо выпрыгнет в свободное пространство, либо два тела одновременно заполнят один и тот же объем.
Черный волосок подвинулся на два деления. Два сдвига меньше чем на миллиметр, тик-так, а где-то за этот миг целое поколение прошло путь от рождения до зрелости. Картер решил больше не смотреть на прибор. Он повернулся к иллюминатору, вгляделся в жутковатую тьму и стал ждать появления звездной россыпи или большого взрыва.
При выходе из гиперпространства он не почувствовал ничего — только тихий щелчок и легкую дрожь корабельного корпуса. В иллюминаторе вспыхнули звёзды, образуя искрящуюся панораму.
От этого пейзажа у Грегори Картера выступила легкая испарина, но любоваться на открывшееся зрелище он не стал. Повернулся к пульту и с натренированной скоростью принялся изучать показания приборов. Ясно было, что корабль движется, что движение это ускоренное и что причиной является гравитационное поле большой массы темной материи, от которой его отделяло восемь ее диаметров.
Выправить положение труда не составило. Быстрая подстройка на пульте, щелчок перехода в гиперпространство, мгновенное исчезновение звездной панорамы, и снова вокруг зажглись звёзды. Но опасность была уже далеко.
Корабль начал дрейфовать в новом направлении. Скорость дрейфа была невелика, и какое-то время ее можно было игнорировать.
На борту имелись чувствительнейшие приборы, способные обнаружить и оценить напряженности ближайших гравитационных полей, определить, какие источники одиночные, какие — нет, классифицировать звезду и установить число ее планет.
Поэтому Картеру не было нужды стоять у иллюминатора и глядеть в телескоп, подобно покорителю Анд, наблюдавшему с перевала далекий Тихий океан, не нужно было подолгу всматриваться в мерцающие экраны. Все было гораздо проще.
Первым ожил прибор номер один. На его цветовом указателе зажглась голубая точка и цифра семь. Это означало, что в том направлении находилось голубое солнце с семью планетами. Расстояние до него выводилось на шкалу в единицах времени перехода через гиперпространство и равнялось сейчас четырем минутам. Всего на борту имелось восемьдесят приборов, которые определяли параметры ближайших звезд вокруг корабля.
От Картера требовалось только рассмотреть объекты и выбрать один из них. Он остановился на звезде, похожей на Солнце, рассуждая, что сходная звезда с большей вероятностью взрастит то, чего он и желал, и боялся, — разум.
На планетах других типов звезд — и в иных условиях — тоже могла возникнуть жизнь, и даже разумная, но то, что разум могла породить звезда типа Солнца, — факт общеизвестный и очевидный. Его подтверждали восемь миллиардов мыслящих двуногих.
Выбранная Картером звезда оказалась единственной среди восьми десятков соседних светил этого класса. Он на несколько минут нырнул в гиперпространство и вернулся в мир как раз за орбитой внешней планеты.
Одинокое небесное тело было обращено к нему неосвещенной стороной и лишено атмосферного гало. Приборы точно указали, где оно находится: требовался лишь прыжок поближе к звезде и короткий перелёт вдоль орбиты.
Он выполнил переход, перебросив корабль на орбиту позади планеты и так, чтобы попасть в поле ее притяжения. Старинный ракетный корабль наверняка бы разрушился, но этот выдержал. Включилась автоматика; в считанные мгновения приборы измерили магнитное поле планеты и подключили стационарную аппаратуру для ее исследования.
Теперь, повиснув над планетой на устойчивой орбите, Грегори Картер стал «лунным жителем».
С этой позиции он принялся тщательно наблюдать планету. Он вовсе не рассчитывал обнаружить города или какие-нибудь другие признаки цивилизации в столь холодном и безжизненном мире. Но разведка была необходима. Считалось, что если на внутренних планетах есть цивилизация хотя бы земного уровня, то внешние миры должны иметь как минимум один космический порт — спрятанный в скалах либо раскинувшийся под пластиковым куполом.
Здесь не было ничего. Планета, сильно изрезанная и пустынная, производила неприятное впечатление — стерильная глыба материи, по которой никогда не ступала ни нога, ни лапа и не проползала какая-либо тварь. Сам не зная почему, Картер почувствовал разочарование. Будь здесь следы, он, наверное, почувствовал бы тревогу. Такова уж психика шпиона дальнего поиска: стресс от опасности или огорчение из-за ее отсутствия.
Он перескочил к следующей планете, для чего ему пришлось проделать пол-оборота вокруг солнца. Вторая планета тоже оказалась мертвой. Прыжок, ещё один, другой; тусклая металлическая сфера крошечной луной раз за разом возникала из звездной дымки, пока наконец не была обследована каждая из девяти планет.
Итак, время он потратил впустую, что Картер воспринял философски, ибо такого результата и ожидал. Единственное утешение, что день, неделя или месяц, проведенные здесь, соответствуют дню, неделе или месяцу там, на Земле, а не тысячелетию, когда он бездельничает в гиперпространстве.
Много сил тратилось вхолостую. Он искал гипотетическую иголку в непомерно большом стогу сена. Было бы неслыханной удачей найти ее с первой или даже с пятнадцатой попытки. В тот момент ему пришло в голову, что шансы остаться незамеченным значительно уменьшатся, если те, кого он искал, станут одновременно искать его. Здравый смысл подсказывал, что за шпионом не охотятся, если не подозревают о его существовании.
Но, даже решая простые задачи, одним здравым смыслом не обойтись. Он снова сверился с пультом. Показания изменились — корабль успел значительно переместиться в пространстве. Из восьмидесяти систем, которые сейчас анализировали приборы, осталось около тридцати: они все ещё находились среди ближайших. Остальные пятьдесят были новыми. Из них две звёзды напоминали Солнце, одна с двумя планетами, другая с двенадцатью.
Корабль пронесся сквозь тьму гиперпространства сначала к одному светилу, потом к другому. Шансы возросли — одиннадцать пустынных планет, зато три с растительной жизнью. Одна из них была даже населена насекомыми и пресмыкающимися, но не имела ничего, что могло бы сойти за врага, реального или потенциального.
Пульт зафиксировал следующие восемьдесят систем, среди них не было звезд типа Солнца, и большинство не имело планет. Это не обескуражило Картера. Взглянув в иллюминатор, он отметил светящееся облако там, где звёзды сгущались. Преодолеть придётся немалое расстояние, но, впрочем, это сущий пустяк по сравнению с тем путешествием, которое он уже проделал. Корабль уменьшал космос точно так же, как поезда и реактивные самолеты уменьшили однажды родную планету.
Корабль исчез и вновь возник почти в самом центре звездного скопления. Когда в иллюминаторы хлынул поток света, Грегори Картера прошибла легкая испарина, но думать о риске, которому он подвергался, времени не было. Корабль куда-то падал, и пришлось дважды уходить в гиперпространство, причём быстро, — сперва, чтобы спастись от мощной звёзды, а потом — чтобы подняться над почти неразличимым поясом астероидов.
На этот раз приборы сообщили о семи звездах, похожих на Солнце, шесть обладали планетами. Картер выбрал звезду с семейством из одиннадцати планет, она находилась недалеко от другой того же типа. Он выскочил из гиперпространства как раз за орбитой внешней планеты и приготовился к маневрам, чтобы стать ее спутником, — и в этот момент прогремел сигнал тревоги.
В первое мгновение он не поверил своим ушам. Продолжая держать руки на пульте, Картер, открыв рот, глядел на звонок, а его мозг с трудом воспринимал то, что слышали уши. Но среагировал так, как учили, — быстро и не раздумывая. Корабль нырнул во мрак гиперпространства, где миллионы лет, не замечая друг друга, могли находиться тысячи звездолетов.
Спрятаться нужно лишь на несколько секунд; в опасной зоне эти секунды обернутся таким сроком, что терпение лопнет и у святого. Затем он вернулся обратно и совершил новый прыжок, чтобы двигаться вместе с системой, а потом ещё один, чтобы подобраться поближе к внешней планете.
Он выжидающе посмотрел на звонок. Ничего. Корабль начал вращение вокруг планеты. По-прежнему тихо. Он взглянул на планету, увидел скалистую поверхность, иссеченную гигантскими ущельями. Одного взгляда было достаточно. В девяноста девяти случаях из ста дневная сторона вращающегося тела рассказывала ту же историю, что и ночная.
Следующая к солнцу планета информации не прибавила: те же скалы, те же ущелья. Ещё одна была укутана одеялом из ядовитых газов. За ней следовала планета со скалистой поверхностью, без атмосферы, ущелий на ней не было, зато около экватора он заметил нечто продолговатое и окрашенное. Чтобы подойти ближе и лучше рассмотреть это нечто, Картер сменил орбиту.
И опять — сигнал тревоги; напряженные нервы Картера среагировали как струны арфы. Рука его метнулась к пульту, а взгляд все же успел обежать иллюминаторы, прежде чем погасли звёзды. На этот раз он не стал отсиживаться в гиперпространстве, теряя годы, и принялся прыгать туда и обратно со сбивающей с толку частотой и какой-то бесшабашностью, переводя корабль к следующей планете. Это была «блошиная тактика» — вертеться рядом и не даваться в руки.
Проще всего было бы вообще выскочить из этого сектора и появиться где-нибудь подальше, в безопасности. Но Картер не за тем преодолел такие расстояния, чтобы сбежать при первой же угрозе. Он прибыл за информацией, и того, что он разглядел через иллюминаторы, было более чем достаточно, чтобы понять — он нашёл то, что искал.
На осмотр каждой из внешних планет он тратил не больше пяти секунд. И только на четвертой от солнца планете ждала удача — перед глазами его промелькнуло краткое, но впечатляющее зрелище: города, дороги и джунгли.
Грегори Картер включил панорамную камеру и заснял все это, прежде чем корабль нырнул в черноту и снова возник под другим углом и на другом расстоянии. Камера щелкнула второй раз. Ещё прыжок, ещё снимок. Он повторил свой маневр несколько раз. Если кто-то и пытается отслеживать его появления, то будет искать движущийся объект, как говорится, в лоб. В шпионы дураков не берут, и глупо облегчать работу противнику.
Эти скачки в гиперпространство и обратно хорошо сбивали со следа, но имели свои недостатки. Постепенно росла вероятность угодить в уже занятую область пространства, и, кроме того, срок возвращения отодвигался на годы. Злоупотребляя скачками, можно было накрутить века.
Решать — стоит ли глотать наживку — следовало быстро. Размышляя, Картер продолжал изучать планету по череде кадров, а корабль тем временем то исчезал, то появлялся вновь, как мираж в пустыне.
Хорошо спланированные и добротно построенные города, зажатые со всех сторон джунглями, указывали, что планета колонизована совсем недавно. Где-нибудь недалеко, может быть, даже в соседней системе, находится старшая, более развитая и грозная «материнская» планета. Метрополия могла бы дать гораздо больше информации, но добыча ее означала бы непомерный риск. Вдобавок пришлось бы бросить все, что он уже нашёл, и снова начать поиски среди звезд.
Главное, что необходимо выяснить Картеру, — сможет ли здешний разум стать препятствием на пути человеческой экспансии. Следы молодой цивилизации, борющейся с натиском джунглей, свидетельствовали, что какая-то форма жизни стремится расширить сферу своего влияния и уже немало в том преуспела.
Он должен спуститься и все рассмотреть, но при этом не попасться. Экспедиция потеряет смысл, если соберет библиотеку данных, но не сможет доставить ее на Землю. Поймать его не должны. Даже если эти люди и окажутся дружелюбными, они наверняка захотят обменяться информацией, тогда как Земля желала получить ее даром.
Снова сигнал тревоги.
За долю секунды до того, как корабль нырнул в спасительную темноту, Картер заметил в иллюминаторе нечто — огромное, медленно проплывающее и словно бы притягивающее его к себе. Оно было так велико и настолько близко, что он не сумел оценить ни размеры, ни форму, и только прикинул, что это нечто по меньшей мере раз в пятьдесят больше его собственного корабля.
Отсиживаясь в безвременье, чтобы противник прождал его лет семь, он размышлял, что же делать с кораблем. Пока он будет бродить по планете, корабль можно оставить в гиперпространстве, а потом в заранее условленное время посадить; но если что-нибудь помешает встрече или корабль срочно понадобится раньше назначенного срока, тогда он, Картер, попадет в очень неприятную историю. Может даже погибнуть.
Ещё можно оставить корабль в пространстве, на спутниковой орбите, а когда потребуется, вызвать его карманным передатчиком. Но это означало оставить его на открытом месте, на виду у тех, кто управлял только что встреченным монстром.
Третья возможность — посадить корабль в джунглях, замаскировать, чтобы не увидели сверху, а на борту включить маленький маяк, который, если он, Картер, заблудится, поможет ему вернуться. Пожалуй, это будет лучше всего. То, что лежит на земле, — не упадет.
Решив, что пора садиться, Картер сделал серию скачков и очутился в нескольких сотнях футов над джунглями. Силовое поле держало корабль в воздухе, словно мыльный пузырь. Проскочил разряд, и пузырь под пронзительные вопли невидимых тварей опустился в объятия хрупких ветвей, сломав по дороге дюжину стволов.
Посадив корабль, Картер развернул сеть и разбрасыватель, приготовленные именно для такой ситуации. Шапка-невидимка, конечно, лучше, но овладение гиперпространством было пока первым шагом, который люди сделали на этом пути. На крыше корабля выдвинулись телескопические трубы и натянули сеть.
Он потратил больше часа, закрепляя сеть на верхушках деревьев, на ветках и маленьких веточках, создавая надежное укрытие. Конечно, дать гарантий, что наблюдатель с воздуха не обнаружит металлический пузырь какими-нибудь приборами, никто не мог. Но риск был невелик, и пришлось на него пойти. Картер подстраховался, выбрав местность, где его собственные приборы зафиксировали залежи руды. Обнаружить добавку в сотню тонн к миллионной массе будет непросто.
Удовлетворенный результатами своей работы, Картер включил маяк. Это тоже было не так рискованно, как казалось на первый взгляд. Передатчик испускал короткие импульсы через заданный интервал только в горизонтальной плоскости; в вертикальной он был экранирован. Радиокомпас Картера был настроен на них. Вероятность того, что противник, прослушивая эфир, обнаружит странные импульсы да ещё запеленгует источник, была так же мала, как вероятность угадать одно число из бесконечного множества.
В нелепую и тяжелую кобуру на правом боку Картер засунул большой пистолет. На ярком свету оружие мрачно блестело, сильно смахивая на карманную пушечку, так что любой, кто возьмет Картера в плен, непременно ее отберет. Расчет был на то, что в девяти случаях из десяти пленника после этого посчитают безоружным. На теле он укрепил другое оружие, маленькое, но грозное. Ещё взял камеру величиной с почтовую марку, а между пальцев ноги поместил капсулу, которая послужит ему крайним средством; ведь мертвые, как известно, молчат.
Грегори Картер запер корабль и углубился в джунгли, взяв курс к их южной границе, за которой видел несколько поселков и средней величины город. Пробираться по зарослям, хотя и густым, было нетрудно, а непролазных дебрей, как в земных лесах, не попадалось. Атмосфера, хоть и менее плотная, напоминала земную. Он чувствовал себя легко.
За три часа он прошёл одиннадцать миль и ни разу не встретил ни птицы, ни зверя. В густом полумраке скользили какие-то неясные тени; миниатюрные создания, похожие на ящериц, стремительно взбирались на деревья, находя убежище в переплетении ветвей. Мир этот был совершенно безобидный и вполне мог бы стать для человечества удобным домом, если бы другие, силу которых он пока не знал, не застолбили его.
Сколько ещё заявок они намерены сделать и как быстро это у них получится? А как они поступят, если люди оспорят их заявку? Обдумывая все это, Картер вышел на опушку. По крайней мере, уж одно-то было ясно: он находится в логове вероятного противника. Ведь если у двух цивилизаций совершенно различны жизненные цели, то никогда между ними не возникнет никакой конкуренции и никаких споров; каждый будет жить сам и давать жить другому. Но если эти две цивилизации имеют сходные цели, если они ищут, находят и захватывают то, что представляет собой великую редкость — рано или поздно неприятности неизбежны.
Мироздание может оказаться небеспредельным, да и количество пригодных для жизни планет вряд ли велико. Подобные лакомые кусочки слишком редки, чтобы можно было гарантировать вечный мир и дружбу. Именно поэтому главной задачей Картера была оценка потенциала противника.
Он присел в тени и стал ждать наступления сумерек. Между ним и ближайшей деревушкой раскинулась широкая луговина, испещренная небольшими воронками и устланная выкорчеванными пнями. Тут явно поработали чьи-то руки, отодвинув джунгли почти на милю; те же самые руки вполне смогут отодвинуть и все остальное, что встанет у них на пути.
К концу дня опустился тот причудливый туманный полумрак, который превращает людей в призраков, а призраков в людей. Нырнув в пелену тумана, Картер пробрался к поселку. Дойдя до окраины и прислонившись к каменной стене, он стал наблюдать за главной улицей. В сгущавшейся темноте одно за другим зажигались окна, на другом конце улицы вспыхнули яркие огни рекламы.
Первый же взгляд на противника удивил, но не поразил Картера. Двуногое существо, появившееся на крыльце крайнего дома, видом своим абсолютно ничем не отличалось от него самого — две ноги, две руки, четыре пальца и отставленный пятый… фигура чуть тоньше и на три-четыре дюйма выше среднего человека, а в остальном все то же самое. Когда существо прошло мимо окна и его лицо попало в полосу света, то оказалось, что и лицо у него человеческое, только кожа оливкового цвета.
Индивид прошёл ярдов двадцать по улице, остановился у соседнего дома, подождал, когда оттуда выйдет очень похожий на него тип, а затем они вдвоем направились к магазинам.
Грегори Картер отступил в тень, сел, прислонился к стене и задумался. Согласно имевшимся теориям, вероятность того, что природа продублирует своё творение где-нибудь ещё во Вселенной, была практически нулевой. Но, с другой стороны, цивилизация, колонизовавшая планету с почти земными условиями, должно быть, и возникла на планете, сходной с Землей. Сходная среда обитания должна привести к сходным результатам; венцом эволюции на любой планете земного типа должно быть человекоподобное существо.
На миг он подумал: а что, если два таких существа, земное и неземное, спарятся и дадут потомство? Вот тогда стали бы возможны самые невероятные штучки, только не война на истребление.
Ничего больше из этого укрытия не разведаешь, подумал Картер; он находился в самом глухом конце поселка. На секунду его охватило озорное желание воспользоваться сходством со здешними обитателями, дерзко пройтись по главной улице и посмотреть, что из этого выйдет. Несмотря на тщательную подготовку и собранность, временами ему чертовски хотелось крикнуть: «А, пропади все пропадом!..» И выкинуть какой-нибудь фортель, создав себе новые заботы.
Все же Картер подавил искушение, ползком выбрался с дороги, встал и двинулся через поле по длинной дуге. Утомительная прогулка по джунглям была, пожалуй, легче. Приближалась ночь, но он боялся зажечь фонарь и поэтому плохо видел у себя под ногами. Дважды он попадал в канаву, и ему приходилось с громким чавканьем выдергивать ботинки из грязи. В одном месте он буквально нырнул головой вперёд, наткнувшись на проволочный забор дюймов в двадцать высотой.
Собак слышно не было, но один раз какое-то существо, сидевшее в клетке, почуяло его приближение, возбужденно захлопало чем-то вроде крыльев и издало пронзительный свист. Сразу же открылась дверь, и на крыльце появился человек, прошелся по двору и вернулся в дом, даже не взглянув, что делается в поле. У Картера отлегло от сердца, он сунул пистолет обратно в кобуру и осторожно двинулся дальше. Существо засвистело снова, но на этот раз реакции не последовало.
На другом конце поселка ему повезло больше. Напротив торговых лавок высился недостроенный дом; каменные блоки и другие строительные материалы со всех сторон загораживали подходы. Картер с трудом пробрался в темноте среди каких-то мешков, досок и куч мусора и вошёл в дом с обратной стороны.
По новым некрашеным ступенькам он поднялся на второй этаж, огороженный лишь трехфутовой высоты стенами. Огни реклам ярко освещали весь фасад, но он обнаружил отверстие в стене, предназначенное, видимо, для вентилятора. Можно было удобно устроиться на полу и наблюдать через этот «шпионский» глазок.
Вытянувшись во весь рост, он достал складной десятикратный ночной бинокль, раскрыл его и надел как очки. Теперь противоположная сторона улицы была перед ним как на ладони.
Сначала в поле зрения оказалась витрина магазина. Товары были разложены аккуратно, но оформлены неважно. Скромными рядами лежали небольшие куски мяса, не расфасованные овощи; кое-что было сложено в картонные коробки; замороженных продуктов или консервов не было вообще.
Это ещё больше укрепило Картера во мнении, что он попал в совсем недавно колонизированный мир. Здесь вкалывали, как рабы, стремясь воспроизвести цивилизацию материнской планеты, но до цели было ещё далеко. Им не хватало одного, другого, третьего, но все это в своё время у них появится, даже консервные фабрики. Он решил не терять времени, запоминая подобную информацию, лишь отметил ее по привычке и переключил внимание на двух человек, стоявших перед витриной.
Яркий свет и помогал, и мешал. Когда один из двоих поворачивался в сторону Картера, на его лицо падала густая тень. А если он смотрел на огни реклам, то Картер мог видеть только затылок. Кое-какую информацию можно было извлечь, разглядывая их в профиль. Но эти двое стояли лицом друг к другу, большую часть времени они находились именно в таком положении.
Они вызывали симпатию и в то же время возбуждали тревогу. Оба были средних лет, высокие, стройные, на их лицах лежала печать грубой самоуверенности пионеров. Но больше всего настораживали их странные манеры.
Стоявший справа хмурился, сжимал губы и выжидающе смотрел, напарник его сохранял серьезное выражение лица, изредка жестикулировал. Немного погодя второй расслабился, а по лицу первого пробежала целая гамма чувств, сопровождавшаяся пожиманием плеч, движениями бровей и рук. За все время они ни разу не раскрыли рта и не произнесли ни слова.
Представление продолжалось минут десять, может, чуть больше. Затем оба участника внезапно переключили внимание на витрину. В ней показался третий индивид, продемонстрировал двоим настоящую пантомиму, и они ответили ему тем же. Немому представлению нисколько не мешал разделявший их лист какого-то прозрачного материала, похожего на стекло. В конце концов, третий участник сделал безразличный жест и вернулся к своим делам.
Двое на тротуаре ухмыльнулись и лениво оглядели улицу. Несколько секунд их лица оставались спокойными; но вдруг на лице первого появилось выражение сомнения, оно сменилось замешательством, потом подозрением, и внезапно он уставился прямо на недостроенный дом напротив. Через миг в ту же сторону смотрел и его приятель.
Шестым чувством Картер почуял опасность и понял, что пора уносить ноги, да поживее. В тот же момент двое бегом бросились через улицу. Похоже, они точно знали, куда надо бежать и зачем.
Сорвав очки-бинокль, Картер доверился инстинкту самосохранения. Промчавшись по доскам, он вскочил на заднюю стену прямо над кучей песка, которую видел во дворе. Он спрыгнул на нее, вызвав небольшую лавину, и выпрямился. Пригибаясь и перепрыгивая через всевозможные препятствия, он бросился в поле, успев на бегу заметить, как распахиваются двери домов и в темноту выскакивают люди.
Тем временем двое ближайших преследователей проскочили дом, выскочили на задний двор и там поплатились за незнание обстановки. Первый из них, споткнувшись, перелетел через каменный блок и послал самого себя в нокдаун, ударившись головой о небольшой штабель досок, который тут же с грохотом рассыпался. Второму пришлось притормозить, нащупать ногой препятствие и помочь товарищу подняться. Картеру эта задержка позволила выиграть сотню ярдов.
Хорошо, что львиная доля подготовки шпионов отводилась бегу на длинные дистанции. Существовали строгие правила на этот счёт; так или иначе, им следовало подчиняться.
Во-первых, когда есть выбор, следует именно убегать, а не вступать в драку, потому что главной целью остается доставка информации. Во-вторых, бежать следует так быстро и долго, как сможешь; единственная цель бегства — перехитрить погоню и избежать плена. В-третьих, ни в коем случае не оглядываться; при этом ты теряешь скорость и время, ведь что бы ты ни увидел, ты не сможешь увеличить и без того предельный темп. Наконец, если относительно безопасное место находится в определенном направлении, как сейчас джунгли, то западню подстроят, скорее всего, именно там, поэтому удирать следует в любую другую сторону.
Картер мчался во тьме, и ноги его сами собой меняли направление, мало-помалу заворачивая к городу — туда, где его будут ждать в последнюю очередь. Слабые звуки и топот ног затихли далеко позади. На бегу ему в голову неожиданно пришла мысль: ведь весь поселок ринулся за ним в погоню в тот самый миг, когда те двое заметили, как он выскочил со двора и бросился в поле. Но было уже поздно. Именно этот общинный дух местных жителей и спас его, сбив погоню со следа. Откуда взялась эта уверенность, Картер не знал, но она не покидала его, а наоборот, все больше крепла. Он не слышал гула преследующей толпы — только топот собственных ботинок и шум, который производили те двое немых. Погоня проходила, как ни странно, в полном молчании. Ни криков, ни ругани, даже когда один из преследователей воткнулся головой в доски.
Два человека могут гнать беглеца на слух; орущая толпа этот след благополучно потеряет. Что и произошло: те двое вполне бы могли сварить кашу, не появись вокруг так много добровольных поваров.
Отогнав эти мысли, Картер продолжал держать темп, для многих просто убийственный. Несколько раз он падал, перепачкал в земле одежду, но обошлось без ушибов. В одном месте он выскочил на гладкую бетонную дорогу и несколько миль пробежал по ней. Раз десять, когда свет фар возвещал о приближении автомобилей, он соскакивал в кювет.
Дважды он осторожно обходил небольшие группы домов, и оба раза невидимые твари свистели в темноте палисадников. В окнах зажигался свет, открывались двери, хозяева выглядывали из домов, иногда даже выходили на крыльцо, но ни разу ни один голос не откликнулся на свист.
Он остановился передохнуть в придорожных кустах, когда пробежал такое расстояние, что всякому, кто сумел бы его догнать, осталось бы только без сил свалиться на землю. Картер обладал феноменальной выносливостью; это было одной из причин, по которой его выбрали для шпионской миссии.
С одной стороны небо светилось от городских огней, с другой — загорались первые краски приближающегося рассвета. Отдыхая, он начал обдумывать то, что успел узнать и, проанализировав факты, пришел к окончательному выводу, что — да, именно внезапное вмешательство множества помощников испортило врагам всю охоту.
Все дело в ужимках тех двоих перед лавкой. Если это не мистификация, не экспромт гримас и ужимок, то они между собой общались. Они говорили, болтали, но — молча.
Более того, когда к разговору присоединился третий индивид, он даже не потрудился выйти наружу и тоже ведь не вымолвил ни словечка. Но лишь только беседа закончилась и те двое отвлеклись друг от друга, они моментально поняли, что где-то рядом присутствует ещё один разум, совершенно им чуждый. Мгновенно определив, где он находится, они тут же кинулись его ловить, рассчитывая к тому же на быстрый успех. Все эти факты приводили к неизбежному выводу: здешние люди — телепаты. Они отказались от речи — если вообще обладали ею — в пользу более эффективного средства общения. Они смогли обнаружить излучение нетелепатического мозга, лишенного возможности с ними общаться, и определили, где он находится. Вполне возможно, что, однажды напав на след, они преследовали бы его до Страшного суда, если бы им не помешали непонятливые сограждане.
Телепатическую расу, к тому же честолюбивую и развитую, можно считать противником крупного калибра. В те времена, когда Грегори Картер покинул базу, телепаты на Земле не были в новинку. Существовало несколько сот полных телепатов, причём все они обладали авторитетом и властью. Людей с зачатками телепатических способностей было несколько тысяч; они могли общаться от случая к случаю и не умели поддерживать надежный контакт. Ученые утверждали, что пси-фактор человечества возрастает и недалеко то время, когда ни одному землянину речь не понадобится.
Вполне вероятно, что в сходных условиях похожие творения природы следуют по одному и тому же эволюционному пути. И теперь главным становился вопрос: находились эти люди впереди или позади и насколько?
Если окажется, что встреченная им парочка принадлежит к незначительному меньшинству, то можно сделать вывод, что их раса отстаёт или, в крайнем случае, достигла примерно земного уровня. Но если телепатия здесь явление обычное, если этой способностью обладают все, то это означает, что они опасно опережают землян. И значит, можно допустить, что и в завоевании космоса они продвинулись дальше и их корабли более совершенны.
Как многие шпионы до него, Картер оказался в затруднительном положении.
Достаточно ли добытой информации? Не пора ли отступить, пренебрегая теми деталями, которые он ещё сможет узнать? Или лучше остаться и попробовать выяснить все до мелочей, тех самых, от которых может зависеть исход войны, хотя при этом он рискует попасть в плен и потерять все? Где меньшее из зол: предупредить своих, не имея полной информации, или попытаться эту информацию получить, рискуя самой возможностью предупреждения?
Но одну задачу он непременно должен решить. Она гораздо важнее прочих. Он обязан доложить, впереди или позади землян находится эта раса. Определить это с достаточной точностью можно по двум параметрам.
Первый — телепатическая сила противника. Сколько здешних людей обладают ею — все, большинство или некоторые? Какова их сила? Могут ли они общаться или хотя бы слышать друг друга на расстоянии пятьдесят ярдов, пятьсот, в пределах видимости?
Второе — необходимо рассмотреть их корабли и оценить, равны они, превосходят или уступают земным?
Там, в пространстве, тот чудовищный корабль дважды оказывался вплотную к кораблю Картера, вынуждая его уносить ноги в гиперпространство и накручивать столетия. Из увиденного он понял только, что штука эта огромна. Он не мог утверждать, была она творением рук телепатической расы или какой-то иной цивилизации, с которой он ещё не сталкивался, но готов был поставить тысячу против одного, что эта махина принадлежит здешним обитателям. Правда, этого было мало: Земле нужны факты.
Тем временем силы его восстановились. Преследователи не появлялись. По дороге пронеслась пара автомобилей, но пассажиры не заметили чужака в придорожных кустах. Это ничего не значило. Пока голова телепата чем-то занята, обнаружить Картера он не сможет, а те, кто ехал в автомобилях, вероятно, были поглощены собственными мыслями. Иначе их мозги уловили бы сигналы, вовсе им не предназначавшиеся.
Даже если каждая живая душа в этом мире умеет читать мысли, положение Картера отнюдь не безнадежно. Разум почти всегда чем-нибудь занят, а обнаружить его мог только мозг, в данный момент свободный.
И, как показал недавний опыт, быть обнаруженным ещё не значит быть пойманным. Стоит обнаружившему его человеку подать сигнал тревоги, как мысли преследуемого сразу же утонут в потоке мыслей сограждан. Только что обнаруженный след затирается армией слишком усердных следопытов.
Иногда спасение — в количестве врагов.
Он двинулся дальше, осторожно пробираясь в тусклом свете начинавшегося рассвета. К тому времени, когда из-за горизонта выглянул краешек солнца, Картер достиг небольшой рощицы в миле от города. Территория вокруг нее, судя по всему, была отведена под парк.
Забравшись в самую чащу, где подлесок был особенно густым и не было тропинок, он залез в яму между торчащими корнями, настроил ручной будильник на поздний вечер, закрыл глаза и провалился в глубокий сон.
Проснулся он после полудня, немного полежал, вслушиваясь в окружающие звуки. До него отчетливо доносился шум живого и деятельного города. Но в роще царила тишина — ни голосов, ни визга играющих на мягкой траве детей… Быть может, матери и сидели там, болтая друг с другом, пока дети возились рядом, но как услышать безголосых?
Достав из кармана пакет, Картер съел дневную порцию, запил водой и отбросил пластиковую коробку в сторону. Концентрированная пища снова нагнала на него дремоту. Улегшись, он опять задремал; слабо шевельнулась мысль: а не будет ли его мозг излучать во сне и не случится ли так, что проснется он уже пленником?
Но если кто-нибудь и проходил поблизости, то ничего не заметил. Будильник несколько раз кольнул Картера в левое запястье; он пошевелился, зевнул, потянулся и поднялся на ноги. Было ещё светло, хотя солнце почти село и с противоположной стороны наползала завеса сумерек.
Подобравшись, Картер скользнул меж деревьев туда, где начинался луг, и посмотрел на город. На полпути между ним и целью, выстроившись в линию, парили в воздухе три вертолета. Они медленно летели футах в двухстах на землей, наклонившись вперёд примерно на двадцать градусов. Вихри от винтов колыхали траву.
Отступив в тень, он следил за вертолетами, пока стена джунглей не скрыла их из виду. Быть может, они искали именно его, чужака, которого воспринимали, но не видели, или, быть может, его корабль.
Этот эпизод добавил ему информации. Все шпионы жадны до информации, как олень — до воды на водопое.
Итак, у них есть индивидуальные вертолеты. Не так уж важно, но стоит запомнить. Важнее было второе. Он сконцентрировался на ближайшем вертолете, находившемся сейчас в двенадцати сотнях ярдов:
— ПРИДИ И ПОЙМАЙ МЕНЯ!
Никакого отклика, отклонения от курса, поиска и преследования. Наверняка внимание пилота занято управлением; но если он ищет чужака, ему следовало бы вслушиваться. Можно побиться о заклад, что на расстоянии в двенадцать сотен ярдов они ничего не воспринимают, а может, не все они телепаты.
Прежде чем отправиться домой, это обязательно нужно проверить. Даже если у него на хвосте повиснет целая сотня преследователей. А ещё он должен обойти город и поискать космодром.
Он выскользнул из своего убежища и в обход направился на юг; он был одновременно и осторожен, и нетерпелив, а взгляд его пытался охватить все сразу.
Первый «прокол» случился, когда он пробирался через заросшую лощину и наткнулся там на парочку, сидевшую в обнимку на камне. Заставив себя думать только о том, какая кругом мягкая трава, чистый воздух и какой прохладный вечер, Картер с показным безразличием продолжал идти, прикрывая правой рукой пистолет. И только отойдя от них ярдов на сто, он вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пристрелить влюбленную парочку он бы не смог.
А те двое продолжали сидеть, провожая его взглядом. Картер ещё целых полмили поддерживал в голове поток банальных мыслей, не зная, нужна ли такая предосторожность, но стараясь тщательно выдержать роль. Конечно, совсем не обязательно, что они прочли его мысли. С другой стороны, если даже и прочли, то отсюда вовсе не следует, что он их одурачил. Конечно же, парень не бросит девушку ради охоты на опасного чужака. Сейчас эта парочка, возможно, спешит в город поднять тревогу.
Подумав о погоне, Картер прибавил ходу, и это чуть его не погубило. Не успев сообразить, что делает, он выскочил на дорогу, по которой мчался автомобиль. Он метнулся к обочине, и машина, вильнув в сторону, пролетела мимо, обдав его ветром. В окне ее Картер успел заметить изумленное лицо водителя.
Через секунду, когда водитель понял, что изрыгал мысленные проклятия глухому и немому, его изумление сменилось подозрением. Милей дальше дорога расширялась; автомобиль развернулся и помчался обратно. Но тот, кто сидел за рулем, опоздал. Беглец был уже далеко. Посмотрев вдоль дороги, водитель оглядел местность, затем пожал плечами, сел в автомобиль и укатил.
Вторую половину пути Картер одолел без приключений и наконец добрался до южной окраины города. В трех милях от предместья он нашёл то, что значилось у него под номером первым: корабль, напугавший его в пространстве; он действительно принадлежал здешней расе.
На темном безлунном небе мерцали звёзды, и, затмевая их, прожектора освещали широченное бетонное поле с четырьмя огромными посадочными кольцами, на одном из которых покоился черный сфероид.
Чем-то он был похож на корабль Картера, но минимум раз в восемьдесят больше, а то и в сто. Оценить размеры было трудно, гладкая шаровидная форма обманчива, и вдобавок он смотрел на корабль в ночной бинокль с безопасного расстояния в тысячу двести ярдов. Поэтому ему оставалось только лежать в темноте и строить догадки, примеряясь к размерам маленьких фигурок, копошившихся вокруг посадочного кольца. Одно не вызывало сомнений: эта штуковина запросто способна проглотить корабль Картера своим огромным входным ртом-шлюзом.
Рано или поздно монстр должен будет стартовать; не мог же он вечно торчать тут без дела. Активность вокруг него, да ещё ночью, наверняка означала, что время вылета не за горами. Подкравшись поближе и используя низкий кустарник как укрытие, он решил наблюдать, пока эта штука не поднимется в небеса. Интересно, подумал он, почему не видно ни дюз, ни антигравитационных пластин. Наградой за утомительное бодрствование должна стать информация о принципе движения корабля.
За два часа до рассвета, когда его воспаленные глаза устали вглядываться в темноту, корабль наконец стартовал. То, как он это сделал, заставило Картера вскочить на ноги. Корабль не гудел, не грохотал; он не поднялся вверх и не исчез среди звезд; он не вёл себя подобно кораблю Картера, превращаясь в собственный призрак и растворяясь в воздухе.
С низких крыш соседних зданий коротко взвыла сирена. Фигурки заторопились прочь от посадочного кольца и куда-то попрятались. Наступила полная тишина. Затем корабля не стало. Только что он был здесь, металлический, тяжелый, блестевший в свете прожекторов; а в следующее мгновение его там не было. Он исчез весь целиком, гораздо быстрее, чем отметил это человеческий глаз. Уже после старта раздался оглушительный грохот — воздух заполнил образовавшийся вакуум.
Картер мрачно подумал, что виденного более чем достаточно, чтобы вынудить Землю пересмотреть свои планы и изменить направление космической экспансии. Иначе ей придётся готовиться к войне беспрецедентного масштаба.
Когда он улетал, Земля уже строила транспортные корабли, превосходившие его одноместный разведывательный корабль раз в тридцать, но уж никак не в восемьдесят и не в сто. Земные корабли умели исчезать очень быстро, так, что это казалось почти сверхъестественным, но все же не настолько, чтобы уж совсем незаметно для глаз.
Кроме того, эти чужие корабли, видимо, в состоянии узнавать, что делается в материальном космосе, находясь вне его. Орешек, оказавшийся не по зубам земной науке, разгрызли другие. Увы, слабым утешением было узнать, что преграда преодолима и что решение действительно существует.
Тот корабль, который дважды подстерег его в пространстве, оказался поблизости не случайно. Он поджидал там намеренно, вытянув свои магнитные щупальца, и нетрудно представить себе, чем бы все кончилось, если бы ему, Картеру, не удалось ускользнуть. Возможно, это был сторожевой корабль, один из целой флотилии патрульных, часовых неба, охраняющих планету от чужаков и умеющих возникать из гиперпространства в нужном месте с точностью, недостижимой для земных кораблей.
Он подумал, что теперь втройне важно избежать плена и доставить информацию домой. Можно, правда, насобирать кучу подробностей о потенциальном противнике, которые пригодятся Земле. Где находится материнская планета? Когда они начали завоевывать космос, насколько продвинулись? Каковы их ресурсы в кораблях и людях? Подчинили ли они уже другие расы? К какой форме жизни те относятся, где их родина, способны ли они восстать?
Нет, все это потом. Земля пошлет десять, сто, тысячу разведчиков, они раскопают эту информацию. Но Картер должен вернуться домой, и тогда Земля получит надежные сведения о конкурентах; противнику же останутся смутные подозрения. И если Земля узнает, пусть даже неточно, где находится база противника, то у последнего не будет ни малейшего представления, где искать Землю.
Остается лишь испытать телепатическую мощь противника и тогда можно отправляться восвояси.
Пользуясь темнотой, он двинулся на север, к джунглям. Днем идти гораздо опаснее. Шпиону путешествовать лучше всего тогда, когда чужие глаза видят плохо, а чужой разум спит. Каждый шаг на ярд приближал его к кораблю, к полной свободе.
Внезапно его пронзила мысль, что он может навеки увязнуть на этой планете, что пока он бегает, как крыса в лабиринте, его корабль обнаружен и захвачен. Он остановился, достал радиокомпас и сверил курс. Прибор по-прежнему работал исправно, и Картер перевёл Дух.
Выбранный маршрут пролегал вдоль той окраины города, где он ещё не был.
Знание местности приносилось в жертву, но задача того стоила: а вдруг он узнает что-нибудь ещё? Вдобавок на юге его могли продолжать искать, а здесь риск был меньше. Хитрая лиса никогда не возвращается по своим следам в руки охотнику.
Когда рассвело, двигаться стало опасно. Он был вынужден красться, словно беглый преступник, прижимаясь к заборам, спускаясь в канавы, прячась в кусты и перелески, подальше от тех, кто мог случайно обнаружить его телепатически или увидеть издалека. Дважды он забирался в укрытия и там мучился сомнениями, идти дальше при дневном свете или залечь в каком-нибудь укромном месте и дождаться ночи. Но оба раза нетерпение заставляло его продолжать путь.
Счастье ещё, думал он, что ему попалась периферийная планета. Ее неоспоримый плюс — малочисленность населения.
На материнской планете, переполненной любопытными телепатами, он не остался бы на свободе и пяти минут. Его мгновенно схватили бы за шиворот и без труда вытряхнули бы из мозгов все, что там есть.
Обойдя одинокую ферму, вокруг которой расхаживало несколько человек, Картер перебежал дорогу, поднялся на поросший деревьями холм и сверился по радиокомпасу. Прибор показывал на противоположную сторону долины. Спустившись вниз, он обнаружил ещё одну дорогу, а за ней, в долине — большой поселок.
Его внимание сразу привлекло здание, стоявшее не дальше трех четвертей мили. Это была школа с площадкой для игр, по которой носились сотни две детей.
Что-нибудь в этом роде ему и требовалось; хватало и укрытий, позволявших незаметно подойти ближе. Раньше рисковать было опасно, но теперь под рукой находились две сотни подопытных кроликов, и ни один не представлял ни малейшей опасности.
Перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, он остановился там, где его не могли обнаружить с дороги. У него не было возможности следить за теми, кто мог подойти сзади, и одновременно проводить свой эксперимент. Но Картер все же решил рискнуть.
Он остановился в двенадцати сотнях ярдов от игровой площадки, понаблюдал немного за снующими малышами, и то, что увидел, ему не понравилось. Они носились с такой же неуемной энергией, как и любая компания земных ребятишек, но их дикому столпотворению не было аккомпанемента. Они бегали, прыгали, кривлялись и колотили друг друга, но все это в полном молчании. Вполне возможно, они и производили адский шум, но воспринимался он мозгом, а не ушами.
Он ещё некоторое время изучал их, пытаясь найти хоть одного кричащего. Тщетно. Исключений из правила не было: если из двухсот детей все до единого телепаты, значит, телепатами должна быть вся раса.
Сосредоточившись, чтобы определить, сколько из них и как быстро среагируют, он послал, как умел, сильный мысленный сигнал.
«Я БЕГЛЕЦ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ! Я БЕГЛЕЦ!»
Отклика не последовало. Он подошел на пятьдесят ярдов и позвал опять. Ничего не случилось. Возможно, они слишком увлеклись игрой и не слышали странный зов. Но нет, десяток детишек сидели на стенке, болтая ногами и явно ни о чем не думая.
«Я БЕГЛЕЦ. МЕНЯ ИЩУТ. ВЫ СЛЫШИТЕ? ВЫ СЛЫШИТЕ?»
Ещё ближе, и ещё. Когда до них осталась тысяча ярдов, его услышали. Около сорока ребятишек одновременно повернули головы в его сторону; видеть его они не могли, но были уверены, что он там. Через долю секунды все остальные повели себя точно так же, они откликнулись на мысли первых. Двести пар юных глаз искали беглеца. Демонстрация впечатляла.
Картер быстро отступил назад, оценивая результаты своего эксперимента.
Все до единого. Все до единого — и почти за тысячу ярдов. Отступая, он продолжал следить за ними, боясь, как бы они всей толпой не бросились за ним.
Они и не подумали. Не двигаясь, они молча наблюдали за ним. Ему и в голову не пришло, что две сотни детей-телепатов, зовущих на помощь, не менее опасны, чем двести детских голосов, кричащих «пожар!».
Пересекая долину, он начал подниматься на противоположный склон, оглядываясь на поселок. Дети все ещё стояли на месте, глядя в сторону его последнего убежища. И целый батальон дюжих взрослых бежал к тому же месту. У некоторых в руках было оружие, напоминавшее скорострельные винтовки.
На дороге, которую он недавно пересек, стояли большой грузовик и два легковых автомобиля; из них выпрыгивали люди, человек десять, которые явно прибыли за ним и уже направлялись в его сторону. Им не было нужды искать его мысленно, они его видели. Охота началась. Если требовались ещё какие-либо доказательства, то вот они — большая группа из поселка сменила курс явно по указке этих десяти.
Он рванулся вверх по склону, словно перепуганный заяц, бросился в чащу и возблагодарил судьбу за такое укрытие. Его ноги заработали в темпе, который был непосилен любому охотнику. Теперь уже не было смысла петлять или возвращаться на свой след, чтобы запутать погоню. Бесполезно играть в прятки среди деревьев, если преследователи видят сквозь любое препятствие на тысячу ярдов. Самая верная тактика — бежать к кораблю, сохраняя дистанцию, гарантирующую недоступность его мыслей. Пока он держится хоть на шаг дальше зоны досягаемости телепатов, они будут терять время на поиск его следов.
Вниз по склону, через другую долину, на этот раз пустую. Вверх по заросшему склону следующего холма. На удобной обзорной площадке он остановился, чтобы сверить радиокомпас, и оглянулся на охотников. Когда первый из них показался из-за деревьев на противоположной стороне, Картер снова помчался со всех ног, зная теперь, что выигрывает почти милю.
Два часа Картер поддерживал этот убийственный темп, борясь с искушением выбрать более лёгкий путь в обход холмов; следуя точно по стрелке радиокомпаса, он преодолевал подъемы, снова спускался, пересекал долины. Последний спуск среди громадных деревьев, и он оказался на краю широкой плоской равнины, откуда виднелся маленький городок, а за ним — джунгли.
Местность была открытая. Лучше, конечно, пересечь ее ночью. Можно найти среди корней яму, спрятаться и сидеть там до темноты. Но если кто-нибудь из преследователей будет вертеться в пределах тысячи ярдов, то Картер узнает об этом, только когда в яму просунется дуло винтовки.
Его нерешительность продолжалась всего несколько секунд. Решившись пробиваться, он оглядел равнину, выбирая маршрут, чтобы иметь возможность воспользоваться едва заметными укрытиями. Вдали, над кромкой джунглей, появились четыре вертолета, они быстро понеслись к городу и приземлились на поле с ближней к Картеру стороны.
Трудно судить, были они обычными путешественниками, воздушными исследователями или патрулем, инспектирующим джунгли. Из собранных донесений противник должен знать, что чужой мог появиться только из этого района джунглей, и ни из какого другого. Они нуждались в людях, чтобы создать вокруг района плотный кордон, но у них имелись и средства контролировать большую территорию. Возможно, эти вертолеты входили в состав заградительного отряда, а сейчас их сменили другие.
Картер видел, как четыре пилота вылезли из кабин и направились через поле в город. Облизывая губы, он глядел на брошенные машины. В нем проснулся инстинкт опытного шпиона — воспользоваться чужой беспечностью. Подворачивался неплохой шанс; иногда такое удается, иногда — нет.
Он быстро взвесил «за» и «против». Чтобы попасть туда, нужно пройти милю по открытой равнине, днем, когда некуда спрятаться и неизвестно, сколько пар любопытных глаз следят за тобой из окон. Если он даже доберется до машин и сядет в одну из них, может оказаться, что управление совершенно непонятно, а задержка будет фатальной. Более того, все четыре машины могут оказаться недозаправленными. Он в спешке воспользуется одной и, не проверив, пролетит милю на высоте в тысячу футов, а потом, когда кончится горючее, врежется в землю.
Но доводы «за» были гораздо сильнее. Где-то сзади армия охотников медленно, но верно догоняла его. Если он задержится, то наверняка станет их добычей. Чтобы спастись, придётся пересечь равнину, даже рискуя быть схваченным. Он вдруг понял, что ноги сами несут его к вертолетам, прежде чем принял решение.
Если какие-то любители совать всюду свой нос и видели, как он пробирался к машинам, вряд ли они что-то заподозрили. Он постарался развеять их сомнения, преодолев последние четыреста ярдов легкой походкой, словно имел полное право здесь находиться. Продолжая эту демонстрацию, Картер поднялся на борт вертолета и внимательно его осмотрел. Ничего общего с земными. К потолку прикреплено странное проволочное кольцо, какие-либо механизмы вообще отсутствовали. Все управление состояло из маленького рычажка и двух кнопок — красной и белой.
Может, эта штука использует энергию от излучателей, расположенных неподалеку. Если это так, то они ещё на шаг опередили Землю; там такого ещё не придумали.
Стиснув зубы, он нажал красную кнопку — ничего. Он обернулся и увидел, как из-за деревьев появилось около двадцати преследователей В тот же миг они заметили его и побежали быстрее. Со стороны города показались ещё двое и быстрым шагом устремились к нему. Картер положил большой пистолет на приборную доску, готовый, если понадобится, стрелять.
Он нажал белую кнопку. Лопасти винта шевельнулись, заколебались, потом завертелись и загудели. Машина дрожала, но оставалась на земле. Двадцать преследователей находились не дальше мили от него. Двое из города — в четырехстах ярдах и неслись, как скаковые лошади.
Он передвинул рычаг на одно деление. Звук стал тоньше, быстрее завертелись лопасти, машина дернулась. Два деления. Аппарат неторопливо поднялся и, раскачиваясь, пошёл вверх. Ещё на два деления. Машина успокоилась и стала быстро набирать высоту. Душа его ликовала, он посмотрел вниз, увидел, как те двое из города стоят и смотрят на него, разинув рты.
Ухмылка, которой он их наградил, сползла с его лица, когда они опомнились и бросились к другим машинам. Слишком поздно он осознал, что три оставшиеся машины нужно было отправить в небо без пилота. Впрочем, жалеть об упущенном бесполезно; даже приди это ему в голову раньше, времени на диверсию у него не было. Он передвинул рычаг ещё на пять делений. Его добыча наклонилась и понеслась в сторону джунглей.
Когда его преследователи оторвались от земли, он был уже в пяти милях от них. У кромки джунглей его лидерство сохранилось, но не упрочилось. Бросив вертолет вниз и почти касаясь верхушек деревьев, он полетел в направлении, которое указывал радиокомпас.
Пролетев четырнадцать миль, он очутился над кораблем. Два вертолета все ещё находились на том же расстоянии, но оно быстро сокращалось. С севера появился ещё один. А с востока приближался целый десяток.
Они не дадут ему время на то, чтобы найти просвет внизу, сесть, выйти, побежать в джунгли и забраться в свой корабль. В этом безнадежном положении он выбрал самое простое решение. Он бросил вертолет ещё ниже, пока тот не повис в четырех футах над камуфляжем из веток и листьев. Затем наклонил машину, передернул рычаг в крайнее положение и выпрыгнул. Он упал на натянутую сеть, а брошенная машина понеслась на запад.
Ждать и смотреть, попались ли воздушные охотники на удочку, смысла не имело. Лихорадочно нырнув под сеть, Картер соскользнул с выпуклой крыши корабля и свалился вниз головой в густой кустарник. Пистолет, который он схватил перед тем, как выскочить из вертолета, выпал из его руки, но он не стал терять время на поиски.
Когда он открывал корабельный люк, ему вдруг пришло в голову, что он так ни разу и не воспользовался ни оружием, ни миниатюрной камерой. И никто ни разу не выстрелил в него. Все происходящее состояло только из бегства и погони, без драк и кровопролития. Если эти факты хоть чего-нибудь стоят, они доказывают, что успеха вполне возможно добиться «малой кровью».
Втянув упоры, Картер оставил сеть на деревьях. Он набрал на пульте заранее определённые координаты точки возврата. Наступила полная тишина, и все вокруг окутала чернота. Чернота пустоты. Бегство свершилось, помешать уже невозможно. Не имело значения, что они ещё предпримут или уже предприняли; теперь его не остановить.
Время пребывания в гиперпространственной мгле будет немалым, так как путь ему предстоял долгий. И когда в иллюминаторах показались огни, он ещё не достиг дома — сказывалась неточность приборов. Но он узнал знакомые созвездия и легко отыскал Солнце.
Остаток пути занял каскад из прыжков в гиперпространство и обратно. Перед последним прыжком он оказался на орбите искусственного спутника, а после уже ступил на зеленые поля родины.
Однако никто его прибытия не заметил. Разведывательный корабль возник, как туманный фантом, и быстро материализовался на краю засеянного поля, бывшего когда-то космодромом, никаких следов которого сейчас не сохранилось. Наверное, где-то в другом месте построили больший и лучший. За четыре тысячи лет многое должно измениться.
Город стоял на старом месте. Совсем другой город, меньше, уютнее, с непривычной архитектурой; впрочем, чего-то в этом роде Картер ожидал. Когда он улетал, его о таком предупреждали; говорили, что, вернувшись, он может не понять язык, обычаи и культуру, что ему будет очень трудно найти своё место в новой жизни, если вообще возможно.
Как предписывал в его времена устав, Грегори Картер не стал покидать корабль в поисках начальства в новом, чужом теперь для него мире. Он открыл люк, сел на верхней ступеньке лесенки и принялся ждать, когда за ним явятся. Должен же в этом городе кто-то заботиться о новичках, он и отведет его к тем, кто определяет сейчас земную стратегию.
Пока он ждал, по дороге прошли несколько человек, они остановились, посмотрели на него и на корабль и спокойно прошли мимо. Только через полчаса подъехал и остановился около поля огромный автомобиль. Из него вышли два статных человека в темно-зеленой форме, они прошли по дорожке и остановились у корабля.
Решив, что следует рапортовать, а не рассказывать, он четко произнёс:
— Я — Грегори Картер. Корабль номер Х4Б. Подробности — в моем досье в отделе космических записей.
Они выслушали его без всякого интереса и удивления. Один из них сделал приглашающий жест в сторону города. Картер вздохнул, запер люк корабля и сел с ними в машину. Автомобиль рванул с места. Спутники сидели молча, с каменными лицами.
— Ах, да! — тихо вымолвил Картер, словно что-то вспомнив. — Придется мне снова учиться говорить. Ошень шаль, нет говорения.
Он взглянул через окошко на ряд маленьких симпатичных магазинчиков, отметив, что над каждым изображен знак в виде линии с завитушками. Никаких надписей, ничего такого, что напоминало бы старый алфавит. Наверное, усовершенствованная форма стенографии.
Они подъехали к тому, что могло быть полицейским участком, призывным пунктом, налоговой конторой или любым другим официальным учреждением. Там их встретили ещё несколько людей в такой же темно-зеленой форме. Они лишь мельком взглянули на него. Сопровождавшие отвели Картера в небольшую комнату, указали на кресло и оставили наедине со своими мыслями.
Через несколько минут один из них вернулся и, поглаживая свой живот, изобразил сценку, показывая, будто пьет, потом закончил ее вопросительным взглядом. Грегори Картер отрицательно покачал головой. Человек вышел. Что за черт, подумал Картер. Космические полеты на дворе, в звездной дали готовится Армагеддон, а тут люди объясняются знаками, как дикари.
Вновь появились сопровождающие, они провели его по коридору в комнату с металлическими стенами, напоминавшую небольшой лифт. В нее могли поместиться только двое. Один охранник вошёл с ним, а другой остался снаружи и задвинул дверь. Тот, который вошёл, установил что-то на циферблате в стене и нажал кнопку. Картер ожидал какого-нибудь подъема или спуска, но не почувствовал ничего. Только снаружи послышался приглушенный хлопок, как при выстреле. Охранник открыл дверь. Его напарника уже не было, а сами они находились в другом коридоре.
Они вошли в помещение, где увидели двух человек, которые молча предложили им идти дальше. Ещё двое в следующей комнате сделали то же самое. За час они обошли, наверное, двадцать комнат, и ни одна душа не удостоила их хотя бы восклицанием.
Опять в металлическую комнату. Новые манипуляции и приглушенные выстрелы. На этот раз они оказались в большом зале и поднялись на эскалаторе на следующий этаж. Взглянув в широкое окно, Картер увидел большой незнакомый город. Высокие, тонкие шпили, ажурные мосты, движущиеся тротуары, какая-то черная лента, плывущая в небе.
Его усадили в коридоре, здесь он пробыл достаточно долго и успел о многом подумать. Без сомнения, он находится на Земле, но не понимал, каким образом его доставили в этот город.
Охранник вернулся и пригласил его в длинную узкую комнату. В ней стоял длинный тяжелый стол, за которым сидело семь человек. Сидевший в центре пожилой мужчина с белой бородкой клинышком внимательно оглядел гостя и заговорил.
Он произнёс:
— Садитесь.
Сев в кресло, Картер взглянул на его молодых соседей и сказал:
— Слава богу, наконец-то я могу с кем-нибудь поговорить.
— Вот для этого-то я и здесь, — ответил белобородый. — Меня зовут Сэдом, я изучаю древние языки, говорю на десяти из них. — Он слабо улыбнулся. — Таких, как я, немного — слишком уж необычная область знаний. — При этом шестеро его компаньонов благожелательно улыбнулись. Судя по всему, они предоставили вести разговор Сэдому, а сами только слушали. Охранник, стоявший у двери, скучал с бесстрастным видом.
— Расскажите вашу историю, — попросил Сэдом.
Картер досконально, в деталях, пересказал ее. Его слушали, не перебивая, выражение их лиц время от времени менялось.
— Теперь вы знаете, с чем мы столкнулись, — заключил Картер. — Не хочу гадать, когда и где произойдёт контакт и приведет ли он к столкновению и войне. Но пока до этого не дошло, мы должны успеть сделать самое важное.
— Что именно?
— Нужно отыскать материнскую планету.
— Зачем?
— Там бьется сердце цивилизации. Один удар по ней будет эффективней, чем двадцать ударов по пограничным мирам. Если мы ввяжемся в войну, то первейшая задача — взять в оборот материнскую планету. Значит, нужно выяснить, где она. Я готов идти в поиск добровольцем. Мне следовало искать ее, когда я там находился, но я решил срочно вернуться с тем, что разузнал.
— Мне понятно ваше затруднение, — согласился Сэдом.
Картер с нажимом добавил:
— Вдобавок сейчас шансов на успех у меня больше. Прошло так много лет, что вы, конечно, сможете предоставить мне разведывательный корабль новейшего образца, хоть я не жалуюсь и на старый. Когда-то он был на должном уровне, но наверняка теперь строят более совершенные. Я на них рассчитываю.
Откинувшись в кресле, Сэдом задумался, затем повторил как эхо:
— Так много лет… А вы знаете, сколько их прошло?
— Нет, сэр. Для моего корабля минимальный срок составлял четыре тысячи лет. Я знаю, что превысил его, но не представляю, насколько.
— Наши записи ведутся шесть тысяч лет, — сообщил Сэдом. — В них нет о вас ни слова. Это не удивительно; известно, что три или четыре человека ушли в космос ещё до этого. Очевидно, вы один из них. Вы отправились в путь, по крайней мере, шесть тысяч лет назад, и ни одна живая душа не скажет, насколько раньше.
— Тогда тем более надо форсировать подготовку, — парировал Картер. — Если время работает на нас, то с тем же успехом оно работает и на них. Границы их империи раздвигаются каждое столетие, каждое десятилетие, и они приближаются к нашим. Действовать надо быстро. Найти планету, с которой все началось.
— Время работает и на вас, — мягко произнёс Садом. Он указал на остальных шестерых. — Они видят, как шевелятся ваши губы и слышат ваш мозг, но отвечают вам моим ртом. У них нет речи; она стала ненужной.
Картер вскочил на ноги.
— Что? Вы… хотите… сказать, что пока я искал противников, они успели завоевать Землю?
— Вы не поняли. — Сэдом жестом усадил его. — Мне трудно говорить об этом. Вы просто ранняя пташка. Настолько ранняя, что остались без червячка. Те, кто шли за вами, обладали техникой, вам недоступной, и вас опередили.
В глазах Сэдома мелькнуло что-то теплое, и он закончил:
— Нельзя нанести удар в самое сердце конкурентов, как вы предлагаете. Никаких конкурентов и никаких противников нет. Все, кто там, — наши. Материнская планета — вот она!
Охранник уводил Грегори Картера, мягко сжимая его плечо в немом сочувствии. А с неба звали и звали звёзды…
Ещё никогда ни один суд не привлекал столь пристального внимания мировой общественности. Шесть телекамер медленно поворачивались вслед за торжественно шествующими к своим местам юридическими светилами в красных и черных мантиях. Десять микрофонов доносили до обоих полушарий Земли скрип ботинок и шелест бумаг. Двести репортеров и специальных корреспондентов заполнили балкон, отданный целиком в их распоряжение. Сорок представителей ЮНЕСКО взирали через зал суда на вдвое большее число ничего не выражающих, натянутых физиономий дипломатов и государственных чиновников.
Отказались от традиций. Процедура не имела ничего общего с обычной — это был особый процесс по совершенно особому делу. Вся техника была приспособлена к тому, чтобы соответствовать совершенно необычайному, ни на что не похожему обвиняемому. И высокие титулы судей подчеркивались театральной пышностью обстановки.
На этом процессе не было присяжных, зато было пять судей. И миллиард граждан, которые следили за процессом дома у телевизоров и готовы были обеспечить справедливую игру. Вопрос о том, что же считать «справедливой игрой», заключал в себе столько вариантов, сколько невидимых зрителей следило за спектаклем, и большинство этих вариантов диктовалось не разумом, а чувствами. Ничтожное меньшинство зрителей ратовало за сохранение жизни обвиняемому, большинство же страстно желало ему смерти; были и колеблющиеся, согласные на изгнание его, — каждый в соответствии со своим впечатлением от этого дела, вынесенным в результате длительной фанатичной агитации, предшествовавшей процессу.
Члены суда неуверенно, как люди слишком старые и мудрые, чтобы выступать у рампы перед публикой, заняли свои места.
Наступила тишина, нарушаемая только боем больших часов, расположенных над судьями. Было десять часов утра 17 мая 1987 года. Микрофоны разнесли бой часов по всему миру. Телекамеры передали изображения судей, часов и, наконец, того, что было в центре внимания всего человечества: существа на скамье подсудимых.
Шесть месяцев прошло с того дня, как это существо стало сенсацией века, точкой, на которой сфокусировалось ничтожное количество безумных надежд и гораздо больше — безумных страхов человечества. Потом оно так часто появлялось на экранах телевизоров, на страницах журналов и газет, что чувство удивления прошло, а надежды и страхи остались. Постепенно его начали воспринимать как нечто карикатурное, дали ему презрительное прозвище Кактус; одни стали к нему относиться как к безнадежно уродливому глупцу, другие — как к коварному эмиссару ещё более коварной иноземной цивилизации. Таким образом, близкое знакомство породило презрение, но не настолько сильное, чтобы убить страх.
Его звали Мэг; оно прибыло с одной из планет системы Проциона. Около метра в высоту, ярко-зеленое, с ножками-подушечками, ручками-обрубками, снабженное отростками и ресничками, все это существо было в колючках и выступах и выглядело как взрослый кактус.
Только у него были глаза, большие золотистые глаза, которые наивно смотрели на людей в ожидании милосердия, потому что существо это никогда никому не причиняло зла. Жаба, просто загрустившая жаба с драгоценными камнями на голове.
Секретарь в черной мантии напыщенно провозгласил:
— Заседание специальной коллегии суда, созванной под эгидой юриспруденции Соединенных Штатов Америки, объявляю открытым! Внимание!
Тот судья, что сидел в центре, посмотрел на коллег, поправил очки, кинул хмурый взгляд на «жабу», или «кактус», или как его ещё назвать.
— Мэт с Проциона, нам известно, что вы не способны ни слышать, ни произносить слова, но можете телепатически понимать нас и отвечать в письменной форме.
Телекамеры тут же показали, как Мэт повернулся к доске, установленной за скамьей подсудимых, и написал мелом одно слово: «Да».
Судья продолжал:
— Вы обвиняетесь в том, что незаконно попали в мир под названием Земля, точнее — страну, называемую Соединенными Штатами Америки. Признаете ли вы себя виновным?
Большими белыми буквами Мэт вывел на доске: «А как ещё можно сюда попасть?»
Судья нахмурился:
— Будьте добры отвечать на мои вопросы.
— Не виновен.
— Вам предоставлен защитник. Есть ли у вас возражения против его кандидатуры?
— Благословен будь, миротворец.
Немногие восприняли это как остроту. Большинство решило, что это сам дьявол цитирует Библию.
Судья вздохнул, протер стекла очков и откинулся на спинку кресла.
Расправив мантию на плечах, встал прокурор. Это был высокий, длиннолицый человек с пронзительным взглядом маленьких глаз.
— Первый свидетель!
Из зала вышел тщедушный человечек, неловко присел на стул свидетелей, беспокойно перебирая пальцами.
— Ваше имя?
— Сэмуэл Нолл.
— Ваша ферма расположена близ Денвила?
— Да, сэр. Я…
— Не называйте меня «сэр». Только отвечайте на вопросы. Это существо приземлилось на территории вашей фермы?
— Ваша честь, я протестую! — поднялся с места адвокат, человек чрезвычайно полный и краснолицый, по-видимому сангвиник. — Мой клиент — юридическое лицо, а не какое-то там существо. Поэтому его следует называть «обвиняемым».
— Протест отклоняется! — отрезал судья в центре. — Продолжайте, мистер прокурор.
— Итак, это существо приземлилось на территории вашей фермы?
— Да, — ответил Сэмуэл Нолл, с гордостью глядя в объективы телекамер. — Оно свалилось как снег на голову и…
— Отвечайте только на вопросы. Посадка сопровождалась серьезными разрушениями?
— Да.
— Что пострадало?
— Два сарая и большая часть урожая. Убытков на три тысячи долларов.
— Существо проявило при этом какие-либо признаки раскаяния?
— Никаких. — Нолл сердито оглядел зал. — Вело себя как ни в чем не бывало.
Прокурор сел, насмешливо улыбнувшись своему толстому противнику.
— Передаю свидетеля защите, — сказал он.
Адвокат встал, благожелательно посмотрел на Нолла и спросил:
— Скажите, ваши сараи — это восьмиугольные башни с жалюзи в стенах и барометрически управляемыми крышами?
Нолл вскинул брови и тихо ахнул:
— Чего?
— Ну, хорошо. Оставим это, ответьте мне на такой вопрос: ваш урожай, по-видимому, состоял из фузлинов и двухцветных меркинсов?
— Это был ячмень, зрелый ячмень, — в отчаянии произнёс Нолл.
— Бог мой! Ячмень — надо же! А вам знакомы фузлины и меркинсы? Вы бы их узнали, если бы увидели?
— Пожалуй что нет, — неохотно признался Нолл.
— Разрешите заметить, что вам просто недостает умственных способностей, — резко заключил адвокат. — И я бесконечно сожалею об этом, поверьте мне. Вы видите по моему лицу, как это меня огорчает?
— Не вижу, — ответил Нолл, чувствуя, как его трон перед телекамерами превращается в ложе, утыканное гвоздями.
— Другими словами, вы не увидели бы и раскаяния, будь оно написано на моем лице?
— Протестую! — загремел прокурор, заливаясь краской. — Нельзя сознательно заставлять свидетеля…
Он остановился, заметив, что его соперник опустился на стул. Поспешно взяв себя в руки, прокурор проворчал:
— Следующего свидетеля!
Свидетель номер два был крупный, крепкий, весь в синем мужчина. Держался он уверенно, как человек, давно знакомый с судами и скучными судебными процедурами.
— Имя?
— Джозеф Хиггинсон.
— Вы офицер полиции города Денвила?
— Так точно.
— Это вас вызвал на свою ферму первый свидетель?
— Меня.
Прокурор улыбался, задавая следующий вопрос, в полной уверенности, что теперь-то он целиком овладел событиями.
— Увидев случившееся, вы постарались разобраться в причинах, не так ли?
— Да, конечно.
Мистер Хиггинсон обернулся и бросил сердитый взгляд в умоляющие золотистые глаза обвиняемого.
— И что тогда случилось?
— Оно парализовало меня одним взглядом.
Вмешался судья слева:
— Вы, кажется, выздоровели. Насколько глубок был паралич и сколько времени он продолжался?
— Парализовало меня всего, ваша честь, но часа через два это прошло.
— И за это время, — спросил прокурор, — иноземный преступник успел удрать?
— Да, — мрачно ответил свидетель.
— Резюмируем: существо игнорировало офицера полиции, находившегося при исполнении служебных обязанностей, напало на него и избежало ареста, так?
— Да, — охотно согласился Хиггинсон.
— Передаю свидетеля защите.
Прокурор сел, чрезвычайно довольный собой.
Поднялся адвокат, засунул пальцы за край жилета и с обезоруживающим дружелюбием обратился к Хиггинсону:
— Вы всегда сумеете распознать при встрече своего коллегу полицейского?
— Конечно.
— Очень хорошо. Среди публики в зале сидит полицейский. Будьте добры, покажите его господам судьям.
Хиггинсон внимательно осмотрел немногих присутствующих, которые здесь, в зале суда, представляли куда более обширную аудиторию телезрителей. Телекамеры следовали за его взглядом по рядам зрителей. Судьи, корреспонденты, репортеры, государственные чиновники — все смотрели туда же.
— Он, наверное, в гражданском, — заявил Хиггинсон, сдаваясь.
Судья в центре поспешил вмешаться:
— Вряд ли суд признает доказательством вашей правоты неспособность свидетеля узнать полицейского, одетого в штатское.
— Конечно, ваша честь, — согласился адвокат.
На его круглом лице отражалось крушение надежд, что порадовало сердце его наблюдательного противника. Тогда, удовлетворенный тем, что прокурор вознесся на должную высоту, он вдруг просиял и шмякнул его на самое дно:
— Но вышеупомянутый полицейский одет по всей форме.
Прокурор изменился в лице, будто надел новую маску. Хиггинсон чуть не вывихнул шею, делая новую попытку разглядеть полицейского среди зрителей.
— Зеленовато-коричневая форма с красными лампасами, — подсказал адвокат. — Это маршал, начальник корпуса военной полиции.
— Вы мне этого не говорили, — обиженно заметил Хиггинсон.
— А вы тогда, на ферме, сказали обвиняемому, что вы офицер полиции?
Свидетель покраснел, открыл рот, закрыл его, умоляюще посмотрел на прокурора.
— Отвечайте на вопрос, — потребовал судья.
— Нет, я ему этого не говорил.
— Почему?
Вытирая платком лоб, Хиггинсон вдруг сказал охрипшим голосом:
— Не считал нужным: по-моему, это было и так видно. А как по-вашему?
— Задавать вопросы буду я, вы же будете отвечать на них. Что, по вашему мнению, маршал военной полиции «и так виден»?
— Протестую! — замахал руками прокурор. — Мнение — это ещё не доказательство.
— Поддерживаю протест! — провозгласил судья в центре. Он посмотрел на адвоката поверх очков, — Суд принимает во внимание тот факт, что обвиняемый любую информацию способен получать телепатически и поэтому свидетель не должен был представляться ему вслух. Продолжайте допрос свидетеля.
Адвокат снова обратился к Хиггинсону:
— Опишите, пожалуйста, во всех подробностях ваше поведение в тот момент, когда вас парализовало.
— Я тогда прицеливался.
— Собирались стрелять?
— Да.
— В обвиняемого?
— Да.
— Это входит в ваши привычки — сначала стрелять, а потом задавать вопросы?
— Привычки свидетеля не относятся к делу, — заявил судья в центре. Он взглянул на Хиггинсона: — Вы можете не отвечать на поставленный вопрос.
Офицер Хиггинсон, удовлетворенно осклабившись, игнорировал вопрос адвоката.
— С какого расстояния вы собирались стрелять? — продолжал допрос адвокат.
— С пятидесяти или шестидесяти ярдов.
— Так далеко? Вы хороший стрелок?
Хиггинсон осторожно кивнул, правда, без всякого чувства гордости. «Определенно этот толстяк — не такой уж простачок», — подумал он.
— В котором часу вы рассчитываете попасть домой на ужин?
Захваченный врасплох этим неожиданным маневром атакующего, свидетель от изумления открыл рот и произнёс:
— К полуночи, наверное.
— Ваша жена будет рада узнать об этом. Если бы не радио и телевидение, разве вы могли бы передать ей это, передать словами?
— Не стану же я орать так, чтоб было слышно в Денвиле, — съехидничал Хиггинсон.
— Конечно не станете. Человеческий голос без помощи радио и телевидения не может преодолеть такое расстояние. — Адвокат потёр подбородок, подумал немного и вдруг воскликнул: — А телепатически «орать» на расстояние пятидесяти или шестидесяти ярдов вы станете?
Ответа не последовало.
— Или ваши телепатические способности превосходят способности обвиняемого, который сообщил мне, что у него они ограничены расстоянием в двадцать пять — тридцать ярдов?
Хиггинсон прищурился, но не ответил ничего.
— Вы и сами не знаете своих способностей?
— Не знаю.
— Жаль! — отрезал адвокат и, покачав головой, сел.
Третий свидетель — тёмная личность оливкового цвета — мрачно разглядывал свои ботинки, пока прокурор не начал допроса.
— Ваше имя?
— Доминик Лолордо.
Он произнёс это тихим голосом, будто хотел, чтобы телезрители не только не видели его, но и не слышали.
— Вы — директор рыбного ресторана?
— Да.
— Вы узнаете это существо на скамье подсудимых?
Лолордо скосил глаза.
— Да.
— При каких обстоятельствах вы видели его в последний раз?
— У меня в забегаловке, после закрытия.
— Оно ворвалось в помещение перед самым закатом, и вы проснулись в тот момент, когда оно приступило к грабежу, не так ли?
— Верно.
— Вы не попытались схватить его?
Лолордо состроил гримасу.
— Это его-то? Схватить? Да посмотрите на него!
— Но ведь если бы вы увидели, что вас грабят, наружность вора вас бы не остановила? — многозначительно заметил прокурор. — Тут, конечно, было что-то ещё?
— Оно влезло в окно, — сказал Лолордо уже громче прежнего. — Прямо в окно, проделало в нем дыру, повторившую его собственные очертания. И ушло точно тем же путем — просто ещё одна такая же дыра в окне. И ни разбитого стекла, ни осколков — ничего. Что бы вы на моем месте стали делать с зеленым кошмаром, который лезет в окно так, как будто там нет никакого стекла?
— Когда существо проявило свои сверхъестественные способности, вы бросились за помощью?
— А вы как думали?!
— Но помощь пришла слишком поздно? Когда бессовестного грабителя и след простыл?
— Да.
Прокурор жестом дал понять, что кончил, и к допросу приступил адвокат.
— Вы утверждаете, что вас ограбили. Что у вас украли?
— Так, пустяки.
— Это не ответ.
— Разве? — Лолордо зевнул с нарочитым безразличием.
Судья в центре, грозно нахмурившись, наклонился вперёд.
— Вы что, хотите схватить срок за неуважение к суду?
— Он украл немного лобстеров и устриц, — неохотно, но поспешно ответил Лолордо.
— Другими словами, плотную еду, а? — спросил адвокат.
— Ну, если хотите…
— Вы не подумали, что обвиняемый был безумно голоден?
— Ещё чего не хватало — думать! Я только взглянул на него — и давай бог ноги.
— Так что, если даже обвиняемый успел прочитать ваши мысли о том, что он совершил преступление, у него уже все равно не оставалось времени на извинения или на возмещение причиненных вам убытков?
Ответа не последовало.
— А уж мысли-то вы излучали предельно враждебные?
— Да, конечно, в любви ему не объяснялся, — заметил свидетель.
Адвокат обратился к судьям.
— Свидетель не заслуживает доверия. Дальнейший допрос считаю нецелесообразным.
Судьи посовещались, и тот, что в центре, холодно объявил о решении:
— Содержать под стражей в помещении суда до вынесения приговора.
Лолордо потопал прочь, бросая по сторонам злобные взгляды.
— Четвертый свидетель!
Трибуну занял энергичный человек среднего возраста — такими в кино представляют солидных президентов банков или знаменитых судей. И, по всей вероятности, с любой из этих ролей он бы великолепно справился.
— Ваше имя?
— Уинтроп Аллен.
— Профессор зоологии, не так ли? — спросил прокурор.
— Совершенно верно.
— Вы узнаете это существо?
— Как не узнать? Несколько месяцев я находился с ним в тесном контакте.
Сделав нетерпеливый жест, прокурор спросил:
— При каких обстоятельствах вы впервые столкнулись с ним?
На такой вопрос, очевидно, можно было бы не отвечать: весь мир знал эти «обстоятельства». О них толковали вкривь и вкось, сопровождая рассказы всякими прикрасами.
Тем не менее Аллен ответил:
— Оно появилось в зоопарке через два часа после закрытия. Как оно туда попало, я не знаю.
— Оно всюду совало свой нос, высматривая все, что можно высмотреть, все наматывая на ус?
Аллен заметил с сомнением:
— Что тут можно сказать…
— Осматривало оно все вокруг или нет?
— Конечно, ему многое удалось увидеть в зоопарке, прежде чем служители обнаружили его, но…
— Пожалуйста, отвечайте без выкрутасов, профессор Аллен, — жестко заметил прокурор. — Продолжим: благодаря невероятному фурору, произведенному прибытием на Землю этого существа, и последующим событиям вашим служащим нетрудно было опознать его?
— Конечно. Они сразу сообщили мне о нем.
— Как же вы тогда поступили?
— Занялся этим делом сам. Нашёл ему теплое удобное помещение в незанятой секции павильона рептилий.
Все в зале суда, включая и телевизионные камеры, с уважением воззрились на специалиста, который с таким хладнокровием действовал в столь необычайных обстоятельствах.
— Как же случилось, что вас при этом не разбил паралич, никто не уничтожил и вообще вы не стали жертвой сверхъестественного рока? — с кислой миной спросил прокурор. — Уж не излучали ли вы при этом самое сердечное приглашение?
Свидетель сухо ответил:
— Совершенно верно, излучал.
— Оставьте ваши шутки до лучших времен, профессор, здесь они неуместны, — сурово оборвал его прокурор. — Как бы то ни было, суд понимает, что вы отнесли это кошмарное существо к классу рептилий и отвели ему подобающее место.
— Чепуха! Просто павильон рептилий оказался свободен, удобен и поэтому приемлем. Обвиняемый не поддается нашей классификации.
Сделав презрительный жест, прокурор продолжал:
— Вам, вероятно, трудно объяснить суду, какими средствами вы одолели грозные силы и поймали это существо в ловушку?
— Я не ловил его. Я знал, что оно разумное, и соответствующим образом относился к нему.
— Если учесть заявление предыдущих свидетелей, вам крупно повезло, — колко заметил прокурор. — Почему этот уродец позволил вам в отличие от всех других вступить с ним в контакт?
— Просто он понял, что мой разум привык иметь дело с нечеловеческими формами жизни. А отсюда он логически пришел к выводу, что со мной легче, чем с кем-либо другим, наладить контакт.
— Логически пришел к выводу, — повторил прокурор и обратился к судьям: — Прошу, милостивые государи, обратить серьезное внимание на эти слова, учитывая, что данный свидетель находится на особом положении. — И он снова повернулся к Аллену: — Таким образом, вы считаете, что это существо обладает разумом?
— Безусловно!
— В течение нескольких месяцев вы имели возможность изучать разум этого незваного агрессора. Какой, по вашему мнению, уровень интеллекта у этого существа?
— Такой же, как и у вас, только он иной, совсем не похож на наш.
— Вы считаете этого субъекта полноценным представителем его расы?
— У меня нет оснований думать иначе.
— То есть его раса равна нашей по разуму?
— Очень возможно. — Профессор Аллен потёр подбородок, минуту подумал. — Да, я бы сказал, равна, если вообще можно сравнивать столь непохожие явления.
— А может быть, они даже превосходят нас, и не только умственно, но и численно? — настойчиво гнул свою линию прокурор.
— Не знаю. Сомневаюсь.
— Но можно ли исключить такую возможность?
— Такие произвольные умозаключения не могут удовлетворять, и поэтому я…
— Не увиливайте от ответа! Существует ли возможность, пусть малейшая, что форма жизни, представляемая этим чудовищем, является самой страшной угрозой роду человеческому за всю его историю?
— Если сильно захотеть, угрозой можно назвать все что угодно, но:..
— Угроза — да или нет?!
Вмешался судья в центре:
— Нельзя требовать определенного ответа от свидетеля на гипотетически поставленный вопрос.
Прокурор невозмутимо поклонился.
— Отлично, ваша честь, я поставлю вопрос иначе. — И возобновил допрос: — Считаете ли вы как специалист, что интеллектуальный потенциал данной формы жизни достаточно высок, чтобы они напали, победили и поработили человечество, если бы они этого захотели?
— Не знаю.
— Это все, что вы можете сказать?
— Боюсь, что да.
— Но этого вполне достаточно, — резюмировал прокурор, многозначительно глядя в телекамеры на невидимое многомиллионное жюри. — Значит, вы допускаете, что существует опасность, небывалая опасность?
— Я этого не говорил, — возразил Аллен.
— Но вы не утверждали и обратного, — парировал прокурор, занимая своё место с видом самоуверенным и довольным. — Я кончил.
Адвокат помедлил, прежде чем приступить к допросу.
— Профессор Аллен, как освещались в прессе ваши многочисленные заявления, касающиеся обвиняемого?
— Все они без исключения были грубо извращены, — хмуро ответил Аллен. Он бросил ледяной взгляд на большую группу репортеров, которые в ответ высокомерно ухмыльнулись.
— Обвиняемого неоднократно рассматривали как шпиона, к которому во избежание худшего нужно применить решительные меры. На основании сведений, которыми вы располагаете, вы поддерживаете эту версию?
— Нет.
— Как бы вы определили общественное положение обвиняемого?
— Он эмигрант, — ответил Аллен.
— Не правда ли, побуждения обвиняемого невозможно рассматривать как враждебные роду человеческому?
— Нет ничего невозможного, — сказал профессор Аллен, потому что он был воплощенная честность. — Обмануть можно и самого хитрого из нас. Но не думаю, чтобы меня обманули. Таково мое мнение, чего бы оно ни стоило.
Адвокат вздохнул:
— Как мне уже туг напоминали, мнение — это ещё не доказательство, — Он опустился на стул, ворча себе под нос: — Хуже некуда! Какое несчастье!
— Пятый свидетель!..
— Десятый свидетель!..
— Шестнадцатый свидетель!
Шестнадцатый был последним в списке обвинения. Свидетелей могло быть в пять раз больше, но и этого хватало за глаза! И у них было что предложить для окончательного всеобщего приговора, соответствовавшего если не здравому смыслу, то по крайней мере предрассудкам — вполне убедительное, продуманное предложение о том, как поступать с кочующими формами жизни: терпеть их, дать им под зад коленом или сделать что-нибудь ещё похуже. В настоящий момент стоял вопрос об общественной безопасности, и решать, стоит ли подвергать себя риску, должна была сама общественность. Имея это в виду, все шестнадцать свидетелей обвинения составили грозный обвинительный акт против странного златоглазого подсудимого, покушаясь не только на его свободу, но и на саму жизнь.
Чувствуя себя хозяином положения, прокурор обращает повелительный взгляд на обвиняемого и приступает к допросу:
— Без дураков — зачем вы прилетели на Землю?
«Мне надо было сбежать из своего собственного мира».
— И вы думаете, мы в это поверим?
«Я ничего не думаю, — с трудом выводит на доске Мэт, — я просто надеюсь».
— На что же вы надеетесь?
«На доброту».
Прокурор смущен. В поисках соответствующего саркастического ответа он молчит с минуту, пока не находит другой путь допроса.
— Так ваш собственный мир вас не устраивал? Что же вам в нем не нравилось?
«Все».
— То есть вы были там отщепенцем?
«Да».
— А наш мир вы рассматриваете как подходящую мусорную свалку для таких отщепенцев, как вы?
Мэт не отвечает.
— Я считаю, что ваше утверждение — сплошная чепуха, что вся эта ваша история — просто выдумка. Полагаю, что причины вашего появления здесь глубже и неблаговиднее, чем вы хотите нам представить. Пойду дальше и скажу вам, что и прибыли-то вы сюда не из района Проциона, а откуда-то гораздо ближе, с Марса например.
Мэт по-прежнему хранит молчание.
— Да знаете ли вы, что инженеры-конструкторы межпланетных кораблей подвергли ваш потерпевший крушение корабль длительному и серьезному обследованию и составили отчёт об этом?
Мэт стоит совсем спокойно, смотрит отсутствующим взором вдаль и ничего не говорит.
— Знаете ли вы, что хотя, по их мнению, ваш корабль превосходит все до сих пор сделанное нами в этой области и способен совершать полеты далеко за пределы Солнечной системы, тем не менее он не может достичь не только Проциона, но и Альфы Центавра?
«Это верно», — пишет на доске Мэт.
— И вы продолжаете упорствовать, что вы прибыли из системы Проциона?
«Да».
Прокурор недоуменно разводит руками.
— Ваша честь, вы слышали, что говорит это существо. Его корабль не мог долететь до Земли с Проциона. И все же оно прилетело с Проциона. Чудовище непоследовательно либо в силу своего слабоумия, либо потому — и это, видимо, более вероятно, — что оно неумело лжёт. Поэтому мне представляется едва ли целесообразным дальнейший…
«Мой корабль и я ехали на астероиде», — выводит каракулями на доске Мэт.
— Ну вот! — Мистер прокурор саркастически показывает на доску, — Обвиняемый ехал на астероиде! Ничего себе выход из им самим созданного тупика — на астероиде, ни больше и ни меньше! — Он сдвинул брови и посмотрел на обвиняемого. — Ох, и длинный путь вы, должно быть, проделали!
«Да».
— Значит, вы посадили корабль на астероид и, пролетев на нем много миллионов миль, сэкономили таким образом горючее? Вы никогда не слыхали о математической теории вероятностей, по которой вряд ли можно найти свободно плавающий астероид в каком бы то ни было районе космического пространства?
«Это действительно чрезвычайно редкое явление», — соглашается Мэт.
— И все же вы обнаруживаете такой именно астероид, который вместе с вами проделывает весь путь сюда? Самый поразительный из космических кораблей, не так ли?
«Он не проделал весь путь сюда. Только большую часть пути».
— Ну хорошо, — с легким презрением соглашается прокурор. — Девяносто девять миллионов вместо ста или сколько там должно быть. И всё-таки это поразительно.
«Более того, — продолжает уверенно писать Мэт, — это вовсе не был какой-то специально выбранный астероид, который доставил бы меня именно сюда. Это был первый попавшийся астероид, который мог увезти меня куда угодно. У меня не было определенной цели. Это был полет в пустоту, наудачу, на волю случая, навстречу моей судьбе».
— Так если бы вы сели на другой астероид, вас могло занести куда-нибудь ещё, да?
«Или вовсе никуда, — дрожащей рукой пишет Мэт. — Судьба оказалась добра ко мне».
— Не будьте так уверены в этом. — Прокурор засунул пальцы в карман жилета и зловеще посмотрел на обвиняемого, — Если истинные ваши цели, истинные мотивы хоть немного похожи на те, что вам приписывают наши вечно бдительные газетчики, то ваша защитительная речь должна быть безукоризненной, она должна убеждать. Представленный же сейчас вами вариант абсолютно бездоказателен. Кроме голословных утверждений, утверждений уродливого иноземца с неизвестными нам намерениями, мы, суд, ничего от вас не получили. — Он передохнул и закончил: — Можете вы представить на рассмотрение суда что-нибудь более существенное, чем ваша фантастическая история?
«Я не знаю, как бороться с недоверием, — пишет Мэт медленно, устало. — Только верой».
Прокурор отвергает это заявление резко и безжалостно:
— Сколько ещё подобных вам находится сейчас в нашем мире и проводит в жизнь свои подлые планы, пока вы тут в полном блеске славы морочите нам головы?
До сих пор подобная мысль никому не приходила в голову — ни тем, кто находится в зале, ни за пределами его. Теперь с полдюжины репортеров втихомолку корили себя за то, что во-время не набрели на эту ценную идею и не воспользовались ею. С самого начала предполагалось, что на планете пребывает всего лишь один пришелец, что он в надежных руках. Но ведь, действительно, где гарантия того, что десятки, а то и сотни других не скрываются в тени, не ждут своего часа? Люди переглядываются, беспокойно ерзают на своих местах.
«Кроме меня, никого на корабле не было», — пишет мелом на доске Мэт.
— Правда. Пожалуй, это первое ваше свидетельство, которое не вызывает сомнений. Ведь эксперты в отчете показали, что корабль, на котором вы прибыли, одноместный, так что, очевидно, вы были на нем одни. Но сколько ещё ваших кораблей приземлилось примерно в это же время?
«Ни одного».
— Хотелось бы верить вам, — говорит прокурор, своим замечанием снова внося беспокойство в ряды слушателей. — На вашей планете, видимо, существует немало кораблей и более мощных и гораздо более вместительных, чем ваш, верно?
«Много, — соглашается Мэт. — Но они не быстроходнее моего и не могут летать на более далёкие расстояния. Они только могут нести больший груз».
— Откуда у вас собственный корабль?
«Украден».
— Неужели вы его украли? — с ухмылочкой поднимает брови прокурор. — Так вы вор, признающийся в собственном преступлении! — Тут он делает вид, что его вдруг озарила идея: — А между прочим, каждый понимает, что лучше признаться в воровстве, чем в шпионаже. — Он дает этой мысли пустить корни, прежде чем нанести следующий удар. — Не будете ли вы добры рассказать нам, сколько ещё ваших смелых и отчаянных соотечественников готовы или готовятся последовать вашему примеру в завоевании нашего мира?
Поднимается адвокат и говорит:
— Я рекомендую клиенту не отвечать на этот вопрос.
Его противник нетерпеливым жестом предлагает адвокату сесть и обращается к судьям:
— Ваша честь, я готов изложить версию обвинения.
Судьи смотрят на часы, совещаются между собой, разрешают:
— Приступайте!
Речь прокурора была блистательной, разгромной, продолжительной, камня на камне не оставившей от защиты. В ней вновь приводились доказательства тяжести преступления, делались намеки, которые наводили невидимую аудиторию на ещё более мрачные мысли. Нельзя сказать, чтобы прокурор испытывал истинную ненависть или страх перед незваным гостем — просто он блестяще выполнял свой профессиональный долг.
— Этот процесс, этот необычайный, уникальнейший процесс, — говорил прокурор, — войдет в историю права и законности. Он представляет собой прецедент, в соответствии с которым мы будем строить свои отношения с будущими пришельцами из космоса. И вам, представителям общественного мнения, принадлежит решающая роль в установлении этих отношений; вам и только вам достанется либо пожинать плоды союза с иными цивилизациями, либо… — Он сделал паузу, потом жестко добавил: — Либо взвалить на свои плечи все ужасы инопланетной интервенции. И позвольте вам заметить, плоды союза могут быть весьма незначительными, в то время как ужасы интервенции безмерны.
Откашлявшись, отпив глоток воды, он снова приступил к делу:
— И вот, чтобы наилучшим образом решить этот вопрос, прийти к правильным выводам, вам не остается ничего другого, как исходить из опыта общения с этим фантастическим типом, которому вы к тому же должны вынести приговор.
Он повернулся к Мэту и дальше на протяжении всей своей речи не спускал с него глаз.
— Это существо не было приведено к присяге, так как мы не знаем, чему оно может присягнуть. Его этика — если таковая вообще существует — это их этика, ничего общего не имеющая с нашей. Все, что мы знаем о нем, мы знаем с его слов, почерпнули из его весьма красочной фантастической истории, столь неправдоподобной для человеческого уха, что вряд ли можно винить кого-либо из нас за то, что он считает это существо бессовестным лжецом.
При этих словах огромные глаза Мэта закрылись от боли и страдания, но прокурор решительно продолжал:
— Если вопрос об искренности этого существа можно считать открытым, то в некоторых других аспектах — например, уважение к собственности, к закону — обвинение строится на фактах. А ведь это краеугольные камни нашей цивилизации, они создавались веками, и мы не дадим сокрушить их, пусть ради этого нам придётся драться с самыми необыкновенными пришельцами!
Тут он немного перехватил: уж очень явно это маленькое большеглазое существо не подходило на роль сокрушителя цивилизаций. Тем не менее нарисованная им перспектива должна была сформировать мнение тысяч, миллионов людей. Если они ещё сомневаются, лучше действовать наверняка.
— Он — вор. Более того, человек, сам признающий себя вором. Он обокрал не только нас, но и своих соотечественников, — продолжал наступление прокурор, не замечая, что употребляет по отношению к пришельцу уже местоимение не среднего рода, а мужского и называет его не «существом», а «человеком». — Сокрушитель, и притом разумный сокрушитель, и, возможно, предтеча целого сонма сокрушителей. Я думаю, что там, где прошёл один, может пройти и целая армия! — И, не затрудняя себя вопросом, где найти столько астероидов, чтобы доставить к Земле сонмища пришельцев, добавил: — Сотни армий!
То повышая, то понижая голос, то с вызовом, грубо, то мягко, вкрадчиво, он говорил, играя, как органист играет на гигантском органе, на чувствах своих слушателей, взывая к земному патриотизму, потворствуя ограниченности, оправдывая предрассудки, раздувая страхи — страх перед самим собой, страх перед другими, страх перед необычным по форме, страх перед завтрашним днем, страх перед неизведанным. Речь его была высокопарной, насмешливый тон сменялся торжественным, а затем саркастическим.
— Он, — говорил прокурор, указывая на Мэта и все ещё употребляя местоимение мужского рода, — он просит считать его гражданином нашего мира. Принять его со всеми его штучками-дрючками, с его сверхъестественными способностями, с его тайными побуждениями, которые, может быть, станут явными, когда будет уже слишком поздно? А не лучше ли — пусть даже он и в самом деле так чист и непорочен, как он хочет нас уверить, — не лучше ли несправедливо покарать его одного, чем подвергать бесконечно большему риску великое множество других?
Он с вызовом осмотрел аудиторию.
— Предположим, мы примем его как беженца. Но кто даст ему кров? Кто захочет жить рядом с существом, столь чуждым человеку? — Он ухмыльнулся. — Впрочем, такие есть, жаждущие составить ему компанию. Как бы неправдоподобно это ни звучало, нашлись люди, которым он нужен.
Он поднял над головой письмо, чтобы все видели, и сказал:
— Этот человек предлагает ему кров. Он пишет, что во время восьмого воплощения на Проционе сам он стоял на позициях нетерпимости… — Он швырнул письмо на стол. — Ненормальные встречаются и среди нас. Но, к счастью, судьбу человечества будут решать уравновешенные, разумные граждане, а не хронические идиоты.
Поток слов лился ещё полчаса. Закончил он так:
— По нашим законам шпиона-человека ждёт быстрый конец, от человека, подозреваемого в шпионаже, мы легко избавляемся. Не вижу причин, почему инопланетный шпион заслуживает более мягкого обхождения, чем шпион-человек. Вот перед нами существо, в лучшем случае просто нежелательное, в худшем — первый агент разведки грозного врага. Обвинение считает, что в интересах всеобщей безопасности вы должны рассмотреть только два возможных варианта приговора: смертный приговор или немедленный выброс подсудимого в космос, туда, откуда он прибыл. Доказательства его вины весомы, и другой альтернативы у нас нет. Вы не могли не заметить, что все выступавшие здесь свидетели были свидетелями обвинения. Разве не знаменательно то, что у защиты не оказалось ни одного свидетеля? — Он подождал, пока смысл сказанного дойдет до слушателей, и, повторив: — Ни одного! — окончательно пригвоздил обвиняемого к позорному столбу.
Ещё один глоток воды, и он сел, аккуратно расправив складку на брюках.
Теперь, кажется, ни у кого не осталось сомнений: Мэт — гад вонючий.
Адвокат произвел легкую сенсацию, встав и заявив:
— Ваша честь, защита отказывается излагать свою версию.
Судьи посмотрели на него так, словно он был в десять раз чудеснее своего клиента. Они пошелестели бумагами, пошептались между собой.
Через некоторое время судья в центре спросил:
— Это означает, что вы целиком полагаетесь на вердикт всеобщего голосования?
— В конечном итоге, без сомнения, ваша честь, но ещё не теперь. Мне необходимо провести дополнительный допрос и затем построить версию, основываясь на нем.
— Приступайте, — разрешил судья, в сомнении нахмурив брови.
Адвокат обратился к Мэту:
— Все обитатели вашей планеты, так же как и вы, скажем… телепаты и не обладают устной речью?
«Да, все».
— У них общий нейроцентр, или, говоря проще, они прибегают к помощи общественного мозга?
«Да».
— Расскажите суду о своих родителях.
Мэт, закрыв глаза, на какой-то миг погрузился в воспоминания.
«Мои родители были не как все. Они были уродами. Они удалялись от нейроцентра до тех пор, пока почти не потеряли связь с остальными».
— И они погибли вдали от всех?
«Да», — после долгой паузы, медленно, неуверенно, дрожащими тонкими линиями вывела на доске рука Мэта.
— И вы, видимо, впали в полное отчаяние?
«Да».
Адвокат обратился к судьям:
— Мне хотелось бы задать ещё несколько вопросов четвертому свидетелю.
Судьи дали согласие, и профессор Аллен снова прошёл к месту свидетелей.
— Профессор, будьте добры, как эксперт и человек, долгое время лично изучавший моего клиента, скажите, пожалуйста, молод он или стар?
— Он молод, — без заминки ответил Аллен.
— Очень молод?
— Довольно молод, — сказал Аллен. — По нашим понятиям, не достиг зрелости.
— Спасибо. — Адвокат обвёл мягким бесхитростным взглядом зал. На его полном, добродушном лице ничто не предвещало надвигающегося шторма. Тихим голосом задал он следующий вопрос: — Мужчина это или женщина?
— Женщина, — ответил профессор Аллен.
Репортер уронил блокнот. И в течение нескольких минут звук падения блокнота был единственным звуком в наступившей тишине. А потом раздался общий вздох, застрекотали кинокамеры, спеша запечатлеть Мэт, возгласы удивления прокатились из конца в конец зала.
А наверху, на балконе, остроумнейший из современных карикатуристов рвал на кусочки своё последнее произведение, где он изобразил обвиняемого привязанным к хвосту ракеты, которая отправлялась на Луну. Подпись внизу гласила: «Кактус отправился в путешествие». А теперь — куда это годилось? Назвать его… нет, ее, «кактусиха»? В поисках новой темы он почесал в затылке, сознавая в то же время, что какая тут может быть тема, не четвертовать же маленькую одинокую женщину.
Прокурор сидел с поджатым ртом, всем своим видом напоминая фаталиста, из-под ног которого вырвали по крайней мере восемьдесят процентов почвы. Он-то знал эту публику. Он мог оценить общественную реакцию с точностью до десяти тысяч голосов.
Все теперь смотрели только в золотистые глаза Мэт. Они были огромные, как и прежде, но теперь казались мягче и светились вроде бы ярче. Теперь, когда стало известно, что они принадлежат женщине, все увидели, что в них действительно есть что-то женственное. И каким-то странным, непонятным образом морщинки вокруг глаз вдруг помягчели, в них промелькнуло что-то, отдаленно похожее на человеческое.
Полночь. Большой каменный подвал с металлической решеткой, стол, кровать, два стула и радио в углу. В камере двое: Мэт и толстяк адвокат. Беседуют, изучают корреспонденцию, посматривают на часы.
— Вообще-то говоря, обвинение село в лужу с этим письмом, — говорит защитник: он все никак не отвыкнет выражать свои мысли вслух, хотя прекрасно знает, что собеседница слышит его мысли, а не слова. Толстым указательным пальцем он похлопывает по пачке писем, которые они только что прочитали. — Мне ничего не стоило положить его на обе лопатки, предъявив эти письма, написанные неделю назад прямо в наш адрес. Но что бы это дало? Лишний раз доказало бы, что люди мыслят по-разному.
Он вздохнул, потянулся, зевнул, сотый, наверное, раз взглянул на часы и вынул очередное письмо.
— Вот послушайте.
И стал читать письмо вслух.
Последние слова он прочел невнятно, сквозь сдерживаемый зевок.
— Предполагают, что всеобщее голосование должно закончиться к шести часам утра. Но, уверяю вас, раньше восьми или даже десяти им не кончить. Такие вещи никогда не проходят в положенный срок, — Он поерзал на жестком стуле, тщетно стараясь устроиться поудобнее. — Как бы там ни было, что бы ни произошло, я останусь с вами до самого конца. И не думайте, что я у вас единственный друг. — Он потрогал пачку писем. — Вон их сколько, вам остается выбирать.
Мэт все это время была занята чтением записки, написанной неуверенным, неровным почерком. Потом она дотянулась до карандаша и бумаги и написала: «Аллен объяснил мне не все слова. Что такое «ветеран»?» — Получив от доктора объяснение, она написала: «Мне больше всех нравится этот. У него травма. Если меня освободят, я приму его приглашение».
— Ну-ка, покажите. — Толстяк взял письмо, прочитал его, похмыкивая, и вернул ей. — Как хотите. Впрочем, у вас с ним есть что-то общее, поскольку вы оба не в ладах с этим дурацким миром. — Он снова взглянул на часы и проворчал: — Да идут ли вообще эти часы? Что нам, целую неделю ждать утра, что ли?
Кто-то, звеня связкой ключей, открыл дверь, и в камеру вошёл прокурор. Улыбнувшись сопернику, он сказал:
— Эл, вы настолько основательно почувствовали себя узником, что отказываетесь даже от тех немногих удобств, которые предоставлены тюрьмой?
— От чего именно?
— Да от радио!
Адвокат презрительно фыркнул.
— К черту радио! От него только шум. Мы тут занимались чтением писем, в тишине и покое… — Вдруг на его полном лице отразилось замешательство. — А что, мы здесь что-нибудь прослушали, что-нибудь передавали?
— Последние известия в двенадцать. — Прокурор облокотился на край стола, продолжая улыбаться. — Голосование прекращено.
— Не может быть! — Лицо адвоката вспыхнуло от гнева, он встал. — Ведь по всемирному соглашению приговор…
— Может быть… при известных обстоятельствах, — прервал его прокурор. — А обстоятельства сложились так, что несметный поток голосов в защиту вашего клиента сделал дальнейший подсчет ненужным. — И он повернулся к Мэт: — Только это строго между нами, моя дорогая: я ещё никогда так не радовался своему поражению.
Человек средних лет, рано поседевший, с длинными тонкими пальцами, слушал радио в дальней комнате, когда раздался звонок в дверь. В комнате не было телевизора, только по радио звучала нежная полинезийская мелодия. Звонок прорвался сквозь музыку, хозяин выключил радио и поднялся. Очень осторожно он пересек комнату, открыл дверь и вышел в коридор.
Странно. В этот предвечерний час некому было звонить. Сюда почти никто не заходит. Почтальон обычно заезжает утром, среди дня забредут иногда один-два торговца. А позднее редко кто появляется, чрезвычайно редко. И сегодня он никого не ждал.
Тихо — толстый ковёр заглушал звук шагов, — на ощупь, вдоль стены пробирался он по коридору к парадной двери.
Что-то очень необычное было в этом позднем визите. По мере того как он приближался к двери, в душу ему закрадывалось удивительное чувство — будто он заранее знал, кто ждёт его там, снаружи. В его сознании складывалась картина, пока смутная, как бы переданная какими-то непонятными ему средствами, словно ее проецировал один из тех, кто стоял, исполненный надежд, там, за дверью. Он видел крупного, полного добродушного мужчину в сопровождении крошечного зелено-золотого существа.
Хотя он прошёл через суровые испытания и беды — это из-за них он теперь такой, — нервы у него были в порядке, и он ни в коем случае не принадлежал к тому типу людей, которым мерещатся разные небылицы, и вообще он не был склонен к галлюцинациям. И его обеспокоили, расстроили даже эти неизвестно откуда явившиеся видения. Он никогда раньше не знал большого толстого человека, портрет которого ясно вырисовывался в его сознании, никогда, даже в лучшие времена. А о его спутнике и говорить нечего…
Встречаются, конечно, люди с весьма обостренными чувствами, с необычайно развитыми, удивительными способностями. Были и у него способности — ведь судьба милостива к пострадавшим и старается компенсировать их потери. И трудно ему было бы без этих способностей. Но это было что-то новое, незнакомое.
Пальцы его, обычно такие чуткие, не повиновались ему, когда он нащупывал дверной замок, будто они на какое-то время забыли, где он находится. Нащупав наконец замок, они повернули ручку, и тут он услышал тонкий, будто птичий голосок, который прозвучал прямо у него в мозгу, ясно, как колокольчик:
— Откройте, пожалуйста, я буду вашими глазами.
— У зенгов нет никаких оснований ссориться с нами. Этим они ничего не выгадают. Я не вижу поводов для беспокойства, — с раздражающей флегматичностью заявил Эшмор.
— А я вижу, — сердито возразил ему генерал Рейлтон. — Мне не платят жалованье за благодушное сидение в кабинете. Беспокоиться — суть моей работы. Если империя зенгов вероломно нападет на нас и начнет одерживать победы, на кого падет вина? Кого из военных будут склонять и спрягать, упрекая в неподготовленности?
Он выразительно постучал по орденским колодкам на мундире.
— Меня!
— Я понимаю ваше положение, однако не разделяю ваших тревог, — стоял на своем медлительный Эшмор. — Империя зенгов в два с лишним раза меньше нашей. И потом, зенги — дружественная и готовая к сотрудничеству раса. С самых первых контактов у нас с ними сложились превосходные отношения.
— Все эти прекраснодушные разговоры — по вашей части.
Генерал Рейлтон устремил взгляд на громадную звездную карту, занимавшую целую стену. Его пальцы беспокойно теребили большие роскошные усы.
— Я должен рассматривать любые события исключительно с точки зрения военного, — продолжал генерал. — Мой долг — смотреть в будущее и ждать от него только худшего.
— Что именно вас тревожит? — спросил Эшмор.
— Два момента. — Генеральский палец властно ткнул в точку на карте. — Вот здесь находится Мотан — сравнительно недавно открытая планета. Отсюда до наших укрепленных космических границ — долгие недели пути. Хорошо, если бы это была какая-нибудь галактическая дыра. Так нет: Мотан находится в самом центре конгломерата звездных систем с большим количеством планет. Это наш форпост, имеющий первостепенное стратегическое значение.
— Я знаю.
— Мотан — наша космическая крепость. Образно говоря, это перекресток звездных дорог, где мы затаились в засаде. На планете сейчас находится двадцать тысяч землян. У них два космопорта и двадцать четыре легких боевых корабля.
Рейлтон перевёл взгляд с карты на Эшмора.
— И что мы имеем?
Эшмор этого не знал и потому промолчал.
— А мы имеем то, что зенги вторгаются и у нас под носом захватывают две близлежащие планеты, — с оттенком скорби поведал генерал.
Опять он за своё!
— Это произошло с нашего согласия, — напомнил Эшмор. — Для нас обе планеты не представляли никакого интереса, а зенгам они были очень нужны. И потом, зенги не захватывали их. Они вежливо и дипломатично спросили, нельзя ли им занять эти планеты, на что Гринвуд великодушно согласился.
— Если бы не моя клятва сохранять лояльность, я бы вам подробно расписал, кто такой этот Гринвуд, — взорвался Рейлтон.
— Оставим его в покое, — зевнул Эшмор. — Даже если он и допустил грубую ошибку, он действовал не единолично, а при полной поддержке Всемирного совета.
— Всемирный совет! — недовольно фыркнул генерал. — Им важно лишь открыть планету, посмотреть, что оттуда можно выкачать, и поскорее начать торговлю. Есть кучка чудаков, которых занимает культура других рас. Но в основном Совет заботит прибыль. Они совершенно не желают думать о потенциальной военной угрозе.
— Просто среди них нет профессиональных военных, поэтому им не свойственно думать о возможном нападении, — вяло парировал Эшмор.
— А угроза тем не менее существует. Реальная угроза. — Генерал вновь запустил пальцы в дебри своих усов. — Смотрите, что получается. Зенги ловко обосновались на ближайших к Мотану планетах. — Рейлтон порывисто махнул рукой в сторону карты. — Полюбуйтесь-ка на эту пестроту! Форпосты зенгов так перемешаны с нашими, что сам черт не разберет. Никакой системы, никакого порядка. Толпа, просто дикая толпа.
— Вполне естественное состояние, когда границы двух империй накладываются друг на друга, — сказал Эшмор. — Бескрайний космос не может быть упорядоченным на манер парадного плаца.
— А потом вдруг исчезает шифровальная книга, — игнорируя замечание Эшмора, многозначительно произнёс Рейлтон.
— Книга находилась на борту «Лоры Линдсей». Корабль разбился. Естественно, что не стало и книги. Вам это известно.
— Мне это известно с чужих слов. Я не знаю, действительно ли шифровальная книга находилась на борту погибшего корабля. А если нет, что тогда? В чьи руки она попала и как используется?
Не дождавшись замечаний Эшмора, генерал продолжал:
— Я был вынужден потратить массу усилий, чтобы изменить шифр и повсюду разослать экземпляры новой книги.
— Никто не застрахован от происшествий, — сказал Эшмор.
— А сегодня я узнал, что Хантеру, командующему военнокосмическими силами Мотана, был направлен совершенно идиотский приказ о действиях в чрезвычайных условиях. Если вспыхнет война, он, видите ли, должен любой ценой удержать планету.
— И что в этом ошибочного?
Глядя на собеседника, как на непроходимого тупицу, Рейлтон рявкнул:
— У Хантера двадцать четыре легких боевых корабля. Вскоре на Мотан должны прибыть ещё два крейсера.
— Я что-то не совсем понимаю.
— Войны невозможно вести без боевых кораблей, — словно малому ребёнку, начал объяснять генерал. — А от кораблей мало толку, если у их командования нет четких инструкций, выработанных на основе таких же четких тактических данных. Кто-то должен командовать сражением и отдавать приказы. Однако приказам ещё необходимо дойти до тех, кому они адресованы.
— Разумеется.
— Но как боевые корабли зенгов смогут получать и выполнять приказы, если их планетарные станции дальней космической связи будут уничтожены?
— Вы считаете, что в случае войны силы Мотана должны прежде всего нанести удар по всем досягаемым вражеским станциям?
— Наконец-то вы поняли! — На лице Рейлтона появилось подобие улыбки. — В случае нападения зенгов мы должны немедленно приступить к уничтожению их станций дальней космической связи. Это сразу же сделает их корабли глухими и слепыми. Мотан должен всесторонне подготовиться к выполнению своей боевой задачи. Приказы, отданные Хантеру, безнадежно устарели. По правде говоря, они безнадежно глупы. Чем раньше мы исправим положение, тем лучше.
— Вы здесь главный, в вашей власти заменить эти приказы новыми, — напомнил генералу Эшмор.
— Чем я и займусь без всяких проволочек. Я немедленно отправлю Хантеру соответствующие инструкции. Но только не по каналам общей связи. — Рейлтон вновь махнул в сторону карты. — На пути между Землей и Мотаном находится полсотни, если не больше, станций зенгов. Откуда нам знать, какую часть нашей информации им удается перехватить и расшифровать?
— Тогда остается единственный выход — послать ваши инструкции спецсвязью, — сказал Эшмор. — Это в десять раз длиннее, поскольку сообщение пойдет зигзагами через всю Вселенную.
— Зато в тысячу раз надежнее и безопаснее, — возразил Рейлтон. — На Мотане как раз построили станцию спецсвязи, вот и воспользуемся ею. Итак, решено: я отправляю инструкции спецсвязью, открытым текстом, чтобы все было ясно и понятно.
Рейлтон потратил двадцать минут на составление краткой и внятной инструкции и наконец остался доволен делом рук своих. Эшмор перечитал текст и не увидел необходимости что-либо исправлять или добавлять. Ближайшей к Земле станцией космической спецсвязи была Центаврия. Она первой приняла инструкции для Хантера:
«В случае враждебных действий в вашем секторе целенаправленно, в кратчайший срок приступить к уничтожению трасс связи противника».
— Думаю, мы достаточно ясно показали Хантеру, что от него требуется, и в то же время оставили ему место для инициативы, — сказал довольный Рейлтон.
Эшмор молча кивнул.
На Центаврии принятое сообщение записали слово в слово, затем слово в слово прочитали по другой частоте, передав на следующую станцию. Там это сообщение аналогичным образом передали на третью станцию и так далее.
Если смотреть по звездной карте, инструкции генерала Рейлтона двигались влево, вправо, вверх, вниз, ненадолго задерживаясь на каждой из восемнадцати промежуточных станций космической спецсвязи. Их повторяли разные голоса операторов: от бархатистого говора уроженца американского Юга на Земле до резковатой манеры оператора, родившегося на дальнем севере планеты Асанит, что в созвездии Волопаса. Тем не менее послание достигло места назначения.
Да, оно достигло места назначения.
Командующий военно-космическими силами Мотана Хантер сидел, лениво развалившись за служебным столом. Сутки на этой планете длились тридцать часов. Хантер зевал, поглядывая на циферблат, и думал над особенностями местной атмосферы, постоянно навевавшей на него дремоту и зевоту. В дверь кабинета постучали.
— Войдите!
Вошёл Тайлер. Как всегда, он шмыгал распухшим и покрасневшим носом. Отсалютовав, он положил на стол бланк космограммы.
— Сообщение с Земли, сэр.
Козырнув ещё раз, Тайлер удалился, продолжая шмыгать носом.
Хантер пододвинул к себе бланк и, зевая, стал читать. В следующую секунду его рот закрылся с такой силой, что хрустнули челюсти. Хантер выпрямился, протер глаза и вторично прочитал сообщение.
Держа бланк в руке, Хантер трижды прошелся по кабинету. Однако чуда не произошло: сообщение не стало понятнее.
Убедившись, что хождения ничего ему не дадут, Хантер заставил себя сесть, схватил телефонную трубку и прорычал:
— Максвелл? А где он? Найдите и сразу же пошлите ко мне!
Не прошло и двух минут, как в кабинете появился Максвелл — долговязый и тощий подчиненный Хантера. У Максвелла было вечно разочарованное лицо. Глубоко вздохнув, он опустился на стул.
— Что на этот раз, уважаемый Феликс?
— Вы у нас главный специалист по космическим поставкам, — произнёс Хантер тоном хирурга-стоматолога, готовящегося зацепить щипцами верхний боковой зуб. — Вам известно все, что необходимо знать о складах, товарах и оборудовании. Так?
— Я бы не решился на столь смелое заявление, поскольку…
— Не надо скромничать. Вы знаете все о заказываемом и получаемом оборудовании, — напирал Хантер, — иначе вам здесь нечего делать. Тогда получается, что вы лишь строите из себя специалиста и жульнически обчищаете карманы налогоплательщиков на Земле.
— Успокойтесь, Феликс, — угрюмо ответил Максвелл. — Мне своих бед хватает.
Только сейчас он заметил в руках у Хантера бланк. Максвелл покосился на бумагу.
— Что, получили какую-нибудь штучку, которую заказали без вашего соизволения?
— Получил. И не одну. Сорок три страуса.
Максвелл дернулся всем телом и едва не свалился со стула. Уцепившись за край стола, он хрипло засмеялся.
— Потрясающе. Лучшая шутка за все эти годы.
— По-вашему, это шутка? — с издевательской любезностью спросил Хантер, — Нечто вроде лотереи с призами?
— А что же ещё? — подхватил Максвелл. — Правда, юмор странноватый, но все равно.
Он опять несколько раз хихикнул.
— В таком случае, — угрожающе процедил Хантер, — может, вы потрудитесь объяснить, когда и над чем мне надо смеяться? А то я туп и почему-то не замечаю здесь тонкого остроумия.
Он упер руки в бока и подался вперёд.
— Зачем нам потребовались сорок три страуса? Для каких таких рождественских идей?
— Вы что, серьезно? — насторожился Максвелл.
Вместо ответа Хантер подтолкнул к нему листок с совершенно секретным посланием. Максвелл несколько раз прочел текст, вскочил, сел, снова прочел и наконец перевернул бумагу обратной стороной.
— Ну и как?
— Честное слово, я здесь совершенно ни при чем, — торопливо уверил его Максвелл.
Он вернул Хантеру злополучный бланк, будто бумага жгла или колола ему руки.
— Поставка произведена по усмотрению Земли, без заявки с нашей стороны.
— Мой ограниченный разум пришел к такому же выводу, — заявил Хантер, — Я не собираюсь приковывать вас цепями и пытать каленым железом. Но поскольку вы обладаете редкой эрудицией по части заказов, поставок и всевозможного оборудования, я хочу знать ваше мнение. Почему на Земле решили, что нам нужны страусы? Почему именно сорок три? И что мы будем с ними делать, когда они здесь появятся?
— Не знаю, — чистосердечно сознался Максвелл.
— А что это за сектор Ц?
— Впервые слышу. Надо тряхануть ребят из территориальной службы.
— Погодите. Ответьте лучше, что это за порода — пятничные страусы-квази… квазиактивники?
— Вы меня спрашиваете?
— Вас.
— Не знаю. Я как-то не удосужился изучить орнитологию.
— Благодарю за помощь. — Хантер снова взглянул на ненавистное сообщение. — Вы оказали мне громадную услугу.
— Послушайте, а что, если это шифр? — неуверенно предположил Максвелл.
— Ну вот же пометка: в незашифрованном виде.
— На Земле могли перепутать и отправить спецсвязью шифровку.
— Хорошо. Сейчас проверим.
Хантер открыл большой стенной сейф и извлек оттуда увесистый том с латунной окантовкой. Он пошелестел страницами, затем передал книгу Максвеллу.
— Ищите. Может, вы окажетесь удачливее меня и найдете упоминание хоть о каких-то страусах: пятничных, субботних или других.
Максвелл погрузился в поиски, но через несколько минут сдался.
— Ничего похожего.
— Зайдем с другого бока. Вспомните, не проходило ли через вас заказа на какие-то сорок три предмета, которые можно было по ошибке принять за страусов?
— Ничего даже близко не было. — Максвелл поскреб затылок и угрюмо сообщил: — Я заказал паяльную лампу емкостью в одну пинту.
Хантер вцепился в край стола.
— Какая связь между этой чертовой лампой и страусами?
— Никакой. Вы спросили, я ответил. Я заказал одну-единственную лампу. Думаю, вам небезынтересно взглянуть, что мне прислали.
Максвелл махнул в сторону двери.
— Пойдемте. Это сокровище стоит во дворе. Я специально распорядился приволочь его туда, чтобы вы полюбовались.
— Ладно, сходим.
Хантер вышел во двор и оглядел предмет озабоченности Максвелла. Предмет был чуть больше мусорного бака. Из него торчал наконечник диаметром пять и длиной три дюйма. Внутри предмета было пусто, однако даже вдвоем они с заметным трудом смогли его поднять.
— Эго что за чертовщина? — нахмурился Хантер.
— Паяльная лампа емкостью в одну пинту. Так утверждают сопроводительные документы.
— Я ещё не видел таких ламп. Надо посмотреть в каталоге оборудования.
Вернувшись к себе в кабинет, Хантер достал каталог, быстро начал листать и где-то в середине разыскал нужную страницу.
— Здесь-то хоть понятно. Вместо позиции А вам прислали позицию В, — заключил Хантер.
— Угадали. Я заказывал позицию А.
— А вам прислали В и, надо полагать, без всякой тележки.
— Конечно.
— Хотел бы я посмотреть на этого старательного идиота, — Хантер убрал каталог в сейф. — Придется отправлять ее назад. Без тележки мы с ней лишь намучаемся, даже если когда-нибудь нам и понадобится разогревать битум.
— Не стоит торопиться, — со странным блеском в глазах сказал Максвелл. — Скоро нам прибавится работников. Двести человек. Правда, одноногих, и у всех только левая нога.
Хантер осел в кресло и наградил Максвелла сердитым взглядом.
— Мне сейчас не до шуток. Что ещё за одноногие работники?
— Мне тоже не до шуток. С последним кораблем нам прислали двести резиновых болотных сапог, и все — на левую ногу.
— Не волнуйтесь. Следующий корабль привезет двести сапог на правую ногу. Плюс сорок три страуса. После этого мы будем вполне экипированы для дальнейшего завоевания космоса.
Хантер вдруг побагровел и схватился за телефон.
— Тайлера мне! — крикнул он в трубку.
Исполнительный Тайлер не замедлил явиться.
— Сначала как следует высморкайтесь, а затем отправьте спецсвязью запрос. Текст такой: «Нет ли ошибки касательно сорока трех страусов?»
Сообщение отправилось путешествовать между станциями космической спецсвязи. Его записывали, прочитывали, передавая дальше, снова записывали, снова прочитывали. Вопрос Хантера зигзагами несло по Вселенной. Кто-то из операторов родился под Сириусом и произносил слова совсем не так, как его далекий коллега на Земле, родившийся среди горных лугов Шотландии. Главное, сообщение достигло Земли.
Да, оно достигло Земли.
— Что там ещё? — спросил генерал Рейлтон, нехотя поднимая голову от груды бумаг на столе.
— Сообщение с Мотана, сэр. Только что пришло по каналам спецсвязи.
Рейлтон пробежал глазами текст.
«Зашибли основательно пока трех страусов».
— Эшмор! — заорал Рейлтон, — Пеннингтон! Уиттакер!
Подчиненные вбежали в кабинет и выстроились у края генеральского стола. Как всегда, выражение их лиц было младенчески невинным. Генерал сверлил их глазами так, будто каждый из троих лично отвечал за события на Мотане.
— Как прикажете это понимать? — прогремел Рейлтон.
Он швырнул бланк секретной космограммы Пеннингтону.
Тот очумело скользнул по строчкам и передал бумагу Уиттакеру. Уиттакер боязливо покосился на сообщение и поспешил сплавить его Эшмору. Последний молча прочитал послание с Мотана и бросил обратно на стол. Никто из троих не проронил ни слова.
— Хоть у кого-то из вас есть дельные мысли на этот счёт? — спросил генерал.
— Возможно, это шифр, сэр, — пролепетал набравшийся смелости Пеннингтон.
— Здесь ясно указано, что сообщение послано в незашифрованном виде.
— Я не оспариваю ваши слова, сэр, но тогда получается какая-то бессмыслица.
— Получается, иначе я не стал бы звать вас сюда! — Рейлтон раздраженно фыркнул и запустил пальцы в усы. — Принесите мне действующую шифровальную книгу. Попробуем разобраться, что к чему.
Действующей шифровальной книгой был шестой том серии В, который незамедлительно принесли в генеральский кабинет. Рейлтон, а затем и каждый из троих его подчиненных тщательно просмотрели нужные страницы. Никакого намека на страусов.
— Надо искать в прежних книгах, — распорядился генерал, — Вдруг какого-то мотанского дурня угораздило воспользоваться устаревшими шифрами?
Кряхтя, Пеннингтон, Уиттакер и Эшмор притащили начальнику все тридцать томов. Поиски начали с тома ВА. Не найдя страусов и там, раскрыли том AZ и неутомимо двинулись дальше.
— Нашёл, сэр! — торжествующе воскликнул Пеннингтон, рывшийся в томе АК, — Вот оно, в квартирмейстерском разделе. Словом «страус» зашифровывались поставки продовольствия.
— Какого именно продовольствия? — поморщился Рейлтон.
— Один страус означает один гросс[48] свежих яиц, — объявил Пеннингтон с видом человека, сдернувшего покровы тайны.
— Ага! — с издёвкой произнёс Рейлтон. — Наконец-то мы обрели почву под ногами. Теперь все прояснилось. Доблестным защитникам Мотана понадобилось четыре с лишним сотни свежих яиц, чтобы отбить нападение. Так, Пеннингтон?
От триумфа Пеннингтона не осталось и следа.
— Свежие яйца, — задумчиво повторил Эшмор. — Не исключено, что это какой-то ключ!
— Может, вы ещё объясните, от какого он замка? — спросил Рейлтон, поворачиваясь к нему.
— В старину слово «свежий» означало дерзкий, наглый, отчаянный, — сообщил Эшмор. — Яйцом нередко именовали человека. Поэтому головореза или разбойника называли «крутым яйцом».
— Если вы правы, выходит, Мотан отбил нападение четырех с лишним сотен отъявленных головорезов.
— Это первое, что мне пришло в голову, — признался Эшмор.
— Что-то плохо верится, — не сдавался Рейлтон. — Космических пиратов в той части Вселенной нет. Единственная потенциальная угроза — зенги. Если бы вдруг объявилась какая-нибудь новая раса, они бы нам сообщили.
— Возможно, они намекали на сложности с зенгами, — осторожно предположил Уиттакер.
— Сомневаюсь, — отмахнулся Рейлтон, — Во-первых, зенги не настолько глупы, чтобы так начинать войну. Что бы им дало нападение на Мотан? Ничего, кроме гибели четырех сотен своих солдат. Во-вторых, если угроза исходит от зенгов, Хантер так бы и написал. Теперь, когда у них есть станция спецсвязи, ему незачем скрытничать.
— Вполне убедительно, — поддакнул Эшмор.
Подумав ещё немного, Рейлтон сказал:
— Сообщение выглядит как заурядный рапорт. Там нет ни слова о необходимости решительных действий. Нам лучше не торопиться и ещё раз проверить. Запросите их по спецсвязи, что это за шифротрюки.
Запрос отправился тем же путем: кружным, зато надежным.
«Какие шифротрюки вы применяете?»
Тайлер шмыгнул носом, подал бланк космограммы, козырнул, ещё раз шмыгнул носом и удалился. Хантер взял бумагу и прочитал:
«Какие шилокрюки вы применяете?»
Хантер схватился за телефон и затребовал к себе Максвелла.
— Похоже, этому не будет конца. Что такое шилокрюк?
— Я вам с ходу не отвечу. Надо заглянуть в каталог.
— Так вы что, впервые о них слышите?
— Существует около полусотни разновидностей крюков, — поспешил занять круговую оборону Максвелл. — Их технические названия сильно отличаются и от жаргонных словечек, укоренившихся на военно-космическом флоте, и даже от названий в складских инвентаризационных книгах. Например, мало кто знает про затяжной крюк, но почти все слышали про «удавку».
— Что ж, полезли в каталог, — согласился Хантер.
Достав из сейфа каталог, Хантер уселся его листать. Максвелл стоял, заглядывая начальнику через плечо.
— Интересно, в каком разделе его искать? — недоуменно спросил Хантер. — Там, где крюки, или там, где шило?
— Лучше посмотреть в обоих.
Они так и сделали. Одолев пять или шесть страниц убористого текста, Максвелл ткнул пальцем в среднюю колонку.
— Вот он.
Хантер прищурился и покачал головой.
— Это же
— Тогда можем сворачивать поиски. В каталоге он не значится.
Неожиданно интуиция Максвелла что-то учуяла.
— А вам не кажется, что шилокрюк каким-то образом связан со страусами?
— Черт бы побрал этих страусов! Впрочем, кто знает?
— Я, — объявил Максвелл. — Да, я знаю, что такое шилокрюк. Можете закрыть каталог — там вы его все равно не найдете.
Хантер шумно захлопнул каталог, отер пот и устало произнёс:
— Валяйте. Жажду просветиться.
— Я видел парочку таких крюков в действии, — сказал Максвелл, — Правда, давно. В документальном фильме.
— А может, там была просто фантазия режиссера?
— Говорю вам, фильм был документальным. Там показывали страусиную ферму в Южной Африке. Представляете, в загоне целая стая страусов, а фермеру понадобился один из них. Тогда фермер взял здоровенный длинный шест. Шест был металлическим, длиной не меньше десяти футов. Один конец заостренный, наподобие шила, а на другом — широкий крюк. Сначала фермер, тыча в страусов острым концом, отогнал их от нужной ему особи, после чего быстро перевернул шест, заарканил страуса крюком и вытащил из загона.
— Ну и ну, — прошептал Хантер, внимательно глядя на Максвелла.
— Знаете, что мне это напомнило? Картинку из книжки моего детства: священники вытаскивают грешников на путь истинный. Очень похоже, — сказал Максвелл.
— Плевать мне на грешников, — не переставая изумленно моргать, признался Хантер. — Во всяком случае, то, что вы рассказали, придает какой-то смысл прошлому сообщению насчет сорока трех страусов.
Однако радость Хантера была недолгой.
— Судя по пришедшему сообщению, бывают разные виды шилокрюков. На Земле почему-то решили, что хотя бы один вид у нас уже есть и лежит себе на складе, дожидаясь страусов. Теперь им приспичило узнать, какой именно. И что прикажете написать в ответ?
— Правду, — сказал Максвелл. — Нет у нас никаких шилокрюков. Ну скажите, зачем они нам?
— Страусов вытаскивать из стаи. Забыли? Их у нас будет сорок три штуки.
Максвелл призадумался.
— У нас нет ни одного шилокрюка. За это я ручаюсь. Однако на Земле считают, что есть. Какой же ответ им дать?
— Вот вы мне и посоветуйте, — предложил Хантер.
— Учтите, это просто мои соображения. Вариант решения головоломки.
— Не скромничайте, Максвелл.
— Итак, в первом сообщении нас уведомили об отправке нам сорока трех страусов. Всякие там «рождественские идеи» — чья-то неуклюжая шутка. Кстати, я узнавал: сектор Ц на Мотане действительно существует, но там полная глухомань. Нет даже форпоста. Потому я и считаю эту часть сообщения шуткой. Опять-таки, страусы не простые, а, видите ли, пятничные. Что касается словечка «квазиактивник» — оно, скорее всего, из лексикона орнитологов. Это натолкнуло меня на мысль о возможном научном эксперименте. Вдруг какого-то яйцеголового на Земле обуяла идея-фикс: выживут ли страусы в условиях другой планеты… Рассуждаем дальше. Раз сюда летят страусы, значит, нам понадобятся шилокрюки, чтобы легче с ними управляться. Скорее всего, их тоже уже отправили, но отвечавший за отправку забыл, какие именно. А ему срочно надо заполнить кучу бланков. Вот он и запрашивает вас, чтобы не сесть в лужу.
— В таком случае мы имеем дело не только с шутниками, но и с отъявленными наглецами, — подытожил Хантер. — Надо чувствовать свою полную безнаказанность, чтобы отправлять подобную галиматью спецсвязью, да ещё под грифом «совершенно секретно»!
— Не кипятитесь, Феликс. На Земле давно забыли, что такое условия военного времени. Это в старину штабного писаря за ошибку могли обвинить в саботаже и расстрелять. Теперь там никого не ставят к стенке, и потому можно преспокойно что-то забыть, потерять, записать не туда или вообще не записать. Так отчего же не поиграть и со спецсвязью?
— Я не желаю быть причастным к этой чертовщине! — загремел взбешенный Хантер. — И не собираюсь вытаскивать какого-то штабного кретина из его же дерьма. На Земле решили, что отправили нам шилокрюки. У нас их нет и никогда не было. Так я и напишу им — простым и ясным языком.
Забыв о существовании телефона, Хантер закричал во всю мощь своих легких:
— Тайлер! Тайлер!
Через полчаса простое и ясное послание Хантера отправилось спецсвязью на Землю.
«Ничего похожего у нас нет и не имелось ранее».
Послание сохранило даже стиль командующего. Отпали лишь гневные эмоции Хантера.
Рейлтон перебрался к окну, где было светлее. Он ещё раз перечитал содержание космограммы, потом зачем-то перевернул лист вверх ногами. У него подрагивали усы, а глаза непроизвольно сощурились. Лицо генерала стало приобретать пунцовый оттенок.
— Пеннингтон! Сондерс! Эшмор! Уиттакер!
Выстроившись у стола, все четверо поочередно прочли сообщение. Потом все четверо стали переминаться с ноги на ногу, переглядываться, рассматривать пол, потолок и стены генеральского кабинета. Наконец всех приковал к себе знакомый до банальности пейзаж за окном.
«Боже, до чего нам приелась баранина!»
— Ну? — спросил Рейлтон, постукивая по столу мотанским признанием.
Четверка хранила молчание.
— Сначала они зашибли трех страусов. Теперь заявляют о своем отвращении к баранине. Я не понимаю, что общего между страусами и бараниной. Но ведь должно же быть хоть какое-то объяснение. Кто-нибудь знает?
Никто не знал.
— А почему бы нам не подарить зенгам и Мотан? — издевательски спросил Рейлтон. — Тогда уж точно можно не опасаться войны.
Эти слова задели Уиттакера за живое.
— Сэр, Мотан пытается передать нам какие-то сведения. Должно быть, у них есть веская причина так выражаться.
— Например?
— Вероятно, у них есть серьезные основания думать, что секретная спецсвязь уже… не совсем секретная. Быть может, вблизи одной из линий зенги построили свою станцию перехвата. Мотан осторожно намекает, что пора бы прекратить передавать сообщения открытым текстом.
— А что мешает им послать толковую шифрограмму? Тогда бы не понадобилось забивать нам головы всяким таинственным бредом о страусах и баранине.
На Сондерса вдруг сошел дар красноречия.
— Не допускаете ли вы, сэр, что они иносказательно называют страусиное мясо бараниной? Или что оно по вкусу очень напоминает баранину?
— Я готов допустить что угодно, — закричал в ответ Рейлтон. — Даже воздействие мотанского климата, вызывающего легкое слабоумие.
Выпустив пар, генерал уныло добавил:
— Хорошо, допустим, мясо страусов похоже на баранину. И куда это допущение нас приведет?
Следующим, кого захлестнул поток слов, был Сондерс.
— Очень может быть, сэр, что на Мотане открыли новый и ценный источник питания в лице… нет, в образе какой-то крупной местной птицы, названной ими страусом. Мясо этого создания по вкусу похоже на баранину. Следовательно, Хантер более чем прозрачно намекает, что теперь Мотан менее зависим от дополнительных поставок продовольствия с Земли. В случае необходимости они могут месяцами, если не годами, обходиться собственными ресурсами. Эго, в свою очередь, означает, что зенгам не удастся уморить их голодом, уничтожая направляемые на планету корабли с продовольствием. Таким образом…
— Заткнитесь! — потребовал Рейлтон.
Его вновь начала захлестывать волна бешенства. Он громко фыркнул, отчего злополучное послание вспорхнуло и слетело на пол. Генерал снял трубку и приказал:
— Соедините меня с отделом зоологии… Нет, вы не ослышались… Отдел зоологии? Скажите, съедобно ли мясо страуса, и если да, что оно напоминает по вкусу?
Выслушав ответ, Рейлтон швырнул трубку и обвёл притихшую четверку испепеляющим взглядом.
— Кусок вареной подошвы — вот что оно напоминает!
— Сэр, вы спрашивали о земных страусах, — заметил осмелевший Сондерс. — Вряд ли будет правильным судить об инопланетных видах по…
— В последний раз говорю: замолчите!
Гневные генеральские глаза переместились на Эшмора.
— Придется воздержаться от любых дальнейших шагов, пока мы не узнаем, какой шифровальной книгой они пользуются.
— Должно быть, самой последней, сэр. Они же знают строгий приказ: уничтожать все прежние шифровальные книги.
— Я знаю, что
— Я тотчас же отправлю запрос, сэр.
— Да, и как можно скорее. Когда поступит ответ, немедленно несите его мне. А теперь — прочь с моих глаз. Все четверо.
На этот раз сообщение полетело на Мотан без зигзагов и кувырканий.
«Срочно сообщите ваш шифр».
Через два дня пришел ответ. Его сразу же положили Рейлтону на стол, где он дожидался возвращения генерала с ланча. А генерал шёл по коридору, и его мысли были плотно заняты нехваткой вооруженных сил в секторе Сириуса. Эти заботы напрочь вытеснили из его головы страусов и опостылевшую баранину. Рейлтон сел за стол и только теперь увидел листок.
Ответ был предельно лаконичным и состоял всего из двух букв:
Рейлтон привстал, затем рухнул в кресло.
— Эшмор! — разнеслось по коридору. — Пеннингтон! Сондерс! Уиттакер!
Самодовольно улыбающийся Хантер потянулся к телефону.
— Срочно пришлите ко мне Максвелла.
Максвелл, как обычно, не заставил себя ждать.
— Только что получил предписание. Меня отзывают на Землю, — сообщил ему Хантер.
Максвелл ограничился каким-то междометием. Вид у него был ещё более разочарованный, чем обычно.
— Возвращаюсь в Главное военно-космическое управление. Думаю, вам не надо ничего объяснять.
— Я и так понимаю, — с долей зависти ответил Максвелл. — Спокойная работа, никаких треволнений. Более комфортабельные условия, более высокое жалованье и более быстрое продвижение по службе.
— Все так, дорогой Максвелл. Как говорили наши предки, добродетель должна быть вознаграждена.
Хантер не торопился сообщать вторую новость.
— Неужели вы не рады этой перемене?
— Нет, — откровенно ответил Максвелл.
— Почему?
— Я привык к вам. А теперь придётся заново привыкать неизвестно к кому.
— Почему же неизвестно? К самому себе.
Хантер извлек приказ и подал Максвеллу.
— С повышением вас, командующий Максвелл! Поздравляю!
— Спасибо, — без всякого энтузиазма ответил Максвелл. — Поздравлять-то особо не с чем. Вся ваша головная боль становится моей. В том числе и сорок три страуса.
В полночь Хантер вступил на борт истребителя D-10, простившись с Максвеллом и Мотаном. Он покидал планету с чувством выполненного долга и с благодарным смирением человека, готового принять подарок судьбы. Правда, до вручения подарка оставались многие недели пути, но Хантер умел ждать.
Корабль взмыл в ночное небо. Вскоре его светящийся след растаял где-то слева от четвертой луны Мотана. В противоположной стороне небосвода, высоко над горизонтом, сияли две отданные зенгам планеты — голубая Корима и зеленоватая Корома. Максвелл ещё долго разглядывал светящийся небосвод. Тяготы новой должности уже начинали давить на его плечи.
Две недели подряд Максвелл разбирал переписку своего предшественника, знакомясь с различными сторонами управления планетой. К концу этого срока он не испытывал ничего, кроме усталости и раздражения. Вспомнив, что вопрос со страусами так и не прояснился, он вызвал Тайлера.
— Черт побери, вы когда-нибудь перестанете шмыгать носом? Срочно отправьте это сообщение.
— Каким видом связи, сэр? — спросил Тайлер.
— Обычной не посылайте. Отправьте спецсвязью. Земля пометила эту тему как совершенно секретную. Мы не вправе понижать статус.
— Будет исполнено, сэр.
Ещё раз шмыгнув носом, Тайлер прямиком направился на станцию спецсвязи.
«Почему всё-таки страусы?»
Вопрос этот не достиг ни Рейлтона, ни его подчиненных. Его судьба была решена на ближайшей к Мотану станции спецсвязи, где недавно появился прибывший с Земли оператор. Ему уже трижды сильно влетало за технические погрешности, и он очень не хотел становиться жертвой в четвертый раз. А именно к этому все и шло. Оператор прочитал сообщение с Мотана, и у него задергались брови.
«Почему всем такие трусы?»
Оператор без колебаний уничтожил принятое сообщение и лично ответил мотанскому шутнику: «Привыкнете — понравятся».
Эти же слова увидел на бланке секретной космограммы и Максвелл. Он дважды перечитал ответ, дважды прошелся по кабинету, но смысл по-прежнему оставался скрытым от него.
«Привыкнете — понравятся».
Прошло ещё четыре месяца. Максвелл стоял возле здания космопорта, готовясь встретить очередной корабль. Тридцатый по счету со времени его вступления в должность командующего. Предыдущие двадцать девять не привезли на Мотан ни страусов, ни шилокрюков, ни даже попугая в клетке.
Максвеллу уже было стыдно спрашивать про страусов. Капитаны прилетавших кораблей отвечали таким взглядом, что у него начинало звенеть в голове.
Однако тридцатый корабль прибыл вообще без груза. Максвелл сразу узнал четырехместный корабль-разведчик зенгов. Узнал он и первого зенга, спускавшегося по трапу. Это был Тормин, главный военный чин на Короме.
— Здравствуйте, господин Максвелл. — В желтых глазах зенга сквозило беспокойство. — Мне необходимо срочно видеть вашего командующего.
— Хантера отозвали на Землю. Теперь командующий здесь я. Что-нибудь случилось?
— У нас большие неприятности, — сказал Тормин. — Как вам известно, обычных поселенцев мы размещаем на Кориме. А на Короме у нас есть не только поселенцы, но и большое число каторжников. Преступникам удалось вырваться и захватить оружие. Теперь на Короме идет гражданская война. Нам очень нужна помощь.
— Сожалею, но я не могу вам помочь, — ответил Максвелл. — Нам приказано ни при каких обстоятельствах не вмешиваться во внутренние дела зенгов.
— Да, я это знаю. — Торин возбужденно размахивал длинными костлявыми руками. — Мы не просим ни ваших кораблей, ни вашего оружия. Мы никогда не рискнули бы переложить свою грязную работу на ваши плечи. К тому же положение серьезное, но не катастрофическое. Даже если эти негодяи завоюют планету, им оттуда не сбежать. Мы перегнали все корабли на Кориму.
— Тогда что вы от меня хотите?
— Пошлите просьбу о помощи. Мы сами не можем этого сделать. Наша станция не достроена.
— Мне запрещено входить в прямые контакты с вашими властями, — сказал Максвелл.
— Но вы можете послать сообщение вашим властям на Землю. Они передадут его нашему послу. А он свяжется с ближайшими к нам военными базами.
— Вы потеряете много времени.
— У нас нет иного выхода, — вздохнул Тормин. — Вы исполните мою просьбу? При схожих обстоятельствах мы бы обязательно помогли вам.
— Ладно, — согласился Максвелл, глядя в умоляющие глаза зенга. — Но это все, что я могу для вас сделать.
Вернувшись к себе, Максвелл вызвал Тайлера и вручил ему текст сообщения.
— Пошлите-ка это спецсвязью, а то, чего доброго, какой-нибудь правоверный зенгский служака ещё обвинит нас, что мы вмешиваемся в дела его империи.
И послание пошло гулять по зигзагам спецсвязи.
«Зенги устроили гражданскую войну и просят о помощи».
Земли оно достигло спустя несколько минут после того, как Хантер вошёл в кабинет Рейлтона и, встав навытяжку, доложил:
— Сэр, майор Хантер, бывший командующий вооруженными силами Мотана, прибыл по вашему приказанию.
— Очень кстати, — сухо ответил Рейлтон.
Генерал отнюдь был не настроен увенчать Хантера заслуженной наградой.
— Как командующий вооруженными силами Мотана, хотя и бывший, вы несете полную ответственность за содержание всех сообщений, отправленных с планеты. Согласны?
— Да, сэр, — ответил Хантер, чувствуя, как по спине побежал противный холодок.
Резко выдвинув ящик, Рейлтон извлек пачку бланков и швырнул их на стол.
Генеральские усы недовольно вздрагивали.
— Полюбуйтесь. Вот галиматья, в которой мне приходится разбираться с тех самых пор, как на Мотане заработала станция спецсвязи. Всем этим невразумительным бредням про страусов и баранину я могу найти лишь одно-единственное объяснение: вы давно нуждаетесь в услугах психиатра. Увы, такое нередко случается с людьми, которые служат на далеких планетах.
— Позвольте мне объясниться, сэр, — начал Хантер.
— Не позволю, — рявкнул Рейлтон. — Ждите, пока я не кончу говорить. И нечего раздувать на меня ноздри. Я вовремя заменил вас Максвеллом. Очередное сообщение с Мотана послужит лучшим доказательством вашего нездоровья.
— Но сэр…
— Молчать! Я покажу вам послания Максвелла. Сравните их со своими… мне даже не подыскать точного слова для оценки вашей словесной мешанины. Если сравнение вас не убедит…
Генеральская тирада была прервана появлением Эшмора, пришедшего с бланком космограммы.
— Срочное сообщение с Мотана, сэр.
Рейлтон вырвал бланк у него из рук и стал читать. Эшмор молча ждал. Хантер нервозно переминался с ноги на ногу.
«Деньги устроили граждан, но Хью Вайн просит ещё».
Если верить легендам, то, что произошло в кабинете Рейлтона потом, было похоже на вспышку сверхновой.
Нас было шестеро в душном купе старого железнодорожного вагона. Напротив меня сидел толстяк Джо. Я узнал его имя из обращений к нему менее толстого человека, его соседа, которого звали Эл. Место у окна было занято коммивояжером с усталыми, но цепкими глазами. Напротив него сидела молодая пара, притворявшаяся, будто может обходиться без воркования.
Последние семьдесят миль Джо и Эл провели за анализом политического положения — вели его раскатистым полушепотом и с мрачным усердием. Комми делил своё внимание между их беседой, «Теплотехническим справочником» и любительской игрой молодой четы в ветеранов брака. Грохоча и сотрясаясь, длинный поезд прокладывал себе путь по стрелкам, быть может, полусотни пересекавшихся линий. Вдруг раздались визг и шипение тормозов. Джо и Эл замолчали. Мы услышали удары и хлопанье дверей.
— Манхэниген, — сказал комми, протирая запотевшее окно. — И идет дьявольский дождь.
Неожиданно дверь нашего купе распахнулась, и в него, дробно семеня ножками, вошёл маленький человечек. Заботливо закрыв за собою дверь, он широко улыбнулся нам и выбрал место на противоположной скамье, между Элом и коммивояжером.
— Какой ливень! — заметил он, вытирая дождевые капли на лице большим малиновым платком. — Прекрасно! — Он снова просиял и восторженно вздохнул. — Это живительная влага!
Как обычно бывает в подобных случаях, все взоры обратились к вошедшему. Он был новым спутником наших бездельных часов, предметом внимания, разнообразящим скуку. Выпрямившись, любезно улыбаясь, сдвинув ножки на полу, он баюкал свой баул на коленях и терпеливо сносил наше любопытство.
У него было круглое, пухлое, гладко выбритое лицо и ротик проказливого эльфа. Волосы со стальным отливом, довольно длинные, очень кудрявые. Тельце было снабжено небольшим брюшком, а ножки только-только доставали до пола.
Странными были только его глаза — слишком подвижные, слишком проворные.
— Поезд немножко опаздывает, ребята, — весело сказал он.
— Мы пришли с опозданием на двенадцать минут, — сообщил комми. — Там, впереди нас, на линии что-то случилось. — Он наклонился вбок, пытаясь рассмотреть баул маленького человечка.
— Это плохо, — сказал человечек. — Быстрота — одна из основ действия.
— А остальные какие? — спросил, ухмыльнувшись, комми.
— Энергия, предусмотрительность и соображение, — самодовольно отозвался человечек. Он отечески улыбнулся молодой чете, немедля возобновившей любование друг другом.
Комми опустился на место и углубился в свою книгу. Сказав согласное «угу», Джо прекратил споры с Элом и уставился через живот своего товарища на новоявленного оракула. Человечек обратил своё общительное сияние ко мне.
Тогда-то мое внимание и привлек его баул, на который украдкой поглядывал комми. Необыкновенный баул. Цилиндрический, с ручкой посредине, сделанный из кожи какого-то загадочного экзотического существа, напоминающей змеиную, — окраски, не поддающейся описанию. Ни крышки, ничего похожего на замок. Я лишь мельком заметил яркую наклейку на конце, обращенном к коммивояжеру. Вскоре я потерял к баулу всякий интерес, протер окно и стал следить за дождливым пейзажем, проносящимся мимо со скоростью шестьдесят миль в час.
Мы покрыли миль тридцать, прежде чем мое внимание вновь обратилось к баулу. Эл и Джо молчали, погрузившись в сонные размышления. Но комми украдкой напряженно изучал невозмутимого человечка, да и молодая пара не спускала с него глаз.
Проследив за направлением взглядов юной четы, я увидел, что они тоже смотрят на баул. Его владелец повернул его так, что конец баула был теперь обращен к нам. Мы ясно видели наклейку. Она выглядела совершенно необычайно.
На клочке глянцевитой бумаги, размерами примерно шесть на четыре дюйма, в ярких красках было изображено громадное здание, похожее на огромную розовую пирамиду и усеянное тысячами окон. Внизу шла отчетливая строка волнистого шрифта, сходного с арабским.
— Скоро ли мы прибудем в Фарбург? — спросил человечек.
— Минут через десять, — ответил я, и мой взгляд опять вернулся к баулу.
— Благодарю вас, — отозвался человечек крайне вежливо. Его улыбка была всеобъемлющей.
Занятная штука — эти украшения на бауле. У меня их было много, в своё время я коллекционировал этикетки, ярлыки и наклейки всех отелей и путей — от Леопольдвиля до Тонга-Табу, но никогда не видел ничего подобного. Не встречал я и шрифта, похожего на изображенный на рисунке. Чей он был: персидский, санскрит, арабский?..
Комми выказывал больше интереса и настойчивости, чем кто-либо из нас. Подняв любопытные глаза, он спросил:
— Иностранец?
— О, вполне, — заверил очень решительно человечек. Отвечал он довольно охотно, но лаконично.
Эта наклейка вызывала у меня танталовы муки. Где и кто пользуется письменами такого рода и что это за страна с небоскребами, похожими на розовые пирамиды?
Спрос — не беда во всяком случае. Я не люблю, когда меня считают слишком любопытным, но человечек казался достаточно добродушным, чтобы не рассердиться на один-два вопроса. Юная чета все ещё смотрела зачарованным взглядом на наклейку, а комми ерзал на месте, пытаясь взглянуть ещё раз. Даже Эл и Джо начали ощущать присутствие чего-то таинственного и загадочного.
Когда поезд застучал на стыках, баул запрыгал на пухлых коленках его владельца. Поверхность баула начала играть и переливаться разными красками.
— Я очень извиняюсь, мистер… э?..
— Визель, — сказал человечек чрезвычайно удовлетворенно. — Меня зовут Визель.
— Очень приятно. А меня — Рассел. Я не хочу показаться нахальным, но эта наклейка на вашем бауле…
— А, да, наклейка, — сказал он. — Обыкновенная отдельная наклейка. Вы знаете, как они нашлепывают их. Весьма украшает, и если вы коллекционируете…
— Меня интересует здание, изображенное на ней.
— Ах это! — Теперь все насторожились. — Это «Отель Красных Гор».
— А надпись? — настаивал я. — Признаюсь, я ее не понимаю.
Он просиял и сказал:
— Надпись — чистейший комрийский язык, скорописный шрифт, который можно назвать стенографическим.
— Вот как? — Я запнулся, окончательно обескураженный. — Благодарю вас, — Я уже сожалел о своих расспросах.
Он положил свой баул поудобнее, но держал все так же крепко.
В купе воцарилось недоуменное молчание…
Поезд подходил к Фарбургу. Я поднялся, влез в свой плащ, готовясь выходить. Маленький человечек сделал то же.
Комми не смог дольше устоять. В глазах его было написано отчаяние, ибо загадочный мистер Визель стоял уже у двери с баулом в руке, ожидая остановки поезда.
— Скажите, мистер, где, во имя ада, находится «Отель Красных Гор» и какие дьяволы пишут на чистейшем комрийском языке?
Поезд останавливался.
— Марс и марсиане, — спокойно произнёс мистер Визель. Затем открыл дверь и вышел. Я последовал за ним и оглянулся. Эл и Джо уныло смотрели нам вслед, вид у них был ошеломленный. Комми огорченно наклонился к молодой чете.
— Вот видите? — говорил он. — А я поначалу попался на удочку, клюнул, черт возьми!.. Наговорил нам, шельма, всякой чепухи и смылся…
Я нагнал человечка, когда тот рысцой трусил к выходу. Он улыбнулся, увидев меня.
— Вы не поверили, — с удовлетворением заметил он. — И никто не верит. Своего рода парадокс. И это позволяет беспрепятственно ходить повсюду, не подвергая себя опасности.
Не зная, как реагировать, я спросил:
— Куда вы идете?
— Поглазеть, поглазеть по сторонам, — ответил он весело. — И в самом деле, я хочу увидеть и узнать возможно больше за оставшееся время. — Он улыбнулся мне, размахивая баулом. — Знаете, меня предостерегали, что путешествие будет опасным и что здесь за мной будут охотиться, как за югаром в пустыне. Но нет! Ни одна душа не верит ни слову, а это все упрощает.
— Братец, — сказал я, — такой рассказ, конечно, трудно проглотить…
Толпа сбилась около дверей, и у выхода мы задержались. Я достал свой билет.
Визель семенил впереди меня. Я шагал за ним следом. Совершенно невозмутимо он предъявил контролеру пустую руку. Тот, небрежно взяв ничто из его руки, пробил это ничто компостером и бросил в свой ящик. Затем он взял билет и у меня.
Я не успел опомниться, как Визель сказал:
— Так приятно было познакомиться с вами… Прощайте! — Он побежал и вскарабкался в подъехавшее такси.
Мысли у меня кружились. Уж не померещилось ли мне?! Но ведь я и впрямь видел такси, видел прохожих. Нет, он, должно быть, загипнотизировал контролера.
Мотор такси заработал как раз, когда я подбежал к машине. Я сунул голову в окошко, хотел было сказать что-то и вдруг увидел, что на меня таращатся разгневанные глаза седовласой, полногрудой матроны. Она пронзила меня взглядом сквозь лорнет.
— Молодой человек! — резко бросила она.
— Простите, леди, — извинился я. Автомобиль тронулся.
Я следил, как он прошумел по скату на улицу. Черт возьми, я видел, как Визель садился в это такси. Почти перед моим носом. Он не мог быть марсианином, все это чепуха! И даже если бы он и был им, то не мог бы мгновенно превратиться в пожилую, представительную даму.
Конечно, он не мог.
Нет, не мог…
Издав дикий вой, я бросился вслед за машиной. Слишком поздно, конечно.
Визель это или нет, но она держала его баул!
Корабль, содрогаясь рябью, вынырнул из гиперпространства и застыл. Холодом металла отливала его поверхность. Бледные призраки сорока главных реактивных двигателей наконец обрели конкретность. Они стали твердыми, образуя счетверенное кольцо дюз, готовых выстрелить столпами огня длиною в восемь миль.
Лаудер вглядывался сквозь носовой иллюминатор переднего обзора и протирал глаза. В этот раз взгляд его задержался дольше обычного — намного дольше. Дрожащая рука нащупала бинокль. Но и мощные линзы здесь не помогали, так тряслись руки. Он отложил оптику и снова протер глаза.
— Что это тебя так гложет? — Сантел уставился на него в упор. — Что-то не так?
— Ещё бы.
Слова его заставили Сантела встревожиться, он поскреб длинными пальцами в рыжем загривке, подошел к иллюминатору и уставился наружу.
— Как картинка? — спросил его Лаудер.
— Не может быть!
— Ха! — изрёк Лаудер.
Сантел воззрился в бинокль, пристроив локти на толстую оправу иллюминатора.
— Ну, как? — поощрил Лаудер, которому не терпелось узнать мнение товарища.
— Не может быть! — остался при своем Сантел.
— Глазам не веришь?
— Первое впечатление может быть обманчивым.
— Мы заблудились, — Лаудер сел, уставясь невидящим взором в ботинки. Его осунувшееся лицо исказилось отчаянием. — Заблудшие души в колодце кромешной тьмы.
— Заткнись!
— В детстве я как-то засунул три мухи в одну бутылку. А потом заткнул пробкой. Вот так и мы теперь-точно мухи в бутылке…
— Заткнись! — гаркнул Сантел громче прежнего и встряхнул рыжей всклокоченной шевелюрой. Он снова бросил взгляд за стекло иллюминатора. — Я поговорю с Вандервееном.
— Потом я бросил бутылку в озеро. С той поры минуло тридцать лет, несколько мушиных веков. В озере холодном и темном, без берегов. Они, может, все ещё там. Там ещё, понимаешь. Все там же, под пробкой.
Включив интерком, Сантел проронил в микрофон несколько слов хриплым, надтреснутым голосом.
— Капитан, тут что-то не то. Вам бы лучше прийти да посмотреть.
— Я и отсюда прекрасно вижу, — пророкотало в динамике.
— Ну?
— Здесь четыре окна в навигаторской. Как раз чтобы наблюдать. Я увидел.
— И что вы думаете?
— Ничего.
— Потерялись, — бормотал Лаудер. — Сгинули бесследно, будто нас никогда и не существовало. Ещё одна строка в списке пропавших кораблей. Память, что блекнет с годами, пока наконец не улетучивается окончательно.
— Из ничего можно получить только ничего, — сказал капитан Вандервеен. — Кто это там бредит?
— Лаудер.
— А кто ещё может быть? — прокричал Лаудер в динамик. — Здесь только мы трое, и больше — никого. Плечом к плечу — и в кошмарном одиночестве. Всего — трое. Вы, я и Сантел.
— Как же трое могут быть в одиночестве? — спокойно спросил Вандервеен. — Одиноким может быть только один мужчина или женщина, один ребёнок, в конце концов.
— Женщин мы теперь вообще больше никогда не увидим. — Костяшки пальцев на судорожно сжатых кулаках Лаудера побелели. — И насчет детей — тоже… никогда не узнаем, что это такое.
— Полегче, — посоветовал Сантел, глянув на него.
— Ещё осталась четверть тралианского энергосплава во втором двигателе, — донесся командирский бас Вандервеена. — Дадим двойной толчок. Через минуту буду у вас.
Лаудер тяжело дышал. Через некоторое время он произнёс:
— Прости, Сантел.
— Все в порядке.
— Мне что-то не по себе.
— Понимаю.
— Ты не понимаешь. — Он поднял левую руку и продемонстрировал перстень с печаткой. — Она подарила мне его два месяца назад. Я преподнес ей закаленные опалы с Проциона Семь. Мы собирались пожениться — в самом скором времени. Этот рейс должен был стать для меня последним.
— Вот как! — Брови Сантел а чуть приподнялись.
— И он станет моим последним рейсом.
— Ну, ну, — утешительно пробормотал Сантел.
— Моим самым последним — навеки. Она может ждать, листать календарь, обыскивать космопорты, просматривать списки прибывших, надеяться, молиться. Она состарится, она поседеет в ожидании новостей. Или найдет себе другого. Который вернется к ней, улыбаясь, с подарками. — Рука его бессильно опустилась. — Дай-ка мне ещё разок эту посудину. — Он сделал несколько продолжительных глотков, поднес бутылку к глазам, пристально вглядываясь сквозь тёмное стекло. — Мухи, вот кто мы.
— Твоё детство наносит удар через года, — вынес диагноз Сантел. — Не стоило тебе делать этого.
— А ты, ты разве никогда не сажал мух в бутылку?
— Нет.
— И крылышки, крылышки никогда не обрывал, наблюдая их мучения?
— Нет.
— Счастливый человек.
— Похоже на то, — Сантел сухо кивнул в иллюминатор.
В рубку протиснулся Вандервеен — дюжий мужчина внушительной комплекции с шикарной окладистой бородой.
— Стало быть, посмотрели в окна, и пейзаж вам не понравился. — Вандервеен был, вероятно, единственным повидавшим виды звездным волком, который упорно называл иллюминаторы окнами. — Смотрите, значит, только через эти, а через другие не желаете. Не глупо ли?
Они отреагировали достаточно энергично.
— А вы, вы видели что-нибудь, капитан?
— Ничего. Во всех окнах — то же самое. Пустота кромешная.
Они вздохнули, разочарованные вконец.
— Осталось только одно неисследованное направление, — продолжил он. — С кормы. Пусть кто-нибудь из вас примерит скафандр и попытает счастья. Через носовой шлюз идти не стоит — основные двигатели давно остыли, и с тыла обзор открыт.
Сантел облачился без посторонней помощи. Они лишь помогли установить шлем и туго затянули болты. Скафандр ожил, зашевелился — и покинул помещение.
Каждый его шорох эхом раскатывался по кораблю, передаваясь с некоторым усилением. Стук тяжелых магнитных подошв. Шум двигателя за дверью воздушного шлюза. Тонкий пронзительный свист воздуха, выкачанного, прежде чем космонавт откинул трап у камеры внутреннего сгорания. Шелест скафандра по обшивке: удаляющийся, затем — приближающийся. Все те же звуки — только в обратном порядке.
Он вернулся. Ответ им был известен ещё прежде, чем оказался сдвинут последний болт головного шлема. Ответ был написан на его лице за пластигласовым визором. Сняли шлем. Мрачная безнадежность лежала на челе космонавта.
— Засада почище той, что у вас перед глазами. — Сантел размашисто расстегнул молнию скафандра и, извиваясь, стал выбираться оттуда, точно краб из усохшего панциря. — Похоже, нам кранты.
— Тьма кромешная, — безнадежно бормотал Лаудер, помахивая бутылкой. — Полнейшая тьма, плотная, непроницаемая. Ни искорки света. Ни тебе золотого или серебряного отблеска какой-нибудь далекой звёзды. Ни бледно-розового следа ракетного двигателя. Ни призрачного фантома кометы.
Вандервеен стоял у иллюминатора, оглаживая бороду.
— Ни солнц, ни планет, ни зеленых полей, ни поющих… птичек, — тянул Лаудер, в перерывах щедро увлажняя глотку. — Бог дал — Бог и взял.
— Он здорово нализался, — предупредил Сантел.
— Пусть себе. — Вандервеен и глазом не повёл. — Ему так лучше — и нам спокойнее.
— Может, у меня реакция замедленная, — голос Сан-тела оставался тверд. — Но я пока не нахожу причин для отчаяния.
— Естественно. Ты ведь инженер и мыслишь, как инженер. Ты знаешь, что гиперпространственным скачком можно испытать судьбу — куда вынесет. Остаются к тому же ракетные двигатели. Пусть мы сгинули с глаз долой, но ещё целы.
— Да, конечно, гиперпространственный… — Видимо, это слово нашло отклик в пьянеющей с каждой минутой голове Лаудера. — Двадцать световых в час. Это спасет нас. Надо пользоваться любым шансом. — Он, ухмыляясь, стал озираться, мгновенно осчастливленный.
— Точно упавший в море аэроплан, — такое сравнение отчего-то вдруг взбрело в голову Сантелу. — Вошёл в воду и не может взлететь…
Лаудер качнулся, замахиваясь бутылкой, точно стеклянной дубинкой.
— Молчи — тебе и дела нет, пусть мы здесь хоть заживо сгнием. Да и куда тебе возвращаться? В вонючую комнатенку в общаге для одиноких космонавтов? Месяц на мели лузгать семечки да храпеть в библиотеке за гипнопедами, чтобы устроиться в коммерческий рейс на крупном судне — чего тебе никогда не светило. Живи и страждуй звездных трасс, что не приведут никуда, — и когда тебе уже ничего не будет…
— Ещё будет, Лаудер, — оборвал его Вандервеен.
— А что до тебя… — обернулся Лаудер к капитану.
— ВСЕ БУДЕТ! — Борода Вандервеена встопорщилась. На дюжих ручищах вздулись кулаки.
В ярости Лаудер запустил в него бутылкой, всхлипнув: — Поговори у меня!
Капитан утробно рявкнул, взмахивая внушительной дланью. Больше он ничего не сделал, но этого оказалось достаточно, чтобы запустить напарника по комнате, точно шар в боулинге.
И — тишина. Они посмотрели на то, что рухнуло в углу с зажмуренными глазами, дыша тяжело и хрипло. Отвернувшись от тела, они вновь посмотрели в иллюминатор. Молчание и темнота. Ни звездочки, ни отдаленного светила. Ни отчетливо различимого сияния Млечного Пути. Лишь глубокая бездушность до дня Творения. Они были телами на забытой барке, покоившейся в океане без времени и берегов, без дна и перемен. Тьма африканская и умиротворяющая, как смерть.
— Это не путь астронавта. — Сантел ткнул пальцем в угол. — Он не сможет сохранить ясность рассудка.
— Его ещё ждут. Это многое значит.
Сантел подмигнул.
— Тебя — тоже.
Капитан смотрел во тьму и, казалось, видел там только прошлое.
— Я совсем другой человек. Да и ты другой. В этом и прелесть человеческих отношений, что все люди — разные. Каждый делает то, что отпущено ему щедротами Господа. Лаудер не способен на другое.
— Нет, сэр, — согласился Сантел с безграничным уважением в голосе.
Лаудер скоро пришел в себя, проморгался, но ничего не сказал. Вскарабкавшись на свою койку, он проспал четыре часа кряду. Проснувшись, он сразу посмотрел на хронометр.
— Эй, ребята, мы что, так и стоим на месте?
— По большей части.
— Пялитесь в эту черную Тускарору? Что вы в ней нашли интересного?
Сантел не подумал отвечать, и не только ухом, но и бровью не повёл.
— Думаем, — ответил Вандервеен. — Тяжко.
— Да ну? — Лаудер выкарабкался наружу, осторожно потянулся и ощупал челюсть. — Кто это так меня приложил?
— Может, я. А может, и Сантел. А может, ты сам себе двинул той бутылкой, которой все время размахивал. Неугомонный ты наш.
— Понял. Вопросов нет. Замяли.
— И пока я здесь капитан — никаких склок, никакой грызни. Тем более когда мы в этой западне. Группа у нас небольшая, и все повязаны.
Лаудер оглядел его, облизал пересохшие губы.
— Думаю, вы правы, капитан. Что ж, пойду попить. Пересох, как подошва.
— Полегче с водой, — посоветовал Вандервеен.
— Не понял?
— Там последняя.
«…Полегче с водой — там последняя. Это уже сегодня, в первый день. А завтра, на следующей неделе, в следующем месяце — что? Рацион строго по каплям, причём каждая следующая порция — дороже предыдущих. Каждый жадно смотрит на долю соседа, облизывается на каждую капельку, следит за тем, как она сползает, падает, издавая сладкое, восхитительное «кап!»
И три ума неодолимо занимаются нехитрой арифметикой: делить надвое гораздо дольше, чем натрое. А вершина всех вычислений, уже высшая математика: все для одного — куда больше, чем для двух. И сколько жидкости можно отыскать в чужом теле? Которому она уже все равно не нужна? Самое крупное, поди, накопило ее гораздо больше. Сколько плещется согревающих пинт в Вандервеене?..»
Взор капитана сопровождал его, когда он отправился за водой. Беду легче переносить в обвинениях, подозрениях и угрозах. Но их не было. Было хладнокровие, спокойствие, мужество. Переделка, в которую они влипли, что и говорить, из ряду вон. Лаудер обошелся одним-единственным глотком, прокатившимся незамеченным в пересохшем рту, и медленно побрел обратно в рубку.
— Что, так и будем корячиться здесь, пока не высохнем, как мумии? Почему не попробовать гиперпространственный скачок?
Большой палец Вандервеена уткнулся в иллюминатор.
— Потому что мы не знаем, в какую сторону скакать. Направление — путь для видимого мира. А здесь ничего видимого нет, одно только невидимое, поэтому никак не определиться, раз непонятно направление, Эйнштейнище ты наш.
— Мы знаем, как мы сидим. Все что надо — развернуться по линии первоначального движения.
— Легко сказать. — Если капитан и чувствовал беспокойство, то оно никак не отражалось на его мужественном лице. — Мы на самом деле не знаем — ни как мы сидим, ни даже, где сидим, хотя — где сидим, я бы мог сказать, поскольку, похоже, среди нас нет женщин. Прибавьте к этому, что мы даже не знаем, движемся ли куда-нибудь и с какой скоростью или просто стоим на месте. А может, мечемся на привязи вокруг какого-нибудь гравитационного кола, вбитого в самой середине черной дыры. Так что мы можем крутиться сколько угодно, вдоль оси, как ты говоришь, или поперек — ничего нового мы при этом не узнаем. Мы можем на самой высокой скорости перенестись в какую-то точку по прямой или вращаться по гигантской бесконечной дуге. Для нас нет никакой возможности узнать это.
— Но приборы…
— Приборы придуманы для пространственно-временных континуумов, в которых они и действуют. Теперь же нам нужны… новые инструменты для совершенно иного типа условий!
— Хорошо. Вы получите инструменты. Но для этого нам всё-таки придётся привести в действие гиперпространственные двигатели. — Лаудер встряхнул кулаком. — Они могут рвануть нас за четыре последовательных слоя гиперпространства, четыре сосуществующие вселенные. И там ничто не будет закрывать обзора, как в этой чертовой дыре. Там будут огни, маяки, сигналы — все, что может привести нас домой.
— Маяки, — уныло отозвался Сантел. — Красный карлик, старый, стерильный и лишенный планет, сейчас бы показался мне сущим раем.
— Но мы же можем попробовать? — настаивал Лаудер. — Что нам мешает?
— Можем, — Вандервеен был задумчив, отвечал неохотно. — Но если мы промахнемся…
— Тогда мы сделаем ещё один скачок, более глубокий и решительный — в той же тьме кромешной, — закончил за него Сантел. — А потом уже окончательно сбрендим и станем скакать снова и снова, как блоха в скафандре. И будем погружаться все глубже и глубже, вместо того, чтобы выбираться ближе и ближе. Все больше барахтаться и все глубже увязать, точно мухи в пивной луже.
— Мухи! — воскликнул Лаудер на самой высокой ноте, доступной его голосу. — Вы мне их опять подбросили?
Вандервеен двинулся вперёд и столкнулся с ним грудь о грудь.
— Спокойно! Слушай сюда! — Пальцы его в этот патетический момент служили гребнем шикарной бороде. — Мы располагаем множеством выходов. Право, лево руля, полный вперёд и назад, по восходящей, нисходящей — и в тысяче других промежуточных направлений. И вдобавок все прочие координаты, столбцы которых заняли бы лист в десять ярдов длиной. И лишь одна из них может быть верной. Только одна может дать нам спасение, жизнь, дом, зеленые поля, ласковое солнце, тепло и дружеский локоть. Любой другой вектор может завести нас в тупик ещё более глубокий и сделать наше безнадежное положение крайне безнадежным. Понятно?
— Да, — ответ прозвучал почти шепотом.
— Прекрасно. Задай направление, и мы испытаем судьбу.
— Я? — Лаудера трясло. — Но почему я?
— Потому что ты нытик, — сказал Сантел.
Капитан повернулся на его реплику.
— А вот это необязательно. — И снова, обращаясь к Лаудеру: — Ну, выбирай!
— Прямо сейчас? — Лаудер оттягивал момент, жутко боясь ошибиться.
— Точка?.. — командирским голосом спросил Вандервеен. И повторил уже утвердительно: — Точка!
Обливаясь потом, Лаудер махнул рукой наугад. Это походило на сигнал к старту при заплыве в гиблом омуте.
— Назовите любое сочетание из трех цифр.
— Двести тридцать семь.
— Литера.
— «Б».
— И — угол.
— Сорок семь градусов.
— А вы, — обратился капитан к Сантелу, — слушайте, что он говорит. Направьте корабль по выбранным координатам. Включайте, как только будете готовы.
Сантел церемонным жестом извлек из нагрудного кармана крошечную деревянную обезьянку, трижды прихлопнул между ладоней, поцеловал и сунул назад. После чего сел за панель управления и, взявшись за штурвал, рванул с места.
Остальные стояли, как ни в чем не бывало, словно задержка гиперпространственного скачка была обычным делом. Очевидно, сам факт, что двигатели не отозвались, не сразу проявился у них в голове. Не было ни тряски, ни рывка. Ни этого головокружительного, пьянящего толчка, всегда сопровождающего сверхбыстрые перемещения от одного миропорядка к другому. Ни даже отчетливой дрожи в тканях обшивки.
Хмурясь, Сантел снова уселся за штурвал и попытался ещё раз, затем отправился проверять двигатели. Он исчез в машинном отсеке, появился минут через двадцать и снова стартовал.
— Не работает. — Он склонил голову к плечу, лицо его хранило выражение тревоги и озадаченности. — Двигатель в полном порядке. Все, как и должно быть. И тем не менее — не работает.
— Должно работать! — взорвался Лаудер.
— В таком случае, — предположил Сантел, освобождая место штурмана, — сделай так, чтобы работал.
— Я не инженер. Это твоя епархия.
— Что ж, тогда я — пас. Не могу отладить то, что не ломалось. Как устранять неисправности в механике или электронике, которых не существует? Попробуй, может, у тебя получится.
— Дайте-ка я попытаю счастья, — Вандервеен протиснулся вперёд, сел за пульт управления и старательно набрал с десяток серий координат. Корабль так и не шелохнулся. Экраны оставались пусты, словно утонули в саже. — Счастье мое молчит. — Он тяжело поднялся, не выражая никаких эмоций, однако сразу как-то постарел и осунулся. — Двигатели не действуют.
Сантел поскреб в затылке:
— Не нравится мне это, капитан. Гиперпространственные переносят из пространства в пространство. Теоретически возможно лишь одно место, где они не могут работать.
— Ну?
— Непространственное или внепространственное — как вам больше придётся по душе называть его. Место, которому совершенно чужды пространственные характеристики.
— Вздор, — тут же с азартом вмешался Лаудер. — Где это не бывает пространства? Всегда найдется тот или иной континуум. Где можно отыскать место вне космоса?
— За пределами мироздания, — мрачно изрёк Вандервеен.
Эта сентенция загипнотизировала остальных. Они стояли бок о бок, ошалело пялясь на него, их мысли смешались, языки онемели и пересохли.
Наконец Лаудер совладал с голосом.
— Большие корабли ходят побыстрее и подальше нашего. Они могут пересекать проливы между островами вселенных. Они перепархивают из одной галактики в другую и за каждыми открывшимися пределами находят их ещё больше. Всегда есть что-то, находящееся за пределами, бесконечная процессия выстроилась у дверей бытия, сияя в ночи. Творение не имеет границ.
— В самом деле?
— Нет, — однозначно заявил Лаудер.
— А можешь ты ДУМАТЬ о чем-либо вне ограничений?
— Ум человека на самом деле не способен постичь бесконечность. Ну, так и что?
— Значит, ты безапелляционно отвергаешь то, что не можешь понять. — Вандервеен внимательно смотрел на него из-под кустистых бровей. — То, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть.
— Попробуйте сами доказать то, что вы здесь говорите, — выпалил Лаудер. По мере того как сознание его воспринимало жуткий подтекст слов капитана, он все больше терял самоконтроль.
Вандервеен отвечал ровным голосом:
— Гиперпространственный крайне эффективен, однако и он не имеет стопроцентной гарантии. То есть он работает в любом пространственном континууме. Здесь же — не действует. Вдобавок — никакой свет не проникает в данный момент за борт корабля. И никакие радиосигналы — по бортовой рации.
— Рация, — Лаудер с досадой хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл про нее.
— Мы уже пробовали, пока ты дрых. Рация молчит, как могила. — Скрестив руки перед грудью, капитан размеренно расхаживал по рубке. — Итак, мы имеем некое место, которое по сути не является космосом, пространством в нашем понимании. Нечто холодное и стерильное. Где не существует всех гравитационных и электромагнитных явлений, о чем красноречиво свидетельствует молчание всех наших приборов. Короче говоря, то, что стоит в стороне от всего материального и от любых созидающих сил материи. Полное отрицание. Ультима Туле. Место, забытое Богом. — Он посмотрел на них, выставив бороду. — Гиперпространственные вынесли нас на обочину, и мы — за пределами вселенной.
— Что ж, — заговорил Сантел, — вот как обстоит дело, на мой взгляд. — Все вещи, с которыми мы знакомы: свет, гравитация, воздух, пища, тепло, общество и так далее, — заключены внутри корабля. По ту сторону — ничего, кроме, наверное, кораблей, рассеянных по бесконечному кладбищу мрака, сорок кораблей, тех самых, которые исчезли, не оставив ни сигнала, ни следа за три тысячи лет, после того как гиперпространственный двигатель вошёл в широкое пользование. Ушли вовеки, — заунывно бубнил Сантел, видимо, получая странное болезненное удовольствие. — Во веки веков — аминь!
Лаудер в неистовстве стал восклицать:
— Мы ещё выберемся отсюда. Мы улетим в сиянии славы. Мы не станем ждать, пока придет новое царство. — Он поочередно сверкал глазами на спутников, ожидая возражений. — Потому что я сейчас же стартую ракетными двигателями.
— Бесполезно, — отвечал ему Сантел. — Один час гиперпространственных покрывает большее расстояние, чем ракеты — за двести лет, даже если топливо…
— Плевать на топливо! Горите вы вместе с вашим топливом!
Двое молчали. Их взоры следовали за Лаудером, который усаживался в кресло пилота, возился с инжекторами, включал зажигание. Корабль ревел и трясся.
— Видите? — Он выскочил из кресла, стараясь перекричать шум, и сплясал небольшой танец триумфа. — Видели?
— Видишь? — крикнул Сантел ещё громче. Он указал на шкалы измерителей. Их стрелки трепетали в полном согласии с вибрацией корабля, но больше ничего не происходило. Ни толчка вперёд. Ни завывания скорости. Ни тяжести ускорения. Реагировал только термометр. Он проворно карабкался вверх. Тепло хлестало от кормы, почти никакой излучения вовне не было.
— Вырубай, Лаудер! — скомандовал Вандервеен, заметив, что показания термометра уже перебираются за красную линию. — Вырубай — или мы поджаримся заживо.
— Поджаримся! — взвыл Лаудер, не обращая внимания на термометр и продолжая свою безумную пляску у панели управления. — Кому какое дело? Ведь мы возвращаемся. Домой. Туда, где деревья и цветы. Где Винифред смеется, счастливая навсегда.
Ракетные двигатели ревели. Жар нарастал. Пот струился по его щекам, незамеченный в этом буйстве и торжестве.
— Моя Винифред. Мой дом. Мы — на пути.
— Пространственная эйфория, — хмуро прокомментировал Сантел.
— Лаудер, я же сказал — вырубай!
— Назад — к солнцам, лунам, морям, облакам! Назад к людям, к миллионам людей. Скажите спасибо мне. Бутылка откупорена, скажите спасибо.
— Вырубай! — Вандервеен двинулся к нему: волосы на голове слиплись, с бороды струился пот. До критической отметки оставалась всего треть пути ртутного столбика.
— Никогда! Никогда! Мы возвращаемся, я же сказал. Нравится вам это или нет. — Лаудер смотрел на приближающегося капитана, и его взгляд приобретал осмысленность и даже остроту. — Ни с места! Ракеты дадут газа без твоего приказа. Ни с места! — Распахнув бардачок пилота, он хватил рукой на ощупь, извлекая нечто увесистое и отливающее голубым металлом…
Тонкий огненный луч вырвался из запястья Вандервеена.
Лаудер замер у выдвижного ящика, опершись рукой. Он смотрел на Вандервеена, лицо его было мокрым от пота, взгляд — туманным. Ракетные двигатели сотрясались и громыхали. Он медленно сполз на колени, выпустил свою последнюю опору — выдвижной ящик, рассыпая его содержимое. Быстро переступив через него, Сантел выключил тягу основных двигателей.
В глубокой тишине Лаудер оправдывающимся тоном произнёс:
— Я просто очень хотел домой… Винифред! Ты понимаешь? — Голос у него был, точно у ребёнка. Он машинально встряхнул головой, рухнул и замер — дыхание его осеклось.
— Последний рейс, — Сантел застыл над его телом. — Это был его последний рейс.
Вандервеен вытер лоб.
— Я хотел только по касательной — для острастки. Неудачный выстрел.
— Это судьба.
— Неудачный выстрел, — упрямо повторил Вандервеен. — Не было времени ни сообразить, ни прицелиться. Он отвернулся с тоской. — Страдания выпали на его долю, наказание — на мою. На самом деле я сразил этим выстрелом сразу двоих.
Сантел посмотрел ему вслед — удалявшемуся, едва передвигая ноги.
Человек — никогда не остров.
Пять недель. Восемьсот сорок земных часов. Двадцать межгалактических временных блоков. Зоны лет в бериллиево-стальной бутыли. И по-прежнему непроницаемая внешняя тьма, плотная и насыщенная, самодовлеющая тьма, никогда не знавшая света жизни.
Слоняясь по кораблю, Сантел заглянул в капитанскую рубку, упал в кресло штурмана. Он был худ, бледен и вообще имел вид человека, которого давно не оставляют проблемы.
— С питанием все в порядке. Хватит на год. Но на что оно без годичного резерва кислорода?
Занятый какой-то писаниной за своим столом, Вандервеен не откликнулся.
— Если бы мы разжились хоть полуакром кислородного какти с Сириуса, какие есть на всех крупных кораблях, мы запросто протянули бы целый год. Да и ухаживать за растениями было бы полезно, это могло бы как-то скрасить времяпрепровождение, — последнее слово он выговорил ленивым тоном человека, привыкшего скучать, не оставляя при этом долгих и тягостных раздумий. — Можно было бы сосредоточиться на проблеме воды.
Скрип-скрип, продолжал Вандервеен.
— Воды нам, по всем подсчетам, ещё на три с лихвой недели, если мы и дальше будем сокращать потребности в том же темпе.
Никакого ответа.
— После чего — туши свет! — Он с досадой уставился в широкую спину капитана. — Тебе это неинтересно?
Вандервеен со вздохом отложил перо и повернулся на винтовом кресле. — Так и будем делить — до самого конца.
— Понятное дело, — кивнул Сантел.
— Не такое уж понятное, как кажется. — Взгляд собеседника предстал Сантелу острым и проницательным, как только встретился с его глазами. — Ты смошенничал. Ты пытался обмануть меня. Последние десять дней ты брал меньше, чем рассчитано по твоей честной дележке. Но я вычислил тебя. — Помолчав немного, капитан добавил: — Я тоже уменьшил свою долю. Так что теперь мы квиты.
Покраснев, Сантел отвечал:
— И зря.
— Это почему?
— Ты же в два раза крупнее. Тебе нужно больше.
— Чего больше — жизни? — Вандервеен ожидал ответа, который так и не прозвучал. — Я старше тебя. У меня жизни и так было больше.
Не имея аргументов, Сантел с готовностью сменил тему разговора.
— Все пишешь и пишешь — как ни зайдешь, все только пишешь. Решил стать писателем?
— Веду бортовой журнал. Отчёт обо всех деталях.
— Да его не будут читать миллион лет, если не больше. Мы попали в мертвую петлю. Мы по сути покойники, которые ещё хорохорятся и не хотят ложиться — но за этим дело не станет. Так что вести бортовой журнал в данной ситуации — дело бессмысленное, не так ли?
— Это мой долг.
— Долг? — Сантел пренебрежительно усмехнулся. — Лаудер тоже думал о долге?
— В некотором смысле — да. — Капитан смутился на мгновение. — У него было благородное, всепоглощающее, естественное и вполне невинное стремление: женщина и дом на Земле. Он долгие годы отдавал им свои силы, был лишен желаемого и, наконец, почти достиг своей цели. В кризисном состоянии он предался мечтам и поступился долгом, но так как мы чужды его внутреннему миру, то и сочли его слегка помешанным. — Вандервеен поднял журнал. — Поэтому я пишу, что он погиб при исполнении долга. Это все, что я могу для него сделать.
— Это все — пустая трата времени, — отмахнулся Сантел.
— Вот уже пятую неделю ты набираешь комбинации векторов на гиперпространственых. Это разве не трата времени?
— Какая-то комбинация может сработать. И потом, лучше жить в надежде, чем погибать в отчаянии.
— Совершенно верно! — Вандервеен вновь развернулся спиной к нему и завел пером своё бесконечное скрип-скрип. — Поэтому я, как командир корабля, исполняю свой последний долг. И хотя шанс на то, что это пригодится, невелик, полный и развернутый отчёт о произошедших событиях может когда-нибудь сослужить службу. Даже если сможет спасти шкуру хоть какому-нибудь невежественному дикарю, и то уже не пропадет даром.
«Вести бортжурнал, который может пригодиться когда-то, где-то, как-то. Мрачная унылая рутина долбежки, пока жизнь по капле вытекает в оставшиеся три недели, а может, и того меньше. Одна из миллионов вероятностей — ради надежды спасти какого-то варвара, которому суждено появиться через тысячи ещё нерождённых поколений. Несбыточная перспектива помощи какому-то кораблю или мореходу на дальних временных перелетах, когда гиперпространственные могут безнадежно устареть и вся множественность сущностей станет учтенной, отмеренной, взвешенной, оцененной».
— Последнее, что надо сделать, — добавил Вандервеен, видимо, размышляя, — остается на совести последнего.
Сантел приподнялся, заглядывая капитану за плечо, и увидел только бороду капитана, под которой напевало перо «скрип-скрип». Словно когти человечьих орд на заре Творения. Они вгрызаются, дабы обнажить скрытые в земле сокровища, но, так и не выцарапав их у природы, умирают, продолжая скрести в агонии.
И все это живо напомнило скрип его пересохшего языка на обезвоженном небе. Вода, воды. Три недели. Дважды три будет шесть. Трижды три девять. Миссис Мери, шире двери — как растет ваш садик? Воды, ему бы воды. Три недели. Дважды три будет шесть.
— Так что и я беру меньше. Мы в расчете.
Сантел медленно вышел, прикрыв переборку. Походка его была затверженной, окаменелой: двигался он, точно оживший манекен, с застывшим лицом. Глаза его завязли на чем-то далёком и незначительном. Его мечты… Скрип пера по бумаге. Усохший сверток пергамента, несущий великую транскосмическую печать с его именем. Инженер первого класса. Возможно, имя будет записано скрипучим пером. И все — ради этого. Какая тщета.
Чуть погодя тонкий свист воздуха донесся издалека. Он поднялся до высокой ноты и пропал: точно кто-то всхлипывал вдали — жалостливо и беззвучно, глухо рыдая в одиночестве. Заслышав стон, Вандервеен отложил ручку. В смятении и тревоге он направился к переборке, отодвинул ее.
— Сантел!
Молчание.
— Ты здесь?
Загробная тишина.
— САНТЕЛ!
Он поспешил в носовую часть корабля, стальные подошвы взволнованно лязгали, борода простиралась вперёд, точно знамя наступающего полка, в глазах командира стыло волнение.
Вот он, передний шлюз с закрытым внутренним и отодвинутым наружным люком — распахнутым в вечный мрак. Он озирался вокруг, судорожно сжимая кулаки. Три скафандра висели рядом, громоздкие, но пустые — точно искусственные люди, лишенные внутренностей. Записка была прикреплена к среднему:
«За мной — никого. За тобой — многие. Прощай».
Сняв записку, он перенес ее в рубку и сидел долго, перебирая этот клочок бумаги в пальцах и невидящим взглядом упираясь в обшивку. Наконец он снова взял в руки перо.
Ещё шесть с половиной недель. Двадцать шесть межгалактических временных блоков.
Вандервеен писал медленно, кропотливо, щуря глаза и часто делая паузы, чтобы перевести дыхание. Бортовой журнал его уже не занимал. Долг службы лежал по одну сторону, отставленный, законченный вместе с днем, вступившим в свои права. Долг был выполнен до конца. Но он не отрывал руки от пера. Календарь пусто свисал со стены, разграфленный и поделенный на участки — он давно вышел из употребления. Хронометр остановился. С десяток кислородных рожков были открыты и пусты — ни дуновения жизни не доносилось из патрубков, в которые некогда изливали своё живительное дыхание ныне истощенные кормовые бункеры. Глубокий мрак небытия по-прежнему лежал за иллюминаторами, готовый к вторжению и дальнейшему завоеванию, когда давно уже туманные сигнальные огни поморгали напоследок и угасли навсегда.
Изнемогая от усталости, он все же смог написать:
«Я не один, пока лицо твоё передо мною. Я не один, пока воспоминания живут. Я думаю о тебе, мой самый дорогой человек, о том, что ты дала мне, отчего я до сих пор не чувствую себя одиноким. — Он приостановился, чтобы почувствовать слабеющую руку. — Но пришла пора закончить с самой светлой любовью к тебе и детям — от их любящего отца Конрада В…»
Он тяжко боролся с собой, стараясь закончить имя, но так и не смог. И вошла тьма.
И многочисленные годы, и долго раскручивающиеся зоны неизмеримы смертью. Ибо нет времен за гранью живого.
И так же не было чувства прошедшего тысячелетия, когда пробудился Вандервеен. Был только слепящий свет и непередаваемая боль, и ещё множество трубок — сверкающих, точно новогодние погремушки, в которых разноцветные гремучие смеси кипели и переливались. И ещё были голоса — глубоко в сознании.
— Больше мы ничего не можем. Теперь или никогда. Давай вот этот переключатель: посмотрим, способен ли он ещё…
Боль возобладала, она прошла сквозь каждый нерв и артерию, каждую мышцу, но мало-помалу спадала. Беззвучные голоса росли и набирали силу.
Что-то совсем рядом звонко щелкнуло. Мучительная дрожь, овладевшая телом, прекратилась. Осталась лишь слабая пульсация сердца. Он чувствовал странную усталость.
— ВАНДЕРВЕЕН! — Неколебимый приказ ударил в глубине рассудка, и глаза распахнулись.
Он лежал на чем-то мягком, теплом и упругом. Его окружали трое. Он инстинктом угадал, что они — люди, хотя таких он ещё не видел. С такими большими глазами и столь мощной психической аурой.
— Ты слышишь нас?
— Да, — вырвался едва слышимый шепот.
— За Кольцом ничего не меняется, ничто не разрушается. Это спасло тебя.
— Спасло? — Он силился понять.
— Ты воскрешен.
Вопросы наперебой всплывали в его сознании. «Где я?» «КТО они?» «Что сталось со мною?»
Наверное, они читали его мысли, ибо тут же ответили:
— Невозможно бежать из непространства. Но мироздание ширится с потрясающей скоростью. Со временем его границы вместили и это судно — жизнь взяла своё.
Постичь это было свыше его сил. Он и не пытался, только слушал их.
— Так корабли возвращаются вновь — сквозь эоны бесконечных лет, реликтами рассвета истории. Твой корабль по праву станет считаться реликтом неисчислимой ценности, ибо содержит жизненно важные данные, которые предотвратят дальнейшие исчезновения кораблей. Больше не должно быть потерянных кораблей, никогда, никогда…
Но это не успокоило его: оставались другие опасения, мешавшие связать вчерашний долг с сегодняшним воздаянием.
— Моя жена, — выдавил он, замирая.
Они печально покачали головами, храня молчание.
Он попытался сесть:
— Мои дети…
Один из них вложил свою руку ему в ладонь и улыбнулся:
— Мы — твои дети.
Конечно, так и должно было случиться. Он лег, закрывая глаза. Он, служивший человечеству, сам являлся частью человечества, и дети человечества были его детьми.
Какой-то наблюдатель провернул громадный неповоротливый сканер, подвел его ближе, показал с нетерпением ожидающему миру, что человек, живший семнадцать тысяч лет назад, — снова живой.
И когда всеобщее внимание сконцентрировалось на нем, капитан Вандервеен заснул, зная, что он не одинок.
Они пришли со звездного поля, что лежит за горизонтами Земли, из системы яркого солнца Сигма Октант.
Десять огромных медно-красных кораблей.
Никто не видел, как они приземлились. Их экипажи были достаточно умны, чтобы затаиться среди пустынных пространств Антарктики, провести разведку и захватить всю международную экспедицию численностью в двадцать человек.
Даже после этого никто не поднял тревоги. Пришельцы, которые называли себя рейдианами, предположили, что через две недели на Земле заинтересуются судьбой пропавших людей. Но все получилось иначе: вопреки ожиданиям пленные земляне оказались на удивление покорными и охотно пошли на сотрудничество.
Рейдиане сумели жестами объяснить: люди должны послать сигнал о том, что с ними все в порядке.
Пленники повиновались, даже не пытаясь выкинуть какой-нибудь фокус. И сигналы полярной экспедиции продолжали регулярно получать в Австралии, Новой Зеландии и Чили. Никому и в голову не пришло, что за Полярным кругом, где в ночи бушуют метели, случилось нечто из ряда вон выходящее.
За одиннадцать недель захватчики выучили земной язык, посвятив этому занятию все свободное время. Можно было бы обойтись без этого, если бы пленники научились говорить на рейдианском языке, но одиннадцать недель — слишком малый срок, чтобы человек справился с такой задачей. Да и сами рейдиане хотели чувствовать себя на Земле посвободнее.
В конце одиннадцатой недели Залумар, командующий флотом, вызвал Лакина, своего помощника.
— Лакин, больше нет необходимости тратить время на постижение этой бессмысленной речи животных. Мы уже можем изъясняться так, что земляне нас понимают. Пришло время покинуть это холодное место и выбрать более удобную резиденцию.
— Да, адмирал, — согласился Лакин, который с радостью подумал о солнце и тепле.
— Руководителя пленников зовут Гордон Фокс. Я хочу поговорить с ним. Приведи его.
— Да, адмирал. — Лакин поспешно вышел и вскоре вернулся с пленником.
Это был высокий стройный землянин с гладкими прямыми волосами и аккуратной бородкой. Его серые глаза внимательно оглядели Залумара, отметили широкие плечи, длинные бескостные руки, желтые глаза и необычный зеленый пух, покрывавший кожу. Залумар не мешал пленнику смотреть, поскольку взгляд сочетал в себе диковинную смесь покорности и восхищения.
— Я должен кое-что тебе сказать, Фокс.
— Да, адмирал?
— Вне всякого сомнения, тебе должно быть интересно, зачем мы сюда прилетели, каковы наши намерения и что произойдёт в ближайшем будущем. — Не дожидаясь реакции, он продолжал: — Отвечу по существу и очень коротко: мы намерены захватить твой мир.
Он внимательно наблюдал за лицом Фокса, ожидая увидеть страх, потрясение, гнев — обычные эмоции, характерные для таких ситуаций. Но ничего подобного не обнаружил. Напротив, Фокс выглядел даже довольным. Ни малейшей злости, ни демонстративного неповиновения, ничего, кроме дружелюбной покорности. Быть может, он не до конца понял, что имел в виду Залумар.
— Мы намерены полностью захватить Землю, забрать все целиком, — подчеркнул Залумар, не сводя глаз с Фокса. — Мы конфискуем планету, поскольку такое сокровище должно принадлежать более достойным. У нас достаточно сил, чтобы сделать это. Ты меня понимаешь, Фокс?
— Да, адмирал.
— И подобная перспектива не вызывает у тебя протеста?
— Нет, адмирал.
— Почему?
Фокс философски пожал плечами:
— Или вы умнее нас, или нет. Если не умнее, то не сможете покорить Землю, что бы вы ни говорили, чего бы ни делали.
— Ну а если мы умнее?
— Тогда мы выиграем от вашего мудрого правления. Вы не сможете править нами и не подарить нам новые идеи.
— В первый раз, — с некоторым удивлением заметил Залумар, — мы встречаемся с таким разумным подходом к жизни. Надеюсь, все остальные земляне похожи на тебя. В таком случае нас ждёт самое легкое завоевание в истории.
— Остальные земляне не доставят вам никаких неприятностей, — заверил его Фокс.
— Похоже, ты принадлежишь к невероятно мирному виду разумных существ, — сказал Залумар.
— У нас довольно своеобразный взгляд на многие вещи.
— В таком случае вы очень сильно отличаетесь от всех остальных, и это выглядит противным природе. — Залумар высокомерно улыбнулся. — Впрочем, это не имеет особого значения. Очень скоро твой народ будет смотреть на вещи
— Никто не торопится умереть, — заметил Фокс.
— Ну, в этом отношении вы вполне нормальны. Я приказал привести тебя сюда, чтобы сообщить о наших намерениях, а также объяснить, почему вам лучше сдаться без возражений и сопротивления. Я намерен использовать пленников в качестве средства связи, поэтому считаю необходимым сообщить тебе о том, что человечество Земли стоит перед выбором между безусловным повиновением и полным уничтожением. Ты должен будешь убедить власти, что им следует выполнять наши приказы. Лакин отведет тебя в специальную комнату и покажет очень интересные картинки.
— Картинки?
— Да, трехмерные, цветные. На них ты увидишь, что произошло с планетой Ка-четырнадцать, чей народ бросил нам вызов в нелепой надежде, что ему это сойдет с рук. Теперь у нас есть отличный пример для других. Судьба, которая постигла ту планету, может постигнуть и любую другую — нам это по силам. — Адмирал небрежно махнул рукой. — Уведи его, Лакин.
После того как они ушли, Залумар откинулся на спинку кресла и почувствовал, как его охватывает удовлетворение. Представитель очередной низшей формы жизни убедится, что этика, мораль и вопросы добра и зла лишь усложняют существование. Некоторым народам космоса просто не хватает ума понять: жадность и жестокость есть лишь иная грань эффективности.
Кажется, только рейдиане смогли сделать надлежащие выводы и последовать законам природы, гласящим, что победу одерживает тот, у кого острее зубы и крепче когти.
В специальной комнате Лакин переключил несколько тумблеров, настраивая проектор, и тут же ожила ближайшая к Фоксу сфера. В ее центре висела сияющая точка; рядом с внутренней поверхностью плавала тёмная бусина, посеребренная внутренним источником света.
— А теперь смотри!
Они молча взирали на сферу. Через несколько мгновений тёмная бусина ожила, увеличилась в размерах и вспыхнула ярким пламенем. Лакин вновь пощелкал тумблерами. Оба источника света исчезли, и большая сфера вновь стала серой.
— Эта запись показывает, как мы уничтожили два миллиарда идиотов, — сказал Лакин, только что не облизывая губы от удовольствия, — Космос никогда не вспомнит о них с сожалением. Они родились, прожили отведенную им часть времени, сыграли свою роль и исчезли навсегда. Не хочешь ли узнать, какова была их роль?
— Если вы пожелаете рассказать, — очень вежливо ответил Фокс.
— Они появились на свет для того, чтобы их уничтожение помогло другим обитателям этой части космоса здраво взглянуть на вещи.
— И вы достигли своей цели?
— Вне всякого сомнения. — Лакин холодно рассмеялся. — Обитатели всех окружающих планет дрались за право поскорее поцеловать наши ноги, — Его желтые глаза обратились к землянину. — Но мы не рассчитываем, что ты нам поверишь — во всяком случае сейчас.
— Не рассчитываете?
— Конечно. Всякий может создать фальшивое изображение космической катастрофы. Не настолько же ты легковерен, что готов отдать свою планету, имея в качестве доказательства нашего могущества лишь трехмерную картинку.
— Доверчивость не имеет к этому никакого отношения, — спокойно возразил Фокс. — Вы хотите нас завоевать. Мы рады, что вы прилетели. Вот и все.
— Послушай, мы предъявим веские доказательства. Например, покажем земным астрономам на их собственных звездных картах место, где обычное солнце стало двойным. Мы можем назвать время, когда это произошло. Если этого покажется мало, мы превратим в огненный шар любое небесное тело в Солнечной системе, на ваш выбор, — Он вновь взглянул на Фокса, который казался слегка озадаченным. — Ты и в самом деле считаешь, что никаких доказательств не потребуется?
— Думаю, не потребуется. Большинство из нас примет ваши требования без возражений. Конечно, наверняка найдутся скептики, но на них не стоит обращать внимание.
Лакин нахмурился:
— Я не понимаю! Создается впечатление, будто твой народ просто хочет, чтобы его покорили. Это совершенно ненормально.
— Тут весь вопрос в том, по каким стандартам судить, — заметил Фокс, — Мы ведь совсем не знаем друг друга, не так ли? Вы должны были учитывать, что наше мышление окажется непонятным для вас, что мы смотрим на мир иначе.
— Мне не нужна лекция о твоем мышлении, — прервал его Лакин, который явно терял терпение. — Рейдиане успели столкнуться с большим количеством самых разных созданий. Мы покорили столько народов космоса, сколько ты и представить себе не в состоянии. И я могу смело утверждать: спокойное отношение к инопланетному вторжению не является нормальным. Если Земля и в самом деле отреагирует на наше появление, как ты предсказал, если землянам не потребуется доказательств нашего могущества, если им не нужны причины для страха, значит, они прирожденные рабы.
— А что в этом такого? — возразил Фокс. — Если природа в своей мудрости сделала вас расой хозяев, почему она не могла создать нас рабами?
— Мне не нравится, что ты оправдываешь рабскую натуру землян! — выкрикнул Лакин. — Если вы думаете, что сумеете нас перехитрить, вас ждут большие разочарования. Ты меня понимаешь?
— Безусловно, понимаю, — кивнул Фокс, который старался говорить успокаивающим тоном.
— Тогда возвращайся к своим товарищам и расскажи, что ты видел и слышал. Если кому-нибудь потребуются дополнительные факты, сразу же веди его сюда. Я отвечу на все вопросы и представлю любые доказательства.
— Очень хорошо.
Сидя на краю стола, Лакин смотрел вслед уходящему землянину. Пришелец не шевелился в течение долгих десяти минут. Потом минут пять бесцельно слонялся по комнате. Наконец вернулся Фокс.
— Они готовы поверить мне на слово.
— Никто не хочет задать вопрос? — не веря своим ушам, спросил Лакин.
— Никто, — кивнул Фокс, — Я же говорил, что так и будет.
Лакин промолчал. Он небрежным жестом отослал Фокса, запер комнату и вернулся в кают-компанию. Там он нашёл За-лумара, который беседовал с Хейшэмом, главным инженером флота.
Прервав разговор, Залумар спросил у Лакина:
— Что произошло? Впал ли в обычную истерику представитель низшей формы жизни, обладающий бородой?
— Нет, адмирал. Напротив, всячески радовался, что его мир будет покорен.
— Меня это не удивляет, — заявил Залумар, — Земляне относятся к происходящему философски. Настоящие идиоты. — Его проницательные глаза отметили беспокойство на лице Лакина, — Чем ты взволнован?
— Мне не нравится поведение землян, адмирал.
— Но почему? Нам будет только легче. Или ты предпочитаешь сражаться с трудностями?
Лакин ничего не сказал.
— Давайте лучше поздравим друг друга с удачей, — продолжал Залумар, демонстрируя полную уверенность в себе, — Победа без сражения обходится дешевле той, что куплена ценой крови. Покоренная планета стоит намного дороже, чем уничтоженный мир.
Лакин возразил:
— Если верить книгам, которые мы здесь нашли, а также нашим наблюдениям, земляне создали цивилизацию, которая всего на несколько скачков отстаёт от нашей. Они сумели построить корабли, летающие к другим планетам Солнечной системы. У них даже есть маленькая колония в системе ближайшей звёзды. Такую технологию не могли создать слабоумные.
— Согласен, — вмешался Хейшэм с энтузиазмом инженера. — Я изучал устройство этих кораблей. Земляне моложе нас на двадцать тысяч лет, но отстают совсем немного. Поэтому мы должны…
— Молчать! — рявкнул Залумар, после чего продолжал немного спокойнее: — Все разумные существа страдают от того, что обладают моралью. Мы знаем это из личного опыта: мораль — болезнь, и она в разных мирах проявляется по-разному. Этот мир — первый, где главным достоинством считается послушание. Земляне могут быть весьма неглупыми, просто они уважают того, кто лучше их. — Он иронически посмотрел на слушателей. — Лакин, ты, испытанный космический воин, позволил низшим существам тебя удивить, а теперь ещё и тревожишься. Что с тобой?
— Интуиция подсказывает мне, что повиновение может обернуться своей полной противоположностью.
— Естественно, мой дорогой Лакин, естественно.
— Совершенно верно, — согласился Хейшэм.
Оказавшись в меньшинстве, Лакин не стал больше возражать.
Однако Залумар не сумел его убедить. Шестое чувство подсказывало, что его тревога небезосновательна.
На следующий день было решено сменить стоянку. Десять кораблей поднялись в воздух над снегами Антарктики, забрав с собой двадцать землян. Через некоторое время они приземлились в огромном космопорту неподалеку от крупного города. Фокс заверил, что это вполне подходящее место, откуда можно сообщить землянам о судьбе, спустившейся к ним со звезд.
Залумар вызвал Фокса:
— Я никогда не выхожу на встречи с местными лидерами. Они приходят ко мне.
— Да, адмирал.
— Ты должен их привести. Возьми с собой товарищей, чтобы они подтвердили твои слова. — Он сурово посмотрел на собеседника. — Мы обладаем таким могуществом, что нам не нужны заложники. За любым предательским нападением последует страшный ответ — на возраст и пол нам наплевать. Ты понял?
— Да, адмирал.
— Тогда отправляйся. Ты постараешься уложиться в один день, если у тебя есть голова на плечах.
Залумар подошел к выходу из шлюза и долго смотрел вслед двадцати людям, идущим по горячему бетону в сторону города. Они так и остались волосатыми и были одеты в теплые комбинезоны для работы в Полярном круге.
Жаркое солнце заливало своими лучами космопорт. Четверо чисто выбритых землян в аккуратных легких униформах подъехали к трапу. Один вышел из машины, приложил кисть руки к глазам и посмотрел на инопланетянина, стоящего у выхода из шлюза.
Без малейшего удивления человек сказал:
— Вы не предупредили о своем визите. Нам пришлось посадить два корабля в другом порту. Такое пренебрежение правилами безопасности может привести к несчастным случаям. Откуда вы?
— Неужели вы и впрямь полагали, что мы знаем ваш язык и знакомы с вашими правилами и инструкциями? — с интересом спросил Залумар.
— Да, ведь с вами прилетели двадцать землян. Почему вы нас не предупредили?
— Потому что, — ответил Залумар, получавший от разговора огромное удовольствие, — ваши законы писаны не для нас. Более того, с этого дня они уже не действуют — во всяком случае те законы, которые касаются нас.
— Неужели? — ухмыльнулся землянин. — Ну, тогда очень скоро вы поймете, что ошибались.
— Напротив, — возразил Залумар, — мы научим вас новым законам. — И он с улыбкой вернулся в свою каюту, уселся за стол и принялся возиться с толстой кипой бумаг.
Через три часа в его дверь постучали и попросили спуститься к шлюзу. Он встретил внизу тех четверых землян в форме.
— Я должен принести извинения за то, что поставил под сомнение ваше право совершить посадку этом порту, — спокойно сказал человек, с которым Залумар говорил раньше, — Кроме того, мне поручено сообщить вам, что люди, с которыми вы хотели встретиться, уже на пути сюда.
Презрительно фыркнув в ответ, Залумар вернулся в каюту. Он сделал вид, будто не услышал шум двигателей крупного самолета. Вне всякого сомнения, некоторые члены команды с тревогой поглядывали в небо — вдруг на них сбросят что-нибудь длинное, черное и опасное. Но он не мог позволить себе терять время. Он уже понял землян, которые попросту не осмелятся выступить против незваных гостей. Шум двигателей вскоре стих, и ничего не произошло.
Через некоторое время появился Фокс с двумя членами совета, которых звали Маккензи и Вителли, и другими гражданскими лицами. Дюжину землян проводили к Залумару, они выстроились вдоль стены и принялись с откровенным любопытством, но без малейшей враждебности изучать адмирала рейдианского флота.
Фокс объяснил:
— Адмирал, это двенадцать представителей Земли. Есть ещё тридцать человек, уполномоченных принимать решения столь высокого уровня, но они очень далеко отсюда. Доставить их сегодня невозможно.
— Не имеет значения. — Залумар откинулся на спинку кресла и с презрением оглядел землян.
Однако они были совершенно спокойны, ни малейшей робости. Залумару они вдруг напомнили ящериц, способных замирать на долгие часы. Интересно, о чем они думают? Что ж, пора переходить к обычной тактике. Чтобы подавить волю к сопротивлению, лучше сразу двинуть в зубы.
— Проясним кое-что с самого начала, — заявил Залумар. — Для нас вы всего лишь животные. Животные, имеющие самый низший статус из всех, какие только бывают. Коровы.
Никто ничего не ответил, ни один из землян даже не покраснел; казалось, всем наплевать на то, что сказал пришелец.
— Если кто-то из вас ослушается или не продемонстрирует достаточного рвения, он моментально расстанется с жизнью, а его место займет хороший, достойный доверия специалист по мычанию.
Тишина.
— Вопросы есть? — с некоторым раздражением осведомился адмирал, поскольку люди с удивительной легкостью восприняли оскорбление.
Малейшее выражение неудовольствия, даже просто злая мина на лице любого из них несказанно обрадовала бы его, позволив в полной мере насладиться плодами завоевания. Их поведение делало победу слишком пресной, лишало триумфа — ну что тут праздновать, если ты не встретил никакого сопротивления.
Они даже не выдвинули встречные требования, которые он мог бы отмести, выставив землян полными идиотами и ничтожествами. Они стояли, выстроившись вдоль стены, не задавая вопросов, дожидаясь очередного приказа. Он смотрел на них, и вдруг подумалось, что если он сейчас скажет: «Му-у-у!», они замычат во всю мощь своих глоток — и каким-то непостижимым образом окажется, что они смеются над ним.
Нажав кнопку интеркома, он позвал капитана Эрникоджа, а когда этот достойный рейдианин явился, сказал:
— Отведи этих простофиль на седьмой крейсер, пусть их там зарегистрируют и самым тщательным образом осмотрят — от ногтей на ногах до кончиков волос. Допроси их насчет неявившейся тридцатки. Мы должны знать, есть ли среди землян те, кто преступно уклоняется от встречи с нами.
— Как прикажете, адмирал, — сказал Эрникодж.
— Это ещё не все, — продолжал Залумар. — Когда закончишь допрос, выбери наименее глупое из этих существ и верни сюда. Оно останется у нас. А когда мне потребуются остальные, мой землянин будет их собирать.
— Все будет исполнено, адмирал.
Затем Залумар переключил своё внимание на землян.
— После того как вас зарегистрируют, вы сможете вернуться в город, на свои посты. Первым делом вам надлежит объявить порт исключительным владением рейдианского флота. Всех земных служащих удалить из порта, с этих пор они будут попадать сюда только по моему личному разрешению.
Земляне восприняли новость все с тем же молчанием. Он смотрел им вслед, когда они вместе с Эрникоджем покидали его каюту. О Великий Бог на небесах, какими же ничтожными животными они оказались!
Залумар недовольно посмотрел на Фокса, Маккензи и Вителли.
— А где остальные семнадцать членов экспедиции?
— Задержались в городе, адмирал, — объяснил Фокс.
— Задержались? А кто сказал, что они могут задерживаться? Они нужны здесь,
— Адмирал, — прервал его тираду Фокс, — они спросили, нельзя ли переодеться в более удобную одежду. Я предположил, что вы это одобрите — ведь они должны выглядеть пристойно. Они хотели всего лишь порадовать вас.
Залумар ощутил легкое смущение. Если солдат находится в самовольной отлучке только для того, чтобы добыть своему командиру золотую медаль, что должен делать последний? В первый раз он почувствовал сомнения, которые уже давно посетили Лакина. Все происходит не совсем так, как он рассчитывал. Этот жалкий тип Фокс выворачивает ему руки в присутствии двух свидетелей, а он ничего с этим не может поделать.
Полный решимости сохранить контроль над ситуацией, Залумар проворчал:
— Ладно, будем считать, что их забота о моем расположении достойна одобрения, а потому простительна. Но почему, в таком случае, ты и эти двое не пожелали доставить мне удовольствие? Почему вы вернулись в тех же грязных и недостойных одеждах, с волосами на лицах? Хочешь сказать, что доступное для семнадцати человек троим не по силам?
— Нет, адмирал, — ответил Фокс, торопливо отряхивая одежду, — Но кто-то должен был вернуться. Мы надеялись, что после возвращения наших товарищей вы позволите нам привести себя в порядок.
— Да, и вам следует поторопиться, — не стал возражать Залумар. — Мы и без вас разберемся с этими животными.
Он внимательно наблюдал за Фоксом, пытаясь заметить хотя бы намек на ненависть — сощуренные глаза, стиснутые зубы. Ничего у Залумара не вышло. Черты лица Фокса застыли в полнейшей неподвижности. Маккензи вёл себя так, словно был абсолютно глухим. По лицу Вителли бродила вкрадчивая улыбка, не покидавшая его лунообразного лица.
— Проваливайте, — приказал Залумар. — Доложите Эрникоджу, что вам разрешено отлучиться из порта после того, как вернутся остальные. Но до наступления сумерек все должны быть здесь.
— А потом, адмирал?
— Вы поступаете в распоряжение Эрникоджа. Я пошлю за вами, когда понадобитесь.
После того как они ушли, Залумар через ближайший иллюминатор посмотрел на огромный город. Башни, шпили, воздушные рельсы и мосты. Мое, думал он, все это — мое. Достойный приз для самого достойного. Удача всегда только с тем, кто силен, дерзок и смел.
Вошёл Лакин и неуверенно проговорил:
— Я вот о чем думаю, адмирал. Мы все в одном месте. Десять кораблей стоят рядом. Быть может, лучше рассредоточиться? Оставить четыре корабля здесь, а остальные переправить в два других порта?
— Зачем?
— Мы до сих пор не знаем, каким оружием располагают земляне, но нам очень хорошо известно, что одна метко сброшенная бомба может уничтожить нас всех.
— Три бомбы тоже. Что мы выиграем, разделив свои силы?
— Если они не сбросят бомбы одновременно, первая бомбардировка послужит предупреждением для остальных. Часть из нас спасется и нанесет ответный удар.
— Если у них хватит мужества напасть, — заметил Залумар, — то могу спорить, что они сбросят сразу три бомбы. Все или ничего, вот как они будут рассуждать, если хотя бы на миг поверят, что у них есть шанс победить. Но они знают, что надежды нет. Им известно, что за нас отомстит Имперский Флот Рейдиана.
— Ну, только не сейчас, — возразил Лакин. — Никто не знает, где мы находимся и чем заняты. Я только что спрашивал у Шайпина, отправил ли он донесение на родину. И он ответил, что нет. До тех пор пока донесение не будет отправлено и мы не получим подтверждения с Рейдиана, мы остаемся эскадрой, затерявшейся среди звезд.
Залумар мрачно улыбнулся:
— Мой дорогой хлопотун Лакин,
— Я спросил Шайпина, почему он до сих пор не отправил сообщение о нашем местонахождении, — не сдавался Лакин. — Он сказал, что не получил от вас приказа. Хотите, я передам ваше распоряжение?
— Конечно нет. — Отвернувшись от Лакина, Залумар снова занялся созерцанием великолепного города.
— Адмирал, мы должны были отправить доклад на родину, как только подавили сопротивление и полностью овладели ситуацией. Таковы инструкции.
Резко повернувшись к нему, Залумар рявкнул:
— Неужели ты полагаешь, что я, командир, забыл об инструкциях? Шайпин пошлет соответствующее сообщение только после того, когда приказ отдам я, и не раньше. Только я могу оценить положение вещей.
— Да, адмирал, конечно, — смутился Лакин.
— Нужный момент ещё не наступил.
Залумар произнёс эти слова так, словно момент может не наступить никогда.
Он оказался пророком.
Прошёл месяц, но Шайпин так и не получил приказа. Потом ещё три месяца, и ещё шесть. Ему и в голову не приходило задавать Залумару вопросы, а может быть, он предпочитал помалкивать. Что касается Лакина, тот решил держать язык за зубами. Если уж адмирал решил взвалить ответственность за происходящее на свои плечи — что ж, тем лучше для подчиненных.
Между тем события развивались наилучшим образом. Земляне сотрудничали на все сто процентов, не выказывая особого энтузиазма, но действуя достаточно эффективно.
Всякий раз, когда Залумару хотелось напомнить лидерам землян, кто есть кто, он велел им всем выстроиться перед ним, и все сорок два, как один, тут же прибывали. Малейшее его желание приобретало статус закона. Он не сомневался, что мог бы заставить их боготворить землю, по которой он ступал, и целовать его следы, оставленные в грязи. Когда разумному существу предоставлен выбор между подчинением и гибелью, оно способно и не на такое.
В результате Залумар впервые за долгие годы покинул свой корабль. Ему больше не нужно было оставаться в окружении металла, словно консервированному
— Вы конфискуете и передадите в мою личную собственность самый роскошный дворец вашего мира. Его нынешних обитателей вышвырнуть вон. Весь необходимый ремонт произвести без малейших задержек. Дворец должен быть обставлен самым великолепным образом, соответствующим статусу Планетарного Правителя. Вы также предоставите мне полный штат вышколенных слуг. Как только все будет готово, я лично проведу инспекцию — и для вашего же блага позаботьтесь о том, чтобы новая резиденция мне понравилась!
И они все выполнили. Даже на Рейдиане ни у кого не было такого роскошного дворца. Он знал немало своих сверстников, военачальников, которые скрипели бы зубами от зависти, если бы увидели Нордиса Залумара, командира жалкой десятки кораблей, живущего как настоящий король. Нет, как император.
Дворец был огромным. Одна его центральная часть считалась чудом света, не говоря уже о восточном и западном крыльях. Даже помещение, где жили слуги, размерами не уступало крупному отелю. Дворец окружало четыре тысячи акров земли, прекрасно ухоженной, с чудесным озером, где водились разноцветные рыбки.
Все здесь было сделано с неслыханной расточительностью. Пришлось ограбить целую планету, чтобы ублажить того, кто мог ее полностью уничтожить. Три миллиарда животных отдали свои деньги, чтобы выплатить огромный страховой взнос.
Залумару не удалось найти, к чему бы придраться. Был лишь один недостаток: дворец находился в двух тысячах миль от космопорта и города, где работало мировое правительство. Что ж, решение нашли быстро: Залумар приказал построить новый космопорт на границе своих владений. Как только строительство было закончено, флот, состоящий из десяти кораблей, перебрался на новое место.
Затем адмирал приказал перевезти мировое правительство, резиденция которого теперь находилась за охраняемыми воротами его дворца. Никто не стонал, не жаловался, не возражал, никто даже не позволил себе нахмурить брови. Землянам пришлось в кратчайшие сроки возвести множество зданий, проложить телефонную сеть и создать мощную систему радиосвязи.
Между тем Залумар поселился в своем дворце. Происходило это без церемоний: он просто вошёл в ворота, как и подобает истинному властителю мира. Покои западного крыла он отдал своим старшим офицерам, в менее роскошном восточном крыле разместились земляне — двадцать один человек. Такая система позволила заполнить пустоту дворца, обеспечить Залумара компанией, а также неиссякаемым потоком лести или, по меньшей мере, беспрекословным подчинением.
— Ах! — с наслаждением вздохнул он. — Разве это не лучше, чем сидеть в жаркой консервной банке и день за днем сражаться во славу остальных, забыв о собственных интересах?
— Да, адмирал, — покорно одобрил Хейшэм.
Лакин промолчал.
— Мы получили достойную награду за свою службу, — продолжал Залумар. — Нам следует жить, как… — Он вытащил из кармана книжечку и заглянул в нее, — как некий Рейли, весьма оригинальный субъект…
— Я слышал, как о нем упоминали земляне, — сказал Хейшэм. — И полагаю, что он мог бы жить именно в таком месте. — Он с восхищением оглядел комнату и закончил: — Интересно, кто владел этим дворцом и что с ним стало.
— Можно узнать, — ответил Залумар. — По коридору только что прошёл землянин. Приведи его сюда.
Хейшэм торопливо вышел и вернулся с Вителли.
— Кому принадлежал этот дворец? — осведомился Залумар.
— Никому, — отвечал Вителли со своей обычной приторной улыбкой.
— Никому?
— Да, адмирал. Прежде здесь располагалась самая большая и современная международная больница.
— А что такое больница?
Улыбка потускнела, Вителли заморгал и рассказал Залумару.
Не поверив своим ушам, Залумар сказал:
— Получивший ранение или заболевший либо способен поправиться, либо нет. Он может восстановить свою полезность или не представляет никакого интереса. Третьего не дано. Логично, не так ли?
— Полагаю, это так, — с некоторой неохотой согласился Вителли.
— Ты ничего не полагаешь! — повысил голос Залумар, — Ты знаешь, что это так, поскольку это сказал я. И говори «адмирал», когда обращаешься ко мне!
— Да, адмирал.
— Если заболевший или раненый способен поправиться, его нужно предоставить самому себе, чтобы выздоровление произошло как можно быстрее. Ну а если оно не произойдёт, от такого индивидуума следует избавиться обычным способом: отправить в газовую камеру и кремировать. Зачем попусту тратить время и средства на возню с бесполезными существами!
Он посмотрел на Вителли, но тот молчал.
— Это нарушение законов природы — сильные и здоровые не должны помогать слабым и больным. И сколько таких никуда не годных субъектов находилось в этой… э-э-э… больнице?
— Около шести тысяч, — сообщил Вителли, вновь забыв добавить «адмирал».
— И где они сейчас?
— Их перевели в другие больницы. Некоторые из них сейчас переполнены, но со временем проблема будет решена.
— Ясно! — Казалось, Залумар вот-вот отдаст какой-нибудь жесткий приказ, но он передумал: — Ты можешь идти.
После того как Вителли ушёл, Залумар обратился к остальным:
— Я бы мог приказать покончить со всеми бесполезными личностями. Но какое мне до них дело? Земляне тратят слишком много сил и средств на заботу о калеках — тем лучше для нас. Когда все заняты делом, легче поддерживать порядок. А вот если у кого-то появляется много свободного времени, мир становится опасным.
— Да, адмирал, — восхищенно согласился Хейшэм.
— Итак, мы узнали кое-что новое, — продолжал Залумар. — Они не только трусливы и глупы, но и слишком мягки. Да-да, мягки и податливы, как материал, который они называют воском.
Лакин сказал, словно рассуждал вслух:
— Интересно, как глубоко можно вонзить меч в бочку с воском? Даже если очень глубоко — будет ли воску от этого какой-нибудь вред?
Лицо Залумара застыло, он повернулся к Лакину:
— Прекрати раздражать меня бессмысленными замечаниями.
Ещё два года все шло прекрасно. Залумар сидел в своем роскошном дворце, точно паук в центре паутины, лишь изредка совершая царские поездки по доставшемуся ему миру. Земля полностью находилась в его власти, он правил планетой, отдавая приказы. За все это время не возникало никаких проблем, если не считать обычного недопонимания. Ещё не было в истории императора, который более прочно сидел бы на троне, чем Нордис Залумар.
По его приказу три группы рейдианских офицеров отправились в инспекционный полет к земным колониям, расположенным на Венере, Марсе и Каллисто. И никто из тамошних людей не осмелился перерезать глотки пришельцам, поскольку все земляне являлись их заложниками.
Четвертый отряд отправился на Альфу Центавра, единственную колонию Земли в другой системе. Он довольно долго не возвращался. Никто из рейдиан не пользовался своими боевыми кораблями: они летали на космических лайнерах землян, путешествуя с комфортом, как и положено представителям высшей формы жизни.
Из тысячи шестисот рейдиан, составлявших экспедиционный корпус, продолжали нести военную службу менее двухсот. Из них сто постоянно охраняли дворец. Восемьдесят присматривали за кораблями. Остальные совершенно бесплатно путешествовали по Земле. Каждый из них был принцем, а Залумар — королём королей.
Да, без преувеличения рейдиане были самыми настоящими принцами. Если кто-то из них облюбовывал в витрине магазине какую-то вещь, он входил, обращался к хозяину и тут же получал желаемое. Дорогую фотокамеру, бриллиантовую подвеску, гоночный мотоцикл или космическую яхту, способную слетать на Луну, — нужно было только показать пальцем и произнести волшебное слово «дай». Двое младших навигаторов обзавелись субтропическим островом с великолепным особняком. Они, катаясь на конфискованной амфибии, сошли на берег, увидели особняк и сказали его хозяевам:
— Уходите отсюда.
А слугам предложили остаться. Хозяева поспешно покинули остров, а слуги продолжали исполнять свои обязанности.
Двадцать механиков отправились в круиз на двухсоттонной роскошной яхте — заметили ее в порту, поднялись на борт, велели всем пассажирам убираться, а команде — вывести яхту в море.
Ну как в подобных условиях кто-нибудь из рейдиан мог быть недоволен? Однако нытик Лакин не желал униматься, продолжая всех пугать. Иные будут ворчать, даже если им преподнесут на блюде весь космос.
— Так не может продолжаться вечно, — говорил Лакин.
— А я вовсе и не рассчитываю на вечность, — отвечал Залумар, — К сожалению, мы не бессмертны. Но если так будет продолжаться до конца нашей жизни, нам будет не на что жаловаться.
— До конца нашей жизни? — переспросил Лакин. Выражение его лица ясно говорило о том, что худшие подозрения оправдываются. — Вы не намерены сообщить на Рейдиан о покорении Земли?
Залумар поудобнее устроился в кресле, которое представляло собой хитрое сочетание трона и кровати, и сложил руки на животе, заметно увеличившемся за последние годы.
— Мой дорогой неразумный Лакин, официальный отчёт следовало отправить два с половиной года назад. Если бы мы уподобились этим тупым животным, которые послушно выполняют чужую волю, и отправили отчёт вовремя, то где бы мы находились сейчас?
— Не имею ни малейшего представления, — признал Лакин.
— Я тоже. Но одно не вызывает сомнений: нас бы не было
Ещё до прибытия толпы кабинетных вояк, бюрократов, ученых, работорговцев и других паразитов, любителей пользоваться плодами чужих побед, нас бы вновь отправили в космос.
Лакин молчал, поскольку ему нечего было возразить.
— Да, нам бы приказали забраться в консервные банки и лететь на поиски новых миров. И сейчас мы бы снова рисковали и терпели лишения. А в качестве награды, мой дорогой тупоголовый Лакин, мы бы получили кучу медалей, которые нельзя ни съесть, ни даже продать, скромную пенсию, торжественную свадьбу, детишек-нахлебников, старость, а потом — кремацию.
— Возможно, все сложилось бы именно так, адмирал, но…
Залумар махнул на него рукой:
— Пусть паразиты сами добывают себе все, что им нужно, оправдывая тем самым собственное существование. А мы будем наслаждаться тем, что получили. Вспомни, мой дорогой страдалец Лакин, нашу древнюю поговорку: «Ты покрась длинный забор, Джейфэт, а я пока отдохну в гамаке».
— Да, адмирал, но…
— Что ещё за «но»? — перебил Залумар, поглаживая живот.
— Согласно инструкциям, опоздание с докладом о захвате новой планеты является предательством. А предательство карается смертью. Нас отправят в газовую камеру.
— Если найдут. — Залумар закрыл глаза и сонно улыбнулся, — А если мы не пошлем доклад, то на поиски уйдёт тысяча лет. Или даже две. Мы успеем спокойно прожить здесь всю жизнь. И мне совершенно наплевать, сколько чиновников покраснеет от ярости через несколько столетий после моей смерти.
— Ваши подчиненные полагают, что отправка донесения на Рейдиан откладывается по стратегическим соображениям, известным старшим офицерам, — настаивал Лакин. — Если они узнают правду, им это не понравится.
— В самом деле? А почему? Неужели они столь полны патриотического рвения, что предпочитают лететь навстречу гибели, а не наслаждаться жизнью здесь? Жизнью, которую они заслужили?
— Дело не в этом, адмирал.
— А в чем же?
— У четверти личного состава истекает срок службы.
— Наша служба
— Возможно… но боюсь, этого недостаточно.
— А чего ещё они хотят?
— Жен и детей, собственные дома среди себе подобных.
— Чушь!
— Мы можем сочетаться браком и иметь детей только с женщинами нашей расы, — продолжал Лакин. — Мужчины, которые задержатся здесь после окончания срока службы, лишатся права на семью. И все сокровища этого мира не компенсируют им потерю. В любом случае трудно ценить то, что получаешь просто так, да и скучно жить без борьбы.
— А вот мне не скучно, — возразил Залумар. — Мне нравится так жить.
— Каждый день я вижу витрины, забитые золотыми часами, — сказал Лакин. — И что с того? У меня есть золотые часы, полученные в тот же момент, когда я заявил, что хочу их иметь. Но мне не требуется пятьдесят золотых часов. Мне не нужны даже ещё одни.
— Лакин, твой срок службы заканчивается?
— Нет, адмирал. Мне осталось ещё двенадцать лет.
— Значит, ты ещё не заслужил права на женитьбу. Ну а что до тех, кто заслужил, это их забота, а не твоя.
— Но это станет моей и вашей заботой, если рейдиане начнут роптать.
Желтые глаза Залумара вспыхнули.
— Первые мятежники будут казнены в назидание остальным. Таковы законы службы в космосе, которые я, как адмирал, имею право применить. Можешь не сомневаться, я без колебаний отдам такой приказ.
— Да, адмирал, но…
— Но что?
— Можем ли мы себе это позволить?
— Говори прямо, Лакин, хватит терзать мой разум загадками.
— Три года назад, — с угрюмым отчаянием в голосе напомнил Лакин, — нас было тысяча шестьсот. Сейчас — меньше.
— Продолжай.
— Сорок два рейдианина умерли от гриппа, к которому у нас нет иммунитета. Восемнадцать погибли, когда разбился земной самолет. Двадцать три стали жертвой обжорства и лености. Двое исчезли, отправившись изучать дно моря. Сегодня утром трое разбились на спортивном автомобиле, который земляне построили по их приказу. Ещё около сорока рейдиан расстались с жизнью по самым различным причинам. Медленно, но верно число наших солдат сокращается. Если так пойдет и дальше, очень скоро нас останется совсем мало.
— Мой бедный, глупый Лакин, если только мы каким-то чудом не обретем бессмертие, то наступит время, когда от нас не останется никого. Где бы мы ни находились.
— На Рейдиане, сир, смерть не будет для нас равносильна поражению и не станет победой для землян.
Залумар мрачно усмехнулся.
— В смерти нет ни победы, ни поражения. — Он взмахнул рукой, давая понять, что разговор закончен. — Иди, крась длинный забор.
Когда Лакин удалился, Залумар вызвал главного офицера связи.
— Шайпин, я только что узнал, что мои подчиненные беспокоятся. Тебе что-нибудь об этом известно?
— Всегда кто-нибудь ворчит. В любой армии есть недовольное меньшинство. Лучше не обращать внимания.
— На каждом корабле шесть операторов связи. Всего их шестьдесят. Есть ли среди них ворчуны?
— Мне о них ничего не известно, адмирал.
— Два года назад я приказал тебе вывести из строя все передатчики. Никто не пытался с тех пор их чинить? Ты проверял?
— Я проверяю каждый седьмой день, адмирал. Рации не работают.
— Ты готов в этом поклясться?
— Да, — твёрдо ответил Шайпин.
— Отлично! Можно ли восстановить хотя бы одну из них меньше чем за семь дней? То есть сделать так, чтобы она работала между твоими проверками?
— Нет, адмирал. Потребуется не меньше месяца на починку передатчика.
— Хорошо. Ты и дальше будешь лично отвечать за состояние раций. Всякий, кто попытается вести передачу, должен быть казнен на месте. За ошибку ответишь головой. — И адмирал так посмотрел на Шайпина, что у того не осталось ни малейших сомнений относительно серьезности приказа. — Хейшэм во дворце или путешествует?
— Он вернулся три дня назад, адмирал. Скорее всего, он сейчас в своих покоях, в западном крыле дворца.
— Передай, что я хочу его немедленно видеть. А заодно найди Фокса и пришли ко мне.
Хейшэм и Фокс пришли вместе, первый с широкой улыбкой, а второй, как и всегда, с невозмутимым лицом.
Залумар обратился к Хейшэму:
— Ты отвечаешь за личный состав. Сколько сейчас в строю?
— Тысяча четыреста семнадцать, адмирал.
— Значит, мы потеряли сто тридцать рейдиан? — осведомился Залумар, не спускавший внимательного взгляда с Фокса, но тот никак не отреагировал на слова Хейшэма.
— Да, адмирал, — согласился Хейшэм, слишком довольный жизнью, чтобы обращать внимание на удручающую статистику.
— Что ж, после мрачных гримас Лакина твоя самодовольная ухмылка бодрит, — заметил Залумар. — А почему ты такой довольный?
— Меня наградили черным поясом, — сообщил Хейшэм, раздуваясь от гордости.
— Наградили? Кто?
— Земляне, адмирал.
Залумар нахмурился:
— В мире, где можно конфисковать все, что угодно, не может быть достойной награды.
— Черный пояс ничего не значит, если просто его взять, — объяснил Хейшэм. — Чтобы его получить, нужно одержать несколько побед, в этом его ценность. Я заслужил пояс, рискуя собственной шеей.
— Иными словами, мы потеряли сто тридцать бойцов, а ты пытался увеличить это число. Стоит ли удивляться, что рядовые рискуют, если старшие офицеры подают им дурной пример. Так что же это за награда?
— Вот как было дело, адмирал, — сказал Хейшэм. — Около года назад я заявил группе землян, что мы воины и нас воспитывают как воинов. Мы не играем в глупые игры вроде шахмат. Наш любимый вид спорта — борьба. С детства мы учимся ломать руки противникам. Поэтому каждый рейдианин является первоклассным борцом и эффективной боевой машиной.
— Ну и? — нетерпеливо спросил Залумар.
— Один невысокий землянин очень заинтересовался моими словами и спросил, какой стиль борьбы мы предпочитаем. Я взялся показать. А когда пришел в себя…
— Что?! — воскликнул Залумар.
— Когда я пришел в себя, — повторил Хейшэм, — он стоял у стены и смотрел на меня. Вокруг стояло множество свидетелей, и все они были землянами, поэтому мне ничего не оставалось, как прикончить его на месте.
— Естественно! — энергично кивнул Залумар.
— Я схватился с ним по-настоящему, а когда мне вновь помогли встать, я…
— Что — ты?
— Я попросил показать, как он это сделал. Он ответил, что потребуется серия уроков. Я стал ходить на занятия и постепенно увлекся. Тренировался до тех пор, пока не достиг совершенства, — Он замолчал и выпятил грудь. — Теперь я имею черный пояс.
Залумар посмотрел на Фокса.
— Ты имеешь какое-то отношение к этой истории?
— Нет, адмирал.
— Ну, все равно. Безрассудство заслуживает порицания. Я не потерплю, чтобы земляне поощряли подобные вещи. — Он повернулся к Хейшэму. — Никто ничему не может нас научить. Но ты, старший офицер, согласился брать уроки у побежденных.
— Не думаю, что это имеет значение, адмирал, — нисколько не смутился Хейшэм.
— Почему?
— Я овладел их приемами и теперь могу бороться эффективнее, чем они. Чтобы получить пояс, мне пришлось уложить двадцать землян, одного за другим. Поэтому можно сказать, что я научил их играть в их собственную игру.
— Хм-м-м! — Залумар немного успокоился; впрочем, он продолжал смотреть на Хейшэма с подозрением. — А откуда ты знаешь, что они не поддавались?
— Похоже, они боролись по-настоящему.
— Похоже! Видимость часто бывает обманчивой, — сухо заметил Залумар. — Но как могло получиться, что невысокий землянин сумел с тобой справиться в первой схватке?
— Этот землянин боролся очень необычно.
— А в чем выражалась необычность?
Хейшэм задумался, стараясь найти простой пример.
— Если я попытаюсь толкнуть рейдианина, он толкнет в ответ. Но если толкнуть землянина, он схватит тебя за запястья и дернет в том же направлении, в котором двигаешься ты. Он
— Ну, совсем нетрудно дать достойный ответ, — нахмурился Залумар. — Ты перестаешь толкать и начинаешь тянуть.
— Если ты меняешь свою тактику, он тут же меняет свою, — возразил Хейшэм. — И продолжает тебе помогать. Нет никакой возможности противостоять этому нашими методами. Остается одно: взять на вооружение тактику противника.
— Звучит глупо. Однако на любой планете аборигены склонны делать все не так, как мы. Ладно, Хейшэм, можешь идти и радоваться своей награде. Но я запрещаю солдатам следовать твоему примеру. Мы и так теряем слишком много людей.
После того как Хейшэм ушёл, Залумар обратился к землянину.
— Фокс, я уже давно тебя знаю. Ты неизменно послушен и правдив. Вот почему я очень высоко тебя ценю.
— Спасибо, адмирал, — с благодарностью ответил Фокс.
— Будет очень обидно, если ты потеряешь своё нынешнее положение. Я рассчитываю получить искренние ответы на свои вопросы. В этом случае тебе нечего бояться.
— Что вы хотите знать, адмирал?
— Скажи-ка, Фокс: вы что, просто ждёте?
— Я не понимаю, — недоуменно сказал Фокс.
— Я хочу знать, не играют ли земляне с нами в хитрую игру, не ждёте ли вы, пока все рейдиане попросту вымрут.
— Что вы! Вовсе нет.
— Но почему? — нахмурился Залумар.
— По двум причинам, — проговорил Фокс. — Во-первых, мы думаем, что существуют другие, более мощные силы рейдиан, которые когда-нибудь придут вам на смену. Вы же не можете остаться здесь до конца своих дней.
«Ха, вот это вряд ли!» — внутренне улыбнулся Залумар, но вслух сказал:
— А во-вторых?
— Мы — колония Рейдиана. Из чего следует, что на вас ложится ответственность хозяев. Если на нас кто-нибудь нападет, вы будете сражаться, чтобы защитить землян. Это нас вполне устраивает. Как говорит пословица, всегда лучше иметь дело со знакомым чертом, а не с тем, от которого приходится ждать чего угодно.
Слова Фокса звучали убедительно, даже слишком убедительно. Возможно, он говорил правду — вот только не всю. Залумару казалось, что землянин скрывает нечто крайне важное. Но как заставишь его раскрыть свою тайну? Залумар вновь ощутил смутную неуверенность. Возможно, все это лишь реакция на высокую смертность среди рейдиан. Будь проклят Лакин, пророчащий всякие ужасы.
Так и не придумав ничего путного, Залумар сменил тему.
— Я получил любопытный доклад от нашего эксперта по имени Марджамиан. Он занимается антропологией и социологией. Я хочу, чтобы ты прокомментировал его выводы.
— Относительно нас, землян?
— Да. Он утверждает, что ваша древняя история полна предательств и убийств и что вы едва не истребили друг друга. И тогда, охваченные отчаянием, вы сумели договориться между собой на базе одной идеи. Вы установили вечный мир, признав право каждого народа жить так, как он пожелает. — Он посмотрел на Фокса. — Это правда?
— Более или менее, — без особого воодушевления ответил Фокс.
— Позднее, когда вы вышли в космос, возникла необходимость расширить рамки договора. Вы решили признать право всех
— Более или менее, — равнодушно подтвердил Фокс.
— Наконец появились мы, — продолжал Залумар. — Мы живем по другим законам, безжалостно завоевывая чужие миры. Перед вами встала дилемма. Тем не менее вы признали наше право владеть Землей, хотя вам пришлось заплатить немалую цену.
— У нас не оставалось выбора, — заметил Фокс. — К тому же мы в состоянии заплатить такую цену. Мы можем создать роскошную жизнь для нескольких сотен рейдиан. Нас триста миллиардов. Ваше содержание обходится примерно по два цента на человека в год.
Залумар удивлённо поднял брови:
— Весьма своеобразный взгляд на происходящее.
— И за такую цену, — добавил Фокс, — планета остается целой и невредимой, к тому же мы получаем защиту.
— Понятно. Вы считаете, что наши отношения взаимовыгодны. Мы получаем все, что хотим, и вы тоже. — Он зевнул, чтобы показать, что аудиенция окончена. — Что ж, в космосе обитают самые разнообразные существа.
Но как только Фокс ушёл, Залумар сразу перестал зевать. Он сидел и смотрел на роскошную дверь, как будто пытался разглядеть в ее узоре тайное оружие землян, которого, быть может, и не существовало.
У него не было никаких оснований полагать, что где-то закопан топор войны, который дожидается своего часа. Никаких оснований — если не считать изредка просыпающегося инстинкта.
Прошло ещё три с половиной года, или шесть с момента захвата Земли. И неожиданно топор войны был вырыт.
Первым предупреждением о катастрофе был продолжительный рев, который начался восточнее дворца и сменился пронзительным воем высоко в небесах. Залумар крепко спал, когда поднялся шум. Он проснулся и сел на постели, решив поначалу, что рев приснился.
Некоторое время он смотрел в большие окна спальни, но видел лишь усыпанное звездами небо в просветах между облаками. Снаружи царила тишина, словно мир замер, потрясенный ужасающим ревом в ночи.
Затем ярчайшая розовая вспышка озарила облака. А потом ещё, ещё и ещё. Через несколько секунд последовала серия глухих ударов. Дворец задрожал, зазвенело стекло в окнах. Вскочив с постели, Залумар поспешил к окну и выглянул наружу. Он ничего не увидел, но услышал металлический скрежет и крики.
Он подбежал к прикроватному столику, схватил трубку телефона, пробежал глазами список дежурных офицеров. Ах да, Эрникодж командует дворцовой стражей. Тишина. Залумар встряхнул трубку и выругался. Наконец послышался сонный голос.
— Эрникодж, что происходит? — рявкнул Залумар.
— Я не знаю, адмирал. Похоже, проблемы в порту.
— Ну так узнай! Ты ведь можешь связаться с портом?
— Связи нет, адмирал. Мы не получаем никакого ответа. Мне кажется, линия перерезана.
— Перерезана? — Залумар почувствовал, как в нем закипает злость, — Какая чушь! Наверное, случайный обрыв. Никто не осмелится перерезать провод.
— Перерезан он или нет, но связь не работает, — заявил Эрникодж.
— Но у нас есть рация. Свяжись немедленно. Ты что, спятил, Эрникодж?
— Мы уже пытались, адмирал, и сейчас пытаемся. Никакого ответа.
— Немедленно отправь туда вооруженный наряд. Пусть возьмут с собой портативный передатчик. Я должен знать, что происходит в порту.
Бросив трубку, он быстро оделся. Из сада доносилось с десяток голосов. Послышался громкий стук. Он поспешил к двери, но в этот момент громко зазвонил телефон. Залумар схватил трубку.
— Да?
— Слишком поздно, адмирал. Они уже… — В трубке раздался скрежет, сменившийся ужасным хрипом, потом наступила тишина.
Залумар выскочил из комнаты и побежал по коридору. Его разум лихорадочно искал объяснение происходящему. «Они?» Кто такие «они»? Неужели флотилию отыскала другая экспедиция с Рейдиана? Или неизвестные союзники Земли наконец пришли к ней на помощь? Или это бунт под предводительством Лакина?
Он свернул за угол и налетел на трех вооруженных землян, бегущих по коридору. Они схватили его прежде, чем он сумел остановиться. Все трое были крупными, мускулистыми солдатами в стальных шлемах, обвешанными амуницией и вооруженными автоматами.
— Что все это значит? — закричал Залумар. — Неужели вы не понимаете…
— Заткнись! — приказал самый крупный из солдат.
— Вы заплатите…
— Я же сказал, заткнись! — Солдат размахнулся и с такой силой двинул Залумара в зубы, что тот едва не потерял сознание. — Проверь, нет ли у него оружия, Милт.
Второй землянин быстро и ловко обыскал Залумара.
— Ничего нет, даже носка, набитого песком.
— Отлично. Милт, отведи его в кабинет и охраняй. Если будет капризничать, дай по ушам.
И с этими словами, держа оружие наготове, двое солдат побежали дальше по коридору. Ещё два десятка вооруженных землян помчались вслед за ними, не обращая на Залумара ни малейшего внимания. Милт распахнул дверь и толкнул Залумара.
— Входи.
— Неужели ты не знаешь, с кем…
Милт саданул подкованным сапогом по заднице Залумара и рявкнул:
— Делай, что говорят!
Залумар влетел в комнату. В центре стояли узкий стол и восемь стульев. Рейдианин плюхнулся на ближайший стул и бросил мрачный взгляд на Милта, который встал возле двери, прислонившись спиной к косяку. Через минуту дверь распахнулась, и в комнату втолкнули Лакина. Лицо Лакина было разбито, по щеке текла кровь.
— Эрникодж мёртв, — сказал Лакин. — А также Дремит, Вашт, Марджамиан и ещё половина дворцовой стражи, — Он осторожно провел пальцами по лицу. — Похоже, мне повезло. Меня лишь избили.
— Они дорого за это заплатят, — пообещал Залумар и с любопытством посмотрел на Лакина. — А я тебя подозревал. Похоже, я ошибся.
— Можно предвидеть неприятности, но не принимать в них участия. Я уже давно догадывался, что Хейшэм что-то затевает…
—
— Да. Срок его службы закончился два года назад, а он все ещё здесь. Хейшэм не из тех, кто будет сидеть и ждать конца. Он улучил момент…
— Чего он хочет?
— Восемьдесят наших солдат постоянно охраняют корабли. Ещё восемьдесят — в резерве. Хейшэму нужно было лишь дождаться, когда придет его черед. У него немало сочувствующих, чтобы собрать из них полную смену. Он захватит корабли и будет делать все, что пожелает.
— Ничего не выйдет. Он не сможет увести десять кораблей, имея всего лишь восемьдесят солдат.
— Ему вполне по силам поднять два корабля — минимальный экипаж, как вы прекрасно знаете, состоит из сорока человек, — напомнил Лакин.
— Он спятил! — заявил Залумар. — Как только вернется на Рейдиан, его сразу же подвергнут допросу с применением пыток. А после того как он все расскажет, всех казнят.
— Хейшэм думает иначе, — ответил Лакин. — Он собирается свалить всю вину на вас. Намерен сказать на родине, что вы запретили отправлять рапорт, поскольку хотели, чтобы вся слава и добыча достались вам.
— Ему не поверят на слово.
— С ним восемьдесят человек, и все повторят показания Хейшэма. У них нет выбора. Кроме того, он заставит землян подтвердить его рассказ. Когда прибудет рейдианская комиссия, земляне выступят в пользу Хейшэма. Он уверен, что выбранная тактика не только спасет ему жизнь, но подарит славу.
— Откуда ты все это знаешь? — осведомился Залумар.
— Он поделился своими планами и предлагал лететь с ним.
— И почему ты отказался?
— Я не разделяю его оптимизма. Хейшэм всегда был излишне самоуверен.
— Тогда почему ты не предупредил меня о заговоре?
Лакин развел руками:
— А зачем? Вы бы обвинили его в предательстве, а он бы все отрицал, прекрасно понимая, что вам надоели мои предупреждения. Разве бы вы мне поверили?
Оставив этот неприятный вопрос без ответа, Залумар погрузился в мрачные размышления.
— Земляне его не поддержат. Они ничего не выигрывают. Им совершенно все равно, останется в живых отряд Хейшэма или нет.
— Земляне согласились подтвердить все его слова, но не бесплатно.
Подавшись вперёд, Залумар спросил, с трудом сдерживая ярость:
— И какова цена?
— Восемь кораблей Хейшэм не возьмет.
— Оставит их в полном порядке, с оружием для уничтожения планет?
— Да. — Лакин немного подумал и добавил: — Даже Хейшэм отказался бы заплатить такую цену, если бы земляне знали, где расположен Рейдиан. Но они не знают.
Не обращая более внимания на Лакина, Залумар сидел и тяжело дышал, а его лицо постепенно меняло цвет. Неожиданно он вскочил со стула и крикнул охраннику:
— Ты кусок дерьма! Примитивное животное!
— Ну-ну, — ухмыльнулся Милт. — Не принимай случившееся так близко к сердцу.
Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Фокс в сопровождении Маккензи и Вителли. Последний одарил Залумара вкрадчивой улыбкой, которая совершенно не изменилась за шесть долгих лет.
Все трое были одеты в мундиры и вооружены автоматами. Теперь они выглядели иначе: появилась твердость, которой раньше Залумар не замечал. Однако их твердость не была похожа на жесткость рейдиан. Присутствовало ещё и терпеливое лукавство.
У Залумара в рукаве оставался последний туз; не дав им даже открыть рот, он сказал:
— Корабли не помогут. Вы никогда не узнаете, где находится Рейдиан.
— Почему же? — спокойно заявил Фокс. — Мы знаем.
— Ты лжец. Никто из моих людей не выдаст этой информации, даже такая корыстная свинья, как Хейшэм.
— А никто и не выдавал. Именно поэтому мы и догадались. Вы просто не смогли утаить.
— Только не нужно врать! Я…
— Это была нелегкая задача, но мы справились с ней, — перебил Фокс. — Все ваши любители путешествий охотно вступали в разговоры с землянами, ведь бедняжкам так одиноко вдали от родины. Ни один не рассказывал, откуда он прилетел, но каждый охотно сообщал, где его родины нет. Мы записали восемьдесят тысяч разговоров за шесть лет, проанализировали их и простым методом исключения установили, что вы прибыли с Сигмы Октанта.
— Вы ошиблись, — сказал Залумар, пожалуй, чересчур поспешно.
— Время покажет. И ждать осталось недолго. Пожалуй, мы смогли бы построить суперфлот, который сочетал бы достоинства ваших и наших кораблей. Но к чему тратить время и средства? Мы уже к завтрашнему утру научимся управлять вашими кораблями.
— Восемь кораблей против тысяч рейдианских крейсеров? — Залумар позволил себе рассмеяться. — У вас нет ни малейших шансов на победу.
— А нам и не придётся сражаться с рейдианскими крейсерами. Мы пошлем эти восемь кораблей вслед за Хейшэмом. Даже если не догонят, то прибудут лишь немногим позже. Власти Рейдиана ничего не успеют сделать.
— И что будет дальше?
— Родится новая двойная звезда.
Наступило недолгое молчание, а затем Залумар прохрипел со всей доступной ему иронией:
— Вот как вы обходитесь со своим драгоценным правом.
— Ты взялся за нужную палку — только не с того конца, — сказал Фокс. — Право, которым мы так дорожим, звучит так:
— Что?
— Поэтому, когда вы прилетели, мы охотно предоставили свои услуги. То было верное дело. Всегда легко предсказать, как поведут себя жадные и беспощадные существа. Вы не обманули наших ожиданий. — Вынув из кобуры пистолет, Фокс аккуратно положил его на середину стола. — Мы вам поможем ещё раз.
И с этими словами он вышел из комнаты. За ним последовали Маккензи, Вителли и Милт. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Залумар и Лакин просидели всю ночь, бессмысленно глядя на стол. Они молчали. На рассвете со стороны порта прилетел оглушительный рев. После паузы все повторилось. Всего — восемь раз.
Когда кроваво-красная звезда по имени Солнце поднялась над горизонтом, пепельно-бледный Залумар встал, подошел к столу и взял пистолет.
Их небольшой, обтекаемой формы корабль был совершенной развалюхой. Он давным-давно выработал свой ресурс и годился только на металлолом. Сейчас он лежал в траве. На корпусе, по обе стороны от носа корабля, блестело его название — «Элси-2». За этим именем не скрывалось никакой романтики; просто удобочитаемое слово. К тому же оно звучало красивее технически правильного L. С. 2 — «корабль с дальним радиусом полета, модель 2».[49] В центре корпуса, и тоже с обеих сторон, красовалось по серебряной звезде Космического Союза. Вместо звёзды вполне можно было бы намалевать череп с костями. Никакой разницы, поскольку сейчас их рухлядь находилась в руках врага.
В плен к врагу попала и команда «Элси», состоявшая из семерых землян. Они понуро стояли в ряд. Разоруженные, предельно уставшие, земляне ожидали решения своей участи. Их стерегли два десятка кастанцев. Ещё трое захватчиков обыскивали корабль — не прячется ли кто внутри. Кастанцы принадлежали к человекоподобной расе и вполне были похожи на людей, отличаясь от последних лишь громадным ростом. Самый маленький кастанец был чуть ли не на ярд выше самого высокого землянина, а их средний рост составлял от семи с половиной до восьми футов.
Земляне молча и угрюмо ждали, пока захватчики обыщут дряхлую «Элси», и слушали доносившийся оттуда тяжелый топот кастанских сапог. Наконец из входного люка, скрючившись, выбрался кастанский офицер, а вслед за ним вылезли двое солдат.
Офицер горделиво подошел к своим и обратился к кастанцу, у которого левый рукав мундира украшали три малиновых кружка. Земному уху язык кастанцев показался набором фыркающих и хрюкающих звуков. Затем офицер обвёл глазами пленных и заговорил на
— Кто командовал вашим кораблем?
— Я, — ответил Фрэнк Уордл.
— Что-то не слышу слова «господин».
В ответ Уордл лишь холодно поглядел на него.
— Разговаривая со мной, все вы должны добавлять слово «господин», — потребовал офицер.
— Каково ваше звание? — равнодушно спросил Уордл.
Ладонь кастанца (она была величиной с лопату) улеглась на кобуру с массивным многозарядным револьвером.
— Тебя это не касается. Ты — пленный и отныне будешь делать то, что тебе велят.
— Обычно слово «господин» я добавляю, обращаясь к тому, кто старше меня по званию, — заявил Уордл, всем видом и тоном показывая, что знает свои права. — Поэтому командовать мной может лишь старший по званию.
Офицер заметно смешался. Зная своих начальников, ему было несложно догадаться, чью сторону они примут в споре о правах и привилегиях. Это только солдатам он кажется большим начальником. Самое скверное, что над ним полно старших офицеров. Возможно, лучше самому не проявлять инициативы, а предоставить начальству разбираться в этой щекотливой и небезопасной ситуации. Офицер мельком взглянул на солдат — не догадываются ли о его затруднениях. К счастью, нет: стоят с тупыми лицами и ждут приказаний.
Успокоившись, кастанец резко и властно произнёс:
— Я не собираюсь пускаться в споры с пленником. Каждому из вас придётся многому научиться, причём очень скоро.
— Да, наставник, — ответил Уордл.
Пропустив колкость мимо ушей, офицер продолжал:
— Сейчас вы пойдете туда, куда вас поведет сержант. Пойдете цепочкой, друг за другом, под охраной с обеих сторон. Малейшая попытка к бегству — и солдаты откроют огонь на поражение. Это понятно?
— Да.
— Переведи мои слова твоим товарищам.
— Незачем, они понимают эсктралингву. Жители Земли достаточно образованны.
— Жители Касты — тоже, в чем каждый из вас скоро убедится, — ответил офицер.
Он повернулся к сержанту.
— Увести пленных!
Экипажу «Элси» ничего не оставалось, как покорно двинуться вслед за сержантом. В десяти футах слева и справа шагала охрана. Тут не сбежишь и не захватишь оружие, тем более что позади топали ещё четверо солдат.
Пленных вели по широкой тропе, вьющейся между высоченных деревьев. Земляне шли молча, разглядывая мир, где все имело другие размеры и пропорции. Футах в пятидесяти над их головами по ветке дерева пробежало какое-то юркое существо, похожее на ящерицу. Все тело существа было в кожаных оборках. Создание глянуло на идущих глазками-бусинками и несколько раз приветственно пискнуло. Никто из кастанцев даже не повернул головы.
Впереди покачивались могучие, не менее ярда, плечи сержанта. Бум-бум-бум — грохотали его тяжелые армейские ботинки двадцатого размера.[50] Земляне легко поспевали за ним: широкие шаги сержанта компенсировались тем, что он шёл медленно. Слева, справа и сзади кастанскую почву колошматили ботинки солдат. Люди казались себе пигмеями, попавшими в ловушку к человекоподобным слонам.
Пройдя ещё какое-то время, пленные увидели нечто вроде военного лагеря с полудюжиной строений. Тут же стоял военный грузовик. Землянам приказали влезть в открытый кузов со скамейками по бортам. Ноги пленных по-детски болтались, не доставая до пола. Охрана уселась напротив, не выпуская оружия из рук.
Грузовик ожил и выкатился на грунтовую дорогу. Езда была пыльной и тряской, пока они не выбрались на широкое мощеное шоссе. Водитель сразу же прибавил скорость. Они мчались часа три, ни разу не остановившись. Земляне продолжали молчать, но внимательно следили за местностью, на всякий случай запоминая обратную дорогу.
Резко свернув вправо, отчего пленников сбросило на пол, грузовик наконец вкатился в расположение военного городка и замер перед длинным каменным зданием. Солдаты облегченно вздохнули и пинками заставили землян спрыгнуть вниз. Вокруг грузовика собралась толпа зевак в форме. Кастанцы с нескрываемым любопытством глазели на необычных пленных, которых повели внутрь.
Но внутрь они попали не сразу. Сержант что-то профыркал и прохрюкал стоявшему у двери часовому. Часовой приоткрыл дверь и впустил сержанта. Вскоре в проеме показался кастанский офицер, обвёл взглядом молчаливую семерку и снова исчез. Потом вернулся сержант, и пленных впустили внутрь. Сержант провел их по длинному коридору с высоким потолком и открыл какую-то дверь. В комнате за громоздким письменным столом сидели двое кастанских офицеров.
Офицеры минут двадцать шелестели бумагами, намеренно не замечая пленных. В этой тактике не было ничего нового. Обычный, заранее рассчитанный издевательский трюк, чтобы воздействовать на волю пленных и показать, кем они теперь являются. Никем. Двуногим мусором, от которого кастанцы могут в любой момент избавиться, словно от скомканных бумаг в корзине.
Решив, что желаемый эффект достигнут, один из офицеров поднял голову, недовольно поморщился и отпихнул бумаги в сторону. Затем он тронул за рукав своего коллегу, чтобы и тот снизошел и заметил присутствие землян.
— Кто говорит по-кастански? — спросил на своем родном языке первый офицер.
Пленные молчали.
— Кто-нибудь из вас знает экстралингву? — задал он новый вопрос.
— Они все знают, господин начальник, — вмешался сержант, не дожидаясь ответов пленных.
— Прекрасно! Тогда сразу же приступим к допросу.
Он взял ручку и наугад указал ею на одного из пленных.
— Вот ты. Как тебя зовут?
— Робер Шеминэ.
— Личный номер?
— 105697.
— Звание?
— Капитан.
Второй офицер торопливо записывал ответы. Первый дождался, пока он закончит, и указал на соседнего землянина.
— А ты кто?
— Уильям Холден.
— Личный номер?
— 112481.
— Звание?
— Капитан.
Ручка кастанца указала на третьего.
— Фрэнк Уордл. Личный номер 103882. Капитан.
Остальные пленные отвечали быстро:
— Джеймс Фоули. Личный номер 109018. Капитан.
— Олпин Маколпин. Личный номер 122474. Капитан.
— Генри Казазола. Личный номер. 114086. Капитан.
— Людовик Пай. Личный номер 101323. Капитан.
— Семеро капитанов на одном маленьком корабле, — усмехнулся кастанский офицер. — Куда ни ткни — у землян сплошные начальники. Если не адмирал, то непременно капитан. И у каждого — явно по сорока медалей.
Он презрительно оглядел пленных, остановив взгляд на Уордле.
— Сколько у тебя медалей?
— Пока ни одной.
— Пока? Можешь распрощаться со всеми надеждами получить свои медали. Разве что мы вдруг спятим и наградим тебя.
Кастанец ждал ответа. Уордл молчал.
— У тебя нет медалей, но ты — капитан?
— Да.
— И все остальные — тоже капитаны?
— Да.
— Тогда кто же командовал кораблем?
— Я, — ответил Уордл.
— В таком случае с тебя и начнем, — бросил ему офицер. — Прежде всего я хочу знать, почему вы оказались здесь?
— Потому что нас взяли в плен.
— Я это и сам знаю, дурень! Я хочу знать, почему земной корабль залетел сюда, на Касту? По-моему, никто из нас не приглашал землян в гости.
— Мы находились в дальнем рекогносцировочном полете. Неожиданно двигатель корабля вышел из строя. Продолжать полет было опасно, и нам пришлось совершить посадку. Ваши солдаты захватили нас в плен прежде, чем мы успели произвести ремонт.
Уордл пожал плечами, показывая, что принимает случившееся как неизбежность.
— Удача изменила нам. Война есть война.
— Вам изменила удача? А мне кажется, вас подвела ваша никудышная техника. На нашем военно-космическом флоте такая ситуация была бы просто немыслима. Наш уровень технической надежности несравненно выше.
Кастанец вперился глазами в пленных. Те молча выслушали его тираду.
— Наши специалисты скоро прибудут на место посадки и оценят оснащение вашего корабля. Вряд ли они увидят там что-то достойное заимствования.
Уордл никак не ответил на эти слова.
— Итак, вы совершали разведывательный полет. Занимались шпионажем в космосе, так? И никак не ожидали, что окажетесь здесь?
Снова молчание.
— Космический Союз поставляет нам в избытке дешевую рабочую силу. На нас работают четыреста тысяч пленных. Конечно, такое пополнение, как семеро землян, ничего не изменит. Вы — низкорослые и слабые существа.
Офицер изучающе осмотрел каждого из семерых и пренебрежительно скривил губы.
— Но мы не брезгуем никаким пополнением. Во время войны каждая пара рабочих рук пригодится — даже если это руки капитанов с жиденькими мускулами.
Он повернулся к внимательно слушавшему сержанту.
— Этих немедленно отправить на Гатин. Все документы на них я пришлю следом, как только будут готовы.
Офицер махнул рукой. Сержант почтительно щелкнул каблуками и повёл пленных к выходу. Им вновь пришлось забираться в кузов грузовика и рассаживаться на высокой скамье. Сержант и солдаты, как и в прошлый раз, сели напротив, держа оружие наготове. Грузовик выбрался на шоссе, где водитель сразу же дал максимальную скорость. Техника кастанцев была настолько совершенна, что от этого совершенства колесные оси жалобно поскрипывали.
Холден, скуластый горбоносый землянин, обратился к сержанту и спросил на экстралингве:
— А Гатин — это где?
— Там. — Сержант ткнул мясистым пальцем вверх. — Двенадцать дней полета. Угольные шахты, свинцовые рудники. Трудовой рай для мертвецов. — Он усмехнулся, оскалив крупные зубы. — Пленных не существует. Они мертвы, иначе не попали бы в плен.
— Ты понимаешь наш язык? — спросил Холден на земном языке.
Сержант тупо глядел на него.
Приветливо улыбаясь, Холден сказал:
— Ты просто большой, грязный и вонючий придурок, парень. Да здравствует Космический Союз?
— Что? — не понял сержант, изобразив на лице подобие улыбки.
— Слушай, плосконогий, разлапистый, дубоголовый кретин, — ответил Холден все с той же дружелюбной миной. — Я желаю тебе произвести на свет безнадежно косоглазых детей и закончить свою никчемную жизнь, утонув в дерьме. Да здравствует Космический Союз!
— Что ты говоришь? — повторил удивленный, но явно довольный сержант.
— Брось свои штучки, Билл, — вмешался Уордл.
— Заткнись! — огрызнулся Холден и, перейдя на экстралингву, предложил сержанту:
— Если хочешь, я могу немного поучить тебя языку землян.
Предложение сержанту понравилось, поскольку любые дополнительные знания увеличивали его шансы стать офицером. Чтобы не терять драгоценное время, Холден начал урок немедленно. Пленные и солдаты с интересом слушали, как Холден тщательно выговаривает слова и фразы, а сержант все в точности повторяет.
Сержант оказался весьма толковым учеником. Когда грузовик подъехал к космопорту, кастанец и Холден без труда могли попрощаться на земном языке.
— Чтоб тебе сдохнуть, жирная крыса! — крикнул Холден, отдавая честь на манер опереточного вояки.
Сержант, гордый своими лингвистическими способностями и полученными знаниями, ответил:
— Благодарю вас, мой повелитель! Да здравствует Космический Союз!
Через двенадцать дней пленные спускались по трапу корабля, доставившего их на Гатин. Уордл негромко сказал:
— Подведем некоторые итоги. Первое: мы до сих пор живы. Второе: мы точно знаем, где находится Гатин.
— Угу, — отозвался Холден. — Мы это знаем. Только добраться сюда было несравненно легче, чем выбраться.
— А это ещё вопрос, — беспечным тоном возразил Уордл. — У нас есть значительное преимущество, о котором эти болваны даже не подозревают. Если ты не забыл, приятель, в космосе прочно утвердилось мнение: военнопленный становится живым мертвецом и безропотно смиряется со своей судьбой. Все расы считают это непреложным законом, кроме землян, которые, конечно же, совершенно чокнутые.
— В древности и на Земле кое-где придерживались такого же мнения. Японцы, например. С тех пор как они стали прямоходящими, плен у них считался позорнее смерти. И некоторые из них не могли пережить позора. При первом удобном случае они кончали с собой.
— Так когда это было! И потом…
— Молчать! — рявкнул грузный кастанец, стоявший у нижнего конца трапа рядом с часовым.
Он прищурился и сумрачно взглянул на пленных.
— A-а, земляне пожаловали? Мы слыхали о вас от стамитов и алюэзинцев, которые, — тут он самодовольно ухмыльнулся, — теперь являются нашими рабами. Мы их победили. Но наши рабы не говорили, что вы настолько малы ростом. Или нам нарочно прислали сюда семерку гномов?
— Ты прав, сынок, — успокоил его Холден. — Мы — семеро гномов. Белоснежка прибудет со следующим кораблем.
— Белоснежка? — Толстяк снова нахмурился и уткнулся в листы сопроводительных документов, внимательно просматривая каждую страницу.
— У меня здесь документы на семерых землян. И ни слова о прибытии восьмого с этим кораблем или следующим.
— Должно быть, она не поспела на наш корабль, — предположил Холден, ухватившись за ниточку нового розыгрыша.
—
— Как видишь, не сумели. Она скрылась в лесу. — Лицо Холдена сияло от восхищения. — Никак не думал, что ей это удастся.
Кастанец шумно втянул в себя воздух.
— Вы на допросе сообщили что-нибудь о Белоснежке?
— Нет, сынок. Они нас не спрашивали.
— Недоноски! — Толстяк смачно плюнул. — А теперь придётся посылать шифровку на Касту, чтобы там развернули тщательное прочесывание местности. Представляете, сколько времени и сил это отнимет?
— Аллилуйя! — с жаром произнёс Холден.
— Что ты сказал?
— Я сказал: какая непростительная оплошность.
— Ты прав, — согласился толстяк и угрожающе добавил: — Когда ее схватят, она сполна заплатит за эту оплошность.
Кастанец вновь оглядел пленных и задержался на Людовике Пае.
— А ты чего хихикаешь? С мозгами не все в порядке?
— Это истерический смех, — пояснил Холден. — Он получил шок, когда нас брали в плен.
— Тьфу ты! — с нескрываемым презрением сказал кастанец. — Значит, вы слабаки не только телом, но и умом? Чуть что — сразу истерика? Алюэзинцы и стамиты хоть и отсталые расы, но мозгами покрепче вас будут. От истощения они ещё могут свалиться в обморок, но не припомню, чтобы кто-то из них свихнулся.
Кастанца так распирало от презрения, что он опять смачно плюнул.
— Земляне!
Потом он махнул в сторону стоящего поблизости грузовика.
— Забирайтесь, недомерки!
Пленные забрались в кузов. Везли их точно так же, как на Касте: они сидели по одну сторону кузова, охрана — по другую. Однако местность отличалась от кастанской. Деревья здесь были поменьше и пониже, чем на Касте. Впрочем, землянам и эти деревья казались гигантскими. Растительность Гатина была гуще и скорее напоминала джунгли, сквозь которые тянулась безупречно прямая линия дороги.
Где-то на полпути им встретилась группа алюэзинцев, работавших рядом с обочиной. Их раса тоже была человекоподобной. По росту алюэзинцы были гораздо ближе к кастанцам, чем к землянам, но отличались заметной худощавостью. Те, кто видел алюэзинцев впервые, всегда удивлялись по-кошачьему узким зрачкам их глаз. Алюэзинцы вели ночной образ жизни, и только они знали, какая это пытка — работать днем, при ярком солнечном свете.
Грузовик немного замедлил ход, объезжая алюэзинцев. Холден, сидевший ближе к откидному борту, перегнулся через борт и во все горло крикнул:
—
Алюэзинцы даже не взглянули в его сторону. Зато один из охранников двинул Холдену прикладом по колену.
—
— Пасть закрой! — ответил ему Холден на столь же непонятном кастанцу наречии Земли.
— Сам закрой! — приказал Уордл. — Хочешь, чтобы тебя пристрелили и швырнули за борт?
— Вам запрещается говорить на вашем языке гномов, — сказал толстый кастанец, ехавший вместе с пленными.
Он в очередной раз нахмурился, разделил свою хмурость на семь частей и вручил каждому землянину по большому куску.
— Все разговоры только на экстралингве. Так будет, пока вы не научитесь кастанскому языку.
— Жди! — ответил ему Холден, решивший последнее слово оставить за собой.
Офицер, к которому их привели, был выше и крупнее многих рослых и крупных своих соплеменников. Облегающую форму темно-зеленого цвета украшал витой серебристый шнур. На клапане верхнего кармана мундира были вышиты две небольшие белые стрелы. Широкое, тяжелое и несколько мясистое лицо кастанца сразу же приобрело подобающее грозное выражение.
— Я — начальник этой тюрьмы. Моя власть над вами безгранична. Боль, страдание, жизнь, смерть каждого из вас полностью находятся в моих руках. А потому, чтобы подольше жить и поменьше страдать, вы должны всячески и постоянно угождать мне. Запомните: отныне единственная цель, единственный смысл вашего существования — угождать мне.
Красуясь перед землянами и перед собой, начальник тюрьмы расхаживал взад-вперёд по ковру. Каждый шаг выбивал из ковра маленькое облачко пыли.
— До сих пор землян у нас здесь не было. Да и вы, как я посмотрю, работники так себе. Вряд ли вы отличаетесь силой и выносливостью. Но мы находим работу для всех. Найдем и вам. Мы победили, а потому вполне заслужили эту награду. Вы потерпели поражение. Так прочувствуйте на своей шкуре, что это такое.
Холден открыл было рот, но тут же закрыл. Уордл с силой наступил ему на ногу, сдавив пальцы.
— Сейчас вас отведут в камеру, — закончил церемонию встречи кастанец. — Утром вас допросят и выяснят, что вы умеете делать и на что годитесь. После этого мы решим, чем каждый из вас будет заниматься.
Начальник тюрьмы сел, откинулся на спинку чудовищно тяжелого кресла, всем своим видом показывая, до чего же ему скучно.
— Сержант, увести пленных, — приказал он.
Их вывели на середину обширного бетонного двора, выстроили в шеренгу и велели ждать. Ожидание длилось почти час. Двор с четырех сторон окаймляли десятиэтажные тюремные корпуса, построенные из толстых каменных плит. За корпусами виднелась стена высотой не меньше шестидесяти футов. Двор был совершенно пуст.
Наконец откуда-то появился гвард-майор и повёл пленных в корпус, находившийся справа. По каменным ступеням они поднялись на шестой этаж, прошли по коридору и очутились во вместительной камере. Стены камеры также были каменными.
— Вы понимаете по-кастански?
Земляне молчали.
— Экстралингва?
— Да, — ответил Уордл, говоривший от имени всех.
Гвард-майор вытянулся во весь рост, выпятил грудь и объявил:
— Я — гвард-майор Словиц, начальник этого корпуса. Ваша жизнь и смерть целиком находятся в моих руках. И потому, чтобы протянуть подольше, вы постоянно будете стараться угождать мне.
— Поскольку это является единственной нашей целью, — подсказал Холден.
— Что?
— Я хотел сказать, что мы понимаем, — с непроницаемо серьёзным лицом ответил Холден. — Нашей единственной целью будет постоянно угождать вам, гвард-майор Слобович.
— Словиц, — поправил кастанец и продолжал: — Вы останетесь в камере, пока не услышите удары большого колокола. Тогда вы выйдете во двор и примкнете к очереди остальных заключенных, чтобы получить свой ужин. Это понятно?
— Да, — поспешил ответить Уордл, не дав словоохотливому Холдену раскрыть рта.
— Еды у нас хватает на всех, поэтому не пытайтесь пробраться к раздаточному пункту без очереди. Всех, кто попытается хитростью или силой проникнуть туда раньше положенного времени, мы быстро вразумим плеткой. Это тоже понятно?
— Да, гвард-майор Слобович, — заверил его Холден, не желавший признавать за Уордлом права говорить от имени всего экипажа.
— Словиц, — прорычал гвард-майор, сердито зыркнув на него глазами.
Затем он покинул камеру, шумно хлопнув дверью.
— Смотри, чтобы в один прекрасный день ты не попался в свою же западню, — тоном предсказателя заметил Холдену Уордл.
— А я уже попался. Добровольно согласился лететь, зная, на каком корыте мы полетим. Разве не так?
— Так. Но лучше, если ты не будешь понапрасну дразнить гусей.
В камере стояло двенадцать грубо сколоченных коек, напоминавших деревянные ящики, перевернутые вверх днищем. На каждой поверх девяти футов плохо обструганных досок лежало девять футов вытертого, сомнительной чистоты одеяла. В дальнем конце камеры помещалась ржавая раковина, над которой торчал кран.
— Номер со всеми современными неудобствами, — пробурчал Фоули, сильнее других страдавший от тягот военной службы с ее отсутствием комфорта.
— Двенадцать коек, а нас только семеро, — сказал Олпин Маколпин. — Интересно, не подселят ли к нам стамитов или алюэзинцев? Это было бы очень здорово: мы могли бы сразу вступить с ними в контакт.
— Подождем. Торопливость нам ни к чему, — возразил Уордл.
Он подошел к двери и попытался ее открыть. Дверь не поддавалась.
— Самозащёлкивающийся замок. Дверь из прочного металла. М-да! Я бы не удивился, если бы этот гвард-майор вообще оставил бы ее открытой.
Уордл направился к одному из четырех окон. Решеток на них не было. Обыкновенные рамы на петлях. Он взялся за косяк и довольно легко открыл окно. Бежать? Нет ничего проще, если имеешь крылья. С крыльями отсюда убежал бы даже слон.
Остальные тоже подошли к окну и высунули головы наружу. Отвесная стена: шесть этажей вниз, четыре вверх. И никаких карнизов, никаких выступов. Ни одной расщелины или трещины.
Внизу лежало сорок футов пространства, покрытого твердым бетоном. Прыгнуть туда было бы равнозначно прыжку на тот свет. Пространство оканчивалось внешней стеной. Значит, их камера выходит не во двор. Есть ли в этом какие-то преимущества или нет, пока было неясно.
Они не ошиблись: внешняя стена действительно была никак не меньше шестидесяти футов. Пол их камеры был на пару футов выше, что позволяло землянам обозревать не только парапет стены, но и приличный кусок окружающей местности.
Подсчеты продолжались. Ширина парапета достигала примерно пяти футов. По его краям, съедая по футу с обеих сторон, тянулось окаймление: тройной ряд металлических шипов высотой шесть дюймов. И только три фута оставалось на узкий проход. По нему-то и вышагивали часовые. Казалось, их больше занимает происходящее за пределами тюрьмы, чем внутри нее.
— Знаешь, я нашёл простой способ легко сбросить этих остолопов со стены, — сказал Фоули, тронув за рукав Холдена.
— Как ты это сделаешь?
— С твоей помощью. Ты что-нибудь крикнешь, чтобы привлечь внимание часового. Он повернет голову, увидит твою жуткую физиономию, упадет в обморок прямо на шипы, а оттуда — вниз. И все, труп готов.
— Умнейшая речь. Годами не слышал таких перлов, — поморщился Холден, — Мне так и хочется от восторга кататься по полу.
— Будет вам языками чесать, — вмешался Уордл.
Он сел на край койки.
— Оценим положение, в котором мы оказались.
Остальные шестеро тоже сели и приготовились слушать.
— Я ещё на Земле слышал от экспертов, что Космическому Союзу очень досаждает одна особенность менталитета здешних рас. Она присуща и нашим союзникам, и нашим врагам. Мы, земляне, в этом отношении существенно отличаемся и от тех, и от других. Не знаю, уникальны ли мы, или когда-нибудь нам встретится раса, обладающая здравым смыслом, схожим с нашим. Согласны?
Его товарищи кивнули.
— Продолжаю. Кастанцы, и не только они, убеждены: попасть в плен — значит обречь себя на позор и бесчестье. Даже освобожденные из плена отказываются возвращаться домой. Их близкие скорее предпочтут оплакивать погибшего, чем принять того, кто, по их мнению, опозорил себя пленом. Поэтому пленные и не пытаются бежать. Ради чего? Правда, для некоторых из них побег — удобный способ быстро и без лишнего шума уйти из жизни. Короче говоря, мы обладаем преимуществом, которого нет у наших союзников. Верно?
Все снова кивнули.
— И стамиты, и алюэзинцы учитывают лишь убитых и раненых. Официально у них нет ни попавших в плен, ни пропавших без вести. Смотрите, что получается: в плену на Гатине томится мощная, боеспособная армия, солдаты и офицеры которой у себя на родине давно записаны в покойники. Да и они сами тоже записали себя в покойники. — Уордл помолчал и с усмешкой добавил: — И они ещё называют землян чокнутыми!
— Не будь мы чокнутыми, разве мы бы тут оказались? — вставил Холден.
Уордл оставил его замечание без ответа.
— Эксперты правильно нам предрекали: если мы окажемся в плену, врагам и в голову не придет, что мы будем мечтать о побеге. Только если кому-то из нас станет невыносимо жить дальше. Вспомните, что искали кастанцы, когда взяли нас в плен? Оружие, документы, но только не веши, которые могут пригодиться для побега. Мы в этом сами убедились.
— Угу, — подтвердил Холден, нащупывая карманные часы, которые только внешне напоминали карманные часы.
— Эксперты утверждали: все, что нужно врагам от пленных, — это их полное и беспрекословное подчинение. Работа спустя рукава — других сложностей пленные кастанцам не доставляют. Неудивительно: у пленных, которые сами себя записали в мертвецы, хватает ума не выбиваться из сил. Они делают ровно столько, сколько положено. И забот у кастанцев до сих пор было только две: медленная работа пленных и довольно редкие случаи самоубийства. Им и не снились различные формы забастовок, саботажа, не говоря уже об организованных побегах и прочем. Нашей психологии кастанцы не знают. Подумаешь, горстка слабосильных землян!
Уордл задумчиво почесал подбородок.
— Выходит, пока что наши всезнайки-эксперты на Земле были правы. Мы в этом убедились на своей шкуре. Так?
— Угу, — за всех ответил Холден.
— Отлично! Теперь нам предстоит убедиться, что и все остальные их рассуждения верны. Если нет, тогда наше дело дрянь. Тогда нам придётся задержаться здесь до самой смерти.
Уордл загнул палец и перешёл к следующему пункту.
— Наши дорогие эксперты утверждают, что кастанские тюрьмы построены и оборудованы ничем не хуже наших, но имеют одно существенное отличие. Их система охраны ориентирована главным образом на отражение возможных внешних атак. Как мы уже говорили, ни о каких внутренних бунтах тюремщики и знать не знают. Они допускают, что Космический Союз может напасть на их тюрьмы, но не ради освобождения пленных, а с целью лишить кастанскую экономику дармовой рабочей силы.
— Все это — не более чем догадки и прикидки на будущее, — вмешался Олпин Маколпин. — Я бы не стал полагаться на оценки каких-то там экспертов. Хорошо им сидеть на Земле и рассуждать о менталитете кастанцев, которых они и в глаза не видели. Нам нужно самим накапливать факты и сопоставлять. И самим делать выводы.
— Об этом я и говорю. — Уордл выразительно поглядел на Холдена. — На какое-то время нам придётся стать смирными и послушными. Превратиться в усердную рабочую скотину и одновременно за всем наблюдать и все подмечать. То, что происходило с нами до сих пор, вполне подтверждает мнение экспертов о кастанцах.
— А чего ты так уставился на меня? — недовольным тоном спросил Холден.
— Да потому что ты у нас слишком шаловливый мальчик. Тебе, как и остальным, нужно играть свою роль, а тебя несет в опасную импровизацию.
— Плевать мне на роли! Мне что, пресмыкаться перед этими кастанцами? Моя ступень эволюции намного выше, чем их.
— Наша, между прочим, тоже. Но нам до поры до времени придётся скрывать этот драгоценный факт. Хорошие манеры — это искусство делать вид, что ты ни в чем не выше других.
Услышав эти слова, Фоули во все горло расхохотался.
— Ты рассуждаешь, как тибетцы.
— Это почему? — спросил Уордл.
— Они стремятся не показывать своего превосходства даже над яками.
Со стороны двора гулко заухал колокол.
— Наш ужин, — объявил Фоули, направляясь к двери. — Тюремная трапеза. Посмотрим, как мы будем смеяться после нее.
Щелкнула открывшаяся дверь. Земляне вышли в коридор, где не было ни души, и спустились во двор. Там их встретил охранник и вручил каждому деревянную миску и деревянную ложку.
— С посудой обращаться бережно. Потеря или порча влекут серьезное наказание.
Указательный палец охранника, напоминающий средней величины банан, прочертил в воздухе кривую и застыл, достигнув нужной цели.
— Вы всегда будете вставать в очередь вон за теми стамитами. Всегда, если только вам не прикажут поменять группу.
Земляне побрели по двору и пристроились к концу указанной им очереди, состоящей из стамитов. Очередь, змеясь, уходила вперёд ярдов на двести, втекала в проход между тюремными корпусами и заворачивала в сторону тюремной кухни. Поблизости медленно ползли ещё четыре таких же очереди: одна целиком состояла из стамитов, две — из алюэзинцев, а последняя была смешанной.
Стамиты, как и алюэзинцы, были человекоподобной расой и ростом заметно превосходили землян. Эта схожесть облика уже давно никого не удивляла. Все разумные виды жизни, до сих пор встреченные в исследованной части Вселенной, развивались на планетах земного типа и отличались от людей лишь ростом и незначительными особенностями в строении тела. Об этом было написано великое множество книг с весьма претенциозными названиями вроде
Однако схожесть в облике отнюдь не сопровождалась схожестью менталитетов. Стамиты были превосходными бойцами, но не отличались воинственностью и агрессивностью кастанцев. В отличие от алюэзинцев они не вели ночного образа жизни. У них напрочь отсутствовало столь ценимое землянами чувство юмора. Шуток стамиты не понимали. Их расу отличали серьезность и глубокая рассудительность, а потому в их литературе размышления преобладали над действиями. Музыка стамитов была полна мрачноватой гармонии и предназначалась не столько для ушей, сколько для внутреннего состояния слушающего.
Холден слегка толкнул стоявшего перед ним стамита. Тот обернулся и склонил голову, поскольку был заметно выше Холдена. Своим мрачным, скорбным видом стамит напоминал члена-учредителя какого-нибудь «Общества завзятых пессимистов».
— Привет, дружище. Как здешняя кормежка? Вы довольны? — спросил Холден.
— Плохо и мало.
— Так я и думал.
— Значит, теперь они берут в плен и землян, — заключил стамит. — Неужели у них такие значительные успехи,
— А тебе-то что печалиться? Ты ведь уже угодил к крокодилам.
—
— Так называют улыбающегося кастанца, — пояснил Холден. — Только не говори, от кого ты это услышал.
Очередь медленно ползла вперёд. Откуда-то появилась новая группа стамитов и встала позади землян. Они стояли молча, не проявляя никакого любопытства к землянам и не пытаясь заговорить с новичками. Если их спрашивали, стамиты отвечали, но односложно. Каждый из них страдал от недоедания. Куда ни глянь — везде безучастные лица с потухшими глазами. Одежда стамитов и алюэзинцев была одинаково истрепавшейся. Далеко не у всех была обувь.
У раздаточных окошек кухонного барака стояли бесстрастные алюэзинцы — по паре возле каждого из двадцати дымящихся котлов. Они механически орудовали черпаками. Один взмах, и черпак почти полностью наполнял миску. За раздачей зорко следила многочисленная кастанская охрана.
Холден первым из землян получил свою порцию варева. Он пригляделся к содержимому миски, понюхал его и хрипло спросил:
— Из чего вы варите это пойло?
— Что? — не понял ближайший к нему охранник.
— Это же вопиющий позор, а не еда. Понял, драндулет двуногий?
— Вам запрещается говорить на своем языке, — проворчал кастанец. — Все разговоры только на экстралингве.
Взяв наполненные миски, земляне пробрались сквозь живые цепочки очередей и последовали примеру остальных пленных, ужинавших, сидя прямо на бетоне двора. Зачерпывая ложками содержимое, все почти одновременно отправляли его в рот. На вкус здешнее варево напоминало овощной суп. В мисках плавали бесформенные куски какой-то массы. По-видимому, они и были теми самыми овощами. Неизвестно, как воспринимали запах этого варева стамиты и алюэзинцы, но землянам он навевал воспоминания об ароматах зоопарка.
Проглотив ужин (об аппетите на неопределенное время можно было забыть), земляне вымыли под краном миски и ложки и неспешно побрели по двору, ожидая, что будет дальше. Некоторое время картина оставалась более чем заурядной: кто-то. поужинав, слонялся по двору, кто-то сидел и ел, а кто-то ещё продолжал стоять в очередях, дожидаясь своей порции пойла. Когда все пять очередей растаяли и последние пленные отошли от раздаточных окошек, сжимая в руках наполненные миски, двор охватило странное возбуждение. Внешне оно было почти незаметным. Однако повсюду ощущалась непонятная напряженность.
Потом один из охранников возле кухонного барака прорычал что-то невразумительное. И сейчас же туда со всех ног бросилась толпа пленных. Шум бегущих ног перемежался с выкрикиваемыми приказами, кастанскими ругательствами и свистом плеток. Вскоре толпа побрела в обратную сторону.
Возле землян остановился алюэзинец с воспаленными от усталости глазами. Он сел, поднес миску ко рту и стал жадно пить. Потом он вздохнул, откинулся назад, уперся локтями в пол и равнодушно оглядел двор. Одежда алюэзинца была черной от угольной пыли. По грязному лицу тянулась кровоточащая полоса — след удара плетью.
Уордл повернулся к нему и спросил:
— Почему возникла эта суматоха?
— Сверх, — только и сказал алюэзинец.
— Сверх? — удивился Уордл. — Что сверх?
— Суп, — ответил пленный. — Бывает, после положенной раздачи в котлах остается немного супу. Тогда охранники кричат по-кастански: «Кому добавки?» Первым из подбежавших достается несколько глотков.
— И ради этих глотков вы, как звери, побежали к кормушке?
— Мы — пленные, — мрачно-рассудительным тоном напомнил алюэзинец, — А пленный — тот же зверь. Кем же ещё ему быть?
— Воином, — сердито бросил Уордл.
— Не имея оружия и утратив честь? Глупые слова.
Алюэзинец встал и поплелся прочь.
— Слышали? — спросил Уордл, оглядывая товарищей. — Теперь понятно, против чего нам придётся сражаться?
— Философия скотов, — презрительно сморщился Холден.
— Мы не вправе их упрекать, — предостерег Уордл. — Все это им внушается с самого детства. К тому же алюэзинцам приходится труднее всех. Они вынуждены работать в то время, когда привыкли спать, и наоборот. Из-за этого плена все в их жизни перевернулось вверх тормашками. Не удивлюсь, если и тот алюэзинец чувствует себя на последнем издыхании.
— Да и стамитам не намного легче, — включился в разговор Людовик Пай. — Я тут перебросился словами вон с тем парнем. — Он указал на долговязую фигуру со скорбно опущенными плечами, идущую так, как идут за гробом. — Рассказал мне, что находится здесь уже четыре года, работает, как лошадь, а мяса не видит даже во сне.
— Ну вот вам и ещё одно небольшое наше преимущество, — заметил Уордл. — Порции кастанского вонючего варева рассчитаны так, чтобы пленные не потеряли работоспособность. Но какие пленные? Стамиты и алюэзинцы, которым требуется вдвое больше пищи, чем нам. Разумеется, наши тюремщики не будут из-за семерых землян перестраивать всю систему раздачи. Мы получаем порции наравне с остальными. Значит, если стамиты и алюэзинцы находятся в полуголодном состоянии, мы будем недоедать лишь на четверть.
— При таком количестве наших преимуществ странно, что кастанцы ещё не капитулировали, — язвительно бросил Пай.
— Будь уверен, приятель, они обязательно капитулируют, — заверил его Холден.
Уордл встал.
— Пока все складывается удачно, начнем действовать. Предлагаю разойтись в разные стороны и попытаться выудить из пленных дополнительные сведения. Заговаривайте с каждым, в чьих глазах есть хоть искорка жизни. Нам нужно выяснить, есть ли среди этой массы старшие офицеры и, если есть, сколько их.
Предложение было здравым и не вызвало возражений. Земляне разбрелись по двору. Первым в попытках завязать разговор, как всегда, оказался Холден. Он заметил стамита, который выглядел чуть бодрее остальных. Холден направился к нему и сразу же спросил:
— В этой дыре есть старшие офицеры?
— Конечно. Начальник тюрьмы. Разве вы не видели его, когда вас сюда привезли?
— Я спрашиваю не про Фестерхеда и его прихвостней. Есть ли старшие офицеры среди заключенных?
— Нет.
— Как это понимать? Их направили в другую тюрьму?
— Здесь нет офицеров, поскольку у заключенных нет званий, — терпеливо, будто последнему идиоту, объяснил стамит. — Здесь мы все имеем одно звание — пленные. Офицеры остались в прошлом.
— Вот оно что, — пробормотал Холден. — Что ж, по-своему вы правы.
Он нахмурил брови и двинулся дальше. Ему расхотелось заниматься расспросами. Через какое-то время Холден увидел Казазолу — самого молчаливого из семерки. Казазола говорил лишь в редких случаях, когда без слов было уже никак не обойтись.
— Представляешь, они считают, что раз попали в плен, о чинах надо забыть. И потому у них нет офицеров, — сказал ему Холден.
Казазола лишь скорчил рожу и пошёл дальше. Заметив Фоули, Холден направился к нему и слово в слово повторил то, что говорил их молчуну.
— Будет врать! — поморщился Фоули и пошёл продолжать свои бесплодные расспросы.
Вскоре Холдену стало скучно. Выбрав укромный уголок, он сел, скрестив ноги, зажал миску между колен и начал стучать по ней ложкой, заунывно подвывая тоненьким голоском:
— Мамка нэту, папка нэту. Пожалей минэ, гаспадин, подай во имя Аллаха.
— Сколько раз повторять, что ваш язык гномов здесь запрещен?
Приказ прозвучал откуда-то сверху. Глаза Холдена уткнулись в сапоги двадцатого размера. Подняв голову, он увидел хозяина сапог.
— О, добрый вечер, гвард-майор Слобович.
— Мое имя произносится
Щелкнула дверь камеры, заперев их на ночь. Пять коек так и остались пустыми. Уордл долго глядел на них, потом сказал:
— Одно из двух: либо кастанцы ещё не успели заполнить этот корпус тюряги своими рабами, либо они намеренно отделили нас от остальных пленных. Первая догадка лучше.
— Какая разница? — спросил Пай.
— Разница есть. Если нас поместили в отдельную камеру, значит, кастанцам известно о землянах больше, чем мы думали.
Возможно, они знают и о нашей военной тактике. Мне предпочтительнее, чтобы враг был большим, неуклюжим и тупым.
— Вряд ли они знают о нас много, — пустился возражать Пай. — Кастанцы — самая сильная и многочисленная из известных нам рас. Под их владычеством находится около шестидесяти планет в разных частях Вселенной. Однако кастанская разведка ещё никогда не совала свой нос в наши пределы. Им хватало бесконечных войн со стамитами и алюэзинцами. И пока нас поблизости не было, они знали о нас лишь по слухам.
Пай пренебрежительно фыркнул.
— Держу пари, они вдоволь наползались по «Элси» и решили, что лучшего мы не имеем.
— Не выношу, когда говорят скабрезности о женщинах, — поморщился Холден, изображая из себя блюстителя морали.
Уордлу было не до шуток.
— Мы теперь сами убедились, что эксперты совершенно правильно обрисовали нам психологию союзников. Никто из стамитов и алюэзинцев и пальцем не пошевелит, чтобы вернуться домой. Они прекрасно знают, что ждёт их на родине. Отвергнутые собственной семьёй и обществом, без гроша в кармане, они станут изгоями. Им нет смысла бороться за свободу.
— Пока нет смысла, — возразил Холден.
— Скоро он появится. Эксперты думают, будто они нашли способ пробить брешь в сложившихся представлениях союзников. Перспективы заманчивые: Космический Союз становится сильнее, а кастанцам приходится поджать хвост. В теории это так. Нам нужно добиться практических результатов. Мы попали, можно сказать, в самую гущу событий. Как вы, мальчики, оцениваете наши шансы?
— Делать выводы ещё слишком рано, — высказал своё мнение Холден, — Нужно пообтереться недельку, тогда многое станет понятнее.
— А я, честно говоря, не верил нашим земным умницам, — признался Пай. — Оказалось — чистая правда. Буквально до мелочей. Толпа изможденных зомби — вот кто эти пленные сейчас. Нам придётся совершить чудо, иначе не назовешь. По-моему, работенка не из легких.
— Конечно, если считать психологию стамитов и алюэзинцев непреодолимой преградой, — ответил ему Уордл. — Это же известный трюк: стоит только допустить мысль, что задача трудна, и трудности в ее выполнении повылезают из всех щелей. А ты постарайся мысленно ее упростить.
— Что ты хочешь этим сказать?
— И стамиты, и алюэзинцы, по сути, — превосходные воины, храбрые и смышленые. Но… только до тех пор, пока у них в руках оружие и — что ещё важнее по их представлениям — они не утратили личной чести. Стоит их разоружить и дать коленкой под зад — все, личной чести как не бывало. Все их лучшие качества летят коту под хвост из-за какого-то племенного обычая, возникшего неизвестно сколько веков назад.
— Но, согласись, это же глупо.
— У нас тоже есть освященные временем бессмысленные обычаи. Возможно, когда-то, в незапамятные времена, эти обычаи были разумными и полезными. Тогда все определяла физическая сила, и слабые становились опасной обузой. Но потом появились взрывчатые вещества, паралитические газы и представления о войне в корне изменились. Между нами и остальными пленными есть всего лишь одно различие. Нас можно раздеть догола, и все равно у нас останется нечто, чего они лишены.
— Что именно?
— Невидимое и неосязаемое качество, называемое боевым духом.
— Гм, — только и сказал скептически настроенный Пай.
— Пленные либо обладают им, либо не обладают, — продолжал Уордл. — Толпа, которую мы видели во дворе, его лишена. Они не виноваты; они — жертвы укоренившихся представлений. Им никогда ни о чем подобном не говорили. Либо они просто слепы. Нам нужно помочь им прозреть и ясно увидеть, что боевой дух существует и что его нельзя отнять вместе с оружием.
— Ты говоришь известные вещи, — посетовал Пай. — Мне довелось провести пять лет на милой планетке по имени Гермиона. Может, все вы слышали, что гермионцы отличаются поразительной зоркостью, однако различают только черный и белый цвета да ещё оттенки серого. Мы же не станем упрекать их за это, если их цивилизация сформировалась вот в таких условиях. Ты можешь распинаться перед ними до скончания времен, но так и не объяснишь им, что такое краски мира, и не убедишь их, чего они лишены.
— Не путай одно с другим. Мы не собираемся наделять стамитов и алюэзинцев неким качеством, которого у них никогда не было. У нас другая задача: восстановить то, что они утратили. То, чего им было не занимать, пока у них в руках находилось оружие. Не спорю, наша задача — не из легких. Но она не является безнадежной.
— Как это понимать?
— Ты о чем?
— О слове «безнадежный».
— Забудь о нем, — усмехнувшись, посоветовал Уордл, — Такого слова не существует.
Холден наклонился к Паю и тоном благовоспитанного отличника сказал:
— Слышишь, что говорит наш наставник? Нет такого слова.
Уордл подошел к окну и выглянул наружу. Стемнело, и на темно-синем, с фиолетовым оттенком, небе высыпали звёзды. Часть неба была залита бледно-желтым светом — это взошла одна из трех лун Гатина.
По всему парапету внешней стены горели фонари, дававшие узкий, горизонтально направленный свет. Освещение предназначалось исключительно для часовых, чтобы те не оступились и не грохнулись с высоты шестидесяти футов.
— Нужно выяснить, с какими интервалами ходят часовые, — сказал Уордл, — Придется спать поочередно. Мы должны как можно быстрее узнать все подробности их ночных обходов.
— Нам не помешает где-нибудь раздобыть небольшой ящик, а ещё лучше — трёхфутовую стремянку.
— Зачем? — не понял Уордл.
— Рано или поздно нам понадобится скинуть кого-то из часовых вниз. Тому, кто этим займется, явно потребуется стремянка. Как ещё ты сбросишь верзилу ростом в восемь футов? Столько всего надо обдумать — просто голова кругом.
Выбрав себе койку, Холден растянулся на ней и глянул по сторонам. На соседней койке лежал неисправимый молчун Казазола.
— Парень, ты по прежнему с нами? — спросил Холден. — Ты ведь у нас — как розочка среди сорняков.
Казазола не удостоил его ответом.
Ранним утром землян осчастливил своим визитом импозантный гвард-майор Словиц. Он широко распахнул дверь, шагнул в камеру и ткнул каждого из спящих рукояткой плети.
— Немедленно вставать и одеваться. Потом во двор, на утреннюю раздачу пищи. Сразу после еды всем построиться у командного корпуса.
Рукоятка плети ещё несколько раз уткнулась в драные одеяла.
— Это понятно?
— Понятно, — ответил Уордл.
Словиц величественно удалился. Фоули высунул голову из-под одеяла, звучно зевнул и сел на койке, потирая покрасневшие глаза.
— Что он там сказал?
— Чтобы не залеживались и топали ням-ням, — сообщил Уордл.
— После завтрака мы приглашены к Фестерхеду на коктейль, — добавил Холден.
— Лучше уж ко всем чертям, — огрызнулся Фоули. — Что Фестерхеду от нас понадобилось?
— За скромную плату я поделюсь с тобой этим секретом, — пообещал Олпин Маколпин.
Вчерашняя процедура повторилась. Через какое-то время очередь вывела их к кухонному бараку, где каждому налили по миске вонючего супа. Земляне уселись на пол и принялись завтракать.
— Нравится,
Бедняга здорово дошел; похоже, лакание этого пойла было последней из оставшихся у него радостей жизни.
— Что тут может нравиться? — накинулся на него Фоули. — Воняет, впору нос зажимать.
— Прямое оскорбление желудка, — поддержал товарища Шеминэ.
— У нас даже свиньи такое жрать не станут, — заявил Людовик Пай.
— Гордитесь! Вас превратили в стаю псов, грызущихся из-за объедков! — во весь голос прокричал Холден.
Слов его никто, кроме землян, не понял, но десять тысяч пар глаз моментально повернулись в его сторону, а десять тысяч деревянных ложек застыли над мисками. К нарушителю спокойствия бросились охранники.
— Что это значит? — спросил первый из подбежавших кастанцев.
Бегать ему приходилось редко, и сейчас он сильно запыхался.
— Что именно? — с ласковой улыбкой идиота спросил Холден.
— Ты кричал. Почему ты кричал?
— Я всегда кричу по четвергам, спустя два часа после восхода солнца.
— Что такое четверги?
— Святые дни.
— А зачем надо кричать?
— Это моя религия, — лучась благочестием, ответил Холден.
— У пленного нет религии, — важно произнёс охранник, — И больше не вздумай кричать.
Охранник удалился вместе с остальными кастанцами. Десять тысяч пар глаз потеряли всякий интерес к Холдену, а десять тысяч пар ложек вновь стали черпать варево из мисок.
— Этот балбес настолько туп, что принял глину за название планеты,[51] — потешался Холден.
Стамит, который недавно восторгался баландой, беспокойно огляделся по сторонам и заговорщически прошептал:
— Знаете, что я вам скажу? Все земляне — сумасшедшие.
— Не все, — возразил ему Уордл. — Только один из нас. Всего один.
— И кто это? — поинтересовался стамит.
— Не подлежит разглашению, — ответил Холден. — Военная тайна.
— У пленных не может быть тайн, — с солидной долей уверенности заявил стамит.
— У
Стамит встал и благоразумно удалился. Вид у него был несколько ошалелый.
— И это ты называешь быть смирным и послушным? — накинулся на Холдена Уордл. — А что же будет, когда мы решим показать характер? Кстати, ты не имел чести принадлежать к племени малолетних правонарушителей?
Холден невозмутимо доел свой суп.
— Насколько помню, мы не говорили о безграничном послушании. Мы же боремся за состояние сознания этих пленных. Их покорность сидит у меня, как кость в горле. Чем раньше мы выбьем их из спячки, тем лучше.
— В чем-то ты прав. Но нужно действовать разумно и осмотрительно, чтобы не наломать дров и не выдохнуться самим. Мы должны показать стамитам и алюэзинцам, что они способны одержать победу и вернуть уважение к самим себе. Если же все наши слова и поступки они начнут считать безумными выходками и бредом сумасшедших, мы только усложним себе задачу.
— А если мы начнем улыбаться направо и налево и заискивать перед всем и каждым, мы тоже далеко не продвинемся.
— Ладно, поступай, как знаешь, — сдался Уордл.
Стамиты и алюэзинцы строились в колонны. Охранники выводили их через центральные ворота. Ряды были плотно сбитыми. Миски и ложки пленные несли с собой. Скорее всего, инструменты они оставляли там, где работали. Охранники без конца подталкивали пленных, заставляя их двигаться быстрее. Если кто-то спотыкался и падал, кастанцы пинками быстро поднимали его и загоняли в строй.
Земляне, как и было приказано, стояли напротив командного корпуса. Над крышей, на высоком шесте, развивался большущий кастанский флаг. Холден разглядывал полотнище. Со стороны могло показаться, что он буквально заворожен внушительным зрелищем.
Последние колонны пленных покинули территорию тюрьмы, и ворота с лязгом закрылись. Двор и корпуса опустели. Сверху доносились шаги часовых, вышагивавших по парапету. Издали долетали крики охранников, разводивших пленных по местам работы. Судя по отдаленным звукам, часть пленных уже принялась за дело.
В бесцельном ожидании прошло более часа. Наконец из командного корпуса показался Словиц.
— Заходите. Отвечать на все вопросы, — рявкнул он.
В комнате сидели пятеро кастанских офицеров во главе с тюремным командиром, расположившимся посередине. У всех были скучающие лица фермеров, которым предстояло составлять отчёт по надоям молока.
— Вот ты. — Фестерхед ткнул пальцем в сторону одного из пленных. — Как тебя зовут?
— Олпин Маколпин.
— Чем занимался?
— Радиосвязью.
— Значит, разбираешься в технике?
— Да.
— Хорошо! — обрадовался Фестерхед. — Нам нужна квалифицированная рабочая сила. А то большинство пленных вашего Космического Союза — обыкновенная солдатня, годная лишь на тяжелые работы.
Он перебросился несколькими фразами с офицером, сидевшим слева, и вынес решение:
— Годится. Пусть Радума берет его к себе.
Фестерхед вновь поднял глаза на семерку землян и указал на следующего:
— А ты кто?
— Людовик Пай.
— Род занятий?
— Инженер-электронщик.
— Этого тоже к Радуме, — бросил Фестерхед. — А ты кто будешь?
— Генри Казазола. Инженер-оружейник.
— Главные мастерские, — распорядился начальник тюрьмы. — Следующий!
— Робер Шеминэ. Инженер-механик.
— Главные мастерские. Следующий!
— Джеймс Фоули. Корабельный врач.
— Тюремная больница, — быстро решил Фестерхед, — Дальше!
— Фрэнк Уордл. Пилот и командир корабля.
— Пилот? Вражеские пилоты нам не нужны. Ты давно служишь в своих военно-космических силах?
— Восемь лет.
— А чем занимался до этого?
— Был лесничим, — ответил Уордл, стараясь сохранять на лице полное бесстрастие.
Фестерхед хватил рукой по столу и удовлетворенно воскликнул:
— Превосходно! Запиши его в лесной отряд. Этот, по крайней мере, не заблудится и не перепутает север с югом.
Оставалось разобраться с последним пленным. Фестерхед вопросительно уставился на него.
— Уильям Холден. Штурман.
— Какой нам прок от штурмана? Никакого! Другими техническими специальностями владеешь?
— Нет.
— А кем ты был раньше?
— Управляющим в каменоломнях.
Фестерхед, почти сияя от радости, сообщил:
— Наши каменоломни давно тебя дожидаются.
Лицо Холдена озарилось ответной радостной улыбкой, которую он никак не мог подавить. В его памяти всплыли слова, услышанные ещё на Земле от одного седовласого старика.
— Все разумные расы обязательно занимаются строительством. Крупные строительные предприятия используют природные материалы, в особенности камень. Камень, как известно, добывают в карьерах и каменоломнях. И в том и в другом случае применяется взрывной способ. Следовательно, тот, кто работает в каменоломне, имеет доступ к взрывчатым веществам, а они в девяти случаях из десяти вообще не охраняются. Поэтому мы сочли целесообразным прочитать вам курс лекций о добыче камня, сделав особый упор на взрывчатых веществах.
Не обратив внимания на ликующего Холдена, Фестерхед повернулся к Уордлу.
— Это ты командовал земным кораблем, совершившим вынужденную посадку?
— Да.
— Однако все члены экипажа почему-то находятся в звании капитана. Объясни, с чем это связано.
— Каждый из нас получил капитанское звание в своей специальности.
— Мне это кажется странным, — признался Фестерхед. — Должно быть, у вас на Земле все делается шиворот-навыворот. Впрочем, сейчас это уже не имеет значения. У меня есть заботы поважнее.
Взгляд его стал холодным. По-видимому, Фестерхеду думалось, что его глаза просвечивают Уордла насквозь.
— Сегодня утром мы получили сообщение с Касты. Там принимаются все необходимые меры по поимке Белоснежки.
Уордл кусал губы, чтобы не улыбнуться и не расхохотаться. Это стоило ему немалых сил.
— Почему эта женщина оказалась у вас на борту?
— Нам было приказано доставить ее в штаб сектора, — соврал Уордл, не осмеливаясь взглянуть на товарищей.
— Зачем?
— Я не знаю. Таков был приказ, а приказы не обсуждаются.
— Почему ее имя отсутствует в документах, которые мы забрали с вашего корабля?
— Этого я не знаю. Документы оформлялись земным начальством. Я не несу ответственности за их содержание.
— А как этой женщине удалось бежать, если вы семеро попали в плен?
— Сразу же после посадки она скрылась в лесу. Мы остались возле корабля, пытаясь его отремонтировать.
— Она что-нибудь взяла с собой? Оружие или какое-нибудь снаряжение? — Фестерхед подался вперёд. — Например, передатчик дальнего радиуса действия? — спросил он, сверля Уордла глазами.
— Я не знаю. Мы тогда возились с поломкой и не заметили.
— Говори правду, или я от вопросов перейду к иным способам получения сведений! Белоснежка — агент разведки?
— Кто мне сообщал такие подробности? — сердито махнул рукой Уордл. — Даже если и так, власти не обязаны ставить экипаж в известность.
— Она молодая или не очень?
— Очень молодая.
— И красивая?
— Да, я вполне могу назвать ее красивой.
Уордл почувствовал, как его спина покрывается потом.
Фестерхед ухмылялся с видом завсегдатая ночных клубов.
— У тебя есть основания предполагать, что она является любовницей какого-то высокопоставленного командира?
— Вполне, — согласился Уордл, улыбаясь, словно деревенский простак.
— Следовательно, она для нас — очень ценная заложница, — продолжал Фестерхед. Казалось, он и впрямь поверил, что имеет дело с простаком.
— Вполне, — повторил Уордл.
— Опиши ее во всех подробностях, — потребовал довольный собой начальник тюрьмы.
Уордл не забыл ни одной детали, описав Белоснежку вплоть до усыпанных бриллиантами серег. Картина получилась мастерская, достойная какого-нибудь искусного и вдохновенного враля. Фестерхед внимательно слушал, а один из кастанских офицеров все подробно записывал.
— Незамедлительно передайте эти сведения на Касту, — распорядился Фестерхед, когда Уордл закончил свой словесный портрет.
Вспомнив о существовании Словица, начальник тюрьмы приказал:
— Земляне должны сегодня же начать работать. Проследи, чтобы их отвели туда, куда мы их определили.
Допрос закончился.
Впервые за многие месяцы землянам пришлось расстаться. Встретились они только вечером, в очереди за ужином.
— Сейчас никаких разговоров, — вместо приветствия сказал Уордл. — Приберегите ваши впечатления до камеры.
Холден повернулся к стоящему за ним Казазоле. Тот разглядывал дно пустой миски.
— Слышал, что сказал наставник? Никаких разговоров. Так что, держи пасть за замке.
Казазола, как всегда, промолчал.
Когда землян привели в камеру и дверь защелкнулась на ночь, Уордл спросил:
— Не возражаете, если я потреплюсь первым?
— Пожалуйста, — великодушно разрешил Пай, говоря от имени шестерых.
— Я оказался в отряде стамитов. Они занимаются валкой и транспортировкой леса. Нас стерегли шесть охранников. Все, как на подбор, ленивые и беспечные. Они уселись себе в сарайчике и погрузились в игру, похожую на наши карты. На пленных — ноль внимания. Кастанцы абсолютно уверены, что никто не сбежит. Куда бежать, если у этих бедняг нет даже родного дома? Короче говоря, дисциплины в этих зарослях — почти никакой.
— А ты бы хотел, чтобы кастанцы постоянно дышали тебе в затылок? — спросил Холден.
Уордл пропустил его реплику мимо ушей и продолжал рассказ:
— Я вдоволь наговорился со стамитами, и ни один охранник не обратил на это внимания и не потребовал, чтобы я заткнулся. Похоже, кастанцы живут здесь по своему времени, хотя гатинские сутки длятся больше двадцати восьми часов. Я выяснил, что кастанский час равен примерно сорока двум нашим минутам. Часовые совершают обход по периметру стены четыре раза в час. Грубо говоря, каждые десять наших минут.
— Мы это выяснили ещё ночью, когда следили за их прогулками, — напомнил ему Пай.
— Таким образом, каждый, кому не терпится спуститься со стены, должен уложиться в десять минут. Если смельчака засекут, убьют на месте. Не за попытку побега — за неповиновение. Сами понимаете, десять минут — не ахти как много.
Уордл на несколько секунд умолк.
— Кастанцы соблюдают эту канитель с обходами не потому, что опасаются побегов. Просто таково требование военного времени — чтобы нападение извне не застигло их врасплох. Но нам от этого не легче. В глазастости кастанцам не откажешь.
— Что насчет ворот? — спросил Фоули.
— Ворота круглосуточно охраняются. Там дежурят двенадцать кастанцев, и ещё дюжина находится в состоянии готовности на случай разных неожиданностей. Всего же нашу тюрьму охраняют четыреста кастанцев. На Гатине есть ещё сорок подобных тюрем, десяток из которых расположены достаточно близко. А некоторые — настолько близко, что наши лесорубы работают бок о бок с тамошними.
— Сколько до ближайшей тюрьмы?
— Всего какая-то миля. Если бы не холмы и деревья, мы бы видели ее из окон камеры.
Уордл посмотрел на товарищей и хитро улыбнулся.
— Самую приятную новость я приберег на десерт. Вы заметили странное сооружение позади хором Фестерхеда? Так это не что иное, как тюремный арсенал. Там хранится не менее четырехсот автоматических винтовок и тьма-тьмущая боеприпасов.
— Твои расспросы выбили из мертвой спячки хоть одного стамита? — спросил Холден.
— Пока не заметил. — Уордл досадливо поморщился. — Думаю, они приписали их моему праздному любопытству. Ну а каковы ваши успехи?
Холден рассмеялся хриплым, жутковатым смехом, чем-то напоминающим стук гроба, грохочущего вниз по лестнице. Из кармана бывший штурман вытащил ком мягкой сероватой массы, подбросил в воздух и стал им жонглировать, после чего принялся его разминать.
— Что это у тебя? — спросил Фоули.
— Адамит.
— И зачем он?
— Да так, захотелось поиграть с пластичной взрывчаткой.
— Ты окончательно спятил! — завопил Фоули и перелетел через койку, торопясь скрыться подальше.
— Убери свою игрушку, — взмолился Пай. — Мне не по себе от одного ее вида.
— Да что вы, ребята? — усмехнулся Холден. — Ее можно даже пробовать на вкус, и ничего не произойдёт. Без детонатора она не опаснее навозной лепешки.
— Ты, наверное, и детонатор прихватил с собой?
— Нет, что-то лень было тащить. Я в любое время могу принести их хоть полсотни. И тонну[52] адамита в придачу. Этого добра там сколько угодно, а кастанцам и в бошки не приходит, что кто-то может найти аламиту иное применение. Они привели рабов на место и сразу же смылись.
Последовала новая порция леденящего смеха.
— Я ведь раб. Что с меня взять? А вот я могу взять много чего.
— Ну, мальчики! — восхищенно произнёс Уордл. — Один хороший взрыв у дверей арсенала, и четыреста винтовок у нас в руках.
— Это ещё не все мои скромные приобретения.
Запихнув аламит в карман, Холден снял куртку и рубашку.
Его пояс был туго обмотан тонкой, но прочной веревкой.
— Она, бедняжка, лежала и умоляла, чтобы ее подобрали. Нравится,
— Спрячь ее понадежнее. Веревка нам явно понадобится, и, может, даже очень скоро. А что ты скажешь? — спросил Уордл у Маколпина.
— Нас привели в большую ремонтную мастерскую. Не знаю почему, но нам с Паем позволили работать вместе. Ничего особо сложного нет: обычный ремонт, наладка и проверка радио- и телевизионного оборудования космических кораблей. Сначала кастанцы пялились на нас во все глаза. Им нужно было убедиться, что мы разбираемся во всем этом и умеем работать. Потом они сразу потеряли к нам интерес и оставили без присмотра.
— Можно как-то саботировать эту работу?
— Пока рано, — с сожалением вздохнул Маколпин. — Позже, может, и получится. Там всем заправляет некий Радума. Придирчивый тип, но, надо отдать должное, дело своё знает до тонкостей. Ему подай все тип-топ, любую недоделку воспринимает как личное оскорбление. Всю нашу работу он сразу же волок на испытательный стенд и проверял качество. Ну как, много тут насаботируешь?
— Думаю, что нет. Но судя по твоим словам, этот Радума скорее придирчив, чем подозрителен.
— Верно. Мне знаком этот тип спецов. Он не станет возиться ни с какой аппаратурой, если ее невозможно или нецелесообразно ремонтировать. А потому целые узлы и блоки выбрасываются на свалку и ржавеют там.
— И что?
— А то, что мы можем периодически навещать эту свалку. Разумеется, не на виду у кастанцев и при условии, что наша работа не будет вызывать нареканий. Там горы аппаратуры. Стянуть нужные детали не составит труда. Нужно лишь не попадаться на глаза. Главная забота — незаметно переправить все компоненты.
— Вы сумели бы поднести их к кромке джунглей? — спросил Уордл.
— Уверен, что да. Но только не дальше. Нам нельзя исчезать из цеха больше чем на пять минут.
— Дальше это уже моя головная боль. Вы только заранее предупредите меня, когда и где я найду ваш гостинец. Я изобрету способ перенести его в нужное место. Наш миляга Фестерхед не зря определил меня на лесоповал. Сколько времени вам понадобится, чтобы раздобыть все необходимое?
Маколпин прикинул в уме.
— Усилитель мы можем сделать в мастерской, прямо под носом у кастанцев. Параболическую антенну тоже несложно разобрать и вынести по частям, а потом собрать в нужном месте. Думаю, на все наши монтажно-крадёжные работы уйдёт самое малое недели две. Это при условии, что нас не застукают и не схватят.
— Перенести оборудование — только половина дела, — резонно заметил Пай. — Нужно ведь ещё найти место. Какую-нибудь тихую полянку, где будет стоять радиомаяк. И чтобы вблизи — никаких дорог, иначе нашу штучку могут заметить кастанцы или слишком болтливые пленные. И ещё одно условие. Нам нужна линия электропередач для питания маяка.
— Как далеко может отстоять маяк от линии?
— Не более восьмисот ярдов, — сказал Пай. — Думаю, такое количество провода мы вполне сумеем стащить.
— О’кей. Вы думаете над тем, как дотащить детали маяка до границы леса. Я подыскиваю место и переношу их туда.
— Как?
— Пока не знаю. Но это уже моя забота. И я обязательно найду способ.
Взгляд Уордла упал на стоявшего рядом Фоули.
— А у тебя какие новости?
— Неутешительные. Тюремная больница — хуже некуда. Основная забота персонала — вернуть полумертвых рабов на работу, затратив на это минимум времени, сил и средств. Даже больным кастанцам там приходится несладко. Оборудования почти никакого, обращение с пациентами жестокое, а начальника больницы Мачимбара я бы даже не решился назвать врачом. Странно, что он не пошёл в палачи.
— Предупреждение принято, — сказал Уордл и оглядел остальных, — Если кто-то вдруг заболеет, делаем все возможное, чтобы не стать подопытными землянами Мачимбара.
— Догадайтесь, какие слова я услышал от Мачимбара, когда пришел и доложил, кто я и зачем явился, — подначил товарищей Фоули.
— «С этой минуты единственная цель твоей жизни — угождать мне всегда и во всем», — подсказал Холден.
— Совершенно верно. А теперь — о двух важных для нас моментах. Первый. Больница находится за тюремной стеной и совсем близко от джунглей. Теоретически это идеальное место для побега. Плохо лишь то, что туда помешают по-настоящему больных.
— Учтем. И какой второй момент?
— Я разыскал стамитского полковника.
— Как тебе удалось?
— Мне на глаза попался один доходяга-стамит, и я спросил его, кем он был до плена. Оказалось, полковником. Его отряд подвергся газовой атаке. Очнулись они уже в кандалах. По-нашему, стамиты попали в безвыходное положение. Им не в чем себя винить. Но этот полковник думает по-другому. Он считает главным виновником себя и говорит, что опозорил свою расу.
— Полковник может нам пригодиться, — сказал Уордл.
— И не только он, — ответил Фоули, — По словам этого ста-мита, среди пленных есть ещё четыре бывших полковника и один бывший алюэзинский генерал-майор.
— Имя узнал?
— Генерал Парта-ак-Ваим.
— Нам нужно обязательно его разыскать. Найдем укромное местечко и поговорим с ним.
— Вы ещё заставьте его мыслить по-земному, — язвительно заметил Пай, сомневающийся, что семерым землянам удастся изменить укоренившиеся представления других рас.
— Мои любезные соплеменники, — подал голос Холден. — Время ещё совсем не позднее. С этим удачно сочетается присутствие среди нас некоего мужа по имени Робер Шеминэ, которого специально учили открывать любые замки, сделанные любыми мыслящими существами. Путем нехитрых расчетов я установил: на территории нашего принудительного нахождения стоят четыре корпуса. Следовательно, вероятность отыскать в нашем корпусе этого… Патак-дальше-не-знаю-как…
— Его зовут Парта-ак-Ваим, — напомнил Уордл.
— Вот-вот. Значит, вероятность найти его здесь — один к четырем, — закончил свою тираду Холден. — Чего вы ждёте, мальчики? Или у вас ножки не ходят?
— Ты можешь открыть нашу дверь? — обратился к Шеминэ Уордл.
Кряжистый Шеминэ, на челюсти которого ещё не зажил синяк, полученный при захвате в плен, молча порылся в карманах и извлек связку надфилей.
— Скучно проторчать целый день в мастерских и ничего не взять на память, — сказал он и пошёл возиться с дверью.
— Вы ведь оба работали в мастерских. А тебе что-нибудь удалось прихватить оттуда? — спросил Уордл у молчуна Казазолы.
Вместо ответа Казазола полез к себе за шиворот, нащупал веревочную петельку и вытянул то, что до сих пор размещалось у него между лопаток. Молчун взял «на память» среднюю часть рессорной пластины от кастанского грузовика, похожую на слегка изогнутую металлическую линейку. Длина пластины была не менее тридцати дюймов, а ширина — один дюйм. В ее центре было просверлено два потайных отверстия, у концов — по одному. Казазола отдал пластину Уордлу.
— И ты сумел незаметно для окружающих просверлить эти отверстия? — спросил Уордл.
Казазола кивнул.
— Ну и виртуоз! А проволоку тебе удалось захватить?
Казазола равнодушно подал ему моток проволоки. Но этим его «сувениры» не исчерпывались. На ладонь Уордла легла дюжина шестидюймовых гвоздей с обкусанными шляпками. С того конца Казазола сделал пропилы. Острия гвоздей он дополнительно заточил.
— Ах ты, наша трудолюбивая пчелка! — сказал довольный Уордл.
Казазола улыбнулся краешком губ и снова кивнул.
— Ты будешь открываться, чертова коробка? — выругался на замок Шеминэ, — Если тебя ставили кастанцы, это ещё не значит, что больше никому тебя не открыть. К счастью, у них хватило мозгов не прикрутить тебя вверх тормашками.
Шеминэ что-то ковырнул в замке. Тот протестующее скрипнул, потом щелкнул и поддался. Дверь открылась.
— Ничего особо хитрого. Теперь его можно открывать, когда угодно.
— Кто-нибудь пойдет со мной? — Уордл вопросительно оглядел товарищей.
— Меня прошу не тревожить, — зевнул Холден. — Притомился я сегодня.
— Мне так и так придётся идти, — сказал Шеминэ. — Кто ещё вам откроет двери камер?
— Думаю, что и мне нужно пойти, — рассудил Фоули. — Я ведь получил от стамитского полковника нечто вроде рекомендации. Возможно, это облегчит нам установление контактов.
— Здесь ты прав. — Уордл осторожно выглянул в коридор. Пусто, — Троих вполне достаточно. Незачем лезть целой оравой. Если нарвемся на охранников, будем строить из себя идиотов. Скажем, что дверь в нашей камере была не заперта. Мы не знали, что нельзя ходить по коридорам, и больше не будем.
Немного подумав, он сказал:
— Начнем поиски с верхнего этажа. Так и шуму меньше, и меньше опасности нарваться на кастанцев.
Уордл быстро и почти неслышно шёл по коридору к лестнице. По ночам здание не освещалось, но это не мешало сносно видеть. При трех лунах и изобилии звезд на Гатине не бывало непроглядно темных ночей. Помимо естественного света, коридору кое-что перепадало от соседства с освещенным парапетом стены.
Выйдя на лестницу, Уордл остановился, махнул Шеминэ и Фоули, чтобы не шевелились, а сам стал вслушиваться. Наверху было совершенно тихо: ни топота сапог охранников, ни приглушенных голосов пленных.
Представляю, если бы этот корпус был целиком заполнен землянами, подумал Уордл. Какая там тишина! Тут бы все шумело и бурлило, и в самом воздухе ощущался бы бунтарский дух. В какой-то книге Уордл вычитал странное сравнение тюремных бунтов с… цепной реакцией. Где-то, в одной из камер, собирается достаточное количество человеческой «критической массы» — и пошло. Немало таких бунтов были просто выплесками слепой ярости и стихийного протеста. Но на другой планете и при иных обстоятельствах подобная «цепная реакция» — великое благо. Вот только достаточно ли будет «критической массы» семерых землян, чтобы она началась?
Уордл поднялся на седьмой этаж, заглянул в пустой, никем не охраняемый коридор, затем стал подниматься дальше. Шеминэ неслышно следовал за ним. Фоули, похожий на черную тень, был замыкающим.
На площадке десятого этажа Уордл остановился. Шеминэ и Фоули мгновенно замерли, думая, что он услышал какие-то звуки. Нет, вокруг по-прежнему было тихо.
— В чем дело? — спросил у него Фоули.
— Да так. Мне странно, что Холден не пошёл с нами. Как-то не похоже на него.
— Он же заявил, что устал.
— Это я слышал, — отмахнулся Уордл, — Но Холдену ничего не стоит и соврать. Я только сейчас вспомнил, какая заговорщическая была у него физиономия, когда он говорил про свою усталость. Просто ему понадобилось мое отсутствие. Но если только, пока мы здесь гуляем, он затеет какую-нибудь пакость…
— Нам сейчас не до него, — недовольно прошептал Фоули. — Нам подвернулся шанс. Не возвращаться же обратно из-за возможных проказ Холдена.
— Черт бы побрал этого штурмана! — вполголоса выругался Уордл. — Мне хватило его Белоснежки. Разболтанный до крайности.
— А мы что, образцы послушания? — Фоули слегка подтолкнул его. — Вперёд. Если тебе безразличен сон, я не откажусь хоть немного выспаться.
Уордл, не переставая хмуриться, скользнул дальше. Подойдя к одной из дверей, он приложил ухо. Изнутри слышался негромкий храп и сопение.
— Попробуем зайти сюда.
Шеминэ привалился к замку и, немного повозившись, открыл. Замок привычно щелкнул, но открывающаяся дверь предательски громко заскрипела. Уордл вошёл. Какой-то проснувшийся стамит торопливо сел на койке и недоверчиво выпятил на него большие, словно у совы, глаза.
— Здесь есть алюэзинцы? — вполголоса спросил Уордл.
Стамит открыл рот, закрыл, снова открыл. Его глаза стали ещё больше. Казалось, слова застыли у него в горле.
— Отвечай быстро! Алюэзинцы есть?
— Третья дверь по коридору, — выдавил из себя стамит.
— Спасибо.
Уордл вышел, осторожно закрыв дверь камеры.
Разбуженный им стамит выполз из постели и разбудил соседа.
— К нам только что приходил землянин. Вермер, ты слышишь? Землянин не выполняет распорядка и ходит по камерам.
— Ну и что ему понадобилось у нас? — довольно сердито спросил Вермер. — Должно быть, тебе это приснилось.
Натянув одеяло, он повернулся на бок и снова захрапел.
Указанная стамитом дверь отрылась бесшумно. Тихо, словно призраки, земляне вошли в камеру. Однако здесь их сразу же увидели и услышали. Алюэзинцам так и не удалось приучить себя спать по ночам. К тому же их раса обладала тонким слухом и превосходным ночным зрением.
Все двадцать обитателей камеры сидели на койках и во все глаза глядели на землян.
— Мы ищем Парту-ак-Ваима, — без околичностей сообщил Уордл, — Кто-нибудь из вас знает, где его можно найти?
Одному из пленных хватило самообладания быстро и четко ответить на вопрос:
— Он в этом здании, на втором этаже, в средней камере, выходящей во двор.
Уордл одобрительно посмотрел на алюэзинца.
— Какое у тебя звание?
— У пленных нет звания. Неужели землянам этого не объяснили?
Фоули попробовал зайти с другого конца.
— А какое звание было у тебя до плена?
— Командир полета.
— То есть офицер военно-космических сил?
— Да. Но теперь у нас нет офицеров.
— Как тебя зовут? — спросил Фоули.
— Дареут.
— Спасибо. Мы запомним оказанную тобой услугу.
Они уже собрались уходить, однако Дареут не считал разговор оконченным.
— Земляне, хочу дать вам совет. Наиболее пригодными являются отхожие места.
— Наиболее пригодными? — Уордл остановился и недоуменно посмотрел на алюэзинца. — Наиболее пригодными для чего?
— Для самоубийства. Если оно произойдёт в другом месте, твоих товарищей накажут за пособничество.
— Спасибо за совет, Дареут, — необычайно вежливо произнёс Уордл.
Земляне вышли в коридор.
— Боже мой, ну и сознание у них! — вспылил Уордл. — Стоит нарушить какие-то идиотские правила, и ты уже либо свихнутый, либо потенциальный самоубийца!
— Побереги свои эмоции, — посоветовал ему Фоули, — Мы как, спустимся на второй этаж прямо сейчас или оставим визит к генералу на другую ночь?
— Нет, пойдем сейчас. Неизвестно, что будет завтра.
Троица беспрепятственно спустилась вниз и нашла нужную дверь. Шеминэ открыл замок, и они вошли внутрь. Камера была точной копией их собственной. Те же двенадцать коек, но ни одной пустой. Их встретила дюжина алюэзинцев. В горящих, как у кошек, глазах не было ни малейшего признака сонливости.
Уордл шепотом спросил, где койка генерала. Алюэзинец махнул рукой:
— Там.
Земляне, не сговариваясь, поняли, как им сейчас действовать. Четким строевым шагом они подошли к указанной койке и встали по стойке «смирно», подняв головы и распрямив плечи. Три руки взметнулись в воинском приветствии.
— Капитан Уордл и двое сопровождающих его офицеров с докладом к генералу Парте-ак-Ваиму!
Генерал Парта полностью сохранил самообладание и немалую долю достоинства. Встав, он аккуратно сложил своё единственное грязное одеяло и натянул поношенную одежду. Потом оглядел низкорослых землян. Генерал был старше многих пленных, о чем свидетельствовали морщины на лице и в уголках глаз.
— Насмешки на меня не действуют, — тихо сказал он. — А бывшим офицерам не пристало так себя вести.
— К нам, господин генерал, слово «бывший» не относится, — твердым голосом ответил Уордл. — Мы по-прежнему считаем себя офицерами. Меня никто не лишал капитанского звания. И вы для нас по-прежнему генерал.
— Неужели? — У алюэзинца удивлённо изогнулись брови. — Только какой армии?
Удалось, честное слово удалось! Он спросил, и явно не из праздного любопытства. Хорошее начало. Теперь главное — не упустить момент.
— Имею честь сообщить вам, господин генерал, что вы являетесь генералом армии независимой Гатинской Республики.
— Вы серьезно? Кто это говорит?
— Космический Союз, господин Парта. Гатинцы испытывают острую потребность в каждом офицере.
— Что за ерунда? — поморщился Парта. — За всю свою жизнь я никогда не слышал ни о каких гатинцах. Я не верю в существование подобной расы. А если она всё-таки существует, то где находится?
— На Гатине, господин генерал.
Ага, удар пришелся в цель.
Парта отпрянул.
— Но Гатин… это же здесь.
— Так точно, господин генерал.
— Я не являюсь уроженцем Гатина.
— И кастанцы тоже — не местные жители.
— Я… я…
Уордл пристально глядел на него.
— Кто вы, господин генерал?
Ответа не было.
— Вы либо гатинец, либо — пустое место, — сказал Уордл, — А вы не можете, не имеете права быть пустым местом.
Генерал Парта не ответил. Он стоял, словно в строю, не шелохнувшись, повернув лицо к окну и устремив глаза к звездам. Одиннадцать сокамерников генерала, сами не понимая почему, тоже встали.
— Здесь, на
— Но стамиты…
— Какие стамиты? Здесь нет стамитов, господин генерал. Здесь есть только гатинцы.
Генералу Парте понадобилось некоторое время, чтобы совладать с бурлящими у него в голове мыслями. Сейчас ему приходилось сражаться не на поле боя, а в своем сознании, и битва эта была против укоренившихся представлений о пленных как о безгласных рабах, лишенных всякой надежды на свободу и вынужденных до самой могилы влачить жалкое и позорное существование. И теперь земляне вдруг все перевернули с ног на голову, утверждая, что это и есть правильное положение, в котором каждый из пленных отныне должен жить. Свыкнуться с подобной идеей в считанные минуты было крайне сложно. Земляне, образно говоря, предлагали ему научиться ходить по потолку.
Однако Парта-ак-Ваим был генералом и одержал внутреннюю победу, быстро оценив военные преимущества, которые сулили ему немыслимые прежде действия.
В лице алюэзинца произошла разительная перемена. Он цепким, изучающим взглядом посмотрел на Уордла.
— Ответьте мне на несколько вопросов. Первый: какой ответ вы получили от стамитской части гатинцев?
— Никакого, поскольку пока ещё не обращались к ним. Нам нужно было с кого-то начать, вот мы и начали с вас, господин генерал.
— Вы намерены изложить им суть дела?
— Обязательно, господин генерал.
— Второй вопрос. Вы заявили, что нам необходимо оружие. Каким образом и когда оно может оказаться у нас в руках?
— В тот самый момент, когда гатинская армия будет морально готова пустить его в ход.
Генерал не дрогнул. Наоборот, в нем прибавилось уверенности и достоинства.
— Я принимаю ваши слова без обиды. Никто не восстановит за нас нашу честь.
Он помолчал.
— И третий вопрос. Мой прошлый опыт позволяет мне видеть тактические выгоды создания гатинской армии. Хотелось бы знать: создание этой армии является самостоятельным планом или составной частью каких-то более обширных планов?
— Это составная часть широкомасштабной стратегии Космического Союза, — сказал Уордл.
— Иными словами, Гатинская Республика с самого момента создания уже будет иметь союзников?
— Да, господин генерал. Гатинская Республика будет официально признана и поддержана Космическим Союзом.
—
— Включая Алюэзинскую империю, — заверил его Уордл. — Разве у доблестных алюэзинцев могут быть причины не признавать доблестных победителей-гатинцев?
Мысли, захлестывающие генерала, и бешеный поток обуревавших его чувств — все это вдруг стало выше его сил. Он сел на край койки и спрятал лицо в ладонях. Воцарилась напряженная тишина. Земляне и алюэзинцы молча смотрели на генерала.
Наконец он взял себя в руки и сказал:
— Дайте мне время обсудить услышанное со своими товарищами. Вы смогли бы зайти ко мне завтра в такое же время?
— Я не соглашусь на это, пока не услышу от вас соответствующего приказа.
— Приказа?
— Да, господин генерал. Вы должны встать по стойке «смирно» и сказать: «Капитан Уордл, мне необходимо проконсультироваться со своими подчиненными. Приказываю вам прибыть завтра, в это же время».
Генерал Парта-ак-Ваим выпрямился. Алюэзинцы инстинктивно выстроились по обе стороны от него. Глаза генерала блестели, в голосе появилась твердость.
— Капитан Уордл, мне необходимо проконсультироваться со своими подчиненными. Приказываю вам прибыть завтра, в это же время.
— Будет исполнено, господин генерал.
Уордл, а за ним Шеминэ и Фоули щелкнули каблуками и отдали честь. Затем строевым шагом они вышли из камеры.
Между вторым и третьим этажами Фоули восторженно прошептал:
— Честное слово, мы его зацепили!
На подходе к пятому этажу земляне услышали негромкий выстрел, донесшийся снаружи. Словно испуганные крысы, все трое помчались к себе в камеру.
У капитана Уордла были свои, тайные основания ожидать самого худшего. Оставив Шеминэ закрывать дверь, он одним прыжком очутился возле койки Холдена и сдернул одеяло. Койка была пуста.
— Где он?
Сонный Пай тер глаза и силился подняться на локтях.
— Что? Перехитрил тебя?
— Где Холден? — зарычал Уордл.
— Ушёл, — зевнул Пай, демонстрируя полное равнодушие.
Его локти разогнулись сами собой, и он упал на доски.
— Куда ушёл? — раздраженно выкрикнул Уордл.
— Туда.
Пай нетвердой рукой махнул в сторону окна. Здесь сон вновь окутал его своим покровом. Рука упала на койку. Пай закрыл глаза, издал несколько булькающих и чмокающих звуков и перешёл на ровный храп.
Уордл произнёс на родном языке пять не связанных между собой слов. Подойдя к окну, он повертел головой влево и вправо, потом глянул вниз. Бетон двора тонул в сумраке, и разглядеть что-либо внизу было невозможно. Лёгкий ночной ветерок трепал спущенную из окна веревку. Холден привязал ее к ножке койки. Шестьдесят футов веревки уходили вниз, сорок лишних футов лежали под койкой, сложенные в аккуратный моток.
В этот момент, двигаясь справа налево, по парапету пробежал кастанский часовой. С той стороны, куда он бежал, доносились голоса. Слов было не разобрать, но чувствовалось, что кастанцы чем-то рассержены.
Уордл с размаху плюхнулся на свою койку. Какой там сон! Он безотрывно глядел на приоткрытое окно. Фоули и Шеминэ одновременно умылись над раковиной и с подчеркнутым спокойствием улеглись спать. Вскоре они уже храпели. Уордл продолжал следить за окном.
Где-то через полчаса болтающаяся веревка натянулась и слегка заскрипела. В оконном проеме показалась голова, потом туловище. Холден спрыгнул на пол, подтянул веревку, тщательно смотал ее и закрыл окно. Затем он поплевал на ладони и вытер их о брюки.
— Ну что, шаловливый шляющийся мальчик? — приветствовал его Уордл. — Мало тебе дня, так решил ещё и ночью прогуляться в осиное гнездо?
Холден хотел огрызнуться, но передумал и ласковым голосом сказал:
— А ты замечательно выглядишь сегодня. Наверное, сумел почистить язычок в местной химчистке?
— Нам было не до смеха, когда мы услышали со двора звук выстрела. Если кастанцы нас в чем-то заподозрят, считай, дело погибло в самом зародыше. Ты хочешь, чтобы нас раньше времени перестреляли?
— Не знаю, кто там в кого стрелял. По мне, во всяком случае, не стреляли, — сказал Холден.
— Просто у кого-то винтовка пальнула сама собой, так?
— Ты прав, приятель. Случайность, но не совсем чистая случайность.
Усевшись на край койки, Холден принялся развязывать шнурки ботинок.
— Этот милый стрелок привалился своей широкой спинкой к углу арсенала, поскольку очень нетвердо держался на ногах. Разумеется, и его винтовка тоже уперлась в стену. А потом он сообразил, что лишний вес на плече ему мешает, и нежно сбросил винтовку себе под ноги.
— И что же было дальше? — спросил Холден.
— Я оторвал кусок проволоки с арсенальной ограды и оба конца изогнул в виде крючков. За каких-то десять минут я дополз до угла. Один крючок я прикрепил к курку винтовки, другой — к забору. Затем я отполз назад и предоставил событиям развиваться естественным образом.
— Ты — редкостный псих. Если бы этот кастанец увидел тебя, он бы прошил тебе пузо очередью, и сейчас ты бы не сидел здесь.
— Он меня не видел. Не знаю, что тут пьют кастанцы, но глазки у него были залиты достаточно.
Закинув ботинки под койку, Холден встал и стащил с себя брюки. Из них он извлек длинный, не менее нескольких ярдов, кусок материи.
Не в силах сдержать любопытства, Уордл подскочил к его койке и в тусклом ночном свете пригляделся к добыче. Схватив материю, он поспешил к окну, чтобы проверить, не ошибся ли.
— О стада священных коров! Да это же их флаг!
— Не спорю, — согласился Холден.
— Откуда ты его спер?
— Зачем же так грубо? Я нашёл его в зарослях тростника, — засмеялся Холден. — Что годится для фараоновой дочки, сгодится и мне.[53]
— Хватит плести мне басни! Ты же сорвал флаг со столба!
— Ну, допустим, сорвал, — сказал Холден тоном мальчишки, которого всё-таки заставили сказать правду. — И ухлопал на это кучу времени. Над крышей Фестерхедова логова ветер так и свищет. Я пару раз едва не грохнулся вниз. А если бы я расстегнул куртку, то ветер вообще бы понес меня, как планер.
— Но… но…
Уордл мял в руках флаг. Язык почему-то перестал его слушаться.
— Пока я сдирал их святыню и запихивал себе в штаны, внизу четыре раза прошёл часовой. И представляешь, этот чурбан ни разу не удосужился задрать свою медвежью голову и посмотреть вверх.
— Но…
— Не волнуйся, мы его не будем рвать на носовые платки. Смотри: отрезаем нижнюю малиново-красную полосу, белые стрелы превращаем в шестиконечную звезду. Что получается? Белая звезда на синем фоне. Для какого государства Космический Союз учредил этот флаг?
— Для Гатинской Республики.
— Правильно. Временами ты бываешь удивительно догадлив.
Холден лег и потеплее завернулся в протертое одеяло.
— Где же мы его спрячем? — спросил Уордл.
— Это уже твоя забота. Я принес, а ты ломай голову, как и где прятать. Не думаю, что кастанцы станут шарить по всем камерам.
— Ты не думаешь, а они вполне могут устроить повальный обыск, — возразил Уордл. — Не нравится мне эта история. Там же ад кромешный начнётся, едва кастанцы обнаружат исчезновение флага.
— Они и пальцем не пошевелят. Когда я обрезал веревку, я специально распушил и разлохматил ее конец. Теперь все выглядит так, будто- веревка оборвалась. Ставлю десять против одного: кастанцы решат, что флаг сорвало ветром и унесло куда-то в джунгли. Если они затеют поиски, я добровольно вызовусь им помогать. Погуляю по лесу не без пользы; глядишь, и место для радиомаяка найду.
— Не знаю, чего в тебе больше: выдержки или самоуверенности, — с невольным восхищением произнёс Уордл.
Холден смиренно опустил плечи.
— Мои представления о самом себе несколько отличаются от ваших.
Холден повернулся на другой бок и быстро уснул. Уордл все так же стоял, теребя в руках свернутое полотнище флага. Наконец он решил, что не вправе упрекать Холдена. Земляне потому и отличаются от других рас, что не сидят сложа руки, а действуют.
Три дня поисков флага в лесу не дали никаких результатов. Поисковые отряды не обнаружили даже маленького клочка кастанской святыни. К концу четвертого дня терпение Фестерхеда иссякло. Он приказал добровольцам из лесных отрядов возвращаться на лесоповал, а «унесенный ветром» флаг заменили новым.
Но уловка Холдена принесла свои плоды. За эти четыре дня в самой гуще леса удалось найти превосходное место для установки радиомаяка, очистить его от деревьев и выкопать яму. Яма представляла собой квадрат со стороной шесть футов. Глубина ее была четыре фута. Яму заполнили камнями и сделали все необходимое, чтобы при первой же возможности установить в ней опоры радиомаяка.
На двадцать первый день плена неожиданно возникла угроза, едва не погубившая тщательно разработанные планы. Это лишний раз подтвердило древнюю истину, что даже самые умные и предусмотрительные не могут учесть и предусмотреть абсолютно все.
Над каждым сообществом разумных существ повисает нечто, именуемое атмосферой. Она невидима, неосязаема и не воспринимается на вкус. Однако ее можно почувствовать, а ее присутствие почти физически ощутимо.
В тот день, покончив с ужином, Уордл стоял на дворе. Все было как обычно. И вдруг он почувствовал: что-то не так. Что-то изменилось, причём очень сильно. Он попытался удержать и проанализировать своё ощущение, поскольку в мозгу отчетливо звучал сигнал тревоги. Привычная обстановка тюремного двора изменилась, и перемена не могла быть беспричинной. Значит, нужно найти причину.
Как только его разум осознал произошедшую перемену, глаза довольно скоро сумели соединить причину со следствием. На первый взгляд — толпы стамитов и алюэзинцев все так же бесцельно слонялись по двору. В массе они оставались безвольными рабами. Но индивидуально каждый из них перестал быть рабом. Уордл понял: изменилось их поведение.
Исчезли согнутые спины и сгорбленные плечи. Они не плелись, а ходили, причём некоторые — едва ли не строевым шагом. Раньше пленные буквально проползали мимо охранников, опустив головы и вперив глаза в землю. Но теперь они шли с гордо поднятыми головами, развернув плечи. Они не боялись смотреть кастанцам прямо в глаза. Даже у вечно мрачных, неулыбчивых стамитов заметно изменилось выражение лиц.
В воздухе витало незримое, но сильное ощущение затишья перед бурей. Ощущалась внезапно появившаяся сила, которую пока ещё что-то сдерживало, однако не было никаких гарантий, что она преждевременно не вырвется наружу.
Охранники тоже почувствовали произошедшую перемену. Правда, иной менталитет не позволил им уловить во всем этом скрытые потоки зарождающегося бунта. Окажись на их месте земляне, те бы сразу поняли, что к чему. А кастанцы лишь ощущали некоторое беспокойство, но так и не догадывались о его причинах. Они нервозно переминались с ноги на ногу, крепче сжимали в руках винтовки, старались держаться вместе. Часовые на парапете зашагали быстрее.
Уордл начал спешно обходить двор. Он знал, кто ему сейчас нужен, но отыскать знакомое лицо среди громадной толпы было почти безнадежным занятием. В углу Уордл заметил Пая.
— Помоги мне найти Парту. Встретишь по пути кого-нибудь из стамитских старших офицеров, прихвати и его.
— Что-нибудь случилось?
— А ты присмотрись. Забитые рабы так осмелели, что готовы врукопашную пойти на кастанцев. Старая история повторяется: маятник качнулся в другую сторону.
Уордл ткнул пальцем в сторону кучки охранников, сгрудившихся у стены.
— Даже кастанцы почуяли неладное. А если этих увальней загнать в угол, они начнут стрелять в тех, кто окажется у них под рукой. И в первую очередь — в нас.
Генерала Парту и двоих стамитских полковников удалось разыскать за считанные минуты. Всех троих препроводили в дальний угол двора. Там Уордл без обиняков выложил им свои опасения, сопоставив дисциплинированность армии с разболтанностью толпы.
— Раньше ваши соплеменники ничего не ждали и ни на что не надеялись. Теперь у них появилась надежда и им не дождаться ее осуществления. Понимаю, трудно сохранять терпение, но пока нам необходимо быть очень терпеливыми.
— Это вы заразили всех надеждой, — заметил ему Парта. — Предлагайте лекарство, есть оно у вас есть.
— Есть. Как можно быстрее оповестите всех, что ночью у нас состоится военный совет, а на завтра нам нужны добровольцы.
— Добровольцы для чего?
— Не знаю. Честное слово, пока не знаю, — признался Уордл, оказавшийся в тупике. — Знаю только, что мы должны придумать какую-то уловку, которая помогла бы нам ослабить напряжение среди пленных. Иными словами, в ситуации, когда ничего нельзя сделать, попытаемся сделать хоть что-то.
— Договорились.
Парта собрался уходить.
— И обязательно объясните своим подчиненным, насколько важно сейчас не давать кастанцам поводов для беспокойства. Разве воины забыли о военной хитрости? Пока что им нужно играть сломленных и подавленных пленных.
Генерал и двое стамитских полковников переходили от одной группы пленных к другой, быстро что-то им объясняли и шли дальше. Через двадцать минут результаты были налицо, однако Уордла они не слишком-то устраивали.
Как и все дилетанты, пленные переусердствовали. Только что они гордо вышагивали, лелея в душе бунтарские надежды. И вдруг — полнейшее смирение, причём с непременным желанием показать это ошеломленным кастанским охранникам. Два десятка стамитов расселись перед троими кастанцами, единодушно демонстрируя необычайную кротость.
Заметив подошедшего Холдена, Уордл с горечью бросил ему:
— Ты только посмотри на эту толпу зеленых новичков. Они уже предвкушали потасовку с кастанцами, как вдруг пришлось сделать поворот на сто восемьдесят градусов. Как бы бедняги не заболели от внезапных перемен в игре.
— А это мысль, — сказал Холден.
— Ты о чем?
— Кастанская военная экономика в какой-то мере зависит от рабского труда. Эпидемия была бы вполне безопасной и эффективной формой саботажа, не говоря уже о хорошей порции песка, которую она бросила бы в шестеренки здешней тюремной машины.
— Эпидемия чего?
— Мыла.
— Ты можешь хотя бы сейчас обойтись без своих дурацких шуток? — рассердился Уордл.
Холден, не обращая на него внимания, воскликнул:
— А вот и Фоули. Он-то как раз нам и нужен.
Холден подождал, пока Фоули окажется рядом, и без предисловий спросил:
— Какова вместимость больницы?
— Тридцать коек, — ответил Фоули.
— А что, по-твоему, стал бы делать этот коновал Мачимбар, если бы одновременно свалилось триста пленных?
— Ничего. Ровньм счетом ничего. Спокойно дал бы им умереть. Сказал бы, что в больнице все койки заняты и что кастанские охранники имеют первоочередное право на лечение. Мачимбар из тех, кто делает минимум необходимого, чтобы только не быть дисквалифицированным и не потерять тепленькое местечко. Он очень боится попасть на фронт.
— Короче говоря, увиливает от своих обязанностей? Так?
— Это ещё мягко сказано. Он просто законченная дрянь.
— Ничего, он у нас своё получит, — пообещал Холден.
— Что ты задумал? Или надеешься обойтись обыкновенной водой? — спросил Уордл.
Пронзительно взвывшая сирена помешала Холдену ответить. Пленные образовали длинные цепи, исчезавшие внутри тюремных корпусов. Охранники криками и угрозами заставляли их пошевеливаться.
При разводе по корпусам земляне увидели весьма показательную сцену. Один хромой стамит споткнулся и выбился из вяло двигающейся цепи. Охранник выругался и замахнулся на него плеткой. Стамит выпрямился и холодно смотрел в глаза врага до тех пор, пока тот не отвел взгляд и не опустил плетку.
— У нас мало времени, — сказал после этого Уордл. — Остается лишь надеяться, что нам его хватит или мы как-то сумеем его растянуть.
Этим вечером Шеминэ опять пришлось возиться с дверными замками. Одна из дверей находилась в их корпусе, две другие — в соседнем. Более десятка пленных пересекли пространство между корпусами. Бежать было недалеко — всего каких-то двадцать ярдов. Сумерки скрыли их от посторонних глаз, а двигаться бесшумно эти пленные умели. Военный совет в камере землян начался.
— У нас есть ряд сложностей, — начал Уордл. — Условия, в которых мы находимся, не очень-то способствуют их решению, но иных условий у нас нет. Первая сложность — радиомаяк.
— Никак кастанцы его обнаружили? — спросил Парта-ак-Ваим.
— Пока нет. Мы его сделали, собрали и подключили к линии электропередач. Если кастанцы и набредут на него, они, скорее всего, посчитают, что маяк поставили их войска связи. Даже в случае повышенного любопытства с их стороны на их запросы и получение ответов уйдёт не меньше двух месяцев. И только потом они выяснят, что никакого маяка в этом месте не значится и не должно быть.
— У кастанцев другое мышление. Они и представить себе не могут, что какие-то дерзкие пленные осмелились собрать маяк, — вмешался Холден.
— Тогда почему вы упомянули радиомаяк в числе сложностей? — удивился генерал.
— Лесной отряд сделал всю тяжелую и неквалифицированную работу. Они перенесли детали маяка, спрятанные Маколпином и Паем на границе леса. Наши товарищи объяснили им, как собрать и поставить маяк. Но для окончательной наладки и включения маяка нужны специалисты. Днем и Маколпин, и Пай могут отлучиться не более чем на пять минут. По их словам, на наладку и запуск маяка им понадобится от трех до четырех часов непрерывной работы.
Уордл помолчал, затем многозначительно добавил:
— Космический Союз не знает координат Гатина. В наших общих интересах, чтобы радиомаяк как можно скорее начал передавать эти сведения.
— Я могу найти специалистов среди моих подчиненных, — предложил Парта, — Если, конечно, вы сумеете включить их в лесной отряд.
— Благодарю, господин генерал, но с этим мы справимся сами, — заявил Уордл, — Мы обеспечим Маколпину и Паю необходимые возможности для работы. Они переберутся через стену.
— Вы имеете в виду
Даже сейчас генерал произносил это слово с опаской, словно считал затеянное землянами неким потрясением основ.
— Я не говорю об их побеге из тюрьмы. Назовем это временной отлучкой. К утру они вернутся и отправятся на работу. Как я уже говорил, нам нельзя возбуждать подозрение кастанцев. Однако если пленные узнают, что двое наших побывали за стеной, это может существенно поднять их настроение. Только не надо крайностей. Обязательно разъясните всем, что они не должны воспринимать эти сведения как поощрение к самовольным отлучкам, иначе мы погубим начатое.
— Но перебраться через стену невозможно.
— Прежде чем соглашаться с этим утверждением, мы должны убедиться сами, — сказал Уордл.
Считая вопрос исчерпанным, он перешёл к следующему.
— В нашей тюрьме содержатся около десяти тысяч пленных, а по всему Гатину их четыреста тысяч. Мы — только небольшая часть от общего числа. Нам необходимо наладить контакты с другими тюрьмами, убедить тамошних пленных присоединиться к нам и выступить одновременно. Поблизости от нас расположено ещё семь тюрем. Если они схожи с нашей, это значит, что мы имеем семьдесят тысяч потенциальных воинов.
Парта поджал губы и нахмурился.
— Тюрьмы не сообщаются между собой.
— Значит мы должны установить контакты. Задача не является невыполнимой. Она будет выполнена, и вот каким образом, — Уордл слегка улыбнулся. — Вам, наверное, не приходило в голову, что землянам и алюэзинцы, и стамиты кажутся все на одно лицо.
— Как и земляне нам, — сообщил Парта.
— Весьма вероятно, что и кастанцам обе ваши расы кажутся на одно лицо, — продолжал Уордл. — Лесные отряды из других тюрем работают практически рядом с нашим. Если кто-то из пленных поменяется местами, охранники едва ли это заметят.
— А если и заметят, то вряд ли придадут этому значение, — предположил Холден. — Главное, что количество рабов осталось прежним.
— Возможно, — согласился Уордл. — Но всегда есть опасность, что чье-то излишнее любопытство может погубить весь замысел. — Он снова повернулся к генералу. — Вам необходимо подобрать группу добровольцев. Только офицеры, способные вспомнить о своих качествах командиров и проявить эти качества на практике. И это ещё не все. Нужны такие, кто сумеет убедить пленных других тюрем в преимуществах нашей стратегии. Как только вы найдете этих добровольцев, они вольются в лесной отряд и переместятся в другую тюрьму.
— Все это можно организовать, — согласился Парта. — Но есть одна сложность. Обмен — процесс двусторонний. Нам необходима помощь другой стороны, где пока господствуют прежние представления об участи пленного и никто не помышляет о восстании.
— Кастанцы не догадались издать приказов, предписывающих пленным всегда возвращаться в одну и ту же тюрьму. Нельзя нарушить приказ, который не был отдан. Вдобавок перемена места заключения не есть побег.
— Да, вы правы. Это задание я возьму на себя.
— Мы вынуждены передать его вам, поскольку у нас нет другого выхода. Земляне не могут переместиться в другую тюрьму. Они сразу будут заметны, как цирковые лилипуты.
Посчитав второй вопрос решенным, Уордл перешёл к третьему.
— И ещё одна сложность. Нас она беспокоит сильнее всего. Пленные должны сдерживать свои порывы и терпеливо ждать, пока не настанет момент для совместного и действенного удара по кастанцам. Любые преждевременные выступления, будь то индивидуальные или групповые, смертельно опасны для наших общих планов. Необходимо сделать так, чтобы избежать каких бы то ни было выплесков. Кто что может предложить?
— Нужно отвлечь пленных, — предложил Холден. — Устроить хорошее зрелище, чтобы им на целый месяц хватило впечатлений.
— И у тебя есть конкретное предложение?
— Естественно.
Холден энергично задвигал челюстями, пережевывая несуществующую пищу. Потом испустил душераздирающий вопль и рухнул на пол. Тело Холдена затряслось и согнулось дугой, отчего колени уперлись ему в грудь. Несчастный штурман закатил глаза так, что были видны только белки. Из перекошенных губ вырвались клочья пены. Зрелище было достаточно впечатляющим, чтобы у видевших его свело животы.
— А-а-ааа! — ужасающе застонал Холден.
Изо рта выползла новая порция пены. Алюэзинцы и стами-ты, выпучив глаза, смотрели на землянина. Даже Уордл на мгновение испугался.
Произведя достаточное впечатление, Холден чудесным образом выздоровел. Он встал, подошел к раковине, прополоскал рот, а затем и горло.
— Нужно лишь немного поупражняться, только и всего, — сказал Холден.
— И какая польза от этого трюка? — спросил Парта с видом психиатра, к которому привели маньяка.
— Больной раб не в состоянии работать. Сто больных рабов не в состоянии работать. Тысяча больных…
— Покажите мне, как это делается, — потребовал генерал, решивший не откладывать упражнение на потом.
Вспенив кусочек мыла, Холден запихнул его генералу в рот.
— Теперь жуйте. Так, хорошо. Падайте на пол, корчитесь и стоните… Громче, намного громче… Глаза, господин генерал. Обязательно закатывайте глаза, пока не увидите собственные мозги.
Генерал Парта-ак-Ваим, скрючившись, лежал на полу с закатившимися глазами. Зрелище было особенно впечатляющим и ужасающим благодаря бледно-оранжевому цвету алюэзинских глазных яблок.
В считанные минуты десять алюэзинцев и восемь стамитов стонали и исторгали клочья пены. Вряд ли кто-нибудь и когда-нибудь придумывал более идиотское занятие для этих высокопоставленных военных, подумал Уордл и про себя улыбнулся.
— Замечательно, — похвалил он, когда высшее офицерство поднялось и отправилось к раковине, — Найдите батальон добровольцев и пусть усиленно репетируют. Представление начнётся завтра утром, во время раздачи пищи. Пленным оно послужит великолепным клапаном для выпуска лишних эмоций, а кастанцам доставит немало хлопот.
Военный совет завершился. Алюэзинцы и стамиты вместе с Шеминэ покинули камеру.
— Ты говорил, что это занятие требует упражнений, — сказал Уордл, когда дверь защелкнулась. — Судя по тебе, ты изрядно упражнялся. Когда же ты успел?
— У меня большой стаж. Я изобрёл этот трюк в четырехлетием возрасте. Стоило мне шлепнуться на пол и начать пускать пену изо рта, как моя дорогая мамочка была готова удовлетворить любую мою прихоть.
— Да, не позавидуешь родителям такого чада. Я бы на месте твоего отца почаще устраивал тебе свидания с розгами.
— А он и устраивал, — подтвердил Холден, морща лоб. — Регулярно, как только меня застигнет.
Повернувшись к молчаливо слушавшему его Казазоле, Холден потребовал:
— Умоляю тебя, помолчи хоть немного и дай мне вставить словечко.
— Мы напрасно теряем время, — напомнил им Уордл. — Даже самая долгая ночь не длится вечно. Нам нужно перебросить Пая и Мака через стену, иначе вся эта возня с маяком пойдет коту под хвост.
Казазола молча лег на спину и заполз под свою койку. Там он что-то нащупал и так же осторожно выбрался наружу. В руках он держал деревянную дощечку с желобом посередине. Поперек ее узкого конца была приделана уже знакомая рессорная пластина от кастанского грузовика. Вдоль пластины поблескивала туго натянута проволока. Дощечка, напоминавшая арбалетное ложе, была снабжена заводным ключом и простым спусковым механизмом, изготовленными Казазолой в мастерских.
— Пора использовать знания, которые мы получили на курсе по выживанию в экстремальных условиях. Нас ведь учили делать всякие хитрости из подручных материалов. И не надо презрительно воротить нос от примитивных устройств. Когда человек завоевывал животный мир, его орудия были ещё примитивнее.
Закончив краткую назидательную речь, Уордл протянул руку и сказал Казазоле:
— Давай стрелы.
Казазола подал ему видоизмененные гвозди; теперь в пропилы были вставлены небольшие алюминиевые хвостовики.
— Веревку.
Казазола с бесстрастием отшельника подал ему моток тонкой веревки. Размотав ее по длине камеры, Уордл отрезал около ста двадцати футов. Сложив веревку вдвое, он прикрепил ее середину к алюминиевому «оперению» стрелы. На расстоянии шести дюймов от хвостовика Уордл привязал в качестве распорки тонкую палочку. Теперь между полосами веревки появился трехдюймовый зазор.
— Откройте окно и наблюдайте за появлением часового, — распорядился Уордл. — Запомни, — обратился он к Паю, — когда мы все подготовим, в твоем распоряжении будет меньше десяти минут.
— Я знаю.
— Промедление может стоить тебе очереди в живот.
— Ну и что?
— Если ты или Мак хотите отказаться, мы поймем.
— Попрыгай на одной ножке, а то ты что-то разволновался, — предложил Пай.
— А меня ты за кого принимаешь? — нахмурившись, спросил Уордла Маколпин.
— Часовой вдет, — прошипел стоявший у окна Холден. — Идет, разлапистое чучело. Проходит мимо нас… Все, протопал.
Холден отодвинулся. Уордл подошел к окну, встал на колени и пристроил арбалет к косяку. Тщательно прицелившись в сторону парапета, он нажал курок. Арбалет слегка вздрогнул; проволока, служащая приводной пружиной, мягко ударила по двум маленьким резиновым глушителям, ради которых Холден не пожалел каблуков своих ботинок.
Стрела понеслась в темноту. Она пролетела три четверти расстояния до стены и вдруг резко остановилась. И как они раньше не заметили эту щербатину на оконной раме? Попав в нее, несомая стрелой веревка застопорилась. Стрелу отбросило обратно, и она ударилась в окно камеры на четвертом этаже. Один за другим раздались глухой удар, звон разбитого стекла и возглас разбуженного стамита.
Уордл вполголоса выругался и высунулся в окно, ожидая, что будет дальше. У землян разбитое стекло вызвало бы если не переполох, то изрядный шум. Однако у стамитов все было тихо. Вероятно, разбуженный стамит мудро решил ничего не предпринимать, поскольку и в самом деле был бессилен что-либо предпринять.
— Прошло полторы минуты, — сообщил Пай.
Землянам не оставалось иного, как втянуть стрелу в окно и выровнять место, защемившее веревку. Они ещё раз проверили сложение веревки, сделав его не таким тугим. Уордл снова прицелился, метя в точку на несколько дюймов выше освещенного прохода. Теперь стрела свободно перелетела стену и скрылась в темноте. Веревка быстро размоталась на всю длину и вновь прервала полет стрелы.
Медленно и осторожно земляне потянули за концы веревки. Стрела истерично задергалась между шипов парапета и наконец вырвалась из их объятий. Уордл принялся лихорадочно сматывать веревку. Стрела, как и в первый раз, гулко ударила по камням тюремного корпуса. В ночной тишине этот звук показался ещё громче. К счастью, стекла в окнах уцелели.
— Прошло четыре минуты, — сказал Пай.
Третий выстрел оказался столь же неудачным: ничего, кроме чирканья металла о камень. Вдобавок, когда земляне подтащили стрелу, они увидели, что распорка-сломана. Пришлось ее спешно менять.
— Шесть с половиной минут, — мрачно уведомил товарищей Пай.
— Часовой уже идет сюда, — сказал Уордл. — Нам лучше его переждать.
Сгрудившись у окна, они вслушивались и ждали, однако слышали лишь собственное дыхание. Вскоре часовой миновал этот участок стены и лениво пошёл дальше. Подсветка делала его фигуру ещё массивнее. В движениях часового не ощущалось никакого беспокойства. Возможно, его даже не насторожили странные звуки.
Когда часовой скрылся из виду, Уордл вновь нажал курок арбалета. Стрела с едва слышимым шипением понеслась к стене. В свете ламп парапета блеснул алюминиевый хвостовик. Потом стрела исчезла в темноте. Выждав немного, Холден осторожно потянул веревку. Вначале она шла легко, но затем туго натянулась.
— Аллилуйя! — прошептал Холден.
До сих пор он тянул за оба конца. Теперь Холден взялся лишь за один и несколько раз сильно дернул, чтобы выбить распорку. Распорка будто приклеилась, однако вскоре Холден победил ее упрямство. Веревка пошла без затруднений. Оставалось лишь заменить ее более толстой и прочной веревкой, которая выдержала бы вес человеческого тела. Холден связал концы обеих веревок и быстро начал перетягивание. Блоками ему служили шипы охранной линии парапета.
Вскоре из окна показался знакомый узел. Перетягивание закончилось. Задуманное удалось: прочная двойная веревка тянулась из окна камеры над пространством двора и оканчивалась у шипов парапета.
— Сколько у нас осталось? — спросил Уордл.
— Четыре минуты.
— Мало. Придется опять пережидать. А ваша веревка наготове?
— Разумеется, — ответил Пай.
Они ждали. Шаги приближавшегося часового слышались все отчетливее. Сейчас его появление мешало сильнее, чем когда-либо. Все зависело от того, куда будет направлено внимание кастанца и насколько он наблюдателен. Часовой лениво поравнялся с шипом, вокруг которого обвивалась веревка, посмотрел совсем в другую сторону, широко зевнул и двинулся дальше.
— Благодарение небесам, что мы догадались зачернить веревку, — воскликнул Холден.
— Пора! — поторопил наладчиков радиомаяка Уордл.
Пай выбрался из окна и повис на веревках, обхватив каждую одной рукой. Его туловище раскачивалось над двором, а он перебирал руками, двигаясь вперёд. Пытаясь ускорить своё продвижение, Пай отчаянно молотил ногами воздух. Веревка скрипела, но выдерживала его вес.
Наконец Пай добрался до парапета. Вокруг все было тихо: ни криков, ни щелчков выстрелов. Пай отчаянно качнулся вбок, ухватился руками за шипы, а между другими просунул ноги. Затем он неуклюже перекинул своё тело через тройной ряд шипов и плюхнулся в проход.
Продолжая лежать ничком (по-видимому, он опасался, что свет делает его очень заметным), Пай достал свою веревку и обвязал ее вокруг одного из шипов на внешней границе парапета. Товарищи, наблюдавшие за ним, так и не поняли, каким образом он сумел перебраться через второй кордон. Они лишь видели, как Пай качнулся, на секунду завис над стеной и скрылся внизу.
— Ему понадобилось четыре с половиной минуты, — сообщил Холден.
— Мне они показались десятью годами, — признался Уордл.
Скоро должен был появиться часовой. Так и есть: вон он, тащится нога за ногу. Неужели повернет голову в их сторону? Нет, не повернул. Кастанец равнодушно прошёл мимо, и его шаги на время стихли.
Едва часовой успел скрыться, как Маколпин уже висел над двором. До парапета он добрался быстрее, чем Пай, зато ему было труднее перелезать через шипы. Но Маколпин справился с этим и вскоре тоже скользнул вниз.
Холден разъединил концы веревки и втянул ее обратно в камеру. Оставлять веревку на несколько часов было бы дерзким искушением судьбы. Вторая веревка, естественно, осталась висеть, но в поле зрения часового попадало не более двух дюймов, обвитых вокруг шипа. Все остальное уходило через край стены и скрывалось в ночной тьме.
— Я вот о чем подумал, — нарушил молчание Холден. — Часовой идет по освещенному проходу. У него довольно хороший обзор по левую и по правую руку, но свет слепит его и мешает видеть то, что впереди. Сомневаюсь, чтобы этот остолоп заметил веревку Пая, даже если бы ему сказали.
— Нам не стоит рассчитывать на слепящий свет и прочие помехи, — возразил Уордл. — Лучше отнести это за счёт сознания кастанцев. За исключением странного местечка, зовущегося Землей, нигде и никому не приходило в голову бежать из тюрьмы. Кастанцам такое просто не вообразить!
Потянулись минуты ожидания. Земляне дежурили у окна по очереди: один следил, а остальные спали, если, конечно, тревожную полудрему можно было назвать сном.
До рассвета оставалось не больше часа, когда Пай и Маколпин вернулись.
Дежурство нес Шеминэ. Бессонница сказывалась на его глазах; они покраснели и сделались воспаленными, но он продолжал следить за стеной. Оставленная веревка его не волновала: никто из проходивших часовых ее не замечал.
Только что часовой в очередной раз промельтешил мимо окон, сжимая в лопатообразной руке автоматическую винтовку. Спустя минуту над внешним рядом шипов парапета появилась голова Маколпина. Выбравшись наверх, он подтянул к себе половину длины двойной веревки и перебросил ее через парапет в тюремный двор. Потом он миновал проход, все так же неуклюже преодолел второй ряд шипов и скользнул в темноту двора.
Маколпин был фунтов на тридцать тяжелее Пая. Это обстоятельство оказалось очень кстати для самого Пая, который сейчас поднимался: спускавшийся Маколпин служил ему противовесом. Пай вылетел наверх, будто пробка из бутылки. Подтянув свой конец веревки, он перекинул его на другую сторону, перебрался через шипы и тоже скользнул во двор. Самое главное — им удалось сдернуть веревку с шипа. Шеминэ видел, как она заходила ходуном и упала вниз.
— Они вернулись, — почти закричал Шеминэ, будя остальных.
Прежде чем поднять храбрецов, пришлось снова переждать часового. Теперь все обстояло проще: из окна камеры во двор спустили свою веревку и, дружно взявшись за ее концы, подняли Маколпина. Тот, ввалившись в камеру, успел наступить на чью-то ногу и вместо приветствий услышал чертыханья. Веревку спустили вторично и втащили в камеру Пая.
— Ну, как все прошло? — с нетерпением спросил Уордл.
— В лучшем виде, — ответил Маколпин. — Маяк орет на всю Вселенную.
— А что будет, если его сигналы вначале примет не наш, а какой-нибудь кастанский корабль?
— Они сразу определят, откуда идут сигналы. Гатин находится под владычеством кастанцев, следовательно, маяк сочтут официально установленным и немного поломают голову, почему им об этом не сообщили. Таков логический ход рассуждения. Если же кастанцам изменит их логика, тогда вся наша затея — совершеннейшая чушь.
— Будем надеяться на первый вариант, — сказал Уордл. — Вы, ребята, замечательно поработали.
— Хотите знать, что во всем этом было самым трудным? — спросил Маколпин, показывая стертые в кровь ладони. — Карабкаться шестьдесят футов по тонкой веревке.
— Проще простого, — отмахнулся Холден.
— Для тебя, может быть, и просто, поскольку ты на несколько поколений ближе к обезьянам, — выдал ему Маколпин.
Холден пренебрежительно пожал плечами. Иного отношения слова Маколпина не заслуживали.
— Странно, что тебе нечего сказать, — неожиданно выдал ему вечный молчун Казазола.
Вся масса пленных, как обычно тянущихся за утренней порцией тюремного варева, незримо делилась на две части: знавших о грядущем спектакле и тех, кто ничего не подозревал о нем. Значительная часть пленных должна была до самого начала оставаться в неведении — тогда их искреннее поведение сделает «пьесу» более правдоподобной. Так решил генерал Парта.
Кто-то уже заканчивал хлебать варево, кто-то лишь усаживался с миской на шершавый бетон двора, а кто-то топтался в тающих очередях к кухонному бараку. Все как всегда. Самые медлительные ещё вычерпывали из мисок остатки, когда гвард-майор Словиц поднес к губам свисток.
Не прошло и нескольких секунд, как в разных концах двора восемьдесят пленных, попытавшихся встать, вдруг повалились наземь. Они корчились, стонали, исторгая из перекошенных губ клочья пены. Толпа, бредущая к воротам, замерла и во все глаза глядела на странную картину. У ворот четверо откормленных охранников с ужасом и отвращением смотрели на извивавшегося возле их ног стамита. Он выворачивался с гибкостью циркового акробата. Можно было подумать, что в животе у несчастного поселилась тысяча чертей.
Охранники растерялись. Ни в одном их уставе не говорилось, как надо действовать, если ни с того ни с сего почти сотня пленных вдруг начинает корчиться в судорогах и изрыгать пену. А добросовестные актеры будто состязались между собой: кто сумеет выпустить больше мыльной пены, громче стонать и сильнее биться об пол.
Пленные, не знавшие о спектакле, толпились, словно стадо испуганных овец, и с опаской ждали, что и их постигнет та же участь. Немало охранников оказались зажатыми взбудораженной толпой и яростно распихивали пленных, пробираясь к начальству. Но это было не так-то просто: вокруг них падали, преграждая путь, все новые алюэзинцы и стамиты. Толпа давила и напирала, потому что пленные инстинктивно стремились отбежать от очередной жертвы.
Какой-то стамит вдруг истошно завопил, уцепился длинными костлявыми руками за ближайшего охранника и щедро запачкал пеной форменные брюки и сапоги последнего. Кастанец успел лишь взмахнуть плеткой, но ему было не до удара. Он поспешил как можно быстрее убраться из опасного места.
Словиц грузно протопал в штабной корпус и вскоре вышел оттуда вместе с начальником тюрьмы. Шестнадцать алюэзинцев тут же постарались изо всех сил угодить высокому начальству, распластавшись у них на пути и дико закатив свои оранжевые глаза.
Заметив, что во дворе появился сам Фестерхед, ещё две сотни пленных попадали на пол, внося щедрую добавку к уже царившей неразберихе. Охранники выкрикивали приказы, которые тонули в общем гвалте. Фестерхед орал на охранников и размахивал руками. Словиц десять раз подряд дунул в свой свисток.
Тайные сигналы подали и пленные офицеры, поскольку число «жертв неведомой эпидемии» снова возросло. Кое-кто так переусердствовал, что проглотил мыло, и пена сменилась настоящей рвотой.
Пленных, не знавших о спектакле, охватила паника. По толпе со скоростью лесного пожара распространился слух, что эта неведомая болезнь называется «черная смерть» и очень заразна. Бедняги опрометью бросились к открытым воротам.
Четверо охранников не растерялись и буквально перед носом у бегущих захлопнули ворота. Тогда толпа устремилась к тюремным корпусам, ища спасение за ненавистными стенами. Пленные сотней живых ручейков текли по двору, огибая распластанные и скрюченные тела. Среди бегущих находились и участники замысла. Им было приказано приберечь своё искусство, дабы создать ещё большую сутолоку в дверях и на лестницах.
На дворе оставалось не менее тысячи актеров, продолжавших кричать, стонать, лихорадочно держаться за животы, хриплыми голосами призывать смерть и всячески показывать, что они находятся на последнем издыхании. Алюэзинцы и стамиты старались превзойти друг друга, являя кастанцам сцены адских мучений. Со стороны тюремный двор казался самым сумасшедшим из всех сумасшедших домов галактики. Оглушительный гвалт поглощал все прочие звуки.
Фестерхед и его подчиненные откровенно опешили, пораженные масштабом и силой увиденного. Сбившись в кучку возле штабного корпуса, они сердито пялились на заплеванный и заблеванный двор, но ничего не могли поделать. Происходящее не было ни бунтом, ни каким-либо иным проявлением неповиновения. Оно было чем-то невиданным и неслыханным и не имело ни прецедентов, ни объяснений. Самое скверное — ни один кастанский устав, предписание и инструкция не говорили, как действовать в подобных обстоятельствах.
Какой-то стамит, втайне гордившийся своим актерским талантом, подполз на четвереньках к гвард-майору Словицу, высунул фиолетовый язык и прохрипел:
— Воды! Умоляю, дайте воды.
Охранник, стоявший рядом со Словицем, отвел ногу, и вместо воды просящий получил сильный удар сапогом в зубы. Стамит откатился вбок, выплюнул кровь и опять застонал, теперь уже от настоящей боли. Несколько сотен его соплеменников, принимавших участие в спектакле и видевших расправу, хорошенько запомнили этого кастанца. Тот, ни о чем не подозревая, собрался ударить пленного ещё раз.
— Что ты делаешь, идиот? — зарычал на него Фестерхед. — Думаешь, после твоих пинков он сразу поправится и пойдет работать?
Охранник быстро ретировался за спины товарищей и оттуда угрюмо поглядывал на покалеченного стамита.
— Где Мачимбар? — сердито спросил у Словица Фестерхед.
— Если это не огорчит вас, командир, он сегодня отсутствует, — сообщил Словиц.
— Конечно, это меня безумно обрадует. Его нет, когда он должен быть.
Ситуация не оставляла Фестерхеду много времени на раздумья.
— Необходимо что-то делать. Не пройдет и часа, как штаб начнет дергать нас и требовать ответа, почему наши отряды не вышли на работу.
— Вы правы, командир. Каковы ваши распоряжения?
— Пошли по дюжине солдат в каждый из корпусов. Пусть сгонят во двор всех здоровых и заставят унести больных. После этого всем здоровым построиться во дворе. Выберешь из их числа тех, кто хоть что-то смыслит в медицине, а остальных — мигом на работу.
— Будет исполнено, командир.
Словиц отдал честь, повернулся к своим подчиненным, сорвал на них своё раздражение, после чего передал приказ. Четыре группы кастанских солдат спешно бросились к тюремным корпусам.
Как и было приказано, здоровые вышли во двор, подхватили «больных» и понесли их в камеры. Это заняло немало времени, поскольку то здесь, то там пленные, несшие своих товарищей, вдруг падали и их самих тоже приходилось нести. В одной камере «заболели» все двадцать алюэзинцев, и угрюмым стамитам досталось тащить их до самых коек.
Наконец все здоровые выстроились во дворе. Здоровыми считались те, кто был в состоянии держаться на ногах. Не успел гвард-майор Словиц раскрыть рот, как ещё два десятка здоровых повторили знакомый спектакль. Он был вынужден дожидаться, пока их унесут. По пути пятеро носильщиков быстро сообразили, что ехать на чужих плечах легче, чем самим быть тягловой силой, и тоже грохнулись, исторгая пену.
Терпение Словица иссякло. Тыча своим мясистым пальцем в направлении тех, кто ещё стоял на ногах, он прогремел:
— Всем бывшим врачам, хирургам, санитарам и имеющим какую-либо медицинскую специальность — шесть шагов вперёд.
Фоули, нарочито громко отсчитывая шаги, двинулся вперёд. Сделав шестой шаг, он замер.
Восемь алюэзинцев и одиннадцать стамитов, подражая ему, тоже считали шаги вслух. На последнем шаге двое из них, словно по незримому сигналу, упали и забились в судорогах.
Фестерхед злобно поглядел на них и поморщился.
— Идите за мной, — рявкнул он остальным.
Восемнадцать пленных послушно направились за ним. По дороге трое решили предпочесть койку работе под началом Фестерхеда и самым беззастенчивым образом дезертировали на пол. Ещё четверо последовали их примеру, пока стояли у дверей штабного корпуса и слушали неразборчивые обрывки телефонного разговора, который вёл начальник тюрьмы.
Обстановка возле тюремных ворот была не лучше. Длинные цепочки пленных тащились на работу, гремя пустыми мисками и ложками. По бетону шуршали подошвы стоптанной рваной обуви. Примерно через каждые пятьдесят ярдов все останавливались. Очередного упавшего подхватывали на руки и тащили обратно. Ещё пятьдесят ярдов — и история повторялась.
На этот раз конвойные не орали, не сыпали ругательствами и не взмахивали своими плетками. Они шли чуть поодаль, вяло понукали пленных и с полнейшим безразличием взирали на редеющие ряды. По их мнению, эпидемия была заботой начальства. Вот пусть начальство и дергается, а они дергаться не собираются. Разве им платят за дерганье? То-то и оно.
Фестерхед швырнул трубку, вышел во двор и свирепо поглядел на медицинский отряд, насчитывавший теперь одиннадцать пленных.
— Вы остаетесь в корпусах ухаживать за больными. Я требую, чтобы они как можно раньше вернулись на работу. Если вы не справитесь, то будете наказаны.
Фестерхед выразительно поглядел на каждого из одиннадцати.
— Сурово наказаны, — добавил он.
— Если мы не справимся, последствия будут ещё суровее вашего наказания, — с ледяным спокойствием заявил Фоули. — Эпидемия подкосит всех, включая и кастанцев.
— Потому вам и приказано остановить ее.
— Чем? — дерзко спросил Фоули. — У нас нет абсолютно никаких лекарств. Даже простейших.
— Я своей властью разрешаю вам пользоваться всем, что есть в больнице, — отрезал Фестерхед.
— А если доктор Мачимбар запретит нам это делать?
— Не посмеет, — возразил Фестерхед. — Пока что начальником тюрьмы являюсь я, и мои приказы обязательны для всех. Берите все, что найдете в больнице, но только как можно быстрее поставьте пленных на ноги.
Уходя он обернулся и выразительно добавил:
— Или вам же будет хуже.
Одному из слушавших его стамитов сразу же стало хуже. Он повалился на спину и скрючился, словно пытался ногами достать собственные уши.
Холден расхаживал по камере, поглядывая на звездное небо за окном, и рассуждал вслух:
— Зрелище, конечно, было впечатляющим, но господа актеры слишком уж переигрывали. На Земле этот трюк у них бы не прошёл; там тюремную охрану не одурачишь. Там охранники мигом взяли бы в руки шланги, повернули кранчики и произошло бы массовое чудесное исцеление.
— А откуда ты так подробно знаком с особенностями земных тюрем? — полюбопытствовал Олпин Маколпин.
— Значит, знаком, если говорю.
— Я не оспариваю твоих знаний. Держу пари, когда-то ты постигал их на практике.
— Хватит трепотни, — оборвал их Уордл. — Слышите? Парта и его герои уже здесь.
Первым в камеру вошёл Шеминэ, беспечно поигрывая связкой надфилей. За ним показались генерал Парта и ещё двадцать стамитов и алюэзинцев. Земляне подвинулись, освобождая для соратников места на койках. Невдалеке лениво протопал часовой, равнодушный ко всему, что творилось за стенами камер. Даже к готовящемуся восстанию.
Первым заговорил Уордл.
— Возможно, вы знаете, что сегодня, во время работы в лесу, двадцать один пленный поменялся местами с пленными из соседней тюрьмы. Чтобы о наших замыслах узнали во всех близлежащих тюрьмах, кому-то из пленных придётся ещё дважды или трижды занять место в чужих отрядах.
Уордл остановил взгляд на генерале.
— Двадцать один пленный — это мало. Нам нужно вдвое больше. Вы можете найти новых добровольцев?
— После сегодняшнего представления, — слегка улыбнувшись, ответил Парта, — думаю, что недостатка в добровольцах не будет.
— Нам удалось узнать, — продолжал Уордл, — что вокруг, в пределах одного дня пути отсюда, находится двенадцать тюрем. Семь из них — совсем близко, почти рядом. Я предлагаю послать туда наших агитаторов. Пусть их будет больше на случай, если им каким-то образом удастся проникнуть в остальные пять тюрем.
— Стоит попробовать, — согласился Парта. — Армия в сто двадцать тысяч бойцов лучше семидесятитысячной. Я слышал, что на Гатине сорок действующих тюрем и ещё несколько недостроенных, в которых, возможно, уже содержатся те, кто попал в плен совсем недавно. Если бы смогли распространить своё влияние на всю планету!
— Я думал об этом, — сказал Уордл. — Остальные тюрьмы находятся далеко отсюда, едва ли не на другом конце планеты. Мы могли бы установить связь и с ними, но это потребовало бы немало времени и усилий, а время сейчас особенно дорого. Если мы поднимем восстание в этой части Гатина и захватим достаточное количество оружия, тогда мы сумеем освободить и пленных других тюрем. Постепенно, бросая против кастанцев все более крупные силы.
— Единственная цель захвата тюрем — это освобождение пленных и укрепление гатинской армии, — немного подумав, возразил ему генерал. — Я прав?
— Да.
— Существует значительная разница между пленными, уже знакомыми с идеей освобождения, и теми, кто никогда не слышал об этом и даже не в состоянии вообразить себе подобное.
В первом случае это потенциальные воины, полные новых надежд и горящие желанием сражаться. Во втором — толпа ошалелых рабов, не знающих, что делать с внезапно свалившейся на них свободой.
— А как по-вашему, сколько времени понадобится ошалелому рабу, чтобы превратиться в воина и сражаться с кастанцами? — спросил Уордл.
— Я могу говорить лишь о себе, — искренне ответил Парта. — Мне понадобилось много, очень много времени.
— Это потому, что вы — генерал. Вас учили быть по-военному точным и смотреть на все с позиций личной ответственности. У младших офицеров и солдат иные взгляды. Дайте им в руки оружие, скажите им, что они — гатинцы и что, сбросив власть кастанцев, они восстановят свою честь… Думаю, им хватит двух минут, чтобы все понять и начать стрелять по врагам, — с воодушевлением закончил Уордл.
— Надеюсь, вы правы, — осторожно сказал генерал.
— Подождите ещё немного, и вы в этом убедитесь. Кто сегодня утром бесподобно разыграл этот спектакль? Обыкновенные солдаты. Поверьте, офицер не решился бы выплеснуть пену на сияющие сапоги охранника.
Чувствовалось, эти слова неприятно задели Парту.
— Давайте не будем строить догадки. Сегодня мы видели лишь спектакль. Скоро придет черед настоящих испытаний. А сейчас нам нужно решить один чрезвычайно важный вопрос.
Уордл встал напротив генерала и отчеканил:
— Когда наступит время решительных действий, у нас будет две возможности получить оружие.
— Две?
— Да. И вам решать, какую из них выбрать.
— Почему мне?
— Потому что в данный момент вы — единственный генерал, находящийся на действительной службе в вооруженных силах Гатинской Республики. Вы и главнокомандующий, и официальный представитель государства.
— Понимаю. Назовите мне эти возможности.
— Оперативные силы землян могут снабдить оружием, боеприпасами и всем необходимым пленных в тех тюрьмах, где все готово к сражению. Они также могут сбросить десант и специально обученные части для захвата близлежащих гарнизонов, арсеналов и стратегически важных точек.
Уордл сделал паузу, давая генералу время осмыслить услышанное.
— Я назвал первую возможность. Вторая: Гатинская Республика будет воевать самостоятельно и победит силой оружия, захваченного у врага.
Парта встал, выпрямился и опустил руки по швам.
— Это сражение будет тяжелее, потери — намного больше, но мы предпочитаем бороться своими руками.
Алюэзинцы и стамиты за его спиной одобрительно зашептались.
— Мы так и думали, — улыбнулся Уордл. — Как считали на Земле, сорок против одного, что вы примете именно такое решение. Сама идея Гатинской Республики строилась на предположении, что каждое разумное существо обладает чувством собственного достоинства. Мыслящее существо способно защищать это чувство и самостоятельно восстанавливать его, если вдруг временно утратит.
Уордл снова улыбнулся.
— Поэтому Земля просит вас об одной услуге.
— Услуге? — недоуменно переспросил генерал.
— Мы просим, чтобы Гатинская Республика нанесла свой первый удар по врагу в наиболее благоприятное для нас время.
— Потому что у вас есть более обширные замыслы?
— Верно. Основная стратегия космической войны заключается в обнаружении и перехвате вражеского военно-космического флота. Космические просторы настолько обширны, а скорость кораблей столь велика, что десятисекундное запаздывание сигнала на корабельном радаре оборачивается промахом в сто тысяч миль.
— И чем это чревато?
— В данном случае тем, что восстание на Гатине заставит кастанцев как можно быстрее перебросить сюда основную часть своего военно-космического флота. Можно понять их опасения: Гатин всего в двенадцати днях полета от их родной Касты.
Похоже, Уордл никогда не расточал столько улыбок, как в этот вечер. Он в очередной раз улыбнулся и продолжал:
— Земля высоко оценит дружественный шаг Гатинской Республики, если вы отложите начало восстания до того момента, когда наши силы займут удобные позиции для перехвата кастанского военно-космического флота.
— И сколько времени понадобится вашим кораблям?
— После получения сигнала с координатами Гатина — не более восьми суток.
— Но может пройти целый месяц, прежде чем ваши люди поймают сигнал, — посетовал генерал. — Или даже два, а то и три месяца.
— Так было бы, если бы сигнал пришел неожиданно, — успокоил его Уордл. — Там знают, что рано или поздно маяк обязательно заработает, и потому постоянно ищут его. Маяк будет обнаружен в результате систематических поисков, а не по счастливой случайности. Сигнал может быть принят в любое время. Возможно, его уже приняли.
— Хорошо. Мы согласны ударить тогда, когда это наиболее выгодно для вашего флота. Есть ещё вопросы?
— Всего один. Врачи должны сделать вид, что им удается справиться с «мыльной эпидемией». Но нельзя играть по правилам кастанцев. То есть нельзя «вылечивать» всех и каждого. Завтра число участников этого спектакля целесообразно уменьшить до двухсот или трехсот и поддерживать такой уровень, пока все пленные не перебывают в шкуре актеров. Фоули сумеет объяснить Фестерхеду, что он держит неведомую болезнь под контролем, однако бессилен полностью остановить ее.
— Так мы и сделаем, — пообещал Парта, — Пленники получают психологическое удовлетворение от «мыльного бунта», поэтому нельзя лишать их такой возможности. Я распоряжусь, чтобы число новых участников не превышало разумных пределов.
— Пусть также ваши врачи целиком и полностью поддержат Фоули, когда ему придётся спорить с Фестерхедом, — добавил Уордл. — Фоули хочет все свалить на скверную и скудную еду. Этот диагноз должен быть единым. Трудно сказать, повлияет ли это на качество пойла, которым нас кормят. Возможно — да, возможно — нет, но попробовать надо.
— Я передам это врачам.
Генерал облизал тонкие губы при мысли о нескольких корках хлеба в дополнение к опостылевшему вареву.
— Ослабленным гатинцам придётся воевать против перекормленных кастанцев. Кроме мужества и оружия нам не помешают и физические силы. Даже скромное увеличение обычного рациона — это уже большой шаг к победе.
— Вы сделали тысячу шагов, перестав быть рабами и превратившись в бойцов. Осталось менее сотни шагов. И вы сделаете их, даже если придётся ползти, а в животе будет урчать от голода.
— Да, сделаем, — с решимостью произнёс Парта.
Совещание окончилось. Генерал и члены военного совета направились вслед за Шеминэ к двери.
Дверь закрылась. По парапету в сторону камеры топал часовой, сонно пялясь на джунгли и ночное небо.
— Пока все вдет как нельзя лучше, — сказал Холден, — И вдет прямиком к массовому истреблению кастанцев толпой помешавшихся от супа гатинцев.
Уордл устало вытянулся на койке.
— Дай мне поспать. Я хочу, чтобы мне приснился внушительный кусок жареного мяса с гарниром из тушеных молодых грибочков.
Он закрыл глаза и стал погружаться в дремоту. От мысли о жареном мясе у Холдена потекли слюнки. Немного полежав, Холден вскочил, растолкал Уордла и спросил:
— Тебе не стыдно? Сам храпишь, а я на слюну исхожу.
— Убирайся ко всем чертям вместе со своей слюной! — завопил взбешенный Уордл.
Часовой на парапете резко остановился, повернул голову в сторону открытого окна и крикнул:
—
Холден подошел к окну и крикнул в ответ:
— Слышал, что велел наставник? Убирайся ко всем чертям вместе со своей слюной!
— Прекратить разговоры на вашем языке! — прорычал толстый часовой и скорчил угрожающую гримасу. — Положено спать.
— Угу, — согласился Холден. — Вообще-то это мысль.
Он добрался до койки, завернулся в одеяло и вскоре громогласно захрапел.
Время еле тянулось. Прошло тринадцать дней. Ежедневное число жертв «мылоглотания и пенопускания», как изволил выразиться Холден, снизилось до восьмидесяти. Фестерхед мало-помалу успокоился. Начальник больницы Мачимбар продолжал с царственным безразличием взирать на пленных, однако разрешил Фоули и остальным врачам свободный доступ в больницу.
Радиомаяк исправно работал круглые сутки. То ли кастанцы до сих пор не догадывались о его существовании, то ли всё-таки обнаружили и теперь выясняли, кем и когда он установлен. Этого не знал никто. Генерал Парта и его соратники почему-то придерживались второй точки зрения, и их мрачные предчувствия с каждым днем становились все сильнее.
За эти дни сто сорок стамитов и алюэзинцев сумели поменяться местами с пленными из других лесных отрядов. Посланцы генерала Парты проникли во все семь ближних тюрем, а также в три из пяти дальних. Их усилия принесли отличные результаты. Все десять тюрем безоговорочно приняли идею восстания и создания независимой республики. Стоит ли говорить, что и там вспыхнули «мыльные эпидемии», поддерживающие в пленных боевой настрой и помогающие скрашивать время ожидания.
Людовик Пай лежал с открытыми глазами, разглядывая узор звезд, светивших в окна камеры. Он мысленно считал минуты до момента, когда его сменит Казазола. Думать ни о чем не хотелось. Пай ерзал на койке, потягивался и зевал от скуки.
Со стороны койки Холдена донеслось слабое попискивание.
Пай насторожился, сел на постели и стал вслушиваться.
Попискивание продолжалось.
Пай вскочил, подбежал к койке Холдена, пошарил в кармане его куртки и достал карманные часы. Он положил часы на ладонь, откинул крышку. Потом он стал медленно поворачивать их на ладони. Попискивание ослабло, прекратилось, появилось снова. Теперь сигналы звучали настолько громко, что разбудили всех шестерых землян.
Пи-пип, пиипи-пип.
— Ура! — крикнул Уордл.
Он радостно потирал руки.
— Они на полпути отсюда. Теперь наши будут повторять сигналы, пока не убедятся, что мы их приняли.
Все семеро сидели и внимательно слушали незатейливые сигналы, доносящиеся из псевдочасов. Попискивание длилось десять минут, прервалось на одну минуту и зазвучало снова.
— Может, дать им подтверждение прямо сейчас? — предложил возбужденный Олпин Маколпин, — Я бы пробрался к маяку.
— Рисковать понапрасну мы не будем, — решил Уордл — Завтра я сделаю это сам во время работы. Надо на минуту выключить маяк, потом на минуту включить, и так двенадцать раз подряд. Я правильно помню твои слова?
— Правильно. Это самый простой и надежный способ показать нашим, что мы их услышали.
— Вот я и займусь этим. Чтобы щелкать тумблером, не надо быть радиоинженером.
— Они появятся на орбите Гатина через пять дней, перед рассветом, — сообщил Пай, продолжая вслушиваться в попискивание, — Даже раньше, чем мы предполагали.
— Это не имеет значения. Все равно они не предпримут никаких действий, пока не получат от нас ответного сигнала, — ответил Уордл. — Утром я подам им этот сигнал. Думаю, за пять дней мы вполне управимся. Да и пора возвращаться на Землю. Не знаю, как вы, мальчики, я вдоволь нагостился.
— Я тоже, — с жаром подтвердил Пай.
Холден, обойденный природой по части музыкального слуха, гнусаво затянул:
— «О дом родной, мне дверь открой, к тебе вернулся я…»
Со стороны окон послышался окрик кастанского часового.
Слов, разумеется, никто не понимал, но по тону Фоули заключил, что у парня явно не все в порядке с печенью.
Подойдя к окну, Холден высунул голову и издевательски-смиренным голосом сказал:
— Не надо засорять нам ушки своим вшивым языком. Иди-ка лучше прогуляйся.
Дав совет кастанцу, Холден вернулся на койку.
Часы с защелкнутой крышкой вернулись к нему в карман. А сигналы все шли и шли, наполняя собой предрассветную мглу камеры. Через пять дней, всего через пять дней.
Вечером последнего дня все едва не сорвалось. Десять тысяч пленных с наигранным безразличием сидели или слонялись по двору. Не было никаких внешних намеков на готовящееся восстание. Напряженность, владевшая пленными, была незримой, но ощутимой и осязаемой.
Как и тогда, охранники инстинктивно, шестым чувством, уловили что-то неладное. Движения их стали более суетливыми и нервозными. Кастанцы сбивались в группки, держа пальцы на курке или вблизи курка. Однако сознание кастанцев не допускало, что угроза может исходить от массы пленных. Нет, каждый ждал ее извне или с небес.
Генерал Парта подошел к Уордлу и сказал:
— Наши бойцы держатся прекрасно, но все равно кастанцы что-то чуют. Может, будет лучше, если мы покинем двор и разойдемся по камерам?
— Это будет слишком заметным и только усилит подозрения кастанцев, — возразил Уордл. — Пленные всегда ценили этот жалкий кусочек свободы, когда можно потолкаться среди своих и поговорить. До сих пор они старались урвать каждую минуту. И вдруг — неожиданная готовность отправиться под замок? Тут даже слабоумный насторожится.
— Мне понятен ваш довод. Но до отбоя остается ещё целый час. Я опасаюсь, что всегда могут найтись один-два пленных, у которых от ожидания сдадут нервы, и они наделают глупостей.
— Не думаю, чтобы такой выплеск повредил нашим планам, — сказал Уордл. — Кастанцы привыкли, что время от времени кто-то из пленных делает глупости. Вы лучше меня знаете, сколько пленных за эти четыре года добровольно расстались с жизнью и сколько из них спровоцировали охранников, чтобы получить желанную пулю.
Парта нахмурился, но промолчал.
— Час есть час, — докончил Уордл — Хотим мы или нет, но его нужно провести здесь, во дворе.
Уордл проводил взглядом уходящего генерала, затем прислонился к стене и перевёл глаза на арсенал. Там за массивными стальными дверями лежали сокровища, которыми они должны завладеть. Открытое нападение на арсенал или на караульное помещение у ворот навлекло бы на нападающих убийственный шквал огня со всего периметра внешней стены. На ее парапете сосредоточено двадцать два охранника. Значит, вначале нужно обезвредить охрану парапета. Задача не из легких, требующая вдобавок точнейшего расчета времени.
Уордл снова мысленно перебирал давным-давно согласованные детали общей схемы восстания. Он даже не заметил, как прошёл этот час и пленным велели расходиться по корпусам. Уордл понимал, каких трудов им стоит играть роль прежних пленных, лениво плетущихся в камеры. Стамитам с их врожденной мрачностью эта роль давалась легче, чем импульсивным алюэзинцам.
Впереди — длинная ночь. Ночь последних приготовлений. Щелкнули замки камер, охранники покинули тюремные корпуса и направились к себе в казарму. Не успели последние из них скрыться из виду, как Шеминэ принялся за дело. В течение трех часов ему предстояло открыть немало дверей, и он решил не мешкать.
— С твоей стороны все готово? — спросил у Холдена Уордл.
— Все, что можно было сделать. Дареут поведет отряд каменщиков к мусорной яме. Там у нас спрятано сорок старых консервных банок, начиненных аламитом и снабженных детонаторами.
Холден печально вздохнул.
— Жаль, не удалось устроить что-нибудь посолиднее. В каменоломнях я видел великолепную стальную бочку. Если бы мы смогли протащить ее внутрь, кастанцы вылетели бы прямо в космос.
Уордл неопределенно пожал плечами, лег и натянул на себя одеяло.
— Попробую немного уснуть.
— Неужели ты заснешь? В такое время? — удивился Пай.
— Я не говорил, что засну. Попытаюсь.
Уордл закрыл глаза. В камере стало тихо. Сон не приходил ни к кому.
Кончилось тем, что Уордл занял позицию у окна и стал следить за обходами часовых, нетерпеливо считая минуты. Он то и дело поднимал глаза к небу и смотрел на мигающие звёзды. Где-то в вышине, далеко отсюда, затаилось в засаде множество черных остроносых кораблей Космического Союза. Уордл знал: они там, они тоже ждут. От этой мысли ему становилось спокойнее.
За десять минут до начала операции все земляне стояли возле окон. Пропустив часового, они открыли окно и спустили вниз веревку. Холден влез на косяк и схватился за веревку, готовый скользнуть вниз.
На самом краю он задержался, улыбнулся товарищам и излишне громко продекламировал:
— Шатай-Болтай висел на стене, Шатай-Болтай свалился во сне!
— Тише! — зашипел на него Уордл. — Спускайся, дуралей!
Уордл беспокойно глянул в сторону парапета. К счастью, часовой удалялся и не думал возвращаться на крик.
Холден исчез во тьме двора. Когда веревка перестала подрагивать, ее втянули обратно. Выглянув вниз, они с трудом различили фигуру Холдена, бегущего к внешней стене.
— Готовность — две минуты, — предупредил Уордл.
Взяв арбалеты, они до предела натянули пружины, вложили в желоба стрелы и замерли у окон. Происходившее в камере землян повторялось во всех камерах шестых этажей, выходящих окнами на стену. Внизу мелькали фигуры, бегущие к стене, а в камерах возле окон замирали стрелки с арбалетами в руках. Ночь была темнее, чем обычно, и потому освещение парапета казалось ярче.
Часовой шёл в обратном направлении. Он двигался еле-еле, будто во сне. Тем, чьи нервы, как и арбалетные пружины, были натянуты до предела, представлялось, что часовой идет со скоростью одного шага в минуту.
— Если кто выстрелит раньше времени, шею сломаю, — шепотом предупредил Уордл. — Нужно, чтобы винтовка этого охламона упала внутрь, а не на парапет и не по ту сторону стены.
— Можешь не волноваться, — с ледяным спокойствием ответил Пай.
Часовой уже был напротив их окон. Внизу в руках у Холдена загремела жестянка. Часовой остановился, озираясь по сторонам. Холден выдал новую порцию звуков. Кастанец сдернул с плеча автоматическую винтовку, схватил ее в правую руку, наклонился и стал вглядываться, пытаясь засечь источник шума.
— Пора!
—
Землян охватил ужас: охранник продолжал стоять и вглядываться вниз. Неужели промахнулись? Прошла секунда-другая, и кастанец без малейшего крика рухнул вниз. Шипы словно не хотели его отпускать. Они порвали ему штанины, захватили в плен один сапог, но и это не помогло. Сила тяготения оказалась сильнее. Первой с металлическим лязгом упала винтовка. Вслед за ней с глухим стуком упало тело. Послышался хруст костей, не выдержавших соприкосновения с бетоном.
Откуда-то слева с парапета доносились судорожные стоны. С другой стороны тюрьмы слышались предсмертные крики ещё одного кастанца. Потом заговорил лёгкий пулемет (возможно, кричавший его выронил), и властное
Шестеро землян выбежали из камеры, намереваясь поскорее выбраться во двор и присоединиться к Холдену. Но лестница была плотно запружена пленными. Толкаясь и чуть не падая, вниз неслась целая толпа стамитов. На каждом марше лестницы их поток заклинивало, и только напор сзади позволял им хоть как-то двигаться вперёд. Алюэзинцам, бежавшим вслед за ними, тоже не терпелось скорее попасть во двор, и они пытались своим весом вытолкнуть всех, кто находился впереди. Землянам ничего не оставалось, как влиться в живую лаву этих неистовых великанов и просто ждать, когда она вынесет их наружу.
Во дворе уже находилось не менее тысячи пленных. Предвкушая скорую битву, они мчались к местам, заранее определенным командирами. Двумстам пленным из корпуса, стоявшего вблизи ворот, было приказано напасть на двенадцать караульных и резерв, спящий в караульном помещении. До ворот оставалось каких-то пятьдесят ярдов. Пленные бежали туда, не встречая пока никакого сопротивления.
Уордл и его товарищи с тревогой глядели, как пленные из их корпуса неслись через двор к казармам охраны.
До ворот оставалось не более двадцати ярдов, когда дежурившие там охранники убедились, что им ничего не показалось и не почудилось. Но было слишком поздно. Высокий костлявый алюэзинец, бежавший впереди, взмахнул чем-то похожим на мяс-ницкий нож. Его целью был самый проворный из кастанцев. Тот успел сдернуть с плеча винтовку и положить палец на курок. Тесак со свистом рассек воздух, но охранник сумел пригнуться. Не прошло и минуты, как все двенадцать охранников были сметены яростной, жаждущей мести толпой, не успев сделать ни одного выстрела.
Ещё одна внушительная группа пленных бежала в направлении мусорной ямы. Вслед за ними двигались бывшие военные инженеры и техники. Им было приказано захватить электростанцию и машинный парк. А из дверей тюремных корпусов во двор вливались новые группы пленных, торопясь занять предписанные места.
Двое кастанцев, охранявшие машинный парк, оказались более проворными и сообразительными, чем их соплеменники. Услышав шум и крики, каждый из них укрылся за тяжелым грузовиком и, пристроив винтовку на капот двигателя, открыл огонь. Их пули скосили девятерых пленных.
Нападавшим удалось зайти с тыла, карабкаясь на грузовики и проползая под ними. Стрелять по десяти направлениям одновременно кастанцы уже не могли. Пленные обступили их со всех сторон. Охранники попытались укрыться под машинами, но не успели. Арсенал пленных пополнился двумя винтовками, вырванными из мертвых рук.
Как развивались события в других частях двора, земляне уже не видели. У дверей казармы поток нападавших окружил их и увлек внутрь. Впереди бежали алюэзинцы, кошачьему зрению которых ничуть не мешала темнота в коридоре. Зато стамиты оказались не в лучшем положении, чем земляне. Они продвигались ощупью, постоянно спотыкались. Расталкивая стамитов, вперёд понеслась новая группа алюэзинцев, торопясь примкнуть к своим.
Заметив сбоку узкую лестницу, Уордл поспешил воспользоваться ею и вырваться из общей давки. Он прошмыгнул к ступенькам и быстро побежал вверх. Сзади кто-то шумно сопел, поднимаясь вслед за ним. Обернувшись через плечо, Уордл увидел Фоули, а чуть ниже — неизвестно откуда выскочившего Холдена. Холден сжимал в руке автоматическую винтовку, у Фоули не было даже арбалета. Остальные четверо землян, должно быть, ещё находились в толчее коридора.
Охранников, спавших на втором этаже, бесцеремонно разбудил шум и топот бегущих ног и в особенности звуки начавшейся внизу стычки. Как раз в тот момент, когда Уордл достиг второго этажа, из комнаты ему навстречу выскочил дюжий кастанец. Он был в одном нижнем белье, но успел прихватить автоматический револьвер.
Землянин уступал кастанцу в росте и весе, кастанец проигрывал ему в быстроте реакции. Трудно сказать, что именно ожидал увидеть охранник, выбежав на шум, но уж никак не мятежного коротышку-землянина. Кастанец оторопело разинул рот и упустил драгоценные секунды.
Уордлу они очень пригодились. Он успел со всей силой ударить кастанца в живот прикладом арбалета. Кастанец что-то хрюкнул и согнулся, опустив голову. Уордл, не мешкая, нанёс ему второй, более сильный удар прямо по черепу. Охранник рухнул, как подбитый слон, заставив содрогнуться пол.
Отшвырнув ненужный теперь арбалет, Уордл наклонился и выхватил из рук охранника драгоценное оружие. Это было счастливейшим мгновением в его жизни. Впрочем, счастье могло оказаться недолгим. Десяток пуль, вылетевших из открытой двери, просвистели всего в нескольких дюймах над его спиной и ударились в противоположную стену. Уордл тут же распластался на полу и торопливо отполз из зоны огня.
— Не шевелись! — крикнул ему Холден.
Холден боком протиснулся мимо Фоули, осторожно подполз к двери, просунул внутрь дуло винтовки и выстрелил. Ответом ему был новый град пуль.
Находившиеся в комнате кастанцы отнюдь не желали сдаваться. Их винтовки хранились в арсенале, но у каждого имелся автоматический револьвер. Кастанцы были намерены сражаться, пока хватит сил и патронов. Плен казался им хуже смерти, поскольку означал рабство, позор и полную безнадежность. И вряд ли сейчас было подходящее время, чтобы пытаться переубедить этих упрямцев.
Возникла тупиковая ситуация. Земляне залегли снаружи, не решаясь ворваться в комнату, а кастанцы ждали внутри, не решаясь бросаться в атаку. Меж тем суматоха, продолжавшаяся на первом этаже, заставила и других пленных воспользоваться лестницей. Первым по ней поднялся возбужденный алюэзинец. В руках он торжественно нес большую ржавую банку, на которой было выведено: ИМФАТ НОГОЛИ 111. Смысл надписи для землян оставался загадкой.
— Давай ее сюда, — приказал ему Холден.
Он передал винтовку Фоули, а сам подхватил у алюэзинца банку. Взяв ее поудобнее, он размахнулся и швырнул алюэзинский подарок в комнату.
— Ложись!
Все вдавились в пол. Сила взрыва была такова, что в комнате вырвало раму. Пролетев ярдов двести, она накрыла собой стамитского полковника. Нападавшие устремились в комнату. Одиннадцать кастанцев разнесло на куски и размазало по стенам. По счастливой случайности их оружие уцелело.
Арсенал пленных пополнился одиннадцатью револьверами. Поддерживаемые с тыла бегущими по лестнице алюэзинцами и стамитами, земляне бросились в следующую комнату. Там они увидели двенадцать кроватей, на спинках которых висела аккуратно сложенная форма. Однако кастанцев внутри не было. Пустыми оказались и все остальные комнаты второго этажа.
Воодушевленные успехом, пленные бросились на третий этаж. Землян опять оттерли в сторону. Это спасло им жизнь, поскольку на третьем этаже нападавших встретила стена огня. Тела убитых покатились по ступеням, преграждая путь живым. Стамиты и алюэзинцы спешно оттаскивали погибших. Последовала новая атака. Результат был прежним.
Скорее всего, кастанцы из комнат второго этажа успели перебежать на третий и занять оборону. Должно быть, у какого-то офицера охраны хватило мозгов организовать отпор. И здесь у кастанцев имелись свои преимущества. В их казарме было восемь этажей и достаточно места для отступления. И за каждый этаж нападавшим придётся платить все дороже и дороже.
Теперь ни у кого не оставалось сомнений: кастанцы умеют сражаться и будут биться до последнего. Захват тюрьмы обрастал непредвиденными трудностями.
Отыскав одного из алюэзинских офицеров, Уордл сказал ему:
— Гатинской армии нет пользы от мертвых гатинцев. Нужно отступить и поискать другой способ.
— Мы решили взять казарму, чего бы нам это ни стоило, — упрямо возразил офицер, — Там ведь находится основная часть кастанских охранников.
— Возможно, мы сумеем расправиться с ними более эффективным способом.
— Каким?
— Взорвем. При достаточном количестве взрывчатки они вылетят навстречу своим кораблям. Кстати, что происходит в других местах?
— Не имею ни малейшего представления, — признался офицер.
В следующую секунду алюэзинец качнулся вперёд, упал на Уордла и едва не опрокинул его на пол. Стены казармы заскрипели и застонали, потолок покрылся трещинами, и оттуда посыпалась белая пыль, а пол заходил ходуном. В окно влетел искореженный кусок стали и, никого не задев, вылетел в противоположное окно. На верхних этажах зазвенели разбитые стекла.
— Двери арсенала! — воскликнул Уорда, — Теперь мы станем зубастыми.
Он выбежал во двор и направился к арсеналу. На полпути из темноты раздалась пулеметная очередь. Пули прошли выше. Уордл не остановился, но теперь он двигался зигзагами, не столько перебегая, сколько перепрыгивая с места на место. Больше по нему не стреляли.
Взорванные двери арсенала валялись на полу, смятые так, будто к ним прикоснулась рука сказочного великана. Пленные лихорадочно хватали оружие и убегали в темноту. Из арсенала показался Шеминэ. Вместе с двумя стамитами он выкатил тяжелый пулемет, установленный на двухколесной тележке.
— Внутри ещё четыре таких игрушки, — сообщил Шеминэ.
Он сощурился и обвёл глазами двор, часть которого выглядела подозрительно опустевшей.
— Охрану у ворот смели, как крошки со стола, а вот резерв держится до сих пор. Заперлись в караульном помещении. Оружия там хватает. Боеприпасов — тоже.
— Так это они пальнули по мне, когда я бежал сюда?
— Конечно. У них есть легкие пулеметы, а суммарный угол обстрела составляет не менее ста восьмидесяти градусов.
— Но теперь-то мы отомстим им за все,
— У нас ещё осталась взрывчатка? — спросил Уордл, не разделявший оптимизма стамита.
— Не больше десятка бочек этой серятины, что они натаскали из каменоломен, — ответил Шеминэ.
— Вполне хватит. Пойду-ка разыщу Холдена. Эго по его части.
Уорда направился туда, где оставался Холден. Он прикидывал в уме, хватит ли такого количества аламита. Со стороны караульного помещения вновь ударил пулемет. Ага, попал в его зону обстрела, подумал Уорда. Он метнулся в сторону и залег. Стрельба прекратилась. Уордл осторожно передвинулся вперёд. Снова
Пулеметчик явно обладал острым зрением, но не отличался терпением.
Пули ложились совсем близко от Уорда. Одна ударила в плечо куртки, вырвав оттуда кусочек материи. Вторая чиркнула по бетону всего в футе от его носа и отскочила, визжа как циркульная пила.
Снова стало тихо. Уордл почувствовал, как у него вспотела спина. Он медленно поднял голову. Опять очередь, но на этот раз совсем короткая. Со двора ударила ответная очередь, мощнее и тяжелее.
Молодец Шеминэ, метко стреляет. Уордл только сейчас заметил, что уже рассвело и вокруг клубится лёгкий туман. Уордл вскочил и побежал. Вскоре он вернулся с Холденом. Тот осмотрел бочонки и заявил, что путь в космос для кастанцев обеспечен. Стамиты, не теряя времени, потащили смертоносный груз к дверям казармы, подняли на второй этаж и вкатили в центральную комнату.
Не зная, что именно происходит, кастанцы, засевшие на третьем и верхних этажах, не вмешивались. Они слышали доносящиеся снизу возбужденные голоса пленных и ждали новых атак.
Поручив алюэзинцам и стамитам не спускать глаз с лестницы, Холден стал готовить все необходимое для взрыва.
Уордл вернулся в казарму, ведя с собой пленного кастанца. То был один из охранников, уцелевший при захвате ворот. Кастанец безропотно смирился со своим положением раба, вынужденного безоговорочно подчиняться своим новым хозяевам.
— Сейчас ты поднимешься на третий этаж, — приказал ему Уордл, — Чтобы тебя не убили, сразу назовешь своё имя. Будешь говорить на своем языке. Скажешь всем, кто наверху, что они должны сдаться, иначе все они взлетят туда, откуда не возвращаются.
Кастанец, как и положено пленному, покорился. Ему даже в голову не пришло отказаться или схитрить. Земляне наглядно увидели, что происходит с чуждым им сознанием, когда меняются условия. Ещё вчера он был хозяином, теперь превратился в раба — и никаких возражений. Кастанец послушно начал подниматься на третий этаж, предупреждая, чтобы не стреляли.
— Это Рифада. Не стреляйте. Я — Рифада.
Он добрался до третьего этажа и скрылся из виду. Стало тихо. Оставшиеся внизу напряженно вслушивались.
— Гвард-сержант Клинг! Мне приказано передать вам всем, чтобы вы немедленно сдались, иначе здание будет взорвано.
Стамиты и алюэзинцы, понимавшие кастанский язык, удовлетворенно кивали: не обманул.
— Что? Так ты — пленный у пленных? — Последовала ещё одна пауза. — И он ещё смеет являться сюда и предлагать нам разделить с ним позор плена? Нет, уж лучше смерть, чем бесчестье… Убейте его! — резким тоном приказал кто-то.
Гулко зазвучали выстрелы. С глухим стуком упало тело, прошитое пулями. Алюэзинцы и стамиты понимающе переглянулись: чего ещё ждать от кастанцев? Это земляне могут надеяться на внезапную перемену в сознании.
Уордл сердито и в то же время с каким-то отчаянием махнул рукой.
— Хватит. Мы не можем их уговаривать. Пусть получают то, что выбрали сами.
Двое алюэзинцев остались возле лестницы, чтобы помешать обреченным кастанцам спастись бегством. Остальные бросились прочь, торопясь отбежать на безопасное расстояние. Холден направился к бочкам с аламитом и через несколько секунд выскочил оттуда, словно его огрели раскаленной кочергой. Алюэзинцы покинули свой пост и бросились следом.
Бывшие пленные, затаив дыхание, смотрели, что будет дальше. Здание продолжало стоять, освещенное лучами раннего солнца. Затем стены казармы словно лопнули по швам. Раздался чудовищный грохот, и здание развалилось. В небо взметнулся мощный столб почвы, пыли и дыма. Из него выплывали и падали вниз бесформенные обломки.
По загадочным причинам, всегда сопровождающим подобные взрывы, восемнадцать кастанцев уцелели. Ссадины, порезы и шоковое состояние были не в счёт: главное, они остались в живых. Самым чумазым из всех оказался гвард-майор Словиц. Он выполз из-под обломков, ощупал себя и очумело завертел головой по сторонам.
Холден быстро привел его в чувство. Слегка ударив Словица в грудь, землянин сказал:
— Отныне твоя единственная цель в жизни — угождать мне. Это понятно?
— Да, — с готовностью произнёс гвард-майор, проявив удивительную понятливость.
— И чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не злить меня.
— Конечно, — подтвердил Словиц, хорошо знавший правила игры и не отличавшийся упрямством некоторых своих соплеменников.
— А теперь ты построишь бывших охранников и без проволочек поведешь их вот туда. — Холден махнул рукой, указав направление, — Там ты обратишься к генералу Парте-ак-Ваиму с просьбой о немедленном зачислении тебя и всех остальных в армию Гатинской Республики.
Словиц наклонил голову и выпучил глаза. Его грузное тело немного покачивалось, а широкое, побелевшее лицо беспрестанно меняло выражение. Он шевелил губами, силясь что-то сказать, но язык его не слушался. Неожиданно глаза Словица закрылись, и он молча повалился на бетон.
— Что я вижу! — воскликнул удивленный Холден. — Большая обезьяна упала в обморок.
— Чего ещё ждать от воина, который уже приготовился умереть, потом успел смириться с участью пленного, а теперь должен идти в армию своих прежних врагов? — спросил Уордл.
Через полчаса пал последний очаг сопротивления — караульное помещение у ворот. Двенадцать засевших там кастанцев отстреливались до последнего. Тюрьма оказалась в руках восставших, однако торжествовать победу было рано.
Над командным корпусом спешно водрузили синий флаг с белой звездой. Солдаты и офицеры гатинской армии отдали ему честь и приветствовали громкими криками. Санитарные отряды подбирали раненых и несли в больницу, где врачи делали все, что в их силах. Специальный отряд разыскивал среди погибших Фестерхеда и Мачимбара. Их нигде не нашли. Скорее всего, судьба улыбнулась им и увела из здания казармы.
Тысяча радостных и гордых гатинских воинов на трофейных грузовиках поспешили к соседней тюрьме. Вот когда пригодилась дорога, которую строили многие из них! Четыреста бойцов были вооружены автоматическими винтовками, ещё четыреста — скорострельными револьверами, а двум сотням пришлось довольствоваться самодельными аламитовыми гранатами.
Они поспели вовремя и сразу же включились в заключительный бой с кастанцами. И здесь кастанцы сражались с неистовством, предпочитая смерть пожизненному (как они думали) бесчестию. Триста семьдесят из них погибли в бою. Сорок восемь, очумевших не меньше Словица, пополнили ряды стремительно растущей гатинской армии.
Боевая колонна двинулась дальше. Ее численность выросла вдвое, но оружия по-прежнему на всех не хватало. По дороге к третьей тюрьме бойцы настигли машину, в которой ехали Фестерхед и Мачимбар. Те едва успели удивлённо выпучить глаза. Несколько аламитовых фанат оставили от их машины груду дымящихся обломков.
Вскоре третья и все остальные близлежащие тюрьмы оказались в руках восставших. После захвата десятой тюрьмы колонна бойцов разрослась до размеров армии, однако современное оружие было только у одного из семи.
Положение резко изменилось после налета на крупную военную базу кастанцев. Враги были застигнуты врасплох, и база пала. Дефицит вооружения перестал существовать, а ряды гатинской армии пополнились семьюстами кастанцами, едва успевшими оправиться от переворота в их сознании. Здесь же у гатинцев появилась своя артиллерия: десять передвижных зенитно-наземных батарей.
Следующую победу принесло нападение на плохо охраняемый аэродром кастанцев. Здесь трофеи были крупнее: четыре небольших космических крейсера с полной боевой оснасткой и шестьдесят два реактивных самолета. Бывшие художники спешно закрашивали на бортах двойные стрелы и рисовали белую звезду. Бывшие пилоты, штурманы, технические специалисты и стрелки быстро составили экипажи кораблей и стартовали для нанесения ударов по другим вражеским аэродромам.
Электрики и связисты выводили из строя линии электропередач и прослушивали телефонные переговоры. Гатин был довольно большой планетой, и в других ее частях кастанцы даже не подозревали о случившемся. Их ещё больше запутывали ложной информацией, а все полученные сведения постоянно стекались в штаб полевой разведки гатинской армии. Благодаря полетам самолетов-разведчиков командование знало обо всех передвижениях вражеских частей. Свой вклад вносили и радисты, которые на трофейном оборудовании занимались перехватом кастанских сообщений. Военные действия ширились и набирали силу, ибо воющие четко сознавали, ради чего воюют.
В эти дни Уордл часто вспоминал о цепной реакции. Наверное, одних подходящих условий мало, думал он. Нужно что-то ещё. Нужен переворот в сознании. Нужна захватывающая идея, иначе тюремный бунт никогда бы не перерос в войну за независимость.
На девятый день войны в небе над Гатином метеором пронесся охваченный пламенем космический корабль. Он прилетел оттуда, где среди мигающих звезд тоже шла война. С поверхности планеты она была похожа на вспышки падающих звезд. Корабль врезался в вершину холма, усеяв окрестности обломками расплавленного металла. На одном куске уцелела часть кастанской эмблемы — острия двух белых стрел.
Той же ночью с неба упало ещё одиннадцать пылающих кораблей, осветив местность на многие мили вокруг. Кому принадлежал первый из них, установить не удалось. Второй был кораблем землян — на его обгоревшем боку нашли изображение кометы. Остальные девять кораблей были кастанскими.
На десятый день Уордл и его товарищи тряслись и подпрыгивали в кузове военного грузовика. Грузовик был частью громадной армейской колонны, двигавшейся на юг. Войскам гатинцев предстояло пройти около тысячи миль. За рулем сидел бывший гвард-майор, а ныне майор гатинской армии Словиц. Только ему под силу было крутить здоровенное рулевое колесо и нажимать тяжелые педали кастанской машины. Неожиданная свобода и вновь обретенное чувство собственного достоинства так подействовали на Словица, что он стал, по словам Холдена, «наигатиннейшим из всех гатинцев».
Вряд ли земляне обратили бы внимание на стоявшую у обочины передвижную радиостанцию, если бы не отчаянные жесты алюэзинского сержанта. Словиц затормозил.
— Земляне! — обрадованно воскликнул сержант. — Какая удача, что я вас заметил. Вас хотят видеть в Лангазиме.
— Это же целый день трястись в обратном направлении, — поморщился Уордл. — Мы торопимся на юг. Сам знаешь, там предстоит серьезное сражение. А кому и зачем мы понадобились?
— Мы получили несколько сообщений. Требуют, чтобы вы немедленно ехали в Лангазим.
— Кто требует? — начал терять терпение Уордл.
— Там сел фрегат землян. Они рассказали, что вражеский флот понес серьезные потери. Поэтому наша окончательная победа на Гатине — лишь вопрос времени. Теперь Космический Союз собирает силы для нанесения удара по Касте.
— М-да. Не удивлюсь, если нам прикажут возвращаться домой.
Новость озадачила и даже где-то раздосадовала Уордла. Он стоял, не зная, что предпринять. Мимо проехал грузовик, таща за собой цистерну с паралитическим газом и устройство для его распыления. Над войсками пронеслись три реактивных самолета и, качнув крыльями, скрылись вдали. На горизонте клубились струйки дыма. Там шёл бой. Чуткое ухо Уордла различало выстрелы винтовок, пулеметные очереди, уханье аламитовых бомб и свист снарядов крупнокалиберной артиллерии.
— Ладно, может, я ошибся и нам не придётся покидать Гатин, — не слишком уверенно произнёс Уордл. Он повернулся к Словицу: — Давай, майор, гони в Лангазим, и побыстрее.
На поле изрытого бомбовыми воронками космопорта в Лангазиме стоял фрегат. Капитан сбежал по трапу навстречу прибывшей семерке. Молодой, рослый, в безупречно сидящей на нем форме, он говорил тоном человека, уставшего от непредсказуемости начальства, но смирившегося со своей участью.
— С нашим командованием не соскучишься. Представляете, мой корабль вывели из боя и приказали сесть в этой дыре, чтобы найти и доставить группу, отправленную на какое-то спецзадание.
Капитан задержался взглядом на Казазоле.
— Надо полагать, вы и есть часть этой группы?
Казазола молчал.
— Мы и есть вся группа, — сообщил ему Холден.
Капитан нахмурился, подумав, будто его разыгрывают. Убедившись, что никакого розыгрыша здесь нет, он недоверчиво спросил:
— Неужели вас было всего семеро?
— Угу, — ухмыльнулся Холден. — Хорошо поработали,
Обернувшись, Холден помахал рукой стоявшему поодаль
Словицу.
— Счастливо оставаться. Удачи тебе, Слобович.
— Словиц, — с необычайной вежливостью напомнил ему майор.
Внутренности корабля гудели, дребезжали и грохотали, как барабан. Все это сливалось в один громкий низкий звук, похожий на пение басовых труб большого органа. Он проникал повсюду. От него стонали листы внешней обшивки, жаловались стальные балки переборок. Звук этот отдавался в нервах и костях каждого члена экипажа, давил на усталые уши. Самое ужасное, что к нему невозможно было привыкнуть. Ни за неделю, ни за месяц, ни за год. Ни даже за четыре года полета.
Заглушить этот шум тоже было невозможно. Его порождал атомный двигатель, помещенный в цилиндр из металла с высоким уровнем проводимости. Экипажу первого корабля приходилось ещё труднее: они страдали от нескончаемого скрипа, переходящего в визг. Тот корабль так и не вернулся. Это было тридцать лет назад. Возможно, он и сейчас ещё скрипел где-то в бескрайних просторах космоса, только некому было слушать этот скрип и страдать из-за него.
Двигатель второго корабля установили в отсеке, изолированном толстым слоем минеральной ваты. Трубки Вентури[54] изнутри покрыли силиконом. Звук стал низким, чем-то похожим на жужжание пчёлы, летящей с медосбора, только в двадцать тысяч раз громче. Но и эта «пчела» не вернулась в свой земной «улей». Тот корабль улетел восемнадцать лет назад и мог лететь ещё сто, тысячу или десять тысяч лет.
Нынешний гудящий и бренчащий корабль был третьим по счету. Судьба улыбнулась ему: он возвращался на Землю. Пока что не только Земля, но даже Солнце не мелькало красной песчинкой среди звездного тумана. Подобно заблудшей душе, жаждущей спасения, этот корабль не сгинул в космических пучинах, как двое его собратьев. Судьба даровала ему желанное спасение. Корабль номер три — в этом что-то было.
У моряков существовали свои талисманы, у космоплавателей — свои. В капитанской каюте, где Кинрад сейчас заполнял бортовой журнал, на стене висел лист бумаги с крупной вдохновляющей надписью:
ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА БУДЕТ УСПЕШНОЙ!
Они верили в это с самого старта корабля. Тогда экипаж состоял из девяти человек. Они верили в это сейчас, возвращаясь домой, потеряв троих. Но в промежутке бывали мгновения (никто не решится сказать, что они уже позади), когда вера экипажа начинала шататься и всем хотелось одного: повернуть назад. Любой ценой, даже ценой смерти. Послать к чертям главную цель полета и вернуться. В такие мгновения они были готовы броситься друг на друга, силясь вырваться из тисков аудиофобии, клаустрофобии и полудюжины иных фобий.
Правая рука Кинрада водила ручкой по бумаге, а рядом с левой, отливая голубизной, лежал автоматический пистолет. Глаза его были заняты журналом, уши ловили все звуки корабля, сопровождаемые непрекращающимся гудением двигателя. На короткое время гул мог ослабнуть или почти стихнуть, однако внезапная тишина являлась не столько благословением, сколько проклятием. Сквозь этот фон прорывались только громкие звуки, например чье-то смачное ругательство или крик. Или выстрел. Однажды это уже было, когда Вейгарт затеял пальбу, и вполне могло повториться снова.
Кинрад не вызывал к себе Бертелли. Тот явился неожиданно, отчего Кинрад дернулся и поспешно убрал со стола левую руку (тяготы полета сказывались и на его нервах). Совладав с собой, он повернул сиденье кресла в сторону пришедшего и взглянул в печальные серые глаза Бертелли.
— Ну как, поймали они его?
Вопрос озадачил Бертелли. Его вытянутое, вечно скорбное лицо вытянулось ещё сильнее. Разинутый рот изогнулся. В печальных глазах застыло выражение изумленной беспомощности. Всем своим видом вошедший показывал, что вопрос капитана застал его врасплох.
Знакомые симптомы. Кинраду пришлось повторить вопрос, выразившись точнее:
— Солнце уже появилось на экране?
— Какое солнце? — Руки Бертелли переплелись, как ветки, а его пальцы были похожи на длинные морковины.
— Наше Солнце, дубина!
— А, вот ты о чем. — Глаза Бертелли расширились: этот кретин радовался, что наконец-то понял вопрос. — Я не спрашивал.
— Я-то думал, ты явился ко мне сообщить приятную новость.
— Нет, капитан. Я зашел на всякий случай. Вдруг тебе нужна моя помощь.
На мрачном лице Бертелли вспыхнула улыбка дурня, которому не терпелось кому-нибудь услужить. Уголки рта поднялись, сам рот растянулся до ушей. Теперь лицо Бертелли напоминало кусок недозрелой дыни.
— Благодарю, — постарался как можно вежливее ответить Кинрад. — Сейчас она мне не требуется.
Лицо Бертелли мгновенно приобрело прежние страдальчески-изумленные черты. На нем ясно читалось извинение за несвоевременный приход и неуместный вопрос. Развернув свои большие неуклюжие ноги, он побрел к двери. Как всегда, в проходе он поскользнулся на блестящем металлическом полу и едва не упал. Стараясь удержаться на ногах, Бертелли громко застучал по полу тяжеленными ботинками. Кинрад не помнил, чтобы кто-то ещё хоть раз поскользнулся на этом месте. Только Бертелли.
Кинрад вдруг почувствовал, что улыбается, и озабоченно нахмурился. Он снова полез в корабельный реестр, но, разумеется, не вычитал там ничего нового. Только короткий список: девять строчек с именами, три из них были перечеркнуты. И знакомая запись в нижней части:
Чушь, ахинея, полнейший абсурд. Если Бертелли — психолог или некто, имеющий хотя бы отдаленное касательство к научным исследованиям, тогда он, Роберт Кинрад, — голубой жираф. Вот уже четыре года подряд они заперты в недрах этой гудящей и дребезжащей посудины, именуемой космическим кораблем. Шесть человек, тщательно отобранных из огромнейшего числа претендентов, соль Земли, цвет планеты. А по сути — пятеро человек и один неисправимый дурак.
Здесь скрывалась какая-то загадка. Кинрад часто думал о ней в свободные минуты, когда мозг не был набит неотложными заботами. Загадка дразнила и мучила его, и капитан снова и снова мысленно воссоздавал облик Бертелли, начиная с печальных глаз и доходя до крупных несуразных ног. Свободных минут выпадаю не так уж много, но когда они появлялись, Кинрад погружался в размышления, безуспешно пытаясь анализировать поведение Бертелли и путем логических умозаключений выявить истинную причину нахождения этого, с позволения сказать, психолога на корабле. На это время он забывал об остальных членах экипажа. Все внимание Кинрада поглощал Бертелли.
При любой возможности Кинрад наблюдал за ним, не переставая удивляться. Ну как мог специалист, истинный знаток своего дела быть таким законченным и неисправимым идиотом? Возможно, схожие вопросы занимали и остальных членов экипажа. Наверное, и они тоже наблюдали за Бертелли. Кинрад этого не знал, а выяснять у него не было времени. Оно уходило на психолога.
Пристальное внимание Кинрада как раз и было ответом, однако сам он об этом не догадывался.
Когда капитан вышел перекусить, Марсден следил за курсом, а Вэйл — за двигательным отсеком. Трое остальных уже сидели за столом в помещении корабельной кухоньки. Кинрад слегка кивнул и занял своё место.
Рослый блондин Нильсен, инженер-атомщик по основной профессии и ботаник — по дополнительной, с некоторым ехидством взглянул на Кинрада и сказал:
— Нету солнышка.
— Знаю.
— А пора бы ему появиться.
Кинрад пожал плечами.
— Но его все нет и нет, — продолжал Нильсен.
— Знаю, — повторил Кинрад.
— Может, тебя это не волнует?
— Не говори глупостей.
Разорвав ланч-пакет, капитан вывалил его содержимое в пластиковую ячейку, служившую ему тарелкой.
Зумм-зумм — гудели стены, пол и потолок корабля.
— Значит, ты считаешь меня глупцом?
Нильсен подался вперёд, ожидая ответа. Вид у него был задиристый.
— Давайте лучше есть, — предложил Арам, худощавый, смуглый и нервный космогеолог. — Нам и так невесело, незачем делать жизнь ещё тошнее.
— Это не ответ, — заявил Нильсен. — Я хочу знать…
— Прошу прощения, — пробормотал Бертелли и потянулся через весь стол за солонкой.
Нильсену пришлось замолчать.
Выкрутив солонку из держателя, Бертелли придвинул ее к себе и вдруг обнаружил, что сидит на самом краешке стула. Он удивлённо захлопал глазами, встал, придвинул закрепленный в пазах стул поближе и снова сел, успев смахнуть солонку со стола. С виноватым видом психолог поднял солонку и стал солить еду. Теперь он действовал необычайно осторожно, словно опрокидывал большое ведро, полное воды. Потом Бертелли буквально улегся на стол, чтобы без дальнейших приключений вставить солонку обратно в держатель. Сделав это, он, выставив зад, отполз на своё место и сел.
Однако стул почему-то снова успел отодвинуться от стола, и Бертелли начал сползать с сиденья. Глаза психолога стали ещё шире. Он вторично подвинул упрямый стул на нужное расстояние. Наконец Бертелли сел. В его извиняющемся взгляде было что-то жалкое.
Нильсен глубоко вздохнул.
— Новых экспедиций за солью не предполагается? — спросил он.
Бертелли отнесся к вопросу со всей серьезностью. Он внимательно осмотрел содержимое своей тарелки. Прирожденный идиот, да и только!
— Нет, думаю, что соль мне больше не понадобится.
Нильсен поглядел в свою тарелку, поднял голову и, встретившись взглядом с Кинрадом, спросил:
— Интересно, что в этом парне такого, чего нет у других?
— Я бы тоже хотел знать, — с усмешкой ответил Кинрад. — Все пытаюсь докопаться, и никак.
Лицо Нильсена тронула улыбка.
— Вот и я тоже, — признался он.
Бертелли не произнёс ни слова. Он поглощал ланч в одному ему присущей манере: держа локти на весу и постоянно опасаясь пронести вилку мимо рта.
Марсден позвал их в кабину. Тыча карандашом в экран, он сказал:
— Мне вот это пятнышко кажется ярко-розовым. Но я могу и ошибаться. Игра воображения и все такое.
Кинрад наклонился к экрану и пригляделся.
— Слишком оно крошечное. Как кончик иглы. Выводы пока делать рано.
— Значит, я просто себя дурачил.
— Совсем не обязательно. Возможно, твои глаза более восприимчивы к цвету, чем мои, — успокоил его Кинрад.
— Давай спросим у нашего знатока человеческих душ, — предложил Марсден.
Бертелли то отодвигался от сверкающей точечки, то чуть ли не утыкался носом в экран. Он глядел на нее под разными углами. Наконец он сощурился и покачал головой.
— Это не оно, — сообщил Бертелли, довольный своим открытием, — Наше Солнце — оранжево-красное.
— Флюоресцентное покрытие экрана делает его розовым, — торопливо пояснил Марсден. — Так какой цвет у этого пятнышка? Розовый?
— Не знаю, — упавшим голосом признался Бертелли.
— Спасибо за помощь, — огрызнулся Марсден.
— Мы пока ещё слишком далеко, чтобы делать какие-либо предположения, — примирительно сказал Кинрад. — У экрана недостаточное разрешение. Надо учитывать возможные искажения. Давайте подождем, пока не подлетим поближе.
— Я по горло сыт ожиданием, — пробурчал Марсден, хмуро косясь на экран.
— Тем не менее мы летим домой, — напомнил ему Бертелли.
— Знаю. Это-то и вышибает меня из колеи.
— Разве ты не хочешь вернуться домой? — удивлённо спросил Бертелли.
— Хочу, и даже слишком. — Марсден раздраженно засунул карандаш к себе в карман, — Я думал, что выдержу вторую часть полета лучше, чем первую, поскольку мы возвращаемся домой. Я ошибся. Мне надоело ждать. Я уже сейчас хочу валяться на зеленой траве, смотреть в голубое небо и идти куда вздумается. Ожидание меня выматывает.
— А я могу ждать, — тоном пай-мальчика сообщил Бертелли. — Я привык ждать. Если бы я не умел ждать, я бы давно спятил.
— Так ты у нас, оказывается, нормальненький?
Марсден смерил его взглядом. Брюзгливое выражение на лице штурмана начало исчезать, сменяясь усмешкой.
— Может, откроешь курсы и будешь учить нас ждать?
Покинув кабину, Марсден направился на кухню, продолжая посмеиваться. Кончилось тем, что он во все горло расхохотался.
— Что тут смешного? — с неподдельным удивлением спросил Бертелли.
Кинрад оторвался от экрана и пристально посмотрел на психолога.
— Почему всякий раз, когда кто-то оказывается на грани…
Передумав, он оставил свой вопрос неоконченным.
— В чем дело, капитан?
— Да так, ничего. Мысли вслух.
В это время сменившийся с вахты Вэйл тоже пошёл перекусить. Вэйл был коренастым широкоплечим человеком с длинными сильными руками.
— Ну как, оно проклюнулось?
— Полной уверенности у нас пока нет. — Кинрад указал на крошечную точку, затерявшуюся среди множества похожих. — Марсден считает, что это и есть Солнце. Но он может ошибаться.
— Значит, опять «полной уверенности нет»? — спросил Вэйл, не обращая внимания на экран, а глядя капитану прямо в глаза.
— Полная уверенность будет, когда мы подлетим ближе. Пока ещё рано.
— Сегодня ты поешь по-другому, так?
— Что ты этим хочешь сказать? — В голосе Кинрада зазвенел металл.
— Три дня назад ты уверял нас, что Солнце может появиться в любую секунду. Твои слова прибавили нам сил и подняли дух. Мы в этом нуждались. Я сам не из плаксивых младенцев, но скажу честно: надежда и для меня была не лишней.
Вэйл с оттенком презрения поглядел на остальных.
— Правда, чем выше взлетают надежды, тем ниже они падают, оказавшись ложными.
— Я не считаю свою надежду ложной, — сказал Кинрад. — Когда полет домой длится два года, плюс-минус три дня — совсем незначительная погрешность.
— Наверное, мы просто сбились с курса, и ты выдумываешь разные успокоительные отговорки.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что я не в состоянии точно вычислить координаты и проложить правильный курс?
— Я хочу сказать, что даже лучшим специалистам свойственно ошибаться, — нехотя пошёл на попятную Вэйл. — Гибель двух кораблей — лучшее тому доказательство.
— Они погибли не из-за навигационных ошибок, — вмешался Бертелли, хотя по его лицу было видно, что он сам не верит в свои слова.
— Кто бы говорил, но только не ты, — закусил губу Вэйл. — Никак ты успел поднатореть в тонкостях астронавигации?
— Нет, — смиренно признался Бертелли, потом кивнул на Кинрада. — Зато он достаточно разбирается в этом.
— Незадолго до своей смерти капитан Сандерсон детально разработал и просчитал маршрут нашего возвращения, — уже дружелюбнее сказал Кинрад. — Я не менее десятка раз проверил и перепроверил его расчеты. И Марсден тоже. Если ты в них сомневаешься, можешь проверить сам.
— Я же не штурман.
— В таком случае закрой свой люк и дай возможность другим…
— Но я ведь его даже не открывал, — запротестовал Бертелли.
— Что ты не открывал? — не понял Кинрад.
— Мой рот. — Бертелли счел слова капитана личным оскорблением, — Даже не знаю, почему ты вечно отыгрываешься на мне. Все вы отыгрываетесь на мне.
— Ты ошибаешься, — вмешался Вэйл. — Он…
— Ну вот, теперь я ошибаюсь. Я всегда ошибаюсь и никогда не бываю прав.
Испустив глубокий вздох, Бертелли со страдальческим лицом поплелся прочь.
Вэйл с некоторым изумлением проводил его глазами, потом сказал:
— По-моему, у парня комплекс жертвы. И при этом он ещё психолог. Ну не смешно ли?
— Да, — без тени улыбки согласился Кинрад. — Очень смешно.
Вэйл подошел к экрану и стал вглядываться в россыпи точек.
— Так какую из них Марсден принял за Солнце? — спросил он.
— Вон ту, — показал Кинрад.
Вэйл вперился взглядом в указанную точку.
— Ладно, будем надеяться, что он прав.
Сказав это, Вэйл отправился есть.
Оставшись один, Кинрад уселся в штурманское кресло. Он смотрел на экран, но ничего не видел. Мысли капитана были заняты совсем другим. Существовала некая проблема, но была ли она настоящей или кажущейся? И вообще, когда наука станет искусством? Или наоборот: когда искусство станет наукой?
На следующий день Арам неожиданно «спознался с Чарли». Иными словами, у него возник тот же психоз, который стоил жизни Вейгарту. Психоз этот имел заковыристое научное название, но его мало кто знал и ещё меньше кто мог произнести без запинки. Все пользовались жаргонным словечком, появившимся во времена одной очень давней и почти забытой войны. На тогдашних тяжелых бомбардировщиках в хвосте самолета помещался пулеметчик. Его так и называли — «хвостовой Чарли» или просто «Чарли». Насест, где располагался стрелок, напоминал птичью клетку с прозрачными стенками и соседствовал с запасом бомб и тысячами галлонов высокооктанового авиационного бензина. Как-то один из «Чарли» крепко задумался о таком соседстве. Кончилось тем, что он стал с дикими воплями биться о стенки своей воздушной тюрьмы, пытаясь вырваться наружу.
Поведение Арама безошибочно указывало на то, что психика парня дала трещину. Было время обеда. Арам сидел рядом с Нильсеном и механически поглощал еду. Космический рацион ни у кого не вызывал особого аппетита, так что равнодушие Арама к пище было вполне объяснимым. Затем он молча и все с тем же безучастным выражением вдруг отшвырнул поднос и бросился бежать. Нильсен попытался поймать его за одежду, но не сумел. Арам проскользнул через дверь словно кролик, за которым гнались собаки, и помчался по коридору прямо к переходному шлюзу.
Резко отодвинув свой стул, отчего тот едва не выскочил из пазов, Нильсен побежал вслед за ним. Чуть поотстав, в коридор выскочил Кинрад. Бертелли остался сидеть. Ему было необходимо донести до рта тяжелогруженую вилку. Глаза психолога застыли на противоположной стене, но большие уши навострились и ловили каждый звук.
Они настигли Арама в тот момент, когда он пытался открыть внешний люк переходного шлюза, отчаянно вращая рукоятку не в том направлении. Но даже если бы он повернул ее туда, куда надо, ему все равно не хватило бы времени открыть люк. Весь бледный, Арам тяжело сопел от напряжения.
Подбежав к Араму, Нильсен схватил его за плечо, развернул к себе и ударил в челюсть. Крепыш Нильсен вложил в свой удар достаточно силы, намного больше, чем требовалось тщедушному Араму. Сбитый с ног, тот рухнул у двери шлюза, потеряв сознание. Потирая костяшки пальцев, Нильсен проворчал что-то себе под нос и внимательно проверил запорное устройство.
Убедившись, что Арам ничего не повредил, Нильсен поднял жертву «Чарли» за ноги. Кинрад ухватил Арама за плечи, и они перенесли космогеолога в его тесную каюту, где уложили на койку. Нильсен остался его сторожить, а Кинрад пошёл за шприцем и ампулой со снотворным. Двенадцать часов крепкого сна Араму были обеспечены. Это был единственный известный способ совладать с «Чарли»: насильственный сон давал перевозбужденному мозгу необходимый отдых и позволял снизить нервное напряжение.
Вернувшись на кухню, Нильсен принялся за недоеденный обед.
— Хорошо ещё, что его не угораздило схватить револьвер, — сказал он Кинраду.
Кинрад молча кивнул; он прекрасно понял слова Нильсена. Вейгарт тогда держал их всех на мушке, готовясь выйти через шлюз в космическую пустоту, принимаемую им за желанную свободу. Любые попытки взять его живым окончились бы трагически, и потому они были вынуждены застрелить Вейгарта. Быстро и без сантиментов, поскольку жизнь каждого из них висела на волоске. Вейгарт стал их первой потерей. Это случилось на двадцать первый месяц полета.
Они не имели права допустить новых жертв. Экипаж из пяти человек ещё мог управлять кораблем, держать его по курсу и посадить на родную Землю. Но пятеро — это предел. Уменьшение экипажа до четырех грозило превратить корабль в большой металлический гроб, несущийся в межзвездной пустоте неведомо куда.
Это напомнило Кинраду ещё об одной проблеме, которой он так и не нашёл удовлетворительного разрешения. Может, стоит закрыть переходной шлюз на особый замок и держать единственный ключ у себя? Дополнительная мера безопасности. Но не придётся ли дорого заплатить за нее, окажись они в чрезвычайной ситуации? Что хуже: позволить одному свихнувшемуся выпасть в открытый космос или в случае вынужденной эвакуации погубить всех?
Конечно, они возвращаются домой, и когда вернутся, он, Кинрад, передаст начальствующим шишкам бортовой журнал и подробные отчёты. Пусть уже они ломают головы. Как-никак, это входит в их обязанности, а в его обязанности входило благополучно вернуться на Землю.
Взглянув мельком на Нильсена, Кинрад сразу же понял, что тот продолжает думать о Вейгарте. У ученых и инженерной элиты прекрасные головы, но при этом они такие же люди, как и все остальные. Занимаемое ими положение не делает их неким замкнутым сообществом. Вне своей профессиональной сферы они, как и все остальные, подвержены превратностям жизни. Каким бы высокоорганизованным ни был мозг каждого из них, они не могут думать только о своих научных или технических задачах. Иногда они думают о других людях или о самих себе. Взять того же Нильсена. У него высокоорганизованный мозг, острый ум и восприимчивость. Но одновременно это делает его более уязвимым и подверженным эмоциональному срыву. Кинрад мог почти ручаться: если Нильсен вдруг бросится к переходному шлюзу, он не позабудет про револьвер.
Нет, чтобы выдержать несколько лет в этом адском котле, где дюжина чертей беспрерывно шурует кочергами, нужны люди с более низким интеллектом и такой же пониженной восприимчивостью. Вот и ещё одна задачка для его высокопоставленных начальников. Выносливых тупиц — пруд пруди, но ведь от экипажа требуется не только выносливость. Кто-то должен управлять кораблем, а для этого нужен иной уровень интеллекта и… С чего начали, к тому и вернулись.
В идеале экипаж корабля должен состоять из непроходимых тупиц с высоким коэффициентом интеллектуального развития. Бессмыслица, как круглый квадрат.
Неожиданно Кинрада осенило: может, именно в этом и состоит загадка Бертелли? Отбор кандидатов для экипажа корабля вели опытнейшие люди, настоящие знатоки своего дела. Просто не верилось, чтобы они вдруг ни с того ни с сего выбрали столь бесхребетную личность, как Бертелли. Нет, отбор проводился очень тщательно, не менее тщательно, чем проектирование и постройка самого корабля. В этом Кинрад не сомневался. Быть может, потеря двух кораблей убедила отборочную комиссию, что им следует предъявлять к кандидатам менее завышенные требования. Что, если Бертелли взяли в качестве… экспериментального тупицы?
Это уже кое-что объясняло, но не все. Конечно, вероятность того, что Бертелли свихнется от перенапряжения и кинется к шлюзу, очень мала. В этом — его единственное преимущество. Его знания (если у него были знания) лежали совсем в другой области, а учиться на практике он не умел. Любое поручаемое ему дело Бертелли неизменно и с блеском проваливал. Кинрад представил его неуклюжие ручищи на пульте управления и поморщился. Подпусти его на несколько секунд — потом беды не оберешься.
Правда, Бертелли ни у кого не вызывал ненависти. Наоборот, его по-своему любили. У этого парня были иные качества, не менее ценные в условиях космического корабля. Он играл на нескольких музыкальных инструментах, пел надтреснутым голосом, был неплохим мимом и танцевал чечетку, разумеется с присущей ему неуклюжестью. Поначалу Бертелли раздражал остальных, но потом раздражение улеглось. Он оказался забавным и трогательным недотепой. Экипажу стало как-то неловко помыкать им, поскольку, наверное, не было человека, который бы не мог помыкать Бертелли.
Их полет докажет земным теоретикам, что космический корабль — не место для тупиц, совершенно далеких от техники. Подумав об этом, Кинрад почему-то не ощутил уверенности в правоте своего вывода. Незачем посылать тупиц в космос, мысленно убеждал себя капитан. Их эксперимент провалился. Провалился. Провалился… Чем больше Кинрад старался себя убедить, тем меньше это ему удавалось.
В кухне появился Вэйл и удивлённо оглядел остальных.
— А я думал, что вы уже десять минут назад разделались с едой.
— Мы поели, — сказал ему Нильсен и встал. Он стряхнул крошки и кивком указал Вэйлу на свой стул. — Садись. Я послежу за двигателем.
Взяв поднос и пакет с едой, Вэйл уселся.
— Что случилось? — спросил он.
— Арам «спознался с Чарли». Пришлось его уложить проспаться, — ответил Кинрад.
Лицо Вэйла осталось безучастным. Он с силой всадил вилку в содержимое тарелки и сказал:
— Солнце — вот что ему нужно. И всем нам — тоже.
— Но ведь в космосе миллионы солнц, — желая утешить собравшихся, напомнил Бертелли.
Уперев локти в стол, Вэйл хрипло и многозначительно произнёс:
— То-то и оно!
Глаза Бертелли потухли, а сам он впал в своё привычное замешательство. Задев поднос, он даже не заметил, как уронил вилку. Не спуская глаз с Вэйла, Бертелли нащупал вилку, ухватил ее за зубцы и рассеянно ковырнул ручкой в тарелке. Столь же рассеянно он поднес ручку ко рту.
— Другим концом удобнее, — посоветовал Вэйл, с любопытством следя за психологом. — Он острее.
Бертелли опустил глаза и стал внимательно разглядывать вилку. Глаза его постепенно наполнялись искренним удивлением. Он беспомощно, по-детски мотнул головой. Наконец на его лице появилась всегдашняя извиняющаяся улыбка. Вращая пальцами, он как бы случайно подбросил вилку, и она заняла правильное положение у него в руке.
Вэйл не заметил этот трюк, но от Кинрада он не ускользнул. Капитану показалось, что Бертелли допустил незначительную, совсем пустяковую ошибку, которая вполне могла остаться незамеченной.
Кинрад вернулся к себе в каюту и занялся обычными делами. Через какое-то время интерком на его столе ожил. Из динамика послышался голос Марсдена:
— Арам очнулся. Челюсть у него разнесло, но, похоже, парень пришел в норму. Не думаю, что ему понадобится вторая доза.
— Мы не станем держать его взаперти, но пока придётся за ним понаблюдать, — решил Кинрад. — Пусть Бертелли торчит где-нибудь рядом. Как-никак, это по его части.
— Хорошо. — Марсден помолчал, потом негромко добавил: — Вэйл что-то скис. Ты заметил?
— С ним все в порядке. Просто у него сейчас повышенная нервозность. С кем из нас не бывает?
— Наверное.
Похоже, Марсден собирался ещё что-то сказать, однако не сказал и отключился.
Закончив ежедневную запись в бортовом журнале, Кинрад подошел к зеркалу и осмотрел собственное лицо. С бритьем можно ещё немного повременить. Это была одна из незначительных поблажек, которые он себе позволял. Кинрад не любил бриться, однако отпустить бороду ему не хватало мужества. Он не знал, как к этому отнесутся другие.
Кинрад откинулся на спинку стула и стал неспешно размышлять. Сначала о родной планете, потом о людях, отправивших этот корабль в космос. С них его мысли перешли на экипаж корабля. Все они были настоящими специалистами, иначе корабль ни за что не достиг бы чужой звёзды. Особенностью их подготовки была ее разумная и полезная многогранность. Трое астронавтов прошли сверхускоренный курс, получив необходимые научные знания. Ученым преподавали основы космической навигации и атомной техники. Таким образом, каждый был дважды профессионалом. Все, кроме Бертелли.
Предполетная подготовка включала в себя не только это. Один лысый старикашка, возглавлявший психиатрическую клинику, со знанием дела читал им лекции по космической этике и нормам поведения на борту корабля. По его словам, каждый член экипажа имеет право знать о своих товарищах только три вещи: имя, возраст и род занятий. Выведывать какие-либо иные сведения и пытаться вторгнуться в чужую жизнь непозволительно. Незнание жизненных подробностей избавляет людей от предвзятого отношения, антагонизма и оскорблений. Так утверждал этот старикашка. Чем меньше находящиеся в полете люди знают друг о друге, тем меньше у них поводов для ссор и стычек. И потому ещё на Земле было решено: если кому-то, допустим, станет муторно, никто не будет приставать к нему с расспросами и доискиваться причин.
Нормы поведения были обязательными для всех, включая и капитана, так что Кинрад не имел права спросить, почему Вэйл сегодня раздражен сверх меры и почему Марсден проявляет большее нетерпение, чем остальные. Не имея досье на своих подчиненных, капитан мог лишь предполагать, что в критической ситуации Нильсен опаснее других, а у Арама наименее устойчивая психика. Точно так же он не мог требовать от Бертелли четко и внятно объяснить причины своего нахождения на корабле. Пока их полет успешно не завершится, личная история каждого члена экипажа останется за завесой. Только какие-то мелочи в поведении каждого из пятерых приоткрывали особенности их характеров.
Проведя с этими людьми почти четыре года, Кинрад сумел многое о них узнать. Однако настоящие знания откроются ему потом, на Земле, когда полет станет достоянием прошлого, когда табу будет снято и все они смогут свободно делиться воспоминаниями.
Кинрад любил думать об этом. И не только об этом. За годы полета он разработал целую теорию, которую намеревался сразу же представить на рассмотрение экспертов. Она касалась преступников, отбывающих пожизненное заключение. Кинрад считал, что далеко не все преступники являются тупицами. Среди них хватает умных, образованных и восприимчивых людей, которых те или иные обстоятельства выбили из нормальной жизненной колеи. А оказавшись за решеткой, кому-то из них не так уж сложно «спознаться с Чарли». И в этом состоянии они совершают самые нелепые и безрассудные поступки, только бы вырваться на свободу. Но наградой им становится не свобода, а одиночная камера, хотя сажать такого заключенного в одиночку — все равно что лечить отравившегося, дав ему порцию более сильной отравы. Кинрад считал такое положение вещей в корне ошибочным. В нем жил реформатор.
В его столе хранилась стопка аккуратно исписанных листков — рекомендации по обращению с пожизненно осужденными, склонными к психическим срывам. Кинрад предлагал постоянно наблюдать за их поведением и активно применять трудотерапию. Были ли его предложения практически осуществимыми, капитан не знал, однако считал их конструктивными. Рекомендации были его любимым детищем. Кинраду хотелось, чтобы ведущие психологи самым серьезным образом проверили его теоретические рассуждения. Если они окажутся правильными (в чем Кинрад не сомневался), мир получит от этого полета дополнительные данные, не предусмотренные никакими планами. Одно это делало полет не напрасным.
Размышления Кинрада были самым немилосердным образом прерваны появлением в его каюте Нильсена, Вэйла и Марсдена. В проеме двери, не переступая порога, стояли Арам и Бертелли. Кинрад мгновенно выпрямился.
— Замечательно. Вы все здесь, а корабль летит сам по себе, — недовольно произнёс он.
— Я включил автопилот, — сказал Марсден. — Четыре-пять часов он выдерживает корабль на курсе. Ты сам говорил.
— Верно. — Глаза Кинрада были устремлены на вошедших, — Итак, чем я обязан появлению столь внушительной и хмурой депутации?
— Четвертый день подходит к концу, — напомнил ему Нильсен. — Скоро наступит пятый. А мы все продолжаем выискивать Солнце.
— И что дальше?
— Я сомневаюсь, что ты знаешь, где мы сейчас находимся.
— Знаю.
— Это факт или стремление не потерять репутацию?
Кинрад встал.
— Предположим на минуту, что я бы объявил вам: мы движемся вслепую. Что бы это вам дало?
— Наше решение было бы простым. — По лицу Нильсена чувствовалось, что его худшее подозрение почти подтвердилось. — После смерти Сандерсона мы избрали капитаном тебя. Нам ничего не помешает сместить тебя как не справившегося и выбрать кого-то другого.
— И потом?
— Лететь к ближайшей звезде и искать вокруг нее подходящую для жизни планету.
— Ближайшей звездой как раз и является Солнце.
— В том случае, если мы летим правильным курсом, — парировал Нильсен.
Выдвинув один из ящиков письменного стола, Кинрад извлек оттуда свернутый в трубку большой лист бумаги. Капитан развернул лист. На нем было множество маленьких квадратиков, внутри которых стояли крестики и точки. Между квадратиками пролегала жирная черная кривая.
— Это маршрут нашего возвращения. — Пальцы Кинрада указали на несколько крестиков и точек. — С помощью непосредственного наблюдения за этими небесными телами мы можем установить, движемся ли мы строго по курсу или отклонились от него. И только одну величину невозможно измерить с абсолютной точностью.
— Какую же? — спросил Вэйл, хмуро уставившись на карту.
— Нашу скорость. Она дает погрешность плюс-минус пять процентов. Я знаю, что мы следуем строго по курсу, но не могу с точностью до мили сказать, где мы сейчас находимся. Отсюда и запаздывание в четыре дня. Между прочим, я вас предупреждал, что запаздывание может быть ещё больше — вплоть до десяти дней.
— Когда мы летели с Земли, было сделано множество снимков звездных скоплений. Мы накладывали их плёнки на экран. Они не совпадают, — угрюмо сообщил Нильсен.
— Ничего удивительно, — теряя терпение, сказал Кинрад. — Мы не проходим через те точки, с которых были сделаны снимки. Звездное поле обычно имеет периферическое смешение.
— Мы тоже кое-что смыслим в космической навигации, хотя у нас другие профессии, — дал задний ход Нильсен. — Да, смещение существует. Оно расходится радиально из фокусной точки, но не из той розовой точки, которая, как ты утверждаешь, является нашим Солнцем. Точка расхождения лежит где-то посередине между той точкой и левой кромкой экрана.
Нильсен громко шмыгнул носом.
— Не будешь ли ты любезен объяснить нам эту странность?
Кинрад вздохнул и опустил палец на карту.
— Как вы видите, здесь прочерчена кривая. Обратный курс представляет собой аналогичную кривую, но являющуюся зеркальным отражением первой кривой, когда мы летели от Земли к звезде. Хвостовая камера сфокусирована по корабельной оси. Когда мы стартовали с Земли, первые несколько тысяч миль полета она указывала точно на Солнце, но чем дальше, тем сильнее она смещалась в сторону. А когда мы пересекали орбиту Плутона, ось уже показывала черт знает куда.
Глядя на карту, Нильсен спросил, выдавливая слова:
— Скажи честно, какова максимальная величина погрешности?
— Я же вам говорил: десять дней.
— Истекла почти половина этого срока. Мы согласны ждать вторую половину.
— Я очень тронут, — с легким сарказмом ответил Кинрад.
— Когда истекут последние дни, мы либо и в самом деле увидим на экране Солнце, которое уже не спутаешь ни с чем, либо изберем себе нового капитана и полетим к ближайшей звезде.
— А давайте бросим жребий, кому быть капитаном, — послышался сзади голос Бертелли. — Я бы тоже не прочь покомандовать кораблем.
— Да уберегут нас небеса! — воскликнул Марсден.
— Мы выберем наиболее подходящего, — заявил Нильсен.
— Вот потому вы и выбрали тогда Кинрада, — напомнил им Бертелли.
— Так нам казалось. Но теперь мы выберем себе другого капитана.
— В таком случае я настаиваю, чтобы в число претендентов вы включили и меня. В этом даже что-то есть — заменить одного тупицу другим.
— Вообще-то тупица тупице рознь, — возразил Нильсен, ощутивший скрытое противодействие своим усилиям. — И потом, как я буду выполнять твои приказы, если ты начнешь их отдавать, обхватив ручищами свои длинные уши? — Он поглядел на других: — Разве не так?
Все одобрительно засмеялись.
Однако победа была отнюдь не на стороне Нильсена. Он не сумел бы рассмешить остальных, а именно это и требовалось сейчас.
Спустя несколько часов Бертелли устроил вечеринку. На сей раз обошлось без дней рождения. За четыре года Бертелли ухитрился семь раз отпраздновать свой день рождения, и никто этого даже не заметил. Но на восьмой раз подобный трюк вряд ли прошёл бы, и психолог придумал иную причину — выдвижение собственной кандидатуры в капитаны. Бертелли объяснил, что желает привлечь избирателей на свою сторону. Затея всем понравилась.
Как всегда в таких случаях, экипаж привел в надлежащий вид корабельную кухоньку. Достали бутылку джина, разлили по бокалам, и все принялись молча и сосредоточенно потягивать содержимое. Потом настал черед развлечений. Арам с помощью двух пальцев воспроизводил различные птичьи крики и, как всегда, был вознагражден дружными аплодисментами. Марсден прочитал какое-то стихотворение о карих глазах желтой собачки. К этому времени Нильсен достаточно разогрелся, чтобы спеть своим густым басом пару песен. Он сменил привычный репертуар, за что ему хлопали громче обычного.
Конечно, за столом недоставало Вейгарта с его фокусами. Заметным было и отсутствие Сандерсона и Доукинса. Но на время все позабыли о них, поскольку жаждали увидеть гвоздь программы.
Естественно, гвоздем программы был Бертелли. В этом он существенно превосходил остальных, за что остальные терпели его головотяпство, относились к нему без неприязни и, возможно, даже любили. Помнится, когда они праздновали посадку на далекой планете, Бертелли едва ли не целый час развлекал их игрой на гобое, извлекая из инструмента совершенно невероятные звуки. Под конец он изобразил им столкновение двух автомобилей: отчаянные сигналы клаксонов, скрежет помятого металла, перепалку водителей (слушатели даже забыли, что это гобой, а не человеческие голоса), перешедшую в потасовку. Нильсен тогда от смеха чуть не упал со стула.
На пути к Земле экипаж дважды устраивал себе праздник просто так, без какой-либо причины. Тогда Бертелли поразил всех пантомимой. Он двигался так, будто его тело вообще не имело костей, а целиком состояло из эластичной резины. В первый раз он изображал только что приплывшего матроса, стосковавшегося по женскому обществу. Вот бравый моряк спрыгнул на берег, вот он шёл по улочкам портового квартала, вертя во все стороны головой. Заприметив красотку, он бросился за ней вдогонку, неуклюже познакомился, получил резкий отказ, но не смутился, а продолжал свои ухаживания. Уломав девицу, он повёл ее в кино. Далее следовали проводы красавицы домой, топтание на пороге и… синяк под глазом за чрезмерную смелость рук.
Во второй раз Бертелли показал ту же сцену, но увиденную глазами пышнотелой блондинки, подвергшейся назойливым ухаживаниям матроса. Движения, жесты, позы, выражение лица — все это ничуть не уступало словам, а в чем-то было красноречивее слов. Бертелли в точности повторил все эпизоды, закончив стычкой на пороге.
Теперь же он преобразился в застенчивого скульптора, собравшегося изваять из незримой глины статую Венеры Милосской. Взгромоздив на несуществующий подиум большой ком глины, Бертелли стал нерешительно мять ее, вгрызаться пальцами и придавать ей почти осязаемые формы женского тела. Скатав два шара, напоминающих пушечные ядра, он поместил их на уровень груди Венеры. Следом Бертелли скатал два шарика для сосков и, прикрыв глаза, стыдливо прилепил шарики к шарам, которым стал придавать надлежащую форму.
Почти двадцать минут скульптор трудился над своим творением. Статуя Венеры была почти готова, когда ее создателя вдруг охватила непонятная и совершенно дурацкая тревога. Он вертел головой, выглядывал из окна, приоткрывал дверь, засовывал голову под стол, словно боялся, что рядом кто-то есть. Убедившись, что, кроме него и статуи, никого нет, скульптор нетвердыми шагами приблизился к Венере, потом попятился назад, набрался решимости, вновь оробел, испытал ещё один прилив смелости и в самую последнюю секунду сник.
Вэйл дал бедняге-скульптору язвительный совет, а Нильсен, распластавшись на стуле, молчал и держался за живот. Собрав все крупицы мужества в попытке закончить своё творение, Бертелли ринулся к статуе, поскользнулся, перекувырнулся и проехался лицом по стальным пластинам пола. Нильсен задыхался от смеха. Охваченный злостью к самому себе, Бертелли вскочил на ноги, растянул нижнюю губу до кончика носа, пошевелил своими широкими, как у летучей мыши, ушами, закрыл глаза и лихорадочно ткнул пальцем в статую. Венера обрела недостающий пупок.
Потом ещё пару дней члены экипажа смеялись, вспоминая пантомиму Бертелли, поглаживали соблазнительные округлости невидимой статуи и тыкали пальцем друг другу в живот. Призрачная Венера служила темой нескончаемых шуток, пока… не появилось Солнце.
В конце восьмого дня, завершив очередную из своих постоянных проверок, Марсден обнаружил, что точка на пленке полностью совпала с точкой на экране, находящейся в двух дюймах левее от заметного розового свечения. На рев штурмана сбежались все остальные.
Сомнений быть не могло: это Солнце. Они смотрели на розовую точку, облизывали губы и смотрели снова. Все вдруг почувствовали себя джиннами, засидевшимися в металлической бутылке. На Земле люди и за сорок лет не переживают того, что довелось им испытать за эти четыре года. Они по одному заходили в каюту Кинрада и ликующими глазами глядели на знакомую надпись:
ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА БУДЕТ УСПЕШНОЙ!
Все изменилось как по волшебству. Гудение двигателей, изводившее их ещё совсем недавно, превратилось едва ли не в ласкающие слух звуки. Нервное напряжение сменилось радостным ожиданием чудесной минуты, когда они услышали голос Земли. Поначалу радиосигналы были слабыми, и слова тонули в шуме помех. Но проходили дни, недели, и голос Земли креп. Он звучал все громче, а в последние часы перед посадкой гремел на весь корабль. Радиокомментатор вёл репортаж об их возвращении для тех, кого не было сейчас у ворот космопорта:
«С того места, где я нахожусь, я вижу океан лиц, обращенных к небу. Здесь собралось не менее полумиллиона человек, чтобы собственными глазами увидеть судьбоносный момент в истории Земли. Ещё немного, и мы услышим отдаленный гул двигателей первого космического корабля, возвращающегося из полета в другую звездную систему. Мне не передать всех чувств…»
Первые минуты после приземления были самыми тяжелыми. Гром оркестров, перекрываемый громом приветственных криков. Рукопожатия, речи, позирование для фоторепортеров, кино- и телеоператоров, лихорадочное щелканье десятков и сотен тысяч затворов любительских камер.
Когда наступил долгожданный конец церемонии встречи, Кинрад простился с экипажем. Его рука по очереди испытала медвежью хватку рукопожатия Нильсена, мягкое и искреннее прикосновение пальцев Арама и робко-неуклюжее — Бертелли. Заглянув в печальные, как всегда, глаза психолога, Кинрад сказал:
Представляю, как они накинутся на собранные нами данные. Думаю, ты сумел закончить свою книгу.
— Какую книгу?
— Ну, приятель, не разыгрывай святую простоту. Ты же был официальным психологом нашего экипажа!
Кинрад не стал дожидаться ответа. Пока остальные торопливо собирали свои вещи, он взял бортовой журнал и папку с отчетами и зашагал к зданию административного центра.
Бэнкрофт, с которым они не виделись четыре года, почти не изменился. Разве что ещё несколько растолстел. Он шумно поднялся из-за стола и с язвительным самодовольством произнёс:
— Ну, и как я тебе теперь? Толстяк, упивающийся новой должностью во всеми вытекающими последствиями, включая ощутимую прибавку в зарплате?
— Рад за вас. Примите мои поздравления.
Кинрад положил принесенное на стол и сел.
— С удовольствием обменял бы все это на твою молодость и жизнь, полную риска.
Удовлетворенно взглянув на бумаги Кинрада, Бэнкрофт продолжал:
— Меня распирает от желания забросать тебя вопросами. Но я понимаю, что многие ответы я найду в твоих записях. И потом, я же знаю, что тебе сейчас не до разговоров. Ты торопишься домой.
— Мне сообщили, что, как только в небе станет посвободнее, за мной пришлют вертолет. Думаю, минут двадцать у вас есть.
— В таком случае я использую их полностью. — Бэнкрофт подался вперёд. У него блестели глаза. — Вы что-нибудь узнали о первых двух кораблях?
— Мы обследовали семь планет. Нигде ни малейших следов.
— Значит, катастрофа при спуске отпадает?
— Да.
— В таком случае они продолжают лететь?
— Скорее всего, да.
— Как по-твоему, что могло у них случиться?
Кинрад ответил не сразу. Чувствовалось, ему непросто говорить об этом.
— Я могу лишь предполагать, и не более того. По моим предположениям причиной могла быть болезнь или несчастный случай на борту. Большинство членов экипажа погибли или умерли, а оставшиеся не смогли управлять кораблем.
Он помолчал, потом добавил:
— Мы ведь и сами потеряли троих.
— Выходит, и вы заплатили дань космосу, — печально вздохнул Бэнкрофт. — Кто эти несчастные?
— Вейгарт, Доукинс и Сандерсон. Первый из них погиб уже на обратном пути. Он так и не увидел Солнца на экране. Здесь все подробно описано. — Кинрад указал на папку с отчетами. — Двое других погибли на четвертой планете, которую я считаю небезопасной для жизни людей.
— А в чем ее опасности?
— Планета кишит гигантскими прожорливыми хищниками. Они зарываются в почву и сидят, поджидая добычу. Их пасти почти незаметны среди травы и кустов. Мы даже не подозревали об их существовании, пока Сандерсон с Доукинсом не отправились прогуляться. Пройдя всего несколько шагов, Сандерсон угодил прямо в липкую красную пасть. Ее длина была не меньше десяти футов, а ширина — около четырех. Сандерсон провалился бесследно, успев лишь крикнуть. Доукинс бросился ему на выручку и сам попал в другую пасть.
Пальцы Кинрада цеплялись друг за друга.
— Самое жуткое, что мы ничем не могли им помочь.
— Тяжело это слышать, очень тяжело, — медленно качая головой, сказал Бэнкрофт. — А как насчет остальных планет?
— Четыре непригодны для жизни. Оставшиеся две — планеты земного типа.
— О, это уже кое-что! — воскликнул Бэнкрофт.
Бросив взгляд на настольные часы, он заторопился.
— Хочу спросить о корабле. Уверен, в твоих отчетах полно едких замечаний на этот счёт. Увы, совершенства нет нигде, даже в лучших наших образцах. Но какой недостаток ты считаешь самым серьезным?
— Шум. Он сводил нас с ума. Его обязательно надо устранить.
— Только не полностью, — возразил Бэнкрофт. — Абсолютная тишина — не меньшая пытка для разума, чем шум.
— Хорошо. Тогда его нужно уменьшить до переносимого уровня. Провели бы вы недельку на борту, сами бы все поняли.
— Заманчивое предложение. Но с шумом мы справляемся, хотя и медленно. Сейчас у нас проходит испытания новый, более тихий тип двигателя. Сам понимаешь, эти четыре года мы на месте не стояли.
— Нам очень нужен такой двигатель, — сказал Кинрад.
— А каково твоё мнение об экипаже?
— В высшей степени похвальное.
— Иного я не ожидал от тебя услышать. Мы же выискивали их по всей планете. Цвет Земли. Каждый — высочайший профессионал в своем деле.
— И Бертелли тоже?
— Я знал, что ты о нем спросишь. — Бэнкрофт улыбнулся, будто знал какой-то секрет. — Хочешь, чтобы я рассказал о нем?
— У меня нет права настаивать, но я действительно хочу знать, с какой целью вы включили в состав экипажа этот балласт?
Улыбка сошла с лица Бэнкрофта.
— Мы потеряли два корабля. Один из них мог погибнуть в результате несчастного случая, но только не оба. Трудно поверить, чтобы на двух кораблях произошли какие-то исключительные неполадки или что они оба вдруг столкнулись с метеоритами. Вероятность такого совпадения — одна миллионная.
— Я и сам в это не верю, — сказал Кинрад.
— Мы годами бились над разгадкой, — продолжал Бэнкрофт. — И каждый раз получали одинаковый ответ: неполадки в системах кораблей здесь ни при чем. Причина крылась, образно говоря, в человеческой составляющей. У нас не было возможности проводить четырехгодичные испытания на живых людях. Оставалось лишь рассуждать, строить предположения и догадки. И однажды мы нашли разгадку. Она появилась совершенно случайно.
— Как это?
— Мы сидели здесь, в этом кабинете, и в сотый или двухсотый раз задавали себе все те же вопросы. И вдруг мои часики встали, — Бэнкрофт махнул рукой в сторону настольных часов. — Тогда некто Уиттакер из отдела космической медицины завел их, потряс, и часы пошли. И тут же он буквально заорал он пронзившей его догадки.
Взяв со стола часы, Бэнкрофт открыл заднюю стенку.
— Что ты там видишь?
— Колесики и шестеренки.
— И больше ничего?
— Пару ленточных пружин.
— Ты уверен, что это все?
— Это главное, из чего состоит часовой механизм, — без тени сомнения ответил Кинрад.
— Тут ты ошибаешься, и сильно ошибаешься, — возразил ему Бэнкрофт. — Мы допустили ту же ошибку, когда отправляли первые два корабля. Мы построили громадные металлические часы, в корпус которых вставили человеческие колесики и шестеренки, идеально приспособленные для своей работы. Колесики и шестеренки из плоти и крови. Нам казалось, что мы — искусные часовщики и наши часы будут работать безупречно. Но часы остановились. Мы упустили из виду то, о чем потом внезапно догадался Уиттакер.
— Что именно?
Бэнкрофт улыбнулся и сказал:
— Смазку. Часам требуется чуточку смазки.
— Смазки? — воскликнул Кинрад и даже привстал.
— Наша ошибка была вполне естественной. Живя в эпоху технического прогресса, мы привыкли думать, будто мы — ученые, конструкторы, инженеры — главные люди на Земле. Это не так. Возможно, мы составляем очень важный и нужный слой, но мы — это ещё не все человечество. Мы забыли, что рядом с нами живут домохозяйки, водители такси, продавщицы универмагов, почтальоны, медицинские сестры, полицейские. Если бы цивилизация состояла только из самоуверенных ребят, нажимающих кнопки вычислительных машин, она была бы сущим адом. Нет, кроме них обязательно должны быть, как говорили в старину, «мясник с пекарем и свечник с аптекарем». Для кое-кого это стало очень полезным уроком.
— Насколько могу понять, вы что-то узнали. Но что? — спросил Кинрад.
— Нет, мы только нащупали решение, и оно тут же задало нам новую задачу. Какая смазка наилучшим образом подходит для человеческих колесиков и шестеренок? Ответ очевиден: человеческая смазка. Но сразу же встает другой вопрос: люди каких профессий могут служить подобной смазкой?
— И тогда вы раскопали Бертелли?
— Ты прав. Его род вот уже двадцать поколений служит человеческой смазкой. Он — наследник великой традиции и имеет международную известность.
— Я что-то никогда о нем не слышал. Может, Бертелли — это его вымышленная фамилия?
— Нет, настоящая.
— Тогда я просто не узнал этого человека, — сказал Кинрад. — И не я один. Весь экипаж. Что-то не вяжется с международной известностью. А может, он изменил внешность, сделав пластическую операцию?
— Ты прав, он действительно изменил внешность, но вся операция заняла у него не больше минуты.
Встав, Бэнкрофт протопал к шкафу с документами, открыл дверцу и порылся в нескольких папках. Достав наклеенную на картон глянцевую фотографию, он бросил ее на стол.
— Бертелли понадобилось всего-навсего умыться.
Со снимка на Кинрада смотрело густо покрытое белым гримом лицо. На высокой накладной макушке торчала остроконечная шляпа. Нарисованные кустистые брови изгибались в нескончаемом удивлении. Вокруг печальных глаз россыпью лежали искусственные веснушки. Картину дополнял нос луковицей, ярко-красный рот до ушей и кружевной воротник.
— Это же клоун! Паяц!
— Двадцатый по счету паяц в их роду, — подтвердил Бэнкрофт. — Истинная находка для нашего мира.
Кинрад ещё раз всмотрелся в фотографию.
— Можно, я возьму ее себе?
— Конечно. Я в любое время могу сделать хоть тысячу отпечатков.
Выйдя из административного центра, Кинрад застыл на ступеньках: человек, занимавший его мысли, отчаянно пытался поймать наземное такси.
В руке у Бертелли болталась бесформенная, наспех собранная сумка. Он шёл, как на расхлябанных шарнирах, нарочито высоко задирая ноги в больших башмаках. Шею Бертелли выпятил вперёд. Все его лицо выражало ожидание какой-то беды.
Сколько раз во время полета, когда Кинрад глядел на позы и жесты Бертелли, у него возникало мимолетное ощущение чего-то очень знакомого. Теперь, после разговора с Бэнкрофтом, он сразу же узнал классический номер всех клоунов, когда по засыпанной опилками арене тревожно мечется коверный. Законы жанра требовали, чтобы Бертелли то и дело оборачивался, поглядывая через плечо на парящий в воздухе скелет, привязанный к нему длинной веревкой.
Бертелли поймал такси, одарил водителя идиотской улыбкой, швырнул в кабину сумку и вполз сам. Машина рванулась с места, выплевывая парные облачка выхлопных газов из спрятанных под днищем трубок.
Кинрад стоял, рассеянно глядя на устремленные к небу космические корабли и на само небо. Земля казалась ему огромной сценой, на которой каждый мужчина, женщина и ребёнок играли свою удивительную и необходимую роль. И управлял всем этим спектаклем клоун. Он смеялся, сокрушался по пустякам, мастерски гасил всплески враждебности и в корне уничтожал конфликты, доводя их до абсурда.
Если бы пришлось подбирать экипаж для очередного полета, думал Кинрад, я вряд ли сумел бы найти лучшего психолога, чем Бертелли.
— Пошлите им ультиматум, — проскрипел Дэвид Корман.
— Да, сэр, но…
— Но что?
— Это может привести к войне.
— И что с того? — осведомился Корман.
— Ничего, сэр, — оправдывался его собеседник. — Я лишь подумал…
— Вам платят не за то, чтобы вы думали, — язвительно оборвал Корман. — Вы должны лишь выполнять приказы.
— Конечно, сэр. Вне всякого сомнения. — Собрав свои бумаги, подчиненный торопливо отступил к двери. — Я подготовлю ультиматум для Лани.
— И поторопитесь! — Положив руки на изысканно украшенный стол, Корман смотрел на закрывающуюся дверь. Затем он фыркнул. — Подхалим.
Да, он окружен подхалимами, трусами и слабаками. Со всех сторон — бесхребетные ничтожества. Они готовы прыгать по его команде и вилять хвостом. Они фальшиво улыбаются, соглашаются с каждым его словом, кланяются с преувеличенным почтением, которое маскирует страх.
Естественно, все это происходило не без причины. Дэвид Корман обладал силой. Силой громадной, можно даже сказать, абсолютной. Массивное тело, тяжелые челюсти, кустистые брови и жесткие серые глаза. Он казался обладателем неизмеримой мощи — интеллектуальной и физической, — коим и являлся.
И очень хорошо, что он именно таков. Слабые должны уступать место сильным — это закон природы. И весьма разумный закон. Кроме всего прочего, Морсайн нуждался в сильном человеке. Долг Морсайна перед самим собой заключался в том, чтобы стать сильным за счёт слабых. Следуя закону природы.
Жесткий большой палец нашёл кнопку на письменном столе, и Корман сказал в миниатюрный серебристый микрофон:
— Немедленно пришлите ко мне командующего флотом Роджерса.
Послышался стук в дверь, и хозяин кабинета резко произнёс:
— Войдите.
Когда Роджерс приблизился к столу, Корман сообщил:
— Мы готовим ультиматум.
— Вот как, сэр? И вы полагаете, что его примут?
— А это не имеет ни малейшего значения, — заявил Корман. — Все равно будет так, как хотим мы. — Он бросил на Роджерса тяжелый взгляд: — Мой приказ выполнен? Флот готов к сражению?
— Да, сэр.
— Вы уверены? Все проверили лично?
— Да, сэр.
— Очень хорошо. Вот следующий приказ: флот обеспечит прибытие на Лани парламентера с нашими требованиями. На размышление правительство Лани получит двадцать четыре часа.
— А если ответа не последует?
— Высадка начнётся через одну минуту после того, как истечет срок действия ультиматума. Перед войсками будет поставлена задача создать и удерживать укрепленный плацдарм. Затем прибудут наши основные силы и начнётся покорение планеты.
— Я вас понял, сэр. — Роджерс собрался уходить. — Что-нибудь ещё?
— Да, — кивнул Корман. — Корабль моего сына должен совершить посадку первым.
Роджерс растерянно заморгал:
— Но, сэр, лейтенант совсем молод, и он командует малым разведчиком с экипажем всего в двадцать человек. По логике первым должен сесть мощный линкор…
— Мой сын будет первым! — Корман встал и наклонился над письменным столом. Его глаза оставались холодными. — Весть о том, что Рид Корман, мой единственный сын, находится в самой гуще сражения, превосходно скажется на боевом духе наших войск. Таков мой приказ.
— А что, если с ним что-нибудь случится? — в ужасе пробормотал Роджерс. — Что, если он будет ранен или даже погибнет?
— Что ж, — спокойно ответил Корман, — это лишь укрепит нас.
— Я понял, сэр. — Роджерс нервно сглотнул и вышел.
Стало быть, забота о безопасности Рида Кормана возложена на его плечи? Или высокопоставленный отец лейтенанта — фаталист, искренне верящий в предначертание Судьбы? Роджерс не знал ответа на эти вопросы. Лишь одно не вызывало сомнений: Кормана нельзя судить по обычным стандартам.
Полицейские с каменными лицами стояли вокруг огромной правительственной машины, из которой вышел Корман. Он одарил эскорт своим обычным суровым взглядом и пошёл по ступенькам лестницы к парадной своего дома. Дверца захлопнулась, когда он был на шестой ступеньке. И всякий раз это происходило именно так. Никогда — на пятой. Никогда — на седьмой.
В раз и навсегда определенном месте его поджидала горничная в белом накрахмаленном переднике, чтобы взять шляпу, перчатки и плащ. Ни разу за четырнадцать лет службы она не взглянула ему в глаза.
Надменно вздернув подбородок, он прошёл мимо нее в столовую, сел в своё кресло и пристально посмотрел на жену, отделенную от него огромным столом, покрытым белоснежной скатертью и сервированным хрусталем.
Эта высокая голубоглазая блондинка была когда-то очень красивой. Глядя на нее, Корман с удовольствием вспомнил, как это стройное гибкое тело с изяществом змеи скользило в его объятиях. Впрочем, оно потеряло былую привлекательность. В уголках покорных глаз появились морщинки — но вовсе не оттого, что она часто смеялась.
— Я сыт по горло проблемой Лани, — заявил он. — Мы готовимся к окончательному решению. Им отправлен ультиматум.
— Да, Дэвид.
Именно такого ответа он ждал. Он мог бы произнести эти слова за нее. Она всегда так говорила. И всегда будет так говорить.
Почти четверть века назад он сказал ей подходящим к случаю тоном:
— Мэри, я хочу на тебе жениться.
— Да, Дэвид.
Она не желала этого брака — во всяком случае, не желала так, как он. Но ее семья настояла, и она смирилась. Так уж устроена жизнь: одни принуждают, другие подчиняются. Мэри принадлежала ко второй категории. И это лишило их отношения романтики. Покорение получилось слишком легким. Корман любил побеждать, но предпочитал, чтобы противник оказывал сопротивление.
Когда-то он сказал ей:
— Мэри, я хочу сына.
Она все сделала как надо. Никаких толстых нахальных дочерей, никаких проблем при родах. Крепенького — восемь фунтов — мальчика назвали Ридом. Имя выбрал Корман.
С легким недовольством на широком лице он сообщил:
— Это почти наверняка приведет к войне.
— В самом деле, Дэвид? — Она произнесла эти слова без малейшего трепета и эмоций.
Негромкий голос, бледные черты, покорные глаза. Иногда он спрашивал себя: быть может, жена ненавидит его так яростно, что все силы уходят на сокрытие этой ненависти? Однако он мог только строить догадки. Впрочем, в одном он не сомневался: она боится его с самой первой встречи.
Его все боялись. Все без исключения. Тот же, кто не начинал бояться после первой встречи, очень быстро усваивал урок. Он лично за этим следил. Корману нравилось, что его боятся. То была превосходная замена всем другим эмоциям, которые оставались для него недоступны.
В детстве он очень долго и сильно боялся отца и мать. Боялся так, что их смерть принесла ему огромное облегчение. Теперь пришел его черед внушать страх. Таков закон природы, честный и логичный. То, что получено от предыдущих поколений, надо передать следующим. И не дать им того, чего были лишены предыдущие.
— Корабль Рида будет участвовать в сражениях.
— Я знаю, Дэвид.
Он приподнял брови:
— Откуда ты знаешь?
— Два часа назад я получила вот это. — Она протянула письмо Корману.
Он медленно развернул плотный лист бумаги. Корман знал, какими будут два первых слова. Он обнаружил, что держит письмо вверх ногами, и перевернул его.
«Дорогая мама».
Вот ее реванш.
«Мэри, я хочу сына».
И она дала ему сына — а потом отобрала.
Теперь приходят письма, иногда два раза в неделю, иногда одно за два месяца — в зависимости от того, где находится корабль. И всегда они написаны так, словно обращены к обоим родителям, и есть обычные слова любви, и выражается надежда, что у них все в порядке.
Но все письма начинаются так: «Дорогая мама!»
И никогда: «Дорогой отец».
Наступил и прошёл час «Ч». На Морсайне шли лихорадочные приготовления. Никто не знал, что происходит в открытом космосе, даже Корман. Расстояния были огромными, с этим приходилось считаться. Должны пройти часы, прежде чем до Морсайна доберутся сообщения от флота.
И вот первый рапорт лег на стол Кормана, который дожидался его с легким волнением. В донесении говорилось, что ланиане ответили протестом и взывают к здравому смыслу. В полном соответствии с полученными инструкциями командующий признал ответ неудовлетворительным. Началось вторжение.
— Они взывают к здравому смыслу, — прорычал Корман. — Иными словами, хотят, чтобы мы стали мягкими и уступчивыми. — Он поднял взгляд на человека, доставившего донесение. — Не так ли?
— Конечно, сэр, — с готовностью согласился тот.
— Передайте Батарсту, чтобы он немедленно сделал официальное сообщение.
— Да, сэр.
Когда гонец удалился, Корман включил миниатюрный радиоприемник и стал ждать. Через десять минут прозвучала запись его длинной напыщенной речи, сделанная более месяца назад. Главными мотивами речи были справедливость и сила, в особенности сила.
Корман подробно объяснял, по каким причинам началась война. Говорил он суровым тоном, но без раздражения. Морсайн верит в свою правоту, в свою победу; он слишком могуществен, чтобы проявлять эмоции.
Свои объяснения причин Корман выслушал со скукой. Только сильный знает, что у войны всегда одна причина. Великое множество других, зафиксированных в исторических хрониках, не имеют ни малейшего отношения к действительности. То были только предлоги. Всегда существовала одна главная причина, и ее корни уходили в далёкие времена. Когда в джунглях две обезьяны хотели заполучить один банан, это означало войну.
Конечно, в речи Кормана ни о чем подобном не говорилось. Слишком много на свете людей со слабыми желудками. Мясо с кровью — это только для сильных. Поэтому речь была составлена с учетом диетических вкусов большей части населения.
Когда запись закончилась высокопарным прославлением могущества Морсайна, Корман откинулся на спинку кресла и ещё раз все обдумал. Нельзя допустить даже мысли о том, что бомбардировки из высоких слоев атмосферы приведут к капитуляции противника. Все города Лани защищены полусферами силовых полей. Но даже если бы таких куполов не имелось, Корман не стал бы уничтожать города. Какой смысл в победе, если тебе достаются лишь горы мусора?
Он сыт по горло такими победами.
Его взгляд будто по собственной воле устремился к книжной полке, на которой стояла фотография в рамке. Много лет Корман не замечал ее, как и другие привычные предметы, такие как чернильница или панель отопления.
Теперь жена не похожа на девушку, запечатленную на этом снимке. А если подумать, она и прежде не была такой. Она начала бояться его, повиноваться ему ещё до того, как он ощутил потребность в этом. В те времена он хотел чего-то другого, но оно так и не возникло. И уже никогда не возникнет.
Его мысли вновь обратились к Лани. Расположение планеты и система ее обороны определяют методы покорения. Необходимо создать плацдарм, куда можно будет постоянно подбрасывать живую силу, технику, боеприпасы и прочее. Затем войска Морсайна начнут распространяться во все стороны, пока под их контролем не окажется вся незастроенная территория, и тогда хорошо защищенные города попадут в отчаянное положение. Пусть сидят ланиане под своими силовыми полями, пока не перемрут от голода или не сдадутся.
Таким образом, главное — захват вражеской территории. Получается, что, несмотря на космические корабли, силовые поля и другие дары современной науки, пехота остается главным средством для достижения победы. Машины могут осаждать и разрушать. Но лишь люди способны захватить территорию и удержать ее.
Нет сомнений, что война быстро не закончится. Она будет продолжаться несколько месяцев, быть может, даже год. Предстоят тяжелые бои за ключевые промышленные объекты, за стратегические высоты, за отдельные поселки, которые будут оказывать ожесточенное сопротивление.
Да, кое-что из вражеских владений будет уничтожено, Морсайн понесет потери в живой силе и технике. Но так даже лучше. Чтобы по-настоящему покорить страну, нужно преодолеть настоящие, а не воображаемые трудности. И в час триумфа мир будет бояться Морсайна. И Кормана. А если кого-то боятся, то его уважают, и это справедливо.
Если ничего другого, кроме страха и уважения, получить невозможно.
Через месяц прибыли плёнки. Сделанные офицерами космических войск фильмы демонстрировались у него дома. В небольшом кинозале сидели сам Корман, его жена, некоторые министры и высокопоставленные военные.
Не опасаясь противовоздушной обороны Лани — она с самого начала была слабой, а потом ее и вовсе уничтожили, — длинные черные корабли Морсайна садились на территории постоянно расширяющейся базы. Шла разгрузка. Войска продвигались вперёд, встречая ожесточенное, но неорганизованное очаговое сопротивление. Количество солдат и техники на планете постоянно увеличивалось.
Камера сняла огромный мост с изувеченными пролетами, который наскоро привели в порядок саперы Морсайна. Потом зрители увидели семь захваченных деревень, их приходилось занимать в коротких сражениях. На экране появлялись дороги с воронками от разрывов, развалины домов; мелькнула почерневшая конюшня с обугленной лошадиной тушей.
Затем показали штурм фермерского дома. Кто-то выстрелил в проходивший мимо патруль из окна. Солдаты залегли и по радио вызвали помощь. Появилось гусеничное чудовище, которое остановилось в четырехстах ярдах от дома, и пушка яростно плюнула огнем. Пламя обрушилось на крышу и стремительно разбежалось по ней. Из дома стали выбегать люди и падать под треск автоматического оружия. Фильм закончился, и Корман принял решение:
— Можно показать по государственным каналам.
Он встал, хмуро оглядел собравшихся и добавил:
— У меня есть одно замечание. Мой сын принял командование пехотной ротой. Он делает своё дело, как и другие солдаты. Почему это не отражено в фильме?
— Мы не могли его снимать без вашей санкции, сэр, — ответил один из военных.
— Я не только санкционирую подобные съемки, я приказываю вам его снимать. И постарайтесь, чтобы в следующий раз он появился на экране. Конечно, он не должен быть главным героем фильма. Но я хочу, чтобы все видели: он там и делает своё дело наравне со всеми.
— Так точно, сэр.
Съемочная бригада собрала оборудование и удалилась. Зрители тоже разошлись. Корман принялся нервно расхаживать взад и вперёд по толстому ковру.
— Народу будет полезно узнать, что Рид находится среди наших солдат, — сказал он.
— Да, Дэвид. — Жена начала вязать, спицы тихонько щелкали.
— Он мой сын.
— Да, Дэвид.
Он остановился и раздраженно пожевал нижнюю губу.
— Неужели ты не можешь сказать что-нибудь другое?
Она подняла на него взгляд.
— А ты этого хочешь?
— Хочу ли я! — эхом отозвался он.
Сжав кулаки, он вновь зашагал по комнате, а жена возобновила вязание.
Что она знает о его желаниях?
Что они все знают?
Через четыре месяца экспедиционный корпус контролировал уже тысячу квадратных миль территории Лани, а войска и техника продолжали прибывать. Наступление проходило медленнее, чем рассчитывало командование. На самом высоком уровне случались незначительные ошибки, возникли неожиданные сложности, которые было невозможно предвидеть заранее. Тем не менее войска продвигались. И хотя сроки затягивались, конец независимости Лани казался неизбежным.
Корман вернулся домой, в очередной раз на шестой ступеньке услышав, как захлопнулась дверца машины. Все шло как обычно, но теперь люди нередко собирались возле его дома, чтобы поприветствовать своего правителя. Горничная молча взяла его вещи. Он устало прошествовал в столовую.
— Рид получил чин капитана.
Жена ничего не ответила.
Корман остановился перед ней и резко спросил:
— Неужели тебе это неинтересно?
— Конечно, интересно, Дэвид. — Она убрала книгу, сложила на коленях руки с длинными тонкими пальцами и посмотрела в окно.
— Что с тобой случилось?
— Что случилось? — Светлые брови слегка приподнялись. — Со мной все в порядке. А почему ты спрашиваешь?
— Я многое вижу, — резко сказал он, — И о многом могу догадаться. Тебе не нравится, что Рид находится на Лани. Ты не одобряешь мои действия. Считаешь, что я не должен был разлучать тебя с ним. Ты думаешь, что он твой сын, а не мой. Ты…
Она спокойно посмотрела ему в глаза.
— Ты устал, Дэвид. И чем-то обеспокоен.
— Я совсем не устал, — возразил он слишком громко. — И ни о чем не беспокоюсь. Беспокойство — это для слабых.
— У слабых есть на это причины.
— А у меня нет.
— Наверное, ты просто голоден. — Она села за стол. — Поешь, и сразу станет лучше.
Раздраженный Корман принялся за еду. Мэри что-то скрывала — он не сомневался в этом, ведь они прожили вместе четверть века. Но он не стал допытываться. Только после того, как он закончил есть, жена по собственной воле открыла ему свою тайну.
— Я получила письмо от Рида.
— Да? — Он держал в руке бокал с вином; ужин действительно помог успокоиться, но Корман не хотел этого показывать. — Мне известно, что он здоров и счастлив. Случись что, я бы узнал первым.
— Не хочешь ли прочитать? — Она достала письмо из бюро орехового дерева и протянула Корману.
Он поколебался, глядя на письмо, но взял.
— Небось, обычный рассказ солдата о войне.
— Мне кажется, тебе надо прочитать, — настаивала она.
— В самом деле? — Он взял письмо и недоуменно посмотрел на жену. — Но почему именно это послание должно вызвать у меня интерес? Разве оно отличается от других? Я знаю, что оно адресовано тебе, а не мне. Тебе! Рид ни разу в жизни не написал мне письма.
— Он всегда пишет нам обоим.
— Тогда почему он не начинает со слов «Дорогие папа и мама»?
— Вероятно, ему и в голову не могло прийти, что тебя это заденет. К тому же это слишком тяжеловесно.
— Чепуха!
— Может, ты всё-таки сначала прочитаешь письмо, а потом мы поговорим. Рано или поздно ты все равно узнаешь.
Последние слова Мэри заставили его развернуть листок. Он фыркнул, прочитав «Дорогая мама», а потом пробежал десяток абзацев, в которых описывалась служба на другой планете. Корман не нашёл в этих строчках ничего особенного. Перевернув лист, он внимательно прочитал последнюю часть письма. Желваки заходили на скулах, он покраснел.
«Должен сообщить, что я стал добровольным рабом юнойланианки. Я нашёл ее среди развалин деревушки, которая называлась Голубое Озеро, — наша тяжелая техника полностью ее разрушила. Ланианка осталась совсем одна, похоже, лишь она уцелела при мощном обстреле. Мама, я отправил ее домой на госпитальном корабле «Иштар
Швырнув письмо на стол, Корман длинно и витиевато выругался, а потом с жаром закончил:
— Глупый молокосос!
Мэри, сложив руки на коленях, молча смотрела на мужа.
— Взгляды всего мира устремлены на него, — бушевал Корман. — Он публичная фигура, сын своего отца и должен служить примером для остальных. А что он вытворяет?
Жена не отвечала.
— Увлечься интриганкой в юбке! Дать обвести себя вокруг пальца! Связаться с врагом!
— Должно быть, она хорошенькая, — проговорила Мэри.
— Ланианки не бывают хорошенькими! — возразил муж, почти переходя на крик, — Ты что, уже совсем ничего не соображаешь?
— Да, Дэвид, ты совершенно прав.
— Тогда зачем говоришь глупости? Нам вполне достаточно в семье одного идиота. — Он несколько раз стукнул кулаком правой руки по ладони левой. — Как раз в тот момент, когда население охвачено антиланианскими настроениями, мы не можем себе позволить такой ужасающий прокол. Принять в своем доме ланианку, какую-то наглую девку, запустившую когти в нашего Рида! Я уже представляю, как она гордо расхаживает по дому — побежденная, ставшая победительницей. Нет, Рид определенно спятил.
— Риду двадцать три года, — напомнила Мэри.
— И что с того? Хочешь сказать, что он достиг возраста, когда мужчине мозги уже ни к чему?
— Дэвид, я этого не говорила.
— Но имела в виду! — Он вновь ударил кулаком в ладонь. — Откуда у Рида такая слабость? Уж точно не от меня.
— Да, Дэвид, ты совершенно прав.
Он посмотрел на жену, пытаясь понять, что кроется за ее словами. Но смысл ускользал от него. Он не знал, как мыслит Мэри. Корман умел смотреть на мир только со своей точки зрения.
— Я положу конец этому безумию. Если Риду не хватает характера, то я сам сделаю все, что требуется. — Он взял телефон и добавил, прежде чем поднять трубку: — На Морсайне тысячи девушек. Если Рид хочет завести роман, он может заняться этим дома.
— Но он на другой планете, — заметила Мэри, — Далеко отсюда.
— Всего через несколько месяцев вернется. — Корман поднял трубку и рявкнул: — «Иштар» уже стартовал с Лани? — Он не- которое время слушал, а потом бросил трубку, — Я бы приказал вышвырнуть ее вон, но уже слишком поздно. «Иштар» взлетел почти сразу после того, как было отправлено письмо. — Он нахмурился, — Девушка прилетит завтра. Ей хватило смелости и дерзости. Похоже, характер у нее есть.
Он посмотрел на большие пристенные часы так, словно завтра могло наступить в любой момент. Его разум пытался справиться с новой проблемой. Вскоре Корман вновь заговорил:
— Эта хитрая бестия просчиталась!
— Да, Дэвид.
— Не знаю, за кого меня принимает Рид, но я не позволю вражеской девке создать в моем доме гнездышко!
— Да, Дэвид.
— Если он слаб, то я — нет. Как только явится, я устрою ей самый трудный час в ее жизни. После этого она будет счастлива вернуться на Лани первым же кораблем. Она вылетит из моего дома, как пробка, и навсегда.
Мэри молчала.
— Но я не собираюсь устраивать шумные семейные споры на публике. Не дам мерзкой интриганке даже такого удовлетворения. Я хочу, чтобы ты встретила ее в порту, позвонила оттуда и привезла нахалку в мой кабинет. Там я с ней разберусь.
— Да, Дэвид.
— И не забудь заранее позвонить. Тогда у меня будет время подготовиться.
— Я не забуду, — обещала Мэри.
Она позвонила на следующий день. Он выгнал адмирала флота, двух генералов и директора разведывательного бюро, быстро просмотрел наиболее срочные бумаги, очистил свой письменный стол и мысленно приготовился к неприятному разговору.
Вскоре интерком пискнул, и голос секретаря произнёс:
— К вам два посетителя, сэр: миссис Корман и мисс Татьяна Херст.
— Пусть войдут.
Он откинулся на спинку кресла, придав лицу суровое выражение. Татьяна, подумал он. Иностранное имя. Он с легкостью представил себе крикливую молодую особу, обладательницу необычного имени: хитрая бестия, опытная, несмотря на юные годы, из тех, кто не упустит своего. Такие женщины с легкостью покоряют неопытных и впечатлительных юношей вроде Рида. Небось, не сомневается, что без проблем обведет вокруг пальца и старика. Ха, вот тут она жестоко ошибается!
Дверь распахнулась, и они вошли. Обе молча смотрели на Кормана. Полминуты он в полной растерянности глядел на них и никак не мог сосредоточиться. На лице Кормана промелькнула дюжина различных выражений. Наконец он медленно поднялся на ноги и недоумевающе обратился к Мэри:
— Ну и где она?
— Это она, — с глубоким удовлетворением сообщила Мэри.
Корман тяжело опустился в кресло и недоверчиво посмотрел на мисс Татьяну Херст. У нее были голые до колен худенькие ножки. Жуткая одежда. Бледный овал лица, впалые щеки; взор огромных глаз обращен скорее внутрь, чем на окружающий мир. Маленькая белая рука держала за руку Мэри, а другая обнимала совершенно нового плюшевого медведя — Корман сразу сообразил, откуда он взялся. Ей было лет восемь.
Но более всего Кормана поразили ужасно серьезные глаза, которые ничего не желали видеть. Заглянув в них, Корман почувствовал, как у него все похолодело внутри. Нет, она не была слепой. Но она смотрела на него и ничего не воспринимала. Огромные темные зрачки видели его, но эта информация не поступала в мозг; казалось, девочку больше интересуют тайны, заключенные в ее собственной душе. Она производила невероятно жуткое впечатление.
Корман завороженно глядел на девочку. Он ожидал увидеть дерзость, вызов, наглость, страсть — все то, что выдает циничную хищницу. Но перед ним стоял ребёнок, который должен был при виде его, большого и грозного, испытать недоумение, застенчивость или даже робость. Но нет, девочка не выглядела смущенной. Тут нечто другое. В конце концов он понял, в чем дело. Она здесь — и в то же время не здесь. Девочка осталась в каком-то своем, далёком мире.
Неожиданно Мэри прервала размышления Кормана.
— Дэвид?
Он обернулся на голос. Он все ещё пребывал в смятении, поскольку встреча с Татьяной оказалась совсем не такой, как он себе ее представлял. У Мэри было полчаса, чтобы прийти в себя. А в его жилах все ещё кипела кровь.
— Оставь нас на несколько минут, — потребовал он. — Я тебя позову, как только закончу.
Мэри вышла, но ему показалось, что она наслаждается его замешательством. Она и не надеялась, что такое возможно.
— Подойди ко мне, Татьяна, — сказал Корман неожиданно мягко.
Она приблизилась, делая каждый шаг медленно и осторожно, и остановилась, коснувшись письменного стола.
— Пожалуйста, обойди стол с этой стороны и стань возле моего кресла.
Она машинально, почти как робот, выполнила требование, темные глаза без всякого выражения смотрели вперёд. Оказавшись возле его кресла, она замерла, молча ожидая дальнейших распоряжений.
Он сделал глубокий вдох. Вдруг показалось, что он слышит тоненький голос, монотонно повторяющий: «Я должна быть послушной. Я должна делать то, что мне говорят. Я могу делать только то, что мне сказали».
И она подчинялась, не имея сил для сопротивления. Ей пришлось уступить всем требованиям, чтобы сохранить свою драгоценную тайну в неприкосновенности. Другого пути не существовало.
Потрясенный Корман спросил:
— Ты ведь можешь говорить?
Девочка едва заметно кивнула.
— Но все время молчишь, — заметил он.
У нее не возникло желания возразить или хотя бы предъявить доказательства своей способности к общению. Она сочла его вопрос риторическим. Молчаливая и серьезная, она прижимала к груди медведя, дожидаясь, когда мир Кормана перестанет тревожить ее собственный мир.
— Ты рада, что попала сюда, или жалеешь об этом?
Никакой реакции. Лишь внутреннее созерцание.
— Ну, значит, рада?
Неуверенный полукивок.
— Или жалеешь, что оказалась здесь?
Она едва заметно покачала головой.
— Ты бы предпочла остаться здесь или вернуться назад?
Девочка подняла взгляд, но не для того, чтобы увидеть собеседника, а для того, чтобы убедиться, что он ее видит.
Он позвонил в звонок и сказал Мэри:
— Отвези ее домой.
— Домой, Дэвид?
— Да, именно так я сказал. — Ему не понравилась преувеличенная мягкость ее голоса.
Наверное, за этим что-то стояло, но он не сумел понять, что именно.
Дверь закрылась. Корман нервно забарабанил по столу пальцами — он представил глаза девочки. И вновь ощутил холод в животе.
В течение следующих двух недель на него навалилось множество новых проблем. Как и большинство государственных деятелей его уровня, Корман был способен решать сразу несколько задач. Но он не обладал способностью почувствовать момент, когда необходимо переключиться на нечто главное.
Первые несколько дней он игнорировал свою бледную гостью. Однако не мог вести себя так, будто ее и вовсе не существует. Она постоянно присутствовала, тихая, послушная, скромная и худенькая, с большими, широко раскрытыми глазами. Подолгу сидела на стуле неподвижно, словно забытая кукла.
Когда к ней обращалась Мэри или кто-то из горничных, она игнорировала несущественные замечания, отзываясь лишь на прямые вопросы или приказы. Она отвечала слабейшим движением головы или жестами и произносила односложные слова, если без них было не обойтись. В этот период Корман совсем не разговаривал с Татьяной. Но заметил: девочка фаталистически воспринимает тот факт, что не стала частью его сложной жизни.
На четвертый день после ужина он оказался с девочкой наедине, наклонился к ней и резко спросил:
— Татьяна, что с тобой? Ты здесь несчастлива?
Она отрицательно качнула головой.
— Тогда почему ты не смеешься и не играешь, как другие дети?
В этот момент в комнату вошла Мэри, и он замолчал.
— Секретничаете? — осведомилась Мэри.
— Можно подумать, что у нас есть повод, — проворчал он.
В тот же вечер он получил последнюю сводку с театра боевых действий. Она не принесла ему удовлетворения, скорее вызвала досаду. В ней отсутствовала энергия, напор. Покорение планеты больше не доставляло ему радости.
К концу второй недели ему до смерти надоел голос, который почти всегда молчал, и глаза, смотревшие мимо него. Казалось, он живёт рядом с призраком. Так больше не могло продолжаться. Человек должен иметь возможность расслабиться в собственном доме.
Конечно, он мог приказать, чтобы девочку отвезли обратно на Лани, как хотел сделать с самого начала. Однако так он признал бы собственное поражение. А Корман не мог проиграть, тем более молчаливому ребёнку. Татьяна не выживет Кормана из его собственного дома и не заставит вышвырнуть ее вон. Он принимает вызов. И добьется победы.
Призвав в кабинет главного научного консультанта, он с пафосом произнёс:
— У меня на руках оказался ребёнок, который не может приспособиться к окружающей обстановке. Девочка понравилась моему сыну, и он прислал ее сюда с Лани. Она действует мне на нервы. Что тут можно сделать?
— Боюсь, я не сумею вам помочь, сэр.
— Почему?
— Я физик.
— Ну, а предложить кого-нибудь другого вы можете?
Физик подумал и ответил:
— В моем департаменте нет подходящего человека, сэр. Однако наука занимается не только разработкой различных устройств. Вам нужен специалист совсем в другой области.
Он связался с ближайшей больницей и тут же получил ответ.
— Вам поможет детский психолог.
— А кто лучший на нашей планете?
— Доктор Джагер.
— Свяжитесь с ним. Я хочу, чтобы он приехал ко мне домой сегодня вечером, не позднее семи часов.
Джагер, толстый весельчак среднего возраста, легко сыграл роль старого друга, случайно зашедшего к Корманам. Он болтал о всяких пустяках, втягивая в беседу Татьяну, даже сделал вид, будто о чем-то толкует с ее медведем. В течение часа девочка дважды выходила из своего мирка, чтобы улыбнуться, но тут же опять замыкалась в себе.
Затем Джагер намекнул, что его надо оставить наедине с Татьяной. Корман вышел из гостиной, убежденный в том, что у доктора ничего не получится. В соседней комнате Мэри посмотрела на мужа.
— Кто у нас в гостях, Дэвид? Или меня это не касается?
— Специалист по психическим заболеваниям. Доктор пытается помочь Татьяне.
— В самом деле? — И вновь в ее голосе появилась сладость, от которой Корману стало горько.
— Да, — процедил он, — в самом деле.
— Я думала, девочка тебя не интересует.
— Никоим образом, — заверил жену Корман. — Но к ней проявил интерес Рид. Я считаю необходимым периодически вспоминать о том, что Рид — мой сын.
Она не стада расспрашивать дальше. Корман занялся своими бумагами, дожидаясь, когда Джагер закончит свою работу. Затем он вернулся в гостиную, оставив Мэри с книгой, и огляделся.
— А где она?
— Горничная увела. Сказала, что девочке пора спать.
— Вот как? — Корман уселся в кресло, дожидаясь от врача отчета.
Джагер опёрся рукой о стол.
— У меня есть веселая игра, в которую я играю с детьми, не желающими разговаривать. Девять раз из десяти прием срабатывает.
— И в чем он состоит?
— Я заставляю их
— И вам удалось?..
— Подождите, пожалуйста, мистер Корман. Прежде всего мне хотелось бы сообщить вам, что дети обладают удивительными врожденными способностями, которым позавидует любой писатель. Они способны к яркому самовыражению невероятно простыми средствами. Они подчас производят сильнейшее впечатление не только тем, о чем пишут, но и тем, о чем
— Да, в письме было об этом.
— Ну что ж, в таком случае вы сочтете рассказ Татьяны очень выразительным, — Он протянул Корману листок бумаги, — Она написала это без моей помощи, — Он потянулся за пальто и шляпой.
— Вы уходите? — удивился Корман, — А как насчет диагноза? Что нам делать с девочкой?
Доктор Джагер остановился у двери.
— Мистер Корман, вы умный человек. — Он показал на листок, зажатый в руке Кормана. — Я полагаю, здесь есть все, что вам нужно.
И с этими словами он удалился. Корман посмотрел на листок. Оказалось, что рассказ получился совсем коротким. Он прочитал несколько строк.
Холод у него в животе начал расти. Корман вновь прочитал написанное гостьей. И ещё раз. Потом он подошел к лестнице и посмотрел вверх — там находилась спальня девочки.
Не просто девочки — врага, которого он превратил в ничто.
Этой ночью он очень долго не мог заснуть. Обычно он умел засыпать в любое время. Теперь его охватило странное беспокойство. Что-то стимулировало работу его мозга, но что именно — он понять не мог.
Он ненадолго засыпал, а когда просыпался, разум наполняли фантастические видения: как будто он брел в огромной серой пустоте, где отсутствовали звуки и где не было других живых существ. Но сны были ещё хуже. Над истерзанными землями клубился дым, какие-то твари выли в небесах, огромные чудовища ползли на металлических гусеницах, и длинные колонны запыленных мужчин пели давно забытые песни.
«Моя кошка прилипла к стене».
Он проснулся рано и с трудом разлепил усталые глаза. С самого утра его преследовало множество мелких проблем, казалось, все устроили заговор против него. Корман потерял способность сосредоточиваться и несколько раз ловил себя на мелких ошибках, которые только что сделал или чуть было не сделал. Пару раз он вдруг замечал, что его глаза бессмысленно смотрят в пустоту, чего с ним никогда не бывало раньше.
В три часа дня прозвенел интерком и секретарь сказал:
— Астролидер Уоррен хочет с вами встретиться, сэр.
— Астролидер? — повторил он, вдруг засомневавшись, что правильно понял секретаря. — Такого титула не существует.
— Это звание космических сил Конфедерации Дракан.
— Ах да, конечно. Я могу его принять сейчас.
Он ждал с вялым интересом. Конфедерация Дракан представляла собой союз десяти планет, расположенный так далеко от Морсайна, что военные корабли наносили визиты вежливости лишь раза два за жизнь одного человека. Предстояла редкая встреча.
Посетитель вошёл, это был молодой человек атлетического сложения, в светло-зеленой форме. Он с искренним уважением пожал руку Кормана и уселся в предложенное ему кресло.
— Вы удивлены, мистер Корман?
— Весьма.
— Мы ужасно торопились, но такое путешествие невозможно совершить за один день. К сожалению, расстояние между нашими мирами слишком велико.
— Я знаю.
— Вот в чем проблема, — продолжал свои объяснения Уоррен, — Мы довольно давно получили послание от Лани, ретранслированное через другие планеты. Они сообщили, что возникли серьезные проблемы и они боятся войны. И попросили нас выступить в роли нейтральных посредников в переговорах.
— Так вот почему вы прилетели…
— Да, мистер Корман. Мы прекрасно понимали, что не сумеем прибыть вовремя. Однако спешили, как могли, надеясь на лучшее. Роль миротворца всегда привлекательна для сообщества, которое считает себя цивилизованным.
— Неужели? — спросил Корман, внимательно рассматривая посетителя.
— Во всяком случае, мы почли за честь взять на себя эту задачу. — Наклонившись вперёд, Уоррен посмотрел в глаза Кормана. — Мы связались с Лани по пути сюда. Она по-прежнему хочет мира. Лани проигрывает войну. Поэтому у нас лишь один вопрос: мы опоздали?
Это был наводящий вопрос: да или нет? Все кончено или ещё есть шанс? Корман погрузился в мучительные размышления, не понимая, что ещё совсем недавно без размышлений ответил бы на этот вопрос совершенно однозначно. Да или нет? «Да» означает военную победу, власть и страх. А что означает «нет»? Пожалуй, проявление здравомыслия, вопреки упрямству. А также кардинальное изменение позиции. Неожиданно ему в голову пришло, что требуется настоящая сила характера, чтобы Отказаться от прежних взглядов и принять новые. Для этого нужно мужество. Слабый и колеблющийся никогда не сумеет этого сделать.
— Нет, — медленно проговорил он. — Ещё не поздно.
Уоррен поднялся на ноги. На его лице появилось удивление, он явно не ожидал услышать такой ответ.
— Вы хотите сказать, мистер Корман?..
— Вы не напрасно совершили своё путешествие. Можете начинать переговоры.
— На каких условиях?
— Максимально честных для обеих сторон. — Корман включил микрофон и сказал: — Передайте Роджерсу, что я приказал немедленно прекратить военные действия. Наши солдаты будут охранять территорию базы на Лани, соблюдая перемирие, необходимое для ведения переговоров. Представители Конфедерации Дракан получают право свободно пересекать линию фронта.
— Так точно, мистер Корман.
Отложив микрофон, он вновь обратился к Уоррену:
— Хотя Лани находится в миллионах миль, по космическим масштабам нас разделяет небольшое расстояние. Я бы согласился на союз между нашими планетами. Люди могли бы получить двойное гражданство, мы бы начали совместно использовать естественные ресурсы. Но я на этом не настаиваю, а лишь размышляю вслух — прекрасно понимая, что не каждому желанию суждено сбыться.
— Тем не менее ваше предложение будет рассмотрено самым серьезным образом, — заверил Кормана Уоррен и пожал его руку с юношеским энтузиазмом. — Вы большой человек, мистер Корман.
— Вы так считаете? — Корман сухо улыбнулся. — Я пытался расти в другом направлении. Возможно, я слишком поздно это понял. Но лучше поздно, чем никогда.
Когда Уоррен ушёл, Корман бросил стопку документов в ящик письменного стола. Большая их часть стала ненужной. Удивительное дело: он вдруг почувствовал, что теперь дышится намного легче.
Он вышел из кабинета и сказал секретарю:
— Ещё слишком рано, но я возвращаюсь домой. Позвоните, если произойдёт что-нибудь срочное.
Шофер захлопнул дверцу, когда Корман шагнул на шестую ступеньку. Слабак, подумал Корман, входя в дом. Жалкий дурачок, неспособный вырваться из колеи, которую сам же и создал. По такой колее можно проездить всю жизнь.
Он спросил у горничной:
— Где моя жена?
— Вышла десять минут назад, сэр, но обещала вернуться через полчаса.
— Она взяла с собой…
— Нет, сэр. — Горничная бросила взгляд в сторону гостиной.
Он осторожно вошёл в гостиную и увидел, что девочка сидит на диване, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Рядом тихо играло радио. Он сомневался, что Татьяна включила его сама, что вообще слушала передачу. Скорее всего, кто-то просто забыл выключить приемник.
Неслышно пройдя по ковру, он выключил музыку. Татьяна открыла глаза и села прямо. Корман приблизился к диванчику, взял медведя и уселся рядом с девочкой.
— Татьяна, — сказал он с неуклюжей мягкостью, — почему ты — ничто?
Никакого ответа, никаких перемен в лице или позе.
— Потому что у тебя никого не осталось?
Молчание.
— Никого, кто принадлежал бы тебе? — настаивал он, ощущая какую-то незнакомую тяжесть в душе. — Даже котенка?
Она посмотрела на свои туфли, но ее большие глаза были скрыты густыми ресницами. Больше она никак не отреагировала на слова Кормана.
О горечь поражения! Его пальцы мучительно сплетались и расплетались, как у человека, на которого обрушилась беда. Чужие фразы проносились в его сознании.
«Я — ничто».
«Моя кошка… Они выбросили ее».
Его взгляд слепо метался по комнате, а разум двигался по кругу, безуспешно пытаясь найти дверь в стене молчания девочки. Неужели такой двери не существует?
Он ошибался.
Он нашёл ее почти случайно.
Обращаясь в большей степени к себе, чем к Татьяне, Корман едва слышно пробормотал:
— С самого раннего детства меня окружали люди. Множество людей. Но никто из них не был моим. У меня никогда не было ничего своего. Я ничто, как и ты.
Она погладила его по руке.
Пораженный до глубины души, он смотрел, как девочка неуверенно погладила его ещё несколько раз, а потом быстро убрала руку. Кровь тяжело пульсировала в его венах. В нем стремительно росло нечто — и он не мог его больше удерживать в себе.
Повернувшись к девочке, он подхватил ее и посадил к себе на колени, а потом обнял и уткнулся носом в теплый затылок, провел широкой ладонью по волосам. И все это время слегка раскачивался, тихонько что-то напевая.
Она заплакала. Раньше она не могла плакать. И она плакала не так, как плачет женщина, тихо, почти неслышно, а как ребёнок, громко всхлипывая, не в силах справиться со слезами.
Маленькая рука обвилась вокруг шеи Кормана, и Татьяна крепко прижалась к нему, а он продолжал раскачиваться и называл ее «малютка», бормотал какие-то глупые ободряющие слова.
Это была победа.
Не пустая.
Истинная.
Только победа над собой есть истинная победа.
6 июля 1812 года явилось днем возникновения необычайной загадки. Ее необычность заключалась в том, что она периодически повторялась через несколько лет, приводя в изумление людей в обеих частях земного шара. В настоящее время эта история кажется не менее таинственной, чем полтора века назад.
А зародилась она в семейном склепе кладбища церкви Христа, находившегося в Ойстине на южном побережье Барбадоса. Он стоял спокойно, не привлекая к себе ничьего внимания, и поменял своих владельцев не менее двух раз. Сооруженный из больших цельных блоков кораллов, которые были прочно зацементированы, склеп находился наполовину на поверхности, наполовину под землей. Длиною в двенадцать футов, а шириною в шесть он слегка суживался вверху под крышей, сооруженной в форме арки. В одной из его стен была дверь в виде тяжелой мраморной плиты. Даже если бы это сооружение предназначалось для хранения ценностей, а не останков, оно не могло бы быть построено более основательно.
Первое захоронение, как известно, состоялось 31-го июля 1807 года. В этот день в склепе была погребена усопшая Томазина Годдард. Следующей была девочка по имени Мэри Анна Мария Чейз 22-го февраля 1808 года. Прошло четыре года, прежде чем 6-го июля 1812 года прибыла ещё одна похоронная процессия, на этот раз с гробом Доркас Чейз, сестры Мэри Анны Марии. Двое мужчин оттащили тяжелую плиту, служащую дверью, а люди, идущие перед гробом, пригнули головы, и, нащупав ногами ступеньки, ведущие в склеп, начали спускаться. Пройдя половину пути, они вдруг остановились, пораженные увиденным.
Гроб миссис Томазины Годдард лежал у стены наклоненный на одну сторону. Тот, в котором покоился прах Мэри Анны Марии, стоял в вертикальном положении в углу изголовьем вниз. Это сильно взволновало участников похоронной процессии и вызвало среди них бурные споры. Наконец они решили, что в этом осквернении, вероятно, виноваты негры, присутствовавшие на предыдущих похоронах. Гробы были возвращены на прежние места, а гробу Доркас было с почтением отведено место среди них. Склеп закрыли, и присутствовавшие на похоронах удалились.
Месяц спустя, 9-го августа 1812 года, склеп снова открыли и поместили туда гроб Томаса Чейза, отца Мэри и Доркас. На этот раз там все осталось без изменений. Прошло ещё четыре года, и 25-го сентября 1816 года прибыла похоронная процессия с гробом другого ребёнка Самуэля Бревстера Амеса. Негры-рабочие отодвинули тяжелую дверную плиту. И зрелище, представшее перед людьми, заставило их вздрогнуть от ужаса.
Гробы были снова смещены со своих мест. По неизвестным причинам всю вину за произошедшее снова возложили на негров, несмотря на их пылкие уверения в полной невиновности и суеверный страх перед умершими. Сами же негры винили во всем злых духов. Слухи о беспорядках в склепе стали предметом бурных дискуссий. Мнение большинства было склонно приписывать эти действия человеку, хотя мотив оставался неизвестным.
17 ноября 1816 года в склеп было перевезено тело Самуэля Бревстера из его могилы в Сант Филиппе. Никто не мог сказать, существовало ли родство между Самуэлем Бревстером и Самуэлем Бревстером Амесом. В первоисточнике сообщается, что они не имели друг к другу никакого отношения. В это время интерес к склепу возрос настолько, что перед ним собралась целая толпа зевак. В напряженной тишине ожидали они того момента, когда вход в склеп будет открыт.
Мраморную плиту оттащили в сторону. И войдя, снова увидели гробы, находившиеся в совершенном беспорядке. Первый из них, принадлежавший Томазине Годдард, разбился на несколько частей. Другие гробы были разбросаны по склепу, несмотря на то, что это были тяжелые свинцовые гробы. Один из них был такой тяжелый, что потребовалось восемь человек, чтобы поднять его.
Несколько человек тщательно осмотрели в склепе все: стены, потолок, крышу, пол, но не смогли найти ключа к разгадке тайны. Части гроба миссис Годдард соединили, гробы установили на прежние места, закрыли вход плитой и зацементировали.
С того времени кладбище и его жуткий склеп стали главной достопримечательностью Барбадоса, своего рода обязательным пунктом каждой туристической программы. Не проходило ни одного дня, чтобы церковь Христа и ее кладбище не посетила масса людей. Чем больше путешественников навещали это место, тем больше становилось людей, обсуждавших эту историю. Интерес публики, прикованный к этому месту, был так велик, что у нее едва хватило терпения дождаться следующего открытия склепа.
И наконец такой долгожданный день наступил. Это произошло 7-го июля 1819 года, когда в склеп должны были поместить гроб Томазины Кларк. Всеобщее волнение, охватившее жителей, побудило губернатора лорда Комбермера принять участие в похоронах, где он присутствовал с двумя сотрудниками из своего ближайшего окружения. Огромная взволнованная толпа выстроилась полукругом, в то время как рабочие откалывали цемент и отодвигали плиту в сторону. Наконец внутренняя часть склепа стала доступна взглядам. Собранный по частям гроб миссис Годдард все ещё был у стены на том самом месте, куда его и поставили. Что касается других гробов, то они были разбросаны вокруг в совершенном беспорядке. Комбермер и присутствовавшие с ним должностные лица, несмотря на странный холодок, пробежавший по их спинам, вошли в склеп и обследовали каждый дюйм помещения, простукивали пол и стены в надежде найти секретный ход. Поиски не принесли успеха. Склеп был построен так, что в нем не было ни одной щели, и даже мышка не могла бы проникнуть внутрь.
Совершенно сбитые с толку люди поднатужились и установили тяжелые гробы на их места. Проделав это, они посыпали пол слоем белого песка толщиной в полдюйма, надеясь, что со временем здесь могут остаться отпечатки следов или какие-либо другие отметки, которые помогут открыть эту тайну. Мраморная плита-дверь была вставлена в проём и очень тщательно зацементирована. На цементе Комбермер сделал несколько оттисков своей собственной печатью. Несколько человек последовали его примеру, поставив различные отметки. Несомненным казалось одно — никто не может проникнуть в склеп или выйти из него, не оставив следов.
Эти предосторожности разожгли любопытство до такой степени, что в следующий раз склеп открыли просто для того, чтобы проверить его, не ожидая похорон, 18-го апреля 1820 года. Несколько человек, обсуждавших загадку склепа, сгорали от любопытства поскорее узнать, что произошло в склепе и, если что-то случилось, то какие следы остались на песке.
Эта группа людей, заинтригованных тайной, состояла из лорда Комбермера, мистера Натана Люкаса, мистера Р. Боучера Кларка, мистера Роланда Коттона и секретаря губернатора майора Дж. Финча. Как уже было сказано, после длительной, не удовлетворившей никого беседы они решили приступить к активным действиям.
Сопровождаемые небольшой группой негров-рабочих с близлежащих плантаций, они подошли к церкви Христа и отыскали пастора преподобного Томаса Ордерсона. После этого вся компания направилась в склеп.
Перед тем, как войти, они продолжительное время осматривали сооружение. Оно было построено как нельзя более основательно. Блоки из коралла были твердыми, целыми, без единой трещины, щели. Цемент вокруг двери стал твердым, как камень, и сохранял различные отметки и оттиски печатей. Люди пришли к заключению, что со времени последнего захоронения все осталось нетронутым. В склеп никто не мог проникнуть.
Рабочие приступили к выполнению нелегкой задачи — отковырять цемент вокруг двери-плиты. Ценой больших усилий они завершили эту операцию. Когда же они стали отодвигать плиту, раздался холодящий душу скрежет. Последние усилия, и — вход открыт. Перед остолбеневшими людьми стоял перевернутый вверх дном гроб. Стала понятна и причина скрежета — он возникал, когда плита задевала за край гроба. Другие гробы находились в совершенном беспорядке. Но на белом песке на полу не было никаких следов.
Терпению жителей Барбадоса, в частности, лорда Комбермера, наступил предел. Из склепа вынесли все до единого гроба и захоронили в других местах. Он остался открытым и пустым. С тех пор никто никогда не пользовался этим склепом. Очень жаль — ведь загадка могла бы быть решена в наше время благодаря последним открытиям науки. То, что происходит в темноте, может быть зафиксировано при помощи приборов ночного видения и кинокамеры, заряженной соответствующей плёнкой. Электроника, реагирующая на каждое движение гроба, способна подавать команды на включение камеры в нужный момент.
Рассказы об этом странном событии различаются лишь незначительными деталями, и в нескольких случаях факты настолько искажены, что это переводит историю в разряд мифов.
Наиболее достоверным и самым авторитетным свидетельством являются слова Натана Люкаса:
— …Я проверил стены, арку и каждую частичку склепа и нашёл все старым и добротным, каменщик в моем присутствии простукивал молотком пол, но все было в полном порядке. Я признаюсь, что мне трудно представить себе передвижение этих свинцовых гробов. Совершенно очевидно, что не воры приложили к этому руки, а что касается любителей пошутить и прочих остряков, то было бы слишком трудно для такого количества людей сохранить все это в тайне. Негры тоже не имеют к перемещению гробов никакого отношения из-за их суеверного страха перед умершими. Все, что я знаю, это то, что эти события действительно произошли и я был их очевидцем.
Мне известны и другие примеры о передвигавшихся, очевидно, по их собственной воле гробах. Во всех случаях причина оставалась невыясненной, а сам факт этого устрашает очевидцев. В 1844 году людей взбудоражила весть о необычном беспокойном поведении лошадей, привязанных на кладбище Аренсбурга, маленького городка на балтийском острове Ойзеле.
Приехавшие верхом всадники привязали своих лошадей к ограде кладбища. В то время, когда они отсутствовали, лошади взвились на дыбы, пытались сорваться с привязи. Говорят, что несколько лошадей потеряли сознание, а две или три умерли от страшного испуга.
Беспокойство публики переросло в панику, когда выяснилось, что в склепе, принадлежащем семье Баксевденов, каким-то загадочным образом двигались гробы.
Согласно документам эта история началась 22 июня 1844 года, когда мадам Далман верхом на лошади приехала на кладбище, чтобы поухаживать за могилой матери. Некоторое время спустя она возвратилась к тому месту, где была привязана лошадь. Животное находилось в таком состоянии, что она была вынуждена обратиться к ветеринару. Тот объяснил ей, что лошадь была чем-то или кем-то чрезвычайно сильно напугана. Через неделю с несколькими лошадьми, ожидавшими своих хозяев на кладбище, случилось нечто подобное, а ещё через две недели одиннадцать из них взбесились.
Вскоре после этого в семье Баксевденов случились похороны. Похоронная служба проходила в собственной семейной часовне, и в это время нескольким присутствующим показалось, что они услышали странные звуки, доносившиеся, из примыкающего к ней склепа. Служба была тотчас прервана, а самые храбрые отправились в склеп в надежде застать там источник звуков, что бы он из себя не представлял. Но все было напрасно. Вокруг стояла полная тишина, и они не обнаружили ничего, кроме гробов, разбросанных по склепу в страшном беспорядке. Люди привели помещение в порядок, аккуратно установили гробы на надлежащие места и после этого заперли склеп.
Слухи о происшествии облетели все окрестности. Люди говорили только о нем. Вполне вероятно, что кое-кто из них приписал все козням вампиров и оборотней. Поднялась такая тревога, что председатель консистории барон де Гульденштуббе лично вмешался в это дело. В сопровождении двух членов семьи Баксевденов он нанёс официальный визит в склеп. Снова гробы были разбросаны повсюду в беспорядке. Больше сбитый с толку, чем напуганный, Гульденштуббе немедленно создал комитет из восьми человек для выяснения причин происходящего в склепе. Эта группа состояла из него самого, епископа провинции, бургомистра Аренсбурга, трех гражданских должностных лиц, местного доктора и секретаря. Собравшись вместе, они отправились в склеп и тщательно осмотрели его от пола до потолка, от одного конца до другого. Никаких улик не нашли. Предположив, что здесь могли быть замешаны грабители, проверили гробы, но не обнаружили следов преступления.
Между этим случаем и тем, что произошел на Барбадосе, можно провести параллели. Оба раза расследование предпринималось по инициативе местных властей совместно с людьми, имеющими в обществе значительный вес. В обоих случаях проводился тщательный осмотр склепов, а также поиски секретного входа, а пол покрывался песком или золой с целью обнаружения следов.
Будучи неспособным найти этому какое-либо другое подходящее объяснение, аренсбургский комитет предположил, что несколько злоумышленников проникли в склеп и разбросали гробы для устрашения жителей. Члены комитета не ограничились простукиванием помещения с помощью молотка. Они пошли дальше, вызвав группу рабочих, которые вскрыли весь пол в склепе и осмотрели фундамент. Не было найдено никакого туннеля для вурдалаков и ничего другого, способствующего разгадке тайны.
Потерпевший фиаско комитет отказался от дальнейшего расследования этой таинственной истории. По его приказу рабочие установили гробы на прежние места, посыпали слоем чистой золы пол и заперли склеп. По краям наружных и внутренних дверей склепа были поставлены официальные печати консистории и муниципалитета Аренсбурга и епископа. Ещё больше древесной золы насыпали на ступеньки, ведущие из склепа, и на пол в часовне. Местный гарнизон на три дня выставил у часовни усиленную охрану и своевременно менял ее.
После этого члены комитета приняли решение снова отправиться в склеп. На золе, насыпанной в часовне и на ступеньках, ведущих в склеп, не было найдено никаких следов. Многочисленные печати на наружных и внутренних дверях склепа остались нетронутыми. Взломав печати, открыли двери и вошли в склеп. Перед глазами вошедших предстала картина страшного беспорядка. Почти все гробы лежали, разбросанные по всему склепу. Несколько гробов находились в вертикальном положении изголовьем вниз. Крышка одного из них была сдвинута и оттуда торчала рука скелета.
Точно так же, как и на Барбадосе, комитет решил положить этому конец. Гробы были вынесены и захоронены в других местах, склеп опустел. Все эти факты были оглашены в официальном докладе, помещенном затем в архивы Аренсбурга, и на этом дело закончилось.
Прошло много времени, прежде чем в конце 1906 года некий граф Перовский Петров-Солово попытался вернуться к этому факту в своем докладе для Общества психологических исследований. Он установил, что аренсбургские архивы были переведены в Ригу. По его просьбе рижские власти организовали поиски, но не смогли найти доклад.
Было высказано предположение, что его можно отыскать среди архивов церкви святого Лаврентия в Аренсбурге. Граф написал туда и получил ответ от пастора, преподобного Лемма, что он также не сможет раскрыть эту тайну. Пастор сообщал, что подобные поиски, предпринимавшиеся ранее по просьбе нынешнего барона Баксевдена, окончились неудачей.
Петров-Солово связался с Баксевденом, который ответил, что несмотря на все его попытки найти доклад он не смог, хотя и не сомневался в его существовании, потому что «…все старожилы, с которыми мне довелось об этом беседовать, отлично помнят этот случай, а многие из них утверждают, что слышали о том, что официальный доклад был действительно составлен».
Руперт Т. Гоулд, который рассматривал тайну движущихся гробов в своей книге «Странные случаи», утверждает, что неудачные попытки найти доклад аренсбургского комитета наводят его на мысль о том, что он никогда не существовал, а сама история всего лишь красивая выдумка. Вместе с тем, он не исключает возможности, что предпринятые попытки могли быть неэффективными, так как поиски доклада велись через людей, которые в отличие от организаторов поиска не были в той же степени заинтересованы в его конечном результате.
В качестве доказательства он приводит пример из своего собственного опыта. Астроному Ройалу в 1841 году были вручены некие рисунки, чтобы поместить их для сохранности в сейф Гринвичской обсерватории. Гоулду потребовалось взглянуть на эти рисунки, когда он собирал материал для своей книги «Морской хронометр». По его просьбе управление обсерватории произвело продолжительные и тщательные поиски, но ничего не нашло. Будучи человеком настойчивым, Гоулд попросил позволения поискать самому. Ему разрешили. Он перевернул всю обсерваторию вверх дном и нашёл рисунки в самом неподходящем для них месте.
Вполне возможно, что доклад аренсбургского комитета давно покрылся пылью в каком-нибудь ящике письменного стола.
Барон Баксевден, чьей семейной истории он касается, не сомневается в том, что доклад действительно был написан и помещен в местные архивы.
Полная история движущихся гробов Аренсбурга была рассказана 8 мая 1859 года сыном и дочерью барона де Гульденштуббе Роберту Дейлу Оуэну, который и опубликовал ее в 1861 году в своей книге «Звуки шагов на границе с другим миром». Насколько известно, это был первый случай появления в печати такого полного доклада. В другой книге «Старинные рассказы Вест-Индии» автор сэр Элжернон Е. Эспиноя ищет связь между тайной гробов Барбадоса и подобным происшествием в Англии, примерно в то же самое время. Он приводит цитаты из журнала «Юропиан Мэгэзин» за сентябрь 1815 года, в котором рассказывается о необычном склепе в Стэнтоне, Суффолк: «Открыв его через несколько лет, к великому изумлению многих жителей деревни, обнаружили, что несколько свинцовых гробов с деревянными крышками были смещены со своих мест. Гробы поставили так же, как и прежде, склеп закрыли. Спустя некоторое время умер один из членов семьи, и при его захоронении обнаружили, что гробы в склепе снова оказались в беспорядке. Через два года после этого события гробы были не только смещены со своих мест — один из них, поднять который могли только восемь человек, был найден на четвертой ступеньке, ведущей к двери склепа вверх. Очевидно, к этому перемещению гробов человек не имел никакого отношения. Тогда как же это произошло на самом деле? Представляется вероятным, что перемещение гробов обусловлено воздействием воды, хотя в разные периоды времени, когда открывали склеп, не было обнаружено, что она тут появлялась».
Ещё один пример. В колонке для писем журнала «Ноутс энд Квериз» за 1867 год мистер Ф. С. Пэлей рассказывает о тяжелых цинковых гробах, которые перемещались два или три раза в склепе церковного прихода Грейтфорд около Стэмфорда, где в это время его отец был священником. Он пишет, что один из гробов был настолько тяжелым, что его могли приподнять не менее шести человек, да и то с большим трудом. Эти события вызвали в деревне большой переполох.
В письме от 15 октября 1867 года он сообщал показания очевидца происшествия. Этот человек подтверждал, что свинцовые гробы, отделанные снаружи деревом, были очень тяжелые. Во время загадочного события в склепе часть из них была опрокинута, а некоторые — наклонены на одну сторону. Он считает, что гробы могли плавать в то время, когда склеп был заполнен достаточным количеством воды, хотя, когда его открыли, не обнаружили никаких следов пребывания там воды.
Барон Баксевден также предполагает, что события, так напугавшие его предков, были обусловлены не чем иным, как появлением воды в склепе. Затопление склепа — это была версия, выдвинутая аренсбургскпм комитетом, который пытался доказать ее, но не смог. Трудно поверить, чтобы превосходный склеп, построенный частично ниже уровня земли, мог вмещать воду в таком количестве, что множество гробов плавали бы там, а затем бы все высыхало так быстро и основательно, что не оставалось ни малейшие следов наводнения.
Рассматривая теорию затопления, Руперт Т. Гоулд указывает, что свинцовый гроб может плавать даже с отягощением в пятьдесят фунтов. Он полагает, что такой гроб весит около 900 фунтов, а вес воды, которую он может вытеснить, составляет около одной тысячи ста пятидесяти фунтов. Таким образом, двести пятьдесят фунтов остается на тело, а максимальный вес трупа не превышает двухсот фунтов.
Для подтверждения способности гробов держаться на воде Гоулд обращается к газете «Лондон Ивнинг Пост» от 16-го мая 1751 года, в которой сообщалось, что корабль «Джонанес» под командованием капитана Уирка Питерсона подобрал в открытом море цинковый гроб некоего Френсиса Хамфри Меридита. Этот ужасный предмет был обнаружен качающимся в волнах через несколько недель после того, как Меридит был похоронен в Гудвин Сэндс согласно его последней воле.
Я приложил немало усилий, пытаясь найти материалы о беспорядках в склепах в 20-м веке, но безуспешно. Если подобное и случалось, то это не описано или, возможно, замалчивается. Ф. С. Пэлей считает, что загадочную историю в Гретфорде скрыли из чувства уважения к семье, которую эти события затронули.
Исчезновение в наши дни таинственных явлений из числа тех, что были описаны выше, связано с изменениями в обычаях людей. Теперь умерших или кремируют, или хоронят в могилах, а практика использования фамильных склепов ушла в небытие. И гроб, зарытый в землю, не имеет никакой возможности перемещаться.
Версия о плавающих гробах во временно затопленном склепе не имеет, достаточно четкого объяснения, поскольку после открытия склеп оказывается совершенно сухим. Вот почему эту теорию нельзя считать достаточно убедительной. В трёх случаях — в Аренсбурге, Гретфорде и Стэнтоне — вода могла бы служить причиной движения гробов. Правда, поиски доказательства этого оказались безуспешными. А что касается Барбадоса, то затопление было просто невозможным, потому что склеп стоял на возвышении и всегда оставался абсолютно сухим.
Кстати, в склепе на Барбадосе находились не только цинковые гробы, но и деревянный гроб мисс Годдард, который был единственным, оставшимся на своем месте. В Аренсбурге, где не указывается точное количество гробов, хотя известно, что оно превышало дюжину, разбросанными в беспорядке оказывались все гробы, кроме трех. И всякий раз эти три, и только эти, оставались на своих местах. Это были деревянные гробы, совершенно лишенные какой-либо металлической отделки.
Если вода может держать на плаву свинец, то она, конечно, может держать и дерево. Эта теория плавучести не годится для объяснения событий, происходивших в склепе, что вызывает естественный в таком случае вопрос, почему двигались только металлические предметы, а деревянные оставались на своих местах.
Версия, что в перемещении гробов следует винить негров, выдвинутая на Барбадосе, едва ли годится для объяснения загадочных событий и уж, конечно, не может быть применена в отношении трех подобных случаев. На Барбадосе эта теория появилась потому, что один из обитателей склепа, Томас Чейз, считался жестоким и властным человеком. Он вынудил свою собственную дочь Доркас покончить жизнь самоубийством. Говорили, что негры-рабы сильно ненавидели его. Маловероятно, чтобы мстительные негры, сумевшие незамеченными проникнуть в склеп, получили бы удовлетворение, просто разбросав гробы в беспорядке. К тому же ни одного полного ненависти цветного не видели бродившим ночами вокруг склепов в Гретфорде, Стэнтоне и Аренсбурге. И очень сомнительно, чтобы на острове Ойзель в это время жил хотя бы один негр.
Многие люди пытались проникнуть в тайну Барбадоса и особенно писатели. Одним из них был сэр Артур Конан-Дойль. Он всесторонне изучил дело, но когда пришло время делать выводы, его проницательный ум, создавший Шерлока Холмса, уступил место порыву души. Дойль дал путаное объяснение об остаточной жизненной силе, по его мнению, сохраняющейся в телах самоубийц и других преждевременно умерших. По его мнению, эта потенция потом переходит в разряд сверхъестественных сил и совершает подобные действия. Эта теория основывается больше на вере, чем на фактах.
Для всех этих случаев характерно., что движение металлических предметов под воздействием какой-то неизвестной силы возможно при условии, что металл должен быть свинцом определенного веса, формы, размеров и находиться в соответствующем месте в установленное время.
Эти условия не будут казаться странными и все станет на свои места, если мы представим себе действие намагниченной стрелки компаса.
Автор считает, что перед нами феномен, изучить который было бы возможно, отыскав детальные чертежи всех этих склепов, на которых с большой точностью указывалось бы местонахождение гробов до и после перемещений. Во всем этом хаосе может существовать определенный порядок, своего рода ключ к неизвестной, но естественной силе, доступной исследованию, развитию и в дальнейшем использованию ее человеком.
Это предположение имеет под собой основание. Существуют два изображения одного склепа. Они показывают расположение гробов, установленных до беспорядка и найденных после него при открытии склепа на Барбадосе 18 апреля 1820 года.
На первый взгляд эти рисунки воспроизводят картину хаоса. Но вглядевшись, можно заметить необычный, но определенный порядок.
Расположение гробов не является случайным, хотя оно полностью отличается от первоначального.
Когда гробы устанавливали в склепе, три из них, самые большие были поставлены в аккуратный ряд, причём тот, который стоял посередине, находился немного дальше от входа в склеп. Три меньших аккуратно стояли на больших гробах. Изголовьями все гробы были направлены к задним стенкам склепа, а их противоположной частью — в сторону входа. Продольные оси гробов располагались параллельно боковым стенам.
Осмотрев их после перемещения, установили, что все они находились в измененных положениях, которые, однако, соответствовали определенной системе — их изголовья, в большей или меньшей степени, были направлены к двери, а противоположные части таким же образом к задней стене. Казалось, что они медленно повернулись вокруг собственного центра тяжести. Несколько гробов выдвинулись при повороте вперёд дальше других гробов, а их оси сдвинулись по дуге на 120°. Картина эта была вызвана центробежным эффектом. То же самое происходит со многими металлическими предметами, один конец которых тяжелее другого, при воздействии на них гравитационных, электромагнитных и ещё бог знает каких сил.
Будучи в достаточной степени реалистом, автор отказывается верить, что гробы двигались при помощи духов, привидений и прочих сверхъестественных сил. Что бы ни двигало гробы в Барбадосе и других местах, я считаю, что это была только естественная, хотя и не изученная до сих пор наукой сила.
Мне думается, что чертеж смещенных гробов представляет собой малоизученное явление, объект для изучения.
Наблюдая за силой пара, поднимающей крышку чайника, мы создали громадные локомотивы. Люди должны сделать ещё больше, используя силу, которая вращает 900 фунтов свинца.
Всякий раз, если загорится человек, причины произошедшего остаются, как правило, невыясненными. Специалисты буквально соприкасаются с неведомым, кружат вокруг тайны и не могут разгадать ее. Дело не заканчивается, когда сбитые с толку люди выносят ничего не значащий вердикт: «Смерть в результате несчастного случая». День, неделю или месяц спустя ещё кто-нибудь погибает в огне, и расследование проводится по тому же сценарию. Вполне вероятным будет предположение, что при определенных обстоятельствах, которые, к счастью, встречаются нечасто, человек вдруг загорается или в ещё более редких случаях вспыхивает с почти взрывной силой.
В моей коллекции данных по этой теме, собираемой уже более двадцати пяти лет, есть только один случай, когда экспертами была допущена возможность того, что смерть явилась результатом самовозгорания. 28 декабря 1938 года «Шеффилд Стар» сообщила о том, что миссис Амелия Ридж без какой-либо видимой причины загорелась, в результате чего умерла. «Дейли Телеграф» за то же число опубликовала небольшой список таких же таинственных самокремаций: Сара Пеглер с Астон Стрит в Бирмингеме; Элин Райт с Мельбурн Стрит в Карлайле, Генриетта Лоулесс с Баттерсби Лейн в Уоррингтоне, Генриетта Гарнер с Линд Стрит, Уолтон, Ливерпуль. Так как с расстоянием преуменьшается значимость событий, касающихся одиночных человеческих трагедий, то в газетах не сообщается об аналогичных случаях, происходящих в это же время в других частях мира. Приводится пять случаев, но их настоящее число может быть пятьдесят или пятьсот. В том случае, о котором рассказывалось выше, с Генриеттой Гарнер, ее сын Джозеф Гарнер заявил на следствии, что он обнаружил свою мать в тлеющей одежде в комнате, где не было не только открытого огня, но и вообще света, так что ничто не могло вызвать вспышку. Умирая, она была совершенно не в состоянии объяснить, что произошло. Миссис Селена Бродхарст, Рексхем, Северный Уэльс, на которой вспыхнула одежда, горела, потрескивая. «Это произошло при обстоятельствах, не предрасполагающих к несчастному случаю», — писала «Ливерпул Экоу» 2 января 1939 года. Миссис Сара Батчер сгорела до пепла в огне, который не пощадил и ее сына Фреда. Об этом сообщила «Рейнолдс Ньюс» б ноября 1938 года. Пытавшиеся спасти ее люди не смогли приблизиться к ним из-за ярости пламени. Та же газета неделей раньше сообщала о подобной трагедии в Ньюкастле. 27 декабря 1938 года «Дейли Телеграф» и несколько других газет сообщили, что миссис Флоренс Хилл из Гройдона, миссис Агнесса Флайт из Брикстона и миссис Луиза Горриндж из Даунюма в Кенте необъяснимым образом вспыхивали и погибали в огне. Джеймс Дункан из Баллины, Ирландия, превратился в пылающий столб. Смерть наступила в его спальне. «Пламя было настолько свирепым… что пытавшиеся его спасти люди не смогли даже приблизиться», — отмечалось в газете. Большинство жертв были престарелыми людьми, некоторые из них были прикованы к постели, но никто не курил сигар и не рассыпал пепел вокруг себя. Они даже находились далеко от источника света. Пресса назвала все эти происшествия «таинственными». Свидетельства о подобных случаях встречались во все времена. Приведенные здесь данные охватывают, в основном, сравнительно короткий период перед началом войны. Это сделано, чтобы показать частоту подобных явлений.
«Ливерпул Экоу» 7 января 1939 года сообщала: «Миссис Н. Эдварде, Мейкин Стрит, Уолтон, Ливерпуль, загорелась и погибла. Ее одежда вспыхнула по абсолютно неясной причине. В это время в доме не было ни открытого огня, ни света». «Рейнолдс Ньюс» 12 июня 1948 года писала: «Женщина из Баттерворта загорелась и умерла по причине необъяснимого возгорания ее одежды». «Ливерпул Экоу», 30 июля 1938 года: «В Норфолке заживо сгорела женщина. Полисмен заявил: «Очевидно, вспыхнула ее одежда». Он не смог объяснить, каким образом это произошло». 20 сентября 1938 года «Дейли Телеграф» опубликовала сообщение о женщине, загоревшейся четко посередине танцевальной площадки. Она не курила. Никто с сигаретой около нее не проходил. В этом месте не было ни огня, ни яркого света. По залу плавно скользили танцующие пары, остальные, неторопливо попивая прохладительные напитки, беседовали между собой. Вдруг в середине зала раздался пронзительный визг, тут же заглушенный ревом пламени. Пламя было настолько сильным, что никто не мог спасти эту женщину. Проводивший следствие Л. Ф. Беклесс, выслушав многих ошеломленных очевидцев, признал: «Это самый таинственный случай за всю мою практику».
«Неистовое пламя абсолютно неизвестного происхождения убило Питера Ситона, одиннадцати месяцев, Пекхем Рай, Лондон, — писала «Дейли Телеграф» 4 января 1939 года. — Управляющий лондонского пожарного депо Е. X. Дэвис сообщил, что пламя возникло в детской, но предположение о том, что причиной этому мог служить камин, не подтвердилось. Свидетель произошедшего Гарольд Эдвин Хакстеп, предпринявший безуспешную попытку спасти ребёнка, сказал: «Мне показалось, что я открыл дверь топки. Комната была в огне, мои волосы загорелись, и я выскочил в коридор. Не было никакой возможности вынести оттуда Питера». По-видимому, Питер Ситон и его кроватка были сожжены каким-то адским огнем». Заключение: смерть в результате несчастного случая.
«Горас Трю Николае, наверное, был самой необычной жертвой огня или какого-то другого, неизвестного явления. На Уиндмилл Роуд, что в лондонском районе Хэмптон Хилл, произошел взрыв, и Горас Трю Николае взлетел, как ракета. Он приземлился у трубы дымохода на крыше соседнего дома. Его одежда была в огне, волосы сгорели, а резиновая обувь расплавилась прямо на ногах», — сообщила «Дейли Телеграф» 28 декабря 1939 года. Эксперты решили, что причиной этому был взрыв газа. Представители газовой компании осмотрели улицу вдоль и поперек в поисках газового кармана или утечки газа, но ничего не обнаружили. Тогда появилась версия о взрыве газа, идущего по трубам. Муниципальные эксперты тщательно осмотрели улицу во второй раз и не обнаружили никаких свидетельств, подтверждающих это предположение. Снова следует вывод о несчастном случае, а дело закрывается. Такой эффектный костер может создать машина с легко воспламеняющимися обшивкой и резиновыми шинами, с двигателем, хорошо смазанным машинным маслом и баком, доверху заполненным жидким горючим. Особенность тех случаев, когда горят люди, заключается в том, что огонь выбирает именно их себе в жертву, несмотря на присутствие вокруг объектов, более подверженных воздействию пламени. Так происходит даже в тех случаях, когда жертвы находятся в машинах. Люди в них сгорали быстро, причём сами машины на удивление мало повреждались огнем. Все это наводит на мысль, что пламя было явно необыкновенного происхождения. В сообщении, полученном в 1941 году из неизвестного источника и опубликованном в одной датской газете, утверждалось, что в 1938 году из личной машины было извлечено то, что осталось от голландского водителя, а именно, горстка пепла. При этом его машина была почти не повреждена, ее дверцы открывались свободно, а бак с горючим был в целости и сохранности. 8 апреля 1938 года «Шеффилд Индепендент» сообщила о подобном же случае. Дж. А. Шефердсон, подрядчик по строительству кораблей, проезжал на машине в районе новостроек около Хессла в Йоркшире. Увидев своих друзей, он на ходу помахал им рукой, а минутой спустя подвергся быстрой кремации. Он сгорел заживо с неожиданной скоростью. Эксперты расписались в своем бессилии что-либо понять. Думается, что их подкупающая честность немного подкрепила их пошатнувшуюся репутацию. Полиция обнаружила, что бак с горючим в машине Шефердсона был полным и неповреждённым, а ее двери легко открывались. Но тем не менее внутри находилось обугленное человеческое тело. Одному богу известно, как все это произошло. По случайному совпадению обстоятельств подобный случай произошел почти в том же месте десять лет спустя. В начале 1949 года «Шеффилд Стар» сообщила о том, что вблизи от Хессла, Йоркшир, из машины было извлечено тело неизвестного человека. Тело настолько обгорело, что нельзя было определить личность того, кому оно принадлежало. Машина не была повреждена. Двери ее открывались без помех, бак с горючим остался нетронутым. Ничто не указывало на то, каким образом и почему так сильно обгорел владелец машины. «Водитель грузовой машины из Биркенхеда превратился в горящий факел в Антоне на Честер, — писала «Ливерпул Экоу», 7 апреля 1938 года. — Его испепелило в кабине собственной машины практически за мгновение. Отвечавшие на вопросы полиции свидетели заявили, что бак с горючим был полным и не пострадал от огня, дверцы кабины открывались легко, но внутри была «настоящая топка». Выслушавшие это представители закона определили «несчастный случай» и добавили, что они не представляют, как возникла эта трагедия». Но особенно ценные документы по этой теме, которые хранились у меня, исчезли. Они как будто испарились в тот момент, когда я отвернулся! Я постараюсь напрячь мою память. Я прочитал эту чисто криминальную историю в одном журнале в начале пятидесятых годов. Согласно этому журналу, полиция Флориды затратила много времени и сил, пытаясь найти человека, совершившего убийство, хотя на самом деле никакого убийства не было. В гостиной большого дома, где проживала одинокая старая леди, было обнаружено ее тело. Соседи, обеспокоившись ее отсутствием, вызвали полицию. Тело обнаружили на стуле, обшивка которого слегка обгорела. Стул также обгорел, внизу на полу было выжжено пятно в форме круга. Пламя было настолько свирепым, что жир вытопился из тела и просочился вниз сквозь половицы. Тело находилось в таком состоянии, что для его опознания потребовалась экспертиза костей, зубов, металлических пуговиц, драгоценностей и других предметов. Комната была завалена всяким хламом, который мог бы стать причиной возгорания, однако по какой-то таинственной причине все это не загорелось. Пламя набросилось на тело, стул и пол под ним. На первый взгляд, произошло убийство. Кто-то после содеянного облил жертву горючей жидкостью и поджег ее, чтобы скрыть следы преступления. Полиция стала разрабатывать эту версию. Тело, или, точнее, то, что от него осталось, было помещено в лабораторию для проведения научной экспертизы. Специалисты практически разобрали «комнату смерти» по частичкам. Полицейские в форме и детективы в гражданском рыскали по окрестностям, собирая информацию о приходивших к жертве людях и подозрительных личностях, появлявшихся около ее дома. Тщательному анализу подверглось и ее прошлое с целью выявления возможных недоброжелателей. Все известные неврастеники, бывшие заключенные, наркоманы, взломщики и маньяки были собраны со всей округи и допрошены. Родственники, друзья и знакомые жертвы были подвергнуты перекрестному допросу. Те, кто могли извлечь выгоду из смерти женщины, пережили не лучшие времена. Каждая минута их алиби проверялась и перепроверялась. Многие недели интенсивной работы не сдвинули дело с мертвой точки. Удалось только выяснить, что никто не входил в дом до этого происшествия, никто не проник туда силой и ничего ценного не пропало. На обгоревшем скелете жертвы не было обнаружено свидетельств насилия; анализы останков показали отсутствие следов легко воспламеняющейся жидкости. С жертвой никто не ссорился и ни у кого не было причин для зависти или ненависти. Все те, кому ее смерть приносила определенную выгоду, были вне подозрений, фактически наиболее вероятные потенциальные преступники находились за сотни миль во время ее смерти и были способны доказать это. Количество нестыковок возрастало, и сбитый с толку начальник полиции послал полное и детальное описание этого дела нескольким авторитетным специалистам, изучающим несчастные случаи с огнем. В конце концов от одного из них он получил ответ, в котором говорилось о том, что подобная смерть может быть вызвана самовозгоранием. Хотя это происходит нечасто, но несколько таких же случаев зарегистрировано.
Как говорилось несколькими страницами ранее, это — единственная инстанция, допустившая подобную возможность. Гений, никогда не проходивший мимо даже единичного аномального явления, а именно, Чарльз Форт, также имел в своей коллекции сообщения о подобных случаях. Два из них уже взяты мною из «Книг Чарльза Форта». «Дейли Ньюс» 17 декабря 1904 года писала: «Миссис Томас Кокрейн, Роузхилл, Фалькирк, Шотландия, была найдена мертвой на своем стуле, обложенная подушками. В камине не было огня, свечи не горели, лампа тоже. В комнате вообще не было света. Подушки обгорели, но не полностью. Но сама женщина сгорела так, что ее было трудно опознать». 27 и 28 декабря 1916 года «Нью-Йорк Гералд» сообщила, что Лилиан Грин, экономка отеля «Лейк Денмарк», находящегося в семи милях от Дувра, Нью Джерси, была найдена при смерти сильно обгоревшей. Ее одежда и пол непосредственно под ней обгорели, но ничто больше в комнате не указывало на то, что здесь был пожар. Невозможно было определить и происхождение того пламени, от которого пострадала Лилиан Грин. В больнице жертва ещё могла говорить, но была абсолютно не способна объяснить, что же всё-таки произошло. Она скончалась, так ничего и не объяснив. Даже в этой очень малой выборке из множества подобных наводящих ужас историй вам были представлены два случая, удаленные во времени и пространстве, но полностью схожие по финалу. Генриетта Гарнер в Ливерпуле в 1938 году и Лилиан Грин в Нью Джерси в 1916 году — обе прожили ещё достаточное время, чтобы успеть рассказать о том, что с ними случилось. Но результат был идентичный: они были не способны объяснить, что же произошло. Они просто не знали, что случилось. Даже после того, как они сами горели, женщины все ещё не верили, что люди могут загораться от внутреннего пламени. Но, тем не менее, это случается. Из всего этого можно сделать вывод, что почти каждый человек может воспламениться в любое время и в любом месте, независимо от возраста и пола. Однако тщательный анализ подобных случаев позволяет выявить преобладание одних ситуаций над другими. Большая часть трагедий произошла в закрытых помещениях с пожилыми людьми, преимущественно женского пола. Преобладание женщин-жертв над мужчинами-жертвами, возможно, не более чем вводящая в заблуждение статистика; в большинстве стран женщины превосходят численностью мужчин, живут дольше, и в любое время суток на улице вы увидите намного больше старых леди, чем джентльменов. Все выглядит так, как будто значительное количество возгораний происходит со стариками или с теми, кто чрезмерно тепло одевается и пренебрегает правилами личной гигиены. Избыточное тепло, некоторая влажность, вызванная выделяющимися потом или мочой, взаимодействие различных химических препаратов, использование обесцвеченных, окрашенных и «садящихся» тканей, трение, возникающее при обычном движении — все эти факторы способны, объединившись в одно целое, вызвать возгорание тела, которое, будучи уже подготовленным к этому, пожирается огнем вместе с одеждой. Когда мне было тринадцать лед я состоял в банде малолетних преступников. Далеко не последним в ряду наших грязных дел было изготовление взрывчатых веществ в заброшенном курятнике, где у нас был штаб. Это неблаговидное занятие закончилось тем, что мы подорвали крышу, а два члена нашей банды приняли в себя изрядную порцию пороха. Одним из наших излюбленных занятий было смешивание аммиака с йодом. Мы перемешивали эти вещества, фильтровали их через газету, а осадок оставляли на просушку. В результате получался коричневый порох такой высокой чувствительности, что он взрывался, лишь только на него оказывалось давление. Через некоторое время в округе не осталось человека, который бы не пострадал от наших опытов. При этом особенно доставалось полицейским. Один неверный шаг в ночи вызывал хлопок, вспышку и фиолетовый дымок. Человеческий организм содержит йод, который постоянно выделяется из него в некотором количестве. Моча содержит значительное количество аммония. Объедините эти вещества, пренебрегая правилами гигиены — и перед вами объяснение произошедшего. Я предлагаю своё объяснение не столько в качестве истины или наиболее вероятной версии случившегося, а скорее для того, чтобы показать, как это может произойти «Манчестер Гардиан» 23 ноября 1954 года: пишет: «Миссис Мэри Ханна Райт, вдова в возрасте 90 лет. была найдена вчера мертвой в спальне своего дома на Оксфорд Геррэс, Хэрроугейт, где она проживала одна. Она сгорела, следы огня остались на постели и на полу. Прошлой ночью для определения причин произошедшего на место прибыли судебные эксперты. Не исключено и то, что таким образом пытались скрыть следы преступления». Иногда достаточно одной искры для того, чтобы человек сгорел заживо. Одежда может способствовать этому, особенно, если человек носит такие искусственные ткани, как нейлон. «Дейли Экспресс» 10 января сообщает в статье «Одежда могла быть причиной взрыва»: «Стокгольм, воскресенье. Вчерашний взрыв на Линдесбургском снарядном заводе был вызван искрой, проскочившей в нейлоновом нижнем белье у работавшей там женщины». Агентство Рейтер, чьё сообщение было также опубликовано, добавляет, что в результате взрыва погиб один человек и двенадцать ранено.
Десятилетия и века прошли с той поры, как люди заговорили о морских чудовищах, населяющих безбрежные просторы мирового океана. Многие морские путешественники до сих пор уверены, что существует не менее полдюжины морских гигантов, неизвестных науке. С другой стороны, ученые категорически отрицают реальность существования этих чудовищ, о встречах с которыми время от времени заявляют моряки. Рассказы людей об их встречах с так называемой морской змеей причисляются учеными к категории мифов и заблуждений.
Некоторые, взвесив все «за» и «против», пожалуй, встанут на сторону моряков. Прежде всего, потому, что именно они являются свидетелями произошедшего, а специалисты по этой проблеме находятся в своих кабинетах и имеют в своем распоряжении лишь свидетельства, переданные из чьих-либо уст. По мнению многих людей, ученые всегда предубежденно относятся к тем свидетельствам, которые не совпадают с положениями устоявшихся догм.
Не так давно эксперты отвергли существование в Конго неизвестных науке форм жизни. Туземцы настойчиво повторяли, что в дебрях тропического леса скрывается странное существо: наполовину олень, наполовину лошадь. Это нонсенс и заблуждение невежественных дикарей, утверждали ученые. Аборигены же в качестве доказательства демонстрировали шкуры животных.
Эксперты, осмотрев их, утверждали, что это или гибрид, или фальсификация. В конце концов, сэр Генри Джонсон, устав от этих бесконечных препирательств, избрал эмпирический подход к решению этой проблемы. Он отправился в тропические леса и вернулся оттуда с животными, названным окапи.
Истории о чудовищных созданиях из морской бездны передаются уже на протяжении трех тысячелетий. В древних китайских легендах, мифах Греции, Норвегии и Полинезии сообщается о множестве гигантских монстров, населяющих моря и океаны и внушающих ужас всем встретившимся с ними. В пятидесятых годах появилась целая серия сообщений о встречах с подобными существами. Характерной чертой этих сообщений было то, что факты, сообщаемые в них, превалировали над их эмоциональной окраской. Несмотря на то, что научные ортодоксы и в этих случаях отрицали реальность историй, вряд ли выдумки, не основанные на фактах, могли повсюду и упорно повторяться в течение такого большого периода времени.
В сообщении, датированном 1953-м годом и сделанном водолазом, работавшим в южной части Тихого океана, говорится как раз о таком событии, которое очень схоже с историями и мифами наших предков. Водолаз сообщил, что испытывал новый водолазный костюм, опускаясь на рекордную глубину. «Во время спуска меня сопровождала пятнадцатифутовая акула. Она кружила вокруг меня, но напасть не решалась. На какую глубину могла заплыть эта акула? Когда она находилась в двадцати футах надо мной, я достиг подводного рифа, выросшего из черной бездны.
Продолжать спуск было опасно, и я остановился, вглядываясь в бездонное пространство. Акула прекратила движение и замерла, ожидая моих дальнейших действий. В этот момент температура воды стала резко падать. Я увидел всплывающую из бездны черную массу. Она поднималась очень медленно. Как только эта движущаяся масса достигла той глубины, на которую проникал свет, я разглядел, что она была коричневого цвета. Я был поражен гигантскими, в целый акр, размерами этого чудовища. Безусловно, оно было живым, так как медленно пульсировало. У него отсутствовали какие-либо различимые на расстоянии части тела и не было глаз.
Все ещё пульсируя, это ужасное видение медленно проплыло мимо меня вверх. В это время холод стал просто невыносимым. Акула зависла надо мной, недвижимая, парализованная то ли холодом, то ли страхом. Не отрывая взгляда, я смотрел, как громадное коричневое чудовище подплыло к акуле и прикоснулось к ней своей верхней частью. Акула, забившаяся в конвульсиях, была затянута в субстанцию монстра.
Я не осмеливался двинуться, ожидая, когда эта коричневая тварь возвратится в бездну. Наконец она так же медленно, как и поднималась, проплыла вниз. Темнота поглотила ее, и вода стала теплеть. Бог знает, что это было, но у меня нет никаких сомнений в том, что это чудовище зародилось в первобытном иле, лежащем на дне океана».
Остается только предполагать, имеет ли эта история связь с событиями более трагическими, разыгравшимися в 1937 году. Этот год ознаменовался серией таинственных исчезновений искателей жемчуга, в основном японских, у берегов Австралии. Газета «Мельбурн Лидер» сообщала, что шкипер шхуны «Ямата Мару» занимался добычей жемчуга с затонувшего корабля. В обусловленное время он подал сигнал к подъёму. Однако команда подняла только его спасательную веревку. Другие водолазы не обнаружили на дне ничего. Серия подобных таинственных исчезновений надолго лишила покоя работавших у австралийского берега водолазов.
Год спустя события получили продолжение. Неизвестный монстр научился вытаскивать вкусных водолазов из их скафандров. «Санди Тайме», 7 августа 1938 года: «Японский водолаз Масао Мацумо производил погружения с парусника «Фелтон» у острова Дарнлей, около Дарвина, северной территории Австралии. Он подал сигнал на подъем, но судовая команда подняла на поверхность только его шлем, корсет и корзину с раковинами жемчуга. Другие водолазы, спустившись, не обнаружили ничего. Масао Мацумо был вырван из скафандра на глубине в 240 футов и исчез навсегда».
В январе 1879 года направлявшийся в Индию корабль «Балтимор» проплывал в районе Адена. По палубе лениво прогуливался майор X. В. Дж. Сеньор. Один случайно брошенный взгляд резко переменил его настроение: будучи в здравом уме и совершенно трезвым, майор увидел морскую змею. Его крик поднял на ноги выскочивших на палубу корабельного врача С. Холла и пассажирку миссис Гринфилд. Они посмотрели туда, куда глядел Сеньор, и увидели то же самое. Визг женщины и крики мужчин привлекли на палубу других людей. Все внимание было приковано к необычному зрелищу.
В сообщении, сделанном майором Сеньором, говорится, что чудовище не подплыло к кораблю ближе, чем на пятьсот ярдов, и удалилось так быстро, что он не смог определить, было ли оно покрыто чешуей или его кожа была гладкой.
«Голова и шея, около двух футов в диаметре, высовывались из воды на высоту в двадцать-тридцать футов. Когда чудовище высоко поднималось над водой, оно широко раскрывало свою пасть, а перед тем, как нырнуть, закрывало. Под водой оно плыло с огромной скоростью, почти мгновенно выныривая, но находясь после этого уже на сотню ярдов впереди.
Его тело было невидимым под водой, и, по всей вероятности, находилось далеко внизу от поверхности, так как оно не производило от себя больших волн, хотя небольшие всплески были видны за его головой. Форма головы чудовища была совсем не такая, как у драконов на картинках. Она скорее походила на голову бульдога, с характерными для нее лбом и бровями.
Один раз во время движения монстр полнел голову высоко над водой, а затем резко уронил ее, как будто это было бревно. Подобные действия вызвали гигантский всплеск высотой в пятнадцать футов, напоминавший по форме пару крыльев».
14 октября 1879 года в 5 часов 30 минут после полудня морская змея была обнаружена в Суэцком канале офицерами и командой британского военного корабля «Филомел». Змея, высунув голову из воды на пятнадцать футов, открыла для обозрения свой плавник.
У нее была огромная темно-серая пасть с красноватыми отблесками внутри. Чудовище напоминало существо, с которым ранее встретился «Балтимор», да и вело оно себя таким же образом.
Ещё одну змею видели, когда она сражалась с китом. Утром 5 апреля 1879 года судно из Японии «Киушиу Мару» проплывало недалеко от мыса Сэйтеноу. Капитан корабля Дэвидсон и офицер Маккечни увидели кита, ведущего себя очень странно. Животное пыталось как можно выше выпрыгнуть из моря. Это было настолько необычно, что офицеры взяли бинокли, чтобы получше разглядеть прыгающего кита.
Кит снова совершил отчаянный прыжок, и в этот момент они разглядели, что какое-то существо вцепилось в бок кита. Последовал очередной, самый высокий прыжок, и люди увидели огромную змею обхватом с корабельную мачту. Она поднялась над водой на высоту в тридцать футов. На долю секунды застыв в воздухе, змея и кит упали в океан и больше не появлялись на его поверхности.
В 1874 году холодное коричневое чудовище из бездны опрокинуло шхуну «Жемчужина». Это происходило на глазах множества свидетелей, находившихся на борту парохода «Стрэфоуэн», следующего из Коломбо в Мадрас. В нескольких индийских газетах были опубликованы их страшные рассказы, которые были полностью подтверждены пятью спасенными членами экипажа «Жемчужины».
«Жемчужина», 150 тонн, попала в штиль в точке, соответствующей 8 градусам 50 минутам северной широты и 84 градусам 5 минутам восточной долготы, и находилась без движения. В то же время к шхуне приближался пароход «Стрэфоуэн». Неожиданно в полумиле от «Жемчужины» со стороны ее правого борта на поверхности моря появилась огромная коричневая масса. Команда шхуны определила, что это не был ни кит, ни морская змея, ни скопление водорослей. Взяв ружье, капитан произвёл выстрел в сторону неизвестного объекта. Гигантская масса тут же пришла в движение, направляясь к кораблю. Без видимых усилий она опрокинула корабль и скрылась под водой. Подошедший «Стрэфоуэн» подобрал пятерых членов экипажа. Морскую змею видели офицеры с британского корабля «Дедалус». Некоторое время спустя «Грэфик» опубликовал рисунки и описание другой морской змеи, сделанные командой военного корабля «», Ниже приводится рассказ свидетеля произошедшего Хайнса: «Вечером 6 июня море было
абсолютно спокойным, и мне не составило труда разглядеть появившиеся на его поверхности плавники. Они выступали из воды на пять-шесть футов. Осматривая их с помощью подзорной трубы на расстоянии в полтора кабельтовых, я отчетливо различал голову, два плавника и туловище животного.
Голова, насколько я мог определить, была величиной в шесть футов, шея длиной в четыре-пять футов, туловище — шириной в пятнадцать футов, а каждый плавник около пятнадцати футов в длину. Движения плавников были похожи на движения черепахи, а само животное напоминало гигантского тюленя. Особое сходство с тюленем придавалось затылочной частью головы.
Голова животного не всегда была над водой, а всего лишь появлялась на несколько секунд и вновь исчезала. Двигаясь, животное не производило никакого шума».
Сэнди Бич, маяк на Большом Рифе в Австралии, имеет репутацию своего рода трибуны, с которой можно увидеть морских змей. Аборигены с островов Грейт Сэнди и Франусер заявляют, что видели их часто, в течение многих веков. Наверное, поэтому появление «мока-моха», как они их называют, не производит на местных жителей никакого впечатления. Уже говорилось, что у белокожих народов также имеются свидетельства о встречах с подобными созданиями. Я всему этому безоговорочно верил до тех пор, пока не прочитал недавно, что австралийское правительство поощряет развитие туризма на Большом Рифе. Это сделало меня подозрительным в отношении сообщений подобного рода.
По той же причине моя подозрительность усилилась в тридцатые годы, когда было открыто или выдумано лохнэсское чудовище.
Шотландия получает значительные поступления от туристического бизнеса, принимая тысячи моторизованных англичан и достаточное количество американцев шотландского происхождения, навещающих свою историческую родину. Многие туристы уклоняются от своего пути, чтобы увидеть чудовище, и при помощи хорошей дозы шотландского виски некоторым удается его обнаружить.
Со временем мое подозрение подкрепилось тем фактом, что чудовище Лох Нэсс всегда появляется как раз перед началом очередного сезона отпусков. После этого происходит некоторое количество встреч с ним, достаточное для поддержания интереса на нужном уровне, и в конце каждого сезона чудовище исчезает до новой волны любопытных туристов.
По моему недоверию был нанесен удар, когда «Ливерпул экоу» сообщила, что существование чудовища было освящено. Два священника видели его. В номере газеты за 17 августа 1938 года рассказывалось, что отец Джордж Грайм из церкви снятого Бернадетта, что на авеню Мазер в Ливерпуле, отправился покататься по озеру Лох Нэсс на лодке вместе с отцом Малькольмом Мак Кинноном. Священники увидели на поверхности озера горб и хвост. Существо было в трехстах ярдах от них и очень быстро двигалось. Простим священникам, что они не стали уповать на помощь Всевышнего, а дружно взялись за весла. «Естественно, мы погребли к берегу».
Двумя неделями раньше «чудовище видели мистер и миссис Юдлоу из Стевентона в Эршире и пятеро их спутников», как сообщает «Ливерпул экоу» 30 июля 1938 года. Они рассказали, что «оно плыло со скоростью быстроходного катера, имело пять горбов и шею, как у жирафа». Реальные или нереальные, подобные существа населяют мировой океан независимо от того, что могут сказать по этому поводу эксперты. Об этом написано капитан-лейтенантом Рупертом Т. Гоулдом в двух книгах: «Факты в пользу существования морской змеи» и «Чудовище озера Лох Нэсс».
Возможно, что какое-то неизученное наукой существо действительно могло посещать Лох Нэсс, потому что сообщения о его появлениях продолжались и во время второй мировой войны, когда туризм не существовал. В «Дэйли Мэйл» за 18 августа 1941 года есть заголовок: «Лохнэсское чудовище снова появилось». Существо всплыло на поверхности около пристани Глендоу, показав «длинную змеиную шею к пятнадцать-восемнадцать футов тела, похожего своей формой на перевернутый корабль». Оно оставалось на виду многих людей в течение десяти минут. За это время чудовище проплыло вблизи берега расстояние около семи миль, иногда двигаясь настолько быстро, что в воздух поднимались столбы воды высотой в несколько футов. «Оно нырнуло под воду и исчезло из виду в полумиле от форта Аугустус».
В начале 1955 года, когда чудовище озера Лох Нэсс находилось в центре внимания уже в течение двадцати двух лет, некоторые газеты сообщили, что во время систематического поиска с использованием подводной телевизионной камеры оно промелькнуло на ее экране. Оператор, работавший с камерой, заявил, что с этого момента он убежден в существовании в озере необычного существа, и заявил о своем намерении продолжать поиск. В течение семи последующих недель ведущие газеты не опубликовывали ничего нового по этой теме. Если бы существование чудовища было зафиксировано на фотопленку, то этот факт мог быть запрещен для разглашения, возможно, по причинам безопасности. Мы живем в таком безумном веке, когда на любой вопрос можно отказаться отвечать по причинам безопасности.
Несколько братьев или кузенов чудовища Лох Нэсс были замечены преследующими друг друга в Ла-Манше между 1930 и 1950 годами. «Два рыболова из Саффолка, увидевшие чудовищ, полагали, что их скорость была сорок миль в час», — писала «Кэвелкейд» 29 октября 1938 года. Один из них сказал: «Я бы не поверил этому, если бы не увидел собственными глазами». «Кэвелкейд» триумфально добавляет: «Оба производят впечатление умных и респектабельных людей; ни один из них не был пьян». Этими словами косвенно признавалась догматическая теория, что только слабоумные пьяницы видят вещи, которых не бывает.
В июне 1808 года у западного берега Шотландии морская змея попыталась напасть на священника. Его звали преподобный Маклин, священник церковного прихода острова Эйг. Он находился в лодке с несколькими спутниками, когда эта тварь выскочила из моря, пристально посмотрела на него голодными глазами и причмокнула губами. Приложив значительные физические усилия, и не без помощи бога, люди догребли до безымянной бухты, оставив змею ни с чем.
«Атлантик манфли», 1844 год, приводит описание чудовища, данное преподобным Маклином: «Его голова была довольно широкая, овальной формы, шея — маленькая, верхняя часть туловища очень широкая. Тело сужалось к хвосту, который уходил глубоко под воду так, что я не смог его различить. У существа не было плавников, и оно, как мне кажется, двигалось вперёд волнообразными движениями вверх и вниз. Я уверен, что его длина была между семьюдесятью и восемьюдесятью футами».
Настоящая эпидемия появления морских змей возникла на берегу Новой Англии, недалеко от Глостера и Нэхента, в 1815–1830 годах. «Глостер телеграф» сообщала, что одна такая змея, приблизившаяся к лодке на расстояние тридцати футов, была встречена выстрелами из ружья, произведенными опытным стрелком. Несчастливая мишень несколько раз до этого появлялась в Глостерском заливе и, как утверждалось, имела голову величиной в шесть-восемь футов, по форме напоминающую голову лошади. У змеи было коричневое тело около ста футов длиной с несколькими горбами, каждый из которых был размером с обыкновенную бочку.
На следующий год та же змея или оплакивающий ее собрат появилась около Нэхента. Ее описание, сделанное мистером Сэмюэлем Кэботом, украсило страницы «Атлантик манфли» в 1884 году: «Головой она походила на лошадь. Она находилась в двух футах над поверхностью воды, и голова, по мере движения вперёд, опускалась на шесть-восемь дюймов. Мне не удалось разглядеть всю змею целиком, но я склоняюсь к мысли, что она была не менее восьмидесяти футов в длину».
В «Тайнах моря» Дж. Дж. Локарта, на которые ссылается «Липинкотс мэгэзин», приводится свидетельство мистера Тома Принса, который видел змею Кэбота около Нэхента несколькими днями ранее: «Ее голова появилась в трех футах над поверхностью воды. Я сосчитал тринадцать горбов на ее спине. У меня есть семь свидетельств о ней с Лонг Бича, и согласно некоторым из них, животное находилось на расстоянии не более ста ярдов».
Змея снова появилась в Нэхенте на следующий год. «Юнайтед сервисиз джорнал» представил показания свидетелей: «Мы увидели появившееся на близком расстоянии от берега животное, чье тело состояло из множества черноватых изгибов, которых я насчитал тринадцать. Другие довели их количество до пятнадцати… мы можем легко сосчитать, что ее длина была не меньше пятидесяти-шестидесяти футов».
Некоторое время спустя со шлюпа «Конкорд», проходившего в этом районе, раздался пронзительный крик рулевого. Помощник капитана, выбежавший на палубу, посмотрел туда, куда указывал рулевой.
Вот что сообщил помощник капитана: «Я увидел змею огромной величины, плывущую в воде. Ее голова возвышалась в семи футах над поверхностью. Погода была ясная, а море спокойное. Цвет всех видимых частей тела животного был черным, а кожа казалась гладкой и без чешуи. Я видел ее ясно в течение шести-восьми минут, она плыла в том же направлении, что и шлюп, и примерно так же быстро. На ее спине были видны горбы или кольца размером с большую бочку. Они находились друг от друга с интервалом в три фута… они напоминали большие бочки, скрепленные вместе с помощью хвоста под водой».
Преподобный Чивер Финч также видел этот образец и дал ему такое же описание. 10 августа 1820 года та же змея или очень похожая на нее, прыгающая на волнах около Суомпскотта, привлекла внимание большой толпы людей. Несколько «горячих голов» погнались за ней на лодке и сумели подойти на расстояние в тридцать ярдов. Но тут змее, очевидно, пришло в голову, что на борту может быть «опытный стрелок», и она удрала на значительной скорости. Разочарованные преследователи вернулись на берег и под присягой дали письменные показания местному правосудию.
10 июля 1848 года американский бриг «Дафн» обнаружил змею, увиденную за день до этого с военного корабля «Дедалус». По другим источникам это произошло 20 сентября 1848 года. Корабль находился в точке, соответствующей 4 градусам 11 минутам южной широты и 10 градусам 15 минутам восточной долготы. Описание помощника капитана совпало с тем, что рассказал капитан «Дедалуса». «Иллюстрэйтед Лондон Ньюс», 28 октября 1848 года. Змея темно-серого цвета, но с желтовато-белым горлом. Плавников не видно. Около ста футов в длину. На «Дафне» находился «опытный стрелок», после выстрелов которого существо подняло свою голову ещё выше и резко погрузилось в воду, возможно, оказавшись раненым; Оно удрало от преследователей со скоростью пятнадцать-шестнадцать узлов.
Два опытных морских волка, капитаны Гарриман и Смит неожиданно посеяли серьезные сомнения в истинности всех встреч со змеями, дав отчёты об удачной поимке парочки предполагаемых морских чудовищ. Они оказались гигантскими морскими водорослями, плавающими на поверхности и послушно двигающимися вместе с морскими волнами, что создавало видимость жизни. Одна из этих водорослей была поистине чудовищной, свыше ста футов в длину и четыре в диаметре, и покрыта морскими паразитами. Ее корень, находившийся над волнами, производил впечатление движущейся головы.
Безусловно, некоторые зрелища были всего лишь иллюзиями, но не все из них. Никакое растение с поднятыми вверх корнями, гигантское или обладающее другими отличительными качествами, не способно уплывать на скорости в пятнадцать-шестнадцать узлов или покрываться пеной при скорости сорок миль в час, или взмывать над волнами, как быстроходный катер.
В протоколах Зоологического общества за июнь 1906 года опубликовано описание морского чудовища, увиденного двумя зоологами. Мистер Майкл Дж. Николл и мистер Миэйд Юлдоу. Они встретились с ним в 10 часов 15 минут утра 7 декабря 1905 года, находясь на борту корабля «Вэллхэллэй» у побережья Бразилии.
Головой чудовище, по их мнению, походило на черепаху, поскольку на ней можно было различить большие гофрированные складки темно-коричневого цвета. Голова находилась в семи или восьми футах над поверхностью. Размеры его тела не были определены, но указывалось, что они были «значительными». Двигаясь параллельно курсу корабля, который шёл со скоростью восемь-девять узлов, чудовище плыло немного быстрее, вызывая попутную волну. В связи с этим обзор был затруднен. Когда оно ушло под воду, это вызвало высокие волны, возникающие и при погружении подводной лодки. Большинство членов судовой команды «Вэллхэллэя» наблюдало за ним, и никто из них никогда ничего подобного не видел.
Капитан корабля «Кэстильен» Харрингтон, морской волк, имевший репутацию сверхопытного моряка, шокировал Британское Адмиралтейство своим рапортом о двухсотфутовой змее, встреча с которой произошла в десяти милях от острова Святой Елены в 1857 году: «Ее голова обладала формой бочки и была увенчана сморщенным гребешком темного цвета, покрытым несколькими белыми пятнами. Она была исключительно большой длины и медленно плыла по направлению к земле. Я увидел ее, проплывающую в двадцати ярдах от моего корабля. Два десятка человек видели ее так же отчетливо, как я и двое моих офицеров».
В 1875 году бостонское общество естествознания в торжественной обстановке обсуждало вопрос о морских чудовищах. Это происходило после того, как одно из них, появившееся у берегов Новой Англии, к своему несчастью, было подстрелено людьми с яхты «Принсесс». Итогом конференции был вывод: морские чудовища существуют и являются последними оставшимися экземплярами вымерших видов животных. К этому времени читатель будет считать само собой разумеющимся, что Чарльз Форт раскопал несколько сообщений о чудовищах. Он на самом деле это сделал. «Сайентифик америкэн» в июле 1922 года опубликовал информацию из вторых рук о гигантских следах, ведущих к озеру Чебьют в Аргентине. Сделавший открытие американской золотоискатель по фамилии Шеффилд, следовавший по следам к озеру, сообщил: «Там посредине озера я увидел животное с длинной шеей, похожей на лебединую». Мистер Ф. С. Корнелл из Германии в «Дейли Мэйл» за 8 февраля 1921 года дал информацию о большом неизвестном животном, которое, вероятно, выплыло из Оранжевой реки в Южной Африке. Его шея напоминала гнущийся ствол дерева и была огромной, черной и извилистой. Оно питалось крупным рогатым скотом. «Нью-Йорк Сан» 19 августа 1886 года сообщила о рогатом чудовище, обитающем в озере Сэнди в Миннесоте. Неизбежный стрелок, на этот раз в лице Кристофера Энгстейна, открыл по нему стрельбу и промахнулся. 10 июня 1880 года в «Нью-Йорк Тайме» появилась информация об огромном трупе, всплывшем на поверхность моря вверх животом. Обнаружившие труп моряки подплыли к нему, вскарабкались по его бокам и потоптались на его животе. Южноамериканская «Кейп Тайме» 29 октября 1912 года дала описание морского чудовища, за которым наблюдали многие пассажиры корабля, плывшего 17 октября этого года у западного берега Африки. Гигантское тело было прибито к берегу Флориды 1 декабря 1896 года. Длина тела составляла двадцать один фут, толщина — семь, а весило оно около семи тонн. «Америкэн Нэйчрэлист» отправил на место фотографов. Профессор А. Э. Веррил заявил, что, несмотря на размеры, это только часть существа. Не было никаких предположений о том, что же всё-таки умерло. 16 июня 1928 года «Нью-Йорк Геральд Трибюн» вышла с сообщением о другом теле, найденном на берегу залива Фонсека в Сальвадоре. Тело, достигавшее девяноста футов в длину, было в черных и белых полосах. О нем также ничего не знали. Форт перелистывал страницы газет: толстые чудовища и тонкие, волосатые и длиннорылые, словом, чудовища на любой вкус. Если мы не хотим просидеть с ним месяц, то нам необходимо его оставить. Средством для бегства может послужить его наследник и преемник — журнал общества тинейджеров «Даут». В двадцатом номере «Даута» сообщается о скелете чудовища, найденном между Эффингемом и заливом Юзлесс на западном берегу острова Ванкувер. Скелет имел «более сорока пяти футов в длину». Другой — найденный 4 сентября 1947 года у Линн Бич в Бостоне — «пятьдесят футов или длиннее». Тиффани Фейер не без юмора сообщает: «А этот скелет отправлял Чарльза Ханса из «Ассошиэйтед Пресс» в библиотеку, но он ухитрился написать несколько статей по данной теме, ни разу не заглянув в работы Руперта Т. Гоулда или Чарльза Форта».
Морское чудовище в течение трех дней находилось в заливе Инверберви, недалеко от шотландского местечка Кинкардайн. Об этом говорится в сообщении, датированном 5 октября 1947 года. Хозяин местного рыболовецкого хозяйства сказал, что он не видел ничего подобного за двадцать три года своей жизни в этом районе. 9 декабря 1947 года Р. Е. Ферстер, директор канадского исследовательского совета по проблемам рыболовства, прокомментировал находку ванкуверского скелета. Он сообщил, что находится в полной растерянности: «Это самый необычный образец из всех, встречавшихся мне ранее». Другой эксперт, доктор Альфред Тестен из тихоокеанской биологической станции, сообщил лишь только то, что «скелет определенно не принадлежит ни киту, ни акуле». Что касается Ферстера, то позднее он изменил своё мнение, высказав предположение, что это всё-таки скелет акулы.
В журнале «Даут» собраны свидетельства о чудовищах и всех сверхъестественных явлениях за последние двадцать лет, и, вероятно, эта работа будет продолжена. Журнал «Нэйче» — другой источник, из которого можно черпать сведения по этой проблеме. Он обычно тщательно изучает каждый факт, однако менее плодовит. Мне кажется, что в данный момент было бы мудрее направить интересующихся читателей к этим источникам, чем цитировать их здесь.
Одна из самых больших трудностей в подобного рода работе заключается в том, чтобы понять, когда нагромождение всевозможных свидетельств перестает впечатлять читателей и становится утомительным. У меня существует искушение продолжать перечисление этих фактов и привести все, что относится к этому делу. Но, по-моему, достаточным будет сказать, что количество свидетельств и фактов может быть без труда увеличено в четыре раза.
Наша планета на три пятых состоит из воды. Несмотря на все наши корабли, самолеты, подводные лодки, водолазные костюмы и инструменты для использования под водой, обширные просторы океана скрыты от постоянного наблюдения, а сверхглубокие районы никогда не исследовались. Теперь мы много знаем о морях, но для того, чтобы узнать их полностью, необходимо пройти очень долгий путь. В доказательство этого можно привести такой факт: в течение многих веков мадагаскарцы ловили рыбу, имеющую зачатки передних конечностей. Для них это было привычно и не вызывало никаких вопросов, но для ученых, приверженных догмам, эта рыба — настоящее чудовище.
Один дотошный исследователь, увидевший эту рыбу, определил в ней целаканта, создание, вымершее приблизительно десять миллионов лет назад или, как минимум, пять. В 1954 году, собрав все поступившие сообщения о целаканте, я сосчитал, что их общее количество было равно шестнадцати. В пятнадцати из них рассказывалось о пойманных целакантах, а в одном случае он был сфотографирован плавающим под водой. Совсем неплохо для рыбы, которой предписывалось полное исчезновение в незапамятные времена.
В «Манчестер Гардиан» от 15 ноября 1954 года появилась информация агентства Рейтер о том, что на Коморском архипелаге около Мадагаскара был пойман первый живой целакант. В последующих сообщениях из различных источников указывалось, что рыба была помещена в специальную емкость, где она «с удовольствием плавала».
27 января 1955 года в «Ливерпул экоу» Райтер сообщило, что был найден моллюск исключительно маленьких размеров, способный проходить сквозь игольное ушко. Это известие отодвинуло целаканта на задний план.
После того, как в проливе Лонг-Айленд нашли девять таких моллюсков древнейшего происхождения, было объявлено, что ничего более допотопного никогда ранее не находили.
Сопоставив размеры найденных существ и той изученной территории, на которой они были найдены, я делаю вывод, что стофутовой морской змее намного легче избежать своей поимки на трех пятых площади нашей планеты, чем крошечному моллюску затаиться от открытия в проливе Лонг-Айленд. Моллюск и целакант скрывались от науки очень долгое время.
У меня нет сомнения в том, что в мировом океане ещё существуют другие большие существа, скрывающиеся от глаз человека.
Название народного танца.
Детская игра.
Вариант эсперанто.
Парафиновый тест использовался криминологическими лабораториями США для определения остатков нитритов и нитратов (предположительно от пороха) на руках подозреваемых, что могло бы дать основания для предположений о недавнем использовании ими огнестрельного оружия. Впервые был применен в 1936 г. В середине 60-х годов тщательные научные исследования выявили недостатки парафинового теста. Оказалось, что он мог давать положительные результаты на другие вещества (помимо пороха), такие как моча, табак, табачный пепел, удобрения, цветной лак для ногтей.
Перефразированное: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя»
Человек, сотворивший нас
Ко времени написания повести находилась на территории Западной Германии, реальная высота 2963 метра, то есть 9714 футов.
Вероятно, автор поселил своих героев на планете (или планетах), вращающейся вокруг звёзды Антарес — ярчайшей звёзды зодиакального созвездия Скорпиона. В переводе с греческого ее название означает «соперник Марса», поскольку звезда имеет красноватый цвет. Антарес в 300 раз больше нашего Солнца и удален от нас на 230 световых лет.
Графство в Шотландии.
Черт возьми!
Каждому святому своя свеча!
Если каждый занимается своим делом
Древнее погребальное сооружение в виде огромных камней, поставленных на ребро и сверху накрытых каменной плитой.
Здесь двойная игра слов. В оригинале стоят два слова:
Трудно сказать, имеет ли автор в виду некий космический аналог Орегонской тропы или подразумевает реально существовавший в 30-50-х гг. XIX в. путь переселенцев на Дальний Запад. Реально существовавшая Орегонская тропа тянулась от р. Миссури до р. Колумбия. В те времена вся эта территория входила в пределы штата Орегон.
Христианский крест в виде расцветающего бутона.
Группа народов, живущая на территории Индонезии, Малайзии и Брунея. Являются коренным населением индонезийского острова Борнео (Калимантан).
Надзиратель в колледжах и университетах, следящий за поведением и успеваемостью студентов.
Строка из стихотворения «
Подписанные в 1949 г. международные соглашения о защите жертв войны. В числе прочего устанавливали нормы гуманного обращения с военнопленными. Везде ли и всегда ли эти нормы соблюдались — уже другой вопрос.
Вообще-то, письма и посылки через Красный Крест военнопленные получали и до подписания Женевских конвенций, в частности во время Второй мировой войны.
Вероятно, эта раса населяла планеты, вращающиеся вокруг Ригеля — гигантской бело-голубой звёзды в созвездии Ориона, которое находится к югу от эклиптики. Своими размерами Ригель в 33 раза превосходит наше Солнце и в 20 000 раз ярче его. От этой звёзды нас отделяют 500 световых лет.
В оригинале все построено на игре слов. Там невидимый двойник латианцев назван Willy, а множественное число от этого имени — Willies — совпадает со словом willies, которое переводится как «нервная дрожь».
Здесь опять фраза строится на игре слов intelligence и Intelligence. В первом случае это означает ум, сообразительность, смышленость, а во втором — службу разведки.
Тюрьма в штате Нью-Йорк.
По-английски куда лаконичнее —
В пересчете на более привычную нам, т. н. штихмассовую систему это 53-й размер.
Можно вполне понять кастанского охранника, поскольку в оригинале стоит
Американская тонна несколько меньше метрической и составляет 907,2 кг.
Здесь Холден намекает на библейское повествование о том, как дочерью фараона в тростнике была найдена корзина с младенцем Моисеем (см.: Исход, глава 2).
Трубка с суживающимся внутри каналом и щелью в месте сужения. Применяется в гироскопических авиационных приборах. Идея подобного устройства принадлежит итальянскому ученому Джованни Батиста Вентури (1746–1822).