© Tina Turner, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

«Тина, ты выйдешь за меня замуж?» – так прозвучало первое предложение руки и сердца от Эрвина Баха. Я влюбилась в него с первого взгляда – потеряла голову, как только увидела. Он сказал это с сильным акцентом, поскольку Эрвин – немец по происхождению и английский язык не был для него родным. Однако мне это даже нравилось. Наверное, он немного удивился, когда я сказала: «Я не знаю ответа на этот вопрос». Все, что я знала: я не могу сказать «да» и в то же самое время не могу сказать, что «не согласна». Это было в 1989 году, на тот момент мы были вместе уже три года. На тот момент мне было почти 50, а Эрвину – 33. Ему казалось, что мне нужны обязательства, и он готов был сделать предложение, но меня все устраивало как есть. К тому же я вообще сомневалась по поводу необходимости брака. Брак многое меняет и, как показал мой жизненный опыт, не всегда в лучшую сторону.

Двадцать три года спустя (это так много для жизни без обязательств) Эрвин снова сделал мне предложение. Но в этот раз он выбрал нужные время и место. Мы отправились в круиз по Средиземному морю на яхте Lady Marina, принадлежащей нашему другу Серджио. С нами было еще двенадцать близких друзей. Оглядываясь назад, я вспоминаю, что как будто знала, что должно произойти нечто важное. Мы проплывали мимо очень красивого места, но оно не было достаточно романтичным для Эрвина. Позже я узнала, что он спрашивал совета у Серджио, и тот предложил ему взять курс на греческий остров Скорпиос. «Эрвин, это лучшее место для романтических моментов», – уверял Серджио.

В ту ночь, когда яхта сменила курс и начала двигаться в новом направлении, я спросила: «Куда мы направляемся, милый?» У Эрвина был загадочный вид. Он сказал, что не знает. Это его и выдало. Потому что Эрвин всегда все знает. На следующее утро я проснулась, и передо мной открылся завораживающий вид острова, бывшего прибежища Онассиса, где находится купальня Джеки[3] с ее известными дверями цвета небесной лазури.

Мы провели день, прогуливаясь на лодке. Все это время я старалась найти тенек, чтобы укрыться от солнца, в то время как остальные купались в его лучах. Затем все разошлись готовиться к ужину, а когда вновь собрались выпить по коктейлю, мужчины были одеты в белое. «Это мило, – подумала я. – Они так хорошо выглядят в своих белых джинсах и рубашках». Женщины тоже переоделись в свои летние наряды. Я была в черном льняном платье, оно смотрелось элегантно и изысканно. Мы замечательно проводили время – большая компания, легкий морской ветерок, теплый лунный вечер. Атмосфера полной гармонии и безмятежности. Затем, после ужина, все изменилось: воздух наполнился предвкушением, ожиданием чего-то важного. «Что происходит?» – спрашивала я про себя.

Я заметила, что все взгляды были обращены в сторону Эрвина, который подошел ко мне и встал на одно колено. В его протянутой руке была маленькая коробочка – тот неподвластный времени жест. «Я спрашивал у тебя раньше. А теперь задам этот вопрос снова: Тина, ты выйдешь за меня замуж?» В этот раз он сказал это без акцента на чистом английском. Мужчины потирали глаза (неужели они не могли сдержать слез?), а женщины закричали «Ура!» в тот момент, когда я ответила ему «Да!». В этот момент я говорила «да» Эрвину, говорила «да» любви, и это далось мне очень нелегко. Только представьте: мне семьдесят три года и я буду невестой в первый раз. Да-да, в первый раз. Я, Тина Тернер, была замужем за Айком Тернером, но я никогда не была невестой.

Позвольте мне рассказать о своей свадьбе с Айком, если ее вообще можно так назвать. Я не была девочкой, представляющей, что, когда она вырастет, у нее будет шикарная свадьба. Конечно, я представляла, что однажды выйду замуж. Но в Натбуше мы не видели красивых свадебных церемоний. По крайней мере, таких, где невеста облачена в белое платье и фату. Я не помню таких церемоний, потому что мои родители, тети и дяди были уже женаты к моменту моего рождения (или они так и не поженились).

Айк сделал мне предложение, но тут не было никакой романтики. Он лишь старался выйти из сложной ситуации с одной из своих бывших жен. Она узнала, что мы успешно поработали вместе над записью нового альбома, и захотела вытянуть из него какие-то деньги. Айк был женат много раз – не могу сказать сколько, я сбилась со счету. И помимо жен у него было бесчисленное множество подружек, которые сменяли друг друга с головокружительной скоростью. Айк спал или пытался переспать с каждой женщиной в поле его зрения, и его не волновало, замужняя она или нет. Я не помню, каким образом он пытался решить финансовый вопрос, женившись на мне, но знаю, что для него это был своего рода маневр. Он просто вдруг ни с того ни с сего сказал мне: «А что, если ты выйдешь за меня замуж?» Да, именно так – резко, без лишних слов и сантиментов. Это было в его манере.

Мне этого не хотелось, и, оборачиваясь назад, я понимаю, что действительно не хотела этого делать. К тому времени я успела узнать его «темную» сторону. Но все в нашей жизни не так просто: у нас были дети (Ронни, наш общий сын; Крейг, мой сын от предыдущих отношений; сыновья Айка – Айк-младший и Майкл – от его недавнего брака с Лорейн) и общая работа – так что выбора практически не было.

Я подумала, что уж если мы собираемся пожениться, то мой облик должен хоть как-то соответствовать случаю. Я надела лучшее из своих платьев, а также стильную коричневую шляпу с широкими полями. Почему шляпа? Просто мне показалось, что это то, что нужно. Не хотелось выглядеть сексуально (этот образ скорее для сцены или клуба), и к тому же я подумала, что в шляпе буду выглядеть более представительно. Нужно отметить, что, когда дело касалось одежды и макияжа для выхода в свет, мне не у кого было учиться. Приходилось полагаться на свои инстинкты. Из-за Айка у меня не было друзей. И поэтому, где бы я ни находилась (в аэропорту, в новых городах, особенно когда мы выступали в Европе), я пользовалась случаем и наблюдала, училась у людей. Также просматривала модные журналы (такие, как Vogue, Bazaar и Women’s Wear Daily), постоянно работая над своим образом. Вот так я научилась подбирать одежду, наносить макияж и развила свой собственный стиль.

В день свадьбы, который совсем не был похож на такой день, я закончила одеваться и забралась на заднее сиденье автомобиля рядом с Айком. Дьюк, который был водителем нашего фургона, в тот день сидел за рулем и готов был отвезти нас на границу с Мексикой. Дьюк и его жена Беди, присматривавшая за нашими сыновьями, были как часть нашей новой семьи.

У Айка всегда был свой взгляд на вещи. Должно быть, он заранее продумал, что Тихуана будет подходящим местом для проведения церемонии «по-быстрому»: здесь он сможет найти кого-то без лицензии на осуществление такого рода деятельности и ему не придется сдавать анализ крови. Возможно даже, это шло в разрез с законом. Но его решения обсуждать было бессмысленно. Это бы вывело его из себя и привело к побоям. Я уж точно не хотела иметь синяк под глазом в день свадьбы.

В те времена Тихуана была убогим и зачуханным местечком. Когда мы пересекли границу, то оказались на очень пыльной дороге – ей-богу, там было столько пыли… И именно там мы и нашли мексиканскую версию ЗАГСа. В маленькой грязной конторке мужчина протянул мне какие-то бумаги на подпись. Это все, что представляла собой церемония бракосочетания. Может, я и не много раз видела свадьбы, но все-таки была уверена, что этот день должен быть наполнен эмоциями и радостью. На этой же свадьбе не было ничего подобного. Никто не говорил: «А теперь поцелуйте невесту». Никаких тостов, поздравлений, пожеланий счастья на всю жизнь.

Пусть все было плохо, но то, что было потом, еще хуже. Во время своего пребывания в Тихуане Айк захотел развлечься. И слово это он понимал по-своему. Сможете отгадать, куда мы пошли? В бордель. В первую брачную ночь! Я никому никогда не говорила об этом, потому что мне было слишком стыдно рассказывать.

Люди не могут себе представить, каким человеком он был. Какой человек может повести свою новоиспеченную жену на порнографическое шоу сразу же после свадьбы? И я сидела в этом отвратительном, грязном месте, краем глаза наблюдая за происходящим, и спрашивала себя: неужели ему это нравится? Как такое может быть? Это так противно. Исполнитель мужской роли был непривлекательной наружности, к тому же, скорее всего, импотент, а девушка… Ее выступление никак нельзя было назвать эротичным. Скорее, это походило на гинекологический осмотр. Все это время я была в состоянии отчаяния, была готова заплакать, но выхода не было. Я не могла уйти, пока Айк не насытится этим кошмаром, а его все устраивало.

Этот опыт был очень болезненным, и я подавляла свои воспоминания о нем – просто вычеркнула его из памяти. К моменту нашего возвращения в Лос-Анджелес я уже выстроила в своей голове другой сценарий – романтическое приключение с элементами побега. На следующий день я хвасталась: «Догадайтесь, что произошло! Айк повез меня в Тихуану. Вчера мы поженились!» Я убеждала себя, что счастлива, и какое-то время мне даже казалось, что я счастлива. Одна только мысль, что я замужем, имела для меня значение. А для Айка все это было лишь своего рода сделкой: это ничего не меняло.

И если та свадьба больше походила на ночной кошмар, то день, в который я стала миссис Эрвин Бах, был словно прекрасный сон. Словно сказкой, с принцессой, принцем и их замком! Наш замок – Шато Алгонкин – находится в окрестностях Цюриха, в Швейцарии. Там мы прожили вместе пятнадцать лет. И в этот раз я решила продумать каждую деталь предстоящей церемонии сама. Ни один организатор свадеб не смог бы понять, что у меня в голове. Может быть, это было безумием взять все на себя, но я была настроена воплотить мои фантазии в жизнь, сделать все так, как я хочу.

Мне нравится воплощать в жизнь задуманное. Сначала я позвала своего друга Джеффа Литэма, известного флориста, с которым я работала на протяжении нескольких лет, и попросила его превратить наш приусадебный участок в райский сад.

Самое важное – свадебное платье – уже висело в моем шкафу. Мне не хотелось надевать белое, потому что это не только мой день. Невесты в пышных белых платьях приковывают все внимание к себе, и никто даже не замечает жениха. Мне не хотелось, чтобы Эрвин оставался в тени. Ведь свадьба – для двоих людей. Уже десятки лет я носила платья от Giorgio Armani, и это замечательное платье сразу же запало мне в душу, когда я увидела его на модном показе в Пекине: неотразимое сочетание низа из тафты изумрудного цвета и черного верха из прозрачного шелка, усыпанного кристаллами Swarovski. Примерив его, я почувствовала себя настоящей Золушкой. Я так полюбила его и решила, что у меня должно быть такое платье, даже если я никогда не надену его. Но в глубине души я чувствовала, что именно оно будет моим свадебным платьем. Как и многие женщины, я неидеальна – у меня короткие шея и туловище, выпирающая грудь, а еще так называемые «плечи зрелой женщины». Но благодаря стараниям волшебников в модном доме Armani платье сидело на мне идеально. Также на мне были черные прозрачные гетры и черная фата. Эрвин назвал все это (в сочетании со мной) произведением искусства.

А как насчет подружек невесты? Они обязательно должны быть? И тут опять я нарушила традицию. Хотя у меня и было несколько близких подруг, все же я не хотела быть в окружении женщин в день моей свадьбы. Все это напомнило бы мне о прошлом с Айком, о женщинах, которые всегда были вокруг него, о его подружках и ночных спутницах. Затем меня озарила волна вдохновения. Дети наших друзей внесут свежести, подобно цветам Литэма. Почему бы им не прийти? Я пригласила четырех симпатичных девочек и одного мальчика на нашу свадебную церемонию. Armani также создал наряды и для них. Девочки были в платьях, подобных моему, но только другого цвета. Подходящие наряды для маленьких принцесс красивого сиреневого оттенка.

Эрвин попросил своего брата Юргена Баха быть шафером на свадьбе, а я выбрала в качестве подружки невесты ту, которая сопровождала меня по жизни, – Ронду Грэм. Я познакомилась с Рондой в 1964 году. Она была юной поклонницей дуэта «Айк и Тина», приехала из Калифорнии и была помешана на музыке. Она всегда была рядом со мной и при этом играла разные роли: подруги, исповедника, ассистента, дорожного менеджера на протяжении почти пятидесяти лет. В самых разных ситуациях мы оказывали друг другу поддержку. Ронда связывала меня с прошлым, а приглашенные дети символизировали будущее. Что-то старое и что-то новое, подумала я.

Эрвин и я вместе работали над составлением списка гостей, в котором были наши родственники и близкие друзья. У Эрвина всегда был практичный взгляд на вещи: он предупредил, что, имея среди своих гостей таких знаменитостей, как Опра[4] или Брайан Адамс, нам придется позаботиться о безопасности, потому что в таком случае свадьба привлечет к себе много внимания. Мне пришлось пожертвовать любимым видом на озеро Цюрих на один день, так как мы установили высокий красный экран, чтобы оградить частную собственность от озера. Если мы сможем видеть мир снаружи, тогда папарацци тоже смогут видеть нас, а нам хотелось уединения.

Джефф Литэм превзошел самого себя. Более ста тысяч роз красного, розового, желтого, оранжевого и белого цветов были доставлены из Голландии в грузовиках с холодильными установками. Никогда в своей жизни не видела таких красивых цветов. Воздух был наполнен ароматом роз. На подготовку декораций ушел не один день. Джефф задействовал много людей для оформления площадки: люди были буквально повсюду, даже на деревьях. Везде переполох. При таких условиях было совершенно невозможно находиться в доме. Поэтому Эрвин и я сняли люкс в отеле Dolder Grand в Цюрихе, и при этом я возвращалась каждый день, чтобы следить за ходом выполнения работ. Все дошло до того, что я просто устала даже от мыслей о свадьбе. Я только и думала, как бы запрыгнуть в машину, сбежать в Италию и там провести медовый месяц до свадьбы.

Думаю, что у всех женихов и невест бывают споры и разногласия по поводу предстоящей свадьбы. Эрвин и я спорили насчет погоды. «Schatzi, – говорил он мне, используя это немецкое слово вместо слова «милая». – А что, если пойдет дождь? У нас должен быть запасной план». Я совсем не старалась быть практичной. «Нет, – заявила я. – Никакого плана Б. Сад слишком красивый. Я не собираюсь прятать его под тентом». Используя посевной календарь для садоводов и огородников, мы выбрали наиболее оптимальный день по положению луны и звезд. Но для Эрвина этого было недостаточно. Во время установки опор для тента на случай дождя я как раз вошла в сад. «Уберите их, – настаивала я. – Мне не нужен тент. Дождя не будет!»

И еще одна помеха. Когда я сидела и восхищалась цветами и тем, как смотрятся стеклянные столы, на которых был фарфор и моя собственная коллекция из хрусталя, мимо прошли рабочие с огромными зонтами и принялись за их установку. Как они пояснили, зонты нужны были, чтобы перекрыть доступ дронам. Дроны? На моей свадьбе? Да, это действительно проблема XXI века. Я встала и заявила: «Ноги моей больше здесь не будет. Я сейчас уйду». И ушла, пока ненавистные зонты не убрали. Никому бы не позволила испортить мои декорации. Даже дронам.

Как я и предсказывала, 21 июля 2013-го не было никакого дождя. Но у погоды тоже, как оказалось, есть чувство юмора, и она сыграла злую шутку: этот день оказался самым жарким днем в году: стояла невыносимая жара, температура била все рекорды. Для наших гостей мы разложили бумажные веера на случай, если станет совсем плохо. Я всегда думала, что иметь веер гораздо лучше, чем обмахиваться меню или еще чем-то попавшимся под руку.

Эрвин и я планировали подготовиться в отеле, но в последнюю минуту мы все-таки решили привезти вещи и одеться дома. И я так рада, что мы решили сделать именно так. В этом была своя прелесть: мы могли находиться рядом с другими участниками церемонии, особенно с детьми. Я поправляла их прически, вносила завершающие штрихи. Каждому из них я надела маленький браслет в память о торжестве. Затем мы отправили всех в ближайший гостевой домик, где они ждали начала церемонии. «Карета», предназначенная для маленьких принцесс и одного принца, должна была довезти их до места торжественного выхода. Это был необычного вида белый Rolls-Royce. Пе́ред машины имел классический вид, а задняя часть – кузов как у пикапа. Там дети могли свободно разместиться. Мы украсили машину гирляндами из цветов.

Сначала меня огорчил один момент: жалко, что я не могу все увидеть до начала церемонии. Я сказала Эрвину: «Ты знаешь, милый, я все-таки расстроена, что мне придется пропустить первую часть церемонии и потом я смогу все увидеть лишь на фотографиях». Мы подумали над этой проблемой и нашли решение: теперь я могу ничего не упускать. На самом деле я исповедую буддизм уже более сорока лет, и на втором этаже нашего дома у меня есть молитвенная комната, куда я хожу каждый день, чтобы помолиться на домашнем алтаре. Окна этой комнаты выходят на переднюю часть дома. Я нашла идеальное место, удобно устроилась там и спокойно наблюдала. Многие люди представляют меня в постоянном движении: танцующей на сцене, спускающейся по лестнице и даже свисающей с Эйфелевой башни. Но жизнь показала мне, что самые значимые и запоминающиеся вещи происходят, когда я нахожусь в состоянии покоя, сидя и медитируя, размышляя. Когда я смотрела в окно, наблюдая за прибывающими гостями, у меня появилась возможность осознать, насколько они важны для меня и как я счастлива, что они рядом с нами в такой особенный для нас день.

Мне также удалось увидеть, как сказочно они все выглядели. Приглашенные должны были соблюдать особый дресс-код: белое для женщин и черный галстук для мужчин. Я признаю, что требовать от женщин, чтобы они пришли в белом на чужую свадьбу, было весьма нестандартно. Но для этого у меня были свои причины. Как дизайнер, я не захотела, чтобы яркие цвета в одежде забивали наш продуманный до мелочей декор. Я также знала, что люди будут выглядеть шикарно в классическом белом и черном… И это было действительно так! Белый хорошо смотрелся на фоне зелени и цветов. Это все придавало обстановке живописный вид. Спустя некоторое время несколько женщин произнесли как бы между строк: «Тина, конечно, сложно было подобрать платье, но ты все верно продумала».

Мне нравилось наблюдать за реакцией гостей, когда они заходили на волшебную площадку, сделанную специально для них: передняя часть дома была украшена гигантскими боа из цветов. Мне хотелось, чтобы наш сад напоминал Эдем. Каскады цветов, скамьи из зелени повсюду. Все получилось, как я задумала. Джефф Литэм даже соорудил живую изгородь из 140 000 ярко-красных роз, которая мне казалась намеком на мою фирменную фишку – ярко-красные губы. Я взглянула на нее и сказала: «Это я!»

Я, Тина Тернер, принцесса рок-н-ролла, и я не представляю себя исполнителем какого-либо другого жанра. Но в то же время есть другая сторона моей личности – это Тина в балетках и жемчугах, Тина, которая верит в элегантность и изысканность: в день своей свадьбы я хотела, чтобы мой сад, мой дом, мои гости и я сама были на высоте. Когда я наблюдала, как гости прогуливаются по саду с шампанским, мне показалось, что передо мной сцена из книги «Великий Гэтсби».

Мне все-таки пришлось оторваться от созерцания этой картины, чтобы надеть свое платье. В назначенное время прибыли самые ценные гости – дети. Их отцы с сияющими лицами помогли им выйти из машины и построили их для свадебного марша. Все были так взволнованы, и это выглядело очень мило. Девочки постарше плавно дефилировали, как в танце. Самая младшая, как ангелочек с белокурыми локонами, со свойственной ей непосредственностью и неловкостью разбрасывала лепестки роз из своей корзинки. А у славного мальчугана был такой милый и застенчивый вид, и в то же время он казался таким серьезным и важным. Это вызвало невероятное чувство умиления и восторга и заставило всех улыбнуться. Дети покорили сердца наших гостей.

Эрвин любит машины и знает о них все. Для нашего торжественного въезда он выбрал мой черный Rolls-Royce. Он как обычно был за рулем, а я находилась рядом. Я была совершенно спокойна и счастлива. Большое внимание мы уделили и выбору музыки. Если вы слышали песню Фрэнка Синатры «My Way», вы поймете, что эта песня как раз про мою жизнь. «The record shows I took the blows / And did it my way»[5]. Именно эта песня должна была звучать на моей свадьбе, и кульминационный момент песни прозвучал как раз тогда, когда мы подъехали. А какие эмоции мы испытали при этом!.. Мы будем лелеять их в своей памяти всю оставшуюся жизнь.

Мы спускались по ковровой дорожке под музыку в исполнении нашего друга Брайана Адамса. Он играл на гитаре и как серенаду в нашу честь пел свою романтическую балладу под названием «All for Love». Песня, которая словно клятва любви, воспетая под красивую музыку. Это свадебная клятва. «Let’s make it all for one and all for love»[6], – пел Адам, и я подпевала ему в конце. Разве я могла удержаться?

Это была традиционная церемония с включением некоторых элементов «от Тины». Позади священника была стена из белых, желтых, оранжевых и розовых роз, выложенных в форме красивого древа жизни, символа мудрости, креативности и бессмертия. Близкие друзья сказали несколько слов о нашей истории. За несколько недель до этого, 4 июля, Эрвин и я обменялись обручальными кольцами из розового золота (с инициалами «Т» и «Э») на официальной церемонии в Цюрихе, поэтому формально мы уже были женаты. Но быть в окружении любящих нас и переживающих за нас людей – это совсем другое дело. Они были так рады и взволнованы. На нас смотрели так, как будто мы были центром вселенной, и мне так это нравилось! «А теперь обнимите и поцелуйте друг друга, да благословит вас Господь». После этих слов мы стали парой. Парой, объединенной брачными узами, с этого дня и навсегда.

После церемонии венчания под общие поздравления друзей мы собрались на крыльце для совместной фотосессии. Именно тогда я как-то странно себя почувствовала. Должно быть, это жара, подумала я. Или платье, которое казалось тяжелее с каждой минутой. Я старалась не обращать внимания на плохое самочувствие, пока оно не одержало надо мной верх, и тогда я позволила Ронде проводить меня в дом. Около получаса я просидела в гостиной, стараясь собраться с силами, молясь о том, чтобы плохое самочувствие прошло. Не хотелось упустить ни минуты нашей свадьбы. И вот я сижу на стуле и с нетерпением жду, когда почувствую себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к общему веселью. Сила воли помогла мне подняться, и я вышла на улицу. Мне не хотелось думать об этом, поэтому я выкинула этот эпизод из своей головы и сосредоточилась на том, чтобы получать удовольствие от торжества.

Я люблю острые и экзотические блюда, поэтому гостей мы угощали тонко порезанной говядиной с ароматом кориандра и овощами. Также присутствовало блюдо под названием том-ям-кунг. Это тайский кисло-острый суп. И было еще много других вкусных и красивых блюд. Я слышала, как Опра воскликнула: «М-м-м… Не знаю, что это, но это действительно вкусно!» У детей был свой волшебный столик под деревом. Вместо традиционного торта у юных гостей была шикарная пятиэтажная башня из маленьких тортиков: фрукты, сливки, марципан – все, что может только пожелать сладкоежка.

Я несколько месяцев занималась организацией свадьбы, уделяя внимание малейшим деталям, и все-таки меня поджидали два замечательных сюрприза. Во время ужина нас попросили посмотреть на небо. Над домом пролетал вертолет, и вдруг пошел дождь из лепестков роз. Все это организовали для нас друзья. Было так романтично.

Эрвин тоже внес свою лепту. Не знаю, как он решился на это, потому что вообще он очень спокойный и сдержанный. Эрвин и компания из пятнадцати его друзей вышли перед толпой и сели. Они были в сомбреро и выглядели как мексиканцы. Заиграла музыка, и вдруг все парни начали танцевать с гитарами. На самом деле на гитарах они, конечно же, не играли, но энергичная цыганская музыка и их движения заставили всех гостей подняться со своих мест. Они зажгли всех. Признаюсь: хотя я обычно развлекаю публику, тут Эрвин взял верх. Люди до сих пор говорят об этом моменте, когда вспоминают свадьбу Тины и Эрвина.

Когда вечеринка закончилась и все гости разошлись, я в одиночестве пошла на озеро и села за один из столиков. Я почувствовала, что совсем выдохлась, мое платье казалось мне тесным, и я с удовольствием скинула с ног туфли. Так я отдыхала и наслаждалась покоем. Я посмотрела на украшенный дом. Он выглядел так, как я задумала. Бог подарил нам чистое ясное небо. Луна освещала весь наш сад своим волшебным светом. Когда я взглянула на луну, мне показалось, что она тоже смотрит на меня и благословляет наш союз с небес. Это было чудесно. Я как будто чувствовала заранее, что дождя на нашей свадьбе не будет. Потому что если вы долгое время страдаете так, как страдала я, вы заслуживаете хоть какой-то награды. При подготовке к нашей свадьбе, когда приходилось делать выбор, я полагалась только на свои чувства, на свои инстинкты и все вставало на свои места.

Всю жизнь я работала, не зная ни отдыха, ни покоя. После стольких лет усердной работы, после по-настоящему тяжелых жизненных моментов я с нетерпением ждала момента, когда мы с Эрвином будем проводить каждый день безмятежно, без планов и суеты. Я достигла своей нирваны. Это состояние совершенного счастья, когда нет больше никаких желаний. Как здорово пребывать в этом состоянии.

Три месяца спустя я внезапно проснулась, и меня охватила паника. Мою голову и правую ногу как будто пронзило ударом молнии. Это ощущение было для меня именно таким. Странное чувство во рту, стало сложно разговаривать, было сложно позвать на помощь Эрвина. Я заподозрила что-то неладное, но все оказалось гораздо хуже, чем я могла себе представить.

Это был инсульт.

И вот я прохожу процедуру диализа в больнице города Цолликон в Швейцарии. Она находится в десяти минутах ходьбы от моего дома. Я пытаюсь не обращать внимания на смерть, которая похлопывает меня по плечу и ласково говорит: «Тина… Тина, я здесь». Я стараюсь изо всех сил оставаться здоровой или настолько здоровой, насколько это возможно при почках, функционирующих лишь на пять процентов. И в то же время я пытаюсь оставаться сильной, чтобы воспользоваться единственным шансом на спасение – пересадкой почки, которая, возможно, подарит мне вторую жизнь.

– Подожди-ка, – наверное, подумали вы. – Мы что-то запутались. Разве у тебя не инсульт?

Ну что ж, милые мои читатели… Я тоже, пожалуй, запуталась. Я как будто попала на американские горки и никак не могу остановиться вот уже четыре года со дня моей свадьбы. Мне сложно самой разобраться в своих медицинских диагнозах. Высокое артериальное давление. Инсульт. Рак кишечника… Нет-нет. Неправильно. Сначала инсульт. Потом вертиго или по-другому Schwindel – так это называют в Швейцарии. Затем рак кишечника. А теперь еще и почечная недостаточность. Девяти жизней не хватит, чтобы пережить все это.

Мне приходится приезжать в клинику несколько раз в неделю. Благодаря Эрвину, который всегда очень заботлив и внимателен, наша привычная жизнь нисколько не меняется. В дни, когда я прохожу лечение, он паркуется прямо напротив замка Алгонкин, в одно и то же время, в одном месте, так что я могу спуститься по лестнице и сразу же оказаться в машине. Он всегда галантен. К моменту моего прихода задняя дверь уже открыта. Затем мы едем в небольшую булочную в Кюснахте, неподалеку от вокзала. В это время я остаюсь в машине, а Эрвин идет покупать швейцарскую выпечку. Так у нас хотя бы есть что-то вкусненькое, чтобы скоротать долгие часы в больнице.

Путь в клинику – это всегда своего рода игра в прятки. Каким-то образом нам удавалось скрывать информацию о том, что я серьезно больна, в течение нескольких лет. В Швейцарии это действительно возможно, потому что люди здесь относятся к личной жизни с бо́льшим уважением, нежели в других странах. Эрвин и я разработали четкую систему, которая помогает нам не привлекать к себе внимания и оставаться в тени, особенно в клинике, где я могла бы стать легкой добычей для папарацци.

Когда мы приезжаем, Эрвин паркует машину у заднего входа. Отсюда путь к палатам для диализа более короткий. Обычно я надеваю черный плащ с капюшоном зимой или же тяжелое пальто и огромную шляпу – одежда помогает мне спрятаться. Эрвин и я все время молчим, поэтому никто не может услышать мой голос и понять, что я разговариваю по-английски. Иначе любой прохожий смог бы узнать меня, сфотографировать и продать фото в СМИ.

У меня нет личной палаты, и меня бы не порадовало, если бы персонал выделил для меня такую, потому что я никогда не считала себя выше других. Мне хотелось бы, чтобы со мной обращались так же, как и с другими людьми. Не хотелось выделяться только из-за того, что мне, возможно, больше повезло в жизни. Хотя врачи все-таки делают некоторые поблажки, потому что, так же как и я, хотят укрыться от внимания фотографов. Если это возможно, приемы назначают в спокойные часы, когда в клинике не очень много пациентов, а медсестры огораживают мою палату занавеской.

Во время процедуры я стараюсь провести время с удовольствием, насколько это возможно, конечно. Я ем выпечку (когда могу переварить ее) и читаю. Это странно, но обычно я приношу с собой три книги: «Книгу тайн» Дипака Чопры, «Божественную комедию» Данте, а также книгу о фотомастерстве от неподражаемого Хорст П. Хорста. Что-то для развития духа, что-то для ума и что-то для души. Я никогда не устаю от этих трех книг. Они пробуждают во мне глубокие чувства и мысли. Для меня они являются постоянным источником вдохновения, и в то же время я обращаюсь к ним за утешением.

День за днем я придерживаюсь одних и тех же ритуалов, пока очищается моя кровь. Читаю, погружаюсь в сон, просыпаюсь, мечтаю. Я думаю об Эрвине. Прокручиваю в голове воспоминания о покойной матери и сестре, о своих детях, о своем собственном детстве. Это удивительно, но иногда я начинаю думать об Айке. Я все время говорю себе, что с этим покончено, что все позади, но вот он снова здесь, пытается обратить на себя внимание. Я анализирую прожитые дни, сложные времена, свое решение оставить его и начать новую жизнь. Многие из этих мыслей и ранее крутились в моей голове, но они были не такими ясными как теперь. И вот я задаю себе вопросы и ищу на них ответы. Ты начинаешь думать о своей жизни совсем по-другому, когда сталкиваешься лицом к лицу со смертью.

Как я докатилась до палаты диализа, ведь совсем недавно я была на своей сказочной свадьбе в замке на озере? Это длинная история. Как я попала в этот замок из Натбуша, находящегося в Теннесси? А эта еще длиннее. Будучи прикованной к диализному аппарату, я смотрю на все через призму смерти. У меня пока есть для этого время. Время, чтобы подумать над прошлым, над тем, какое оно имеет значение для меня настоящей, а самый главный вопрос для меня в настоящий момент: есть ли у меня будущее?

Я верю, что для того, чтобы узнать мою историю получше, вам нужно узнать, откуда я пришла и как все было с самого начала. Я родилась 26 ноября 1939 года, и с этого момента Анна Мэй Баллок вступила на путь борьбы. С тех пор мне приходилось бороться с плохой кармой. Каково это – быть нежеланным ребенком? Каково самому ребенку чувствовать это? И как это дитя становится выше всех ударов судьбы?

Позвольте мне рассказать, как же все было.

Тень нависла над моим детством. И эту тень отбросила женщина. Моя мать, которая была рядом, но в то же самое время так далеко. Зельма Кюри Баллок. Мы называли ее Muh. Первый слог в слове «mother». Она была избалованной маленькой девочкой, которая превратилась в избалованную взрослую женщину. Ее отец любил ее больше троих сыновей и вселял в нее уверенность, что она может получить в жизни все, что только пожелает. Когда она выросла, на горизонте появился мой отец – Флойд Ричард Баллок. Она увела его у другой женщины. Просто потому что смогла это сделать. Вот как они оказались вместе. Иначе бы этого не произошло. Их семейная жизнь не задалась с самого начала. В этот момент на свет появилась моя сестра Эллин. В конце концов мама решила, что они должны расстаться, и в этот же момент поняла, что беременна мной. Ей ничего не оставалось кроме как остаться с ним.

Моя мать была женщиной, которая рожала детей, но никогда на самом деле не хотела их. Особенно она не хотела такого непоседливого ребенка, как я. Я была совсем не такой, как Эллин. Я была сорвиголовой, всегда в движении, делала все, чтобы мама обратила на меня внимание. Даже в детстве я наблюдала за тем, как мама относится к сестре, и чувствовала разницу. Как она была ласкова с Эллин. Я радовалась за нее, потому что любила сестру. Но как же мне хотелось, чтобы мама так же относилась ко мне. Она ласково прикасалась к мягким волосам Эллин, когда расчесывала их. Когда наступал мой черед, она с нетерпением дергала мои пышные непослушные волосы, которые не были такими приятными, как у Эллин. Их было труднее причесать. Возможно, потому что это были именно мои волосы.

Она не била Эллин так часто, как била меня, потому что сестра лучше себя вела. В маминых глазах я была слишком активным ребенком. Я была источником всех проблем, поэтому всегда убегала от мамы и ее кнута, пряталась под кроватью, на дереве, делала все, чтобы не попасть под удар этого кнута с тяжелым маленьким наконечником, который жалил и издавал хлопающий звук при ударе по коже.

Уже тогда я знала, что мама не любила меня. Мне интересно, а любила ли она на самом деле кого-нибудь, кроме себя? Может быть, она любила Эллин. Отца не любила. Когда я вспоминаю свое раннее детство, перед глазами появляется картинка, где мои родители ссорятся друг с другом. Независимо от того, права она была или нет, за мамой оставалось последнее слово в каждой ссоре. Она была сильной, бесстрашной женщиной, которая умела постоять за себя. Иной раз она сидела на табуретке перед окном, выговаривая все, что думает. И когда, наконец, она заканчивала, она оставляла все за дверью. Ее уже не волновало, кого или что она там оставила.

Мне было одиннадцать лет, когда мама от нас ушла. Это случилось в 1950 году. Прежде мы с Эллин уже оказывались в трудной ситуации, когда, чтобы найти хорошо оплачиваемую работу, родители уезжали в местечко под названием Кноксвиль в пяти часах езды от Натбуша. Это было во время Второй мировой войны. Но они часто просили кого-то привезти нас и, в конце концов, возвращались. Но в этот раз все было по-другому. У меня был сложный возраст. В школе были проблемы. Жизнь была тяжелой. О боже, как мне нужна была мама! Я бегала по дому в панике, пытаясь найти ее. Потом подошла к почтовому ящику в надежде найти хоть какую-то весточку, хоть какую-то связь с ней. Конечно, она не могла написать, потому что тогда бы отец вычислил, где она находится. Когда он все-таки узнал, что она живет в Сент-Луисе, он отправил меня и Эллин туда, чтобы повидаться с ней, в надежде, что, увидев своих дочерей, она захочет вернуться домой.

«Иди сюда, малышка», – проворковала мама, увидев меня. «Какое она имеет право называть меня малышкой?» – подумала я. Сколько бы мама ни хотела казаться хорошей, милой, я не верила ей. Я просто не могла верить ей. Для меня было безопаснее соблюдать дистанцию. Она так и не вернулась и не хотела, чтобы к ней приезжали.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мы всегда были чужими друг другу. Между нами было какое-то противоречие, которое так и осталось на всю жизнь. Но все это не помешало мне быть хорошей дочерью и заботиться о ней после того, как я стала успешной, когда у меня появились деньги, чтобы помогать ей. Я позаботилась о том, чтобы у нее был хороший дом, вещи, несмотря на все наши разногласия. Когда я жила в Лондоне в конце 80-х, я обратилась к экстрасенсу. Она сказала мне следующее: «Ты была нежеланным ребенком и чувствовала это, даже когда находилась в утробе матери». Она подтвердила то, что я всегда чувствовала, когда росла.

Когда я пересказала маме эти слова, она начала плакать. Пытаясь защитить себя (хоть и безуспешно), она вымолвила: «Я сохранила тебе жизнь». Она имела в виду случай, когда при драке с отцом она сделала что-то, чтобы не навредить мне. Я не могла оставить ее с этим чувством вины. И я сказала: «Держу пари, что ты рада, что так поступила, мама. Ты же видишь, чем все обернулось!» Больше всего на свете мама ценила статус, который она приобрела, являясь матерью Тины Тернер. Я хотела, чтобы она поняла, что, «сохранив мне жизнь», она сохранила себя.

Вы, наверное, скажете, что буддистское мировоззрение было присуще мне при рождении, ведь чудо в том, что я никогда не сдавалась. Несмотря на все трудности, всю боль, через которую я прошла, несмотря на сложные отношения с матерью, я все же оставалась жизнерадостным, беззаботным и оптимистичным ребенком, и я пронесла это состояние через всю свою жизнь. Люди спрашивают меня: «Откуда в тебе столько сил?» Я говорю им, что родилась такой. Я всегда была сильной и независимой. Были трудности, но я всегда находила в себе силы увидеть любую ситуацию с хорошей стороны.

Я с любовью вспоминаю свое детство в Натбуше, неприметном маленьком городке по пути в штат Теннесси. Ничего бы не стала в нем менять, за исключением, пожалуй, работы на хлопковых плантациях. Вот без этого я бы точно могла обойтись. Нам было уютно в нашем узком одноэтажном домике, где все комнаты располагались одна за другой. Такие дома были типичны для юга США (старая поговорка гласит: можно выстрелить из ружья в переднюю дверь, и пуля пролетит насквозь в заднюю дверь). Мы жили в относительном достатке, если сравнивать с другими. У нас был большой сад, который приносил хороший урожай, так что еды было достаточно. Мы были частью активного сообщества, состоящего из родственников и друзей. Все много работали, играли и отмаливали грехи в церкви по воскресеньям.

У меня были две бабушки. Мама моего папы – Мама Роксана Баллок, очень строгая, и мама моей мамы – Мама Джорджи Кюри. Она была доброй и любила повеселиться. Вне всякого сомнения я больше любила проводить время с Мамой Джорджи. Атмосфера в ее доме была наполнена счастьем, в то время как у Мамы Роксаны в доме все было по-другому: атмосфера была напряженной, так как порядок стоял превыше всего.

Мне нравилось быть деревенской девчонкой, благодаря чему я научилась независимости. Отец работал смотрителем на ферме, и родители оставляли меня дома, когда уходили на плантации. Да, я была маленькой, мне нужен был стул, чтобы достать стакан молока или что-нибудь перекусить, но в то же время скучать мне было некогда: я всегда находила себе занятие. Конечно, не всегда в хорошем смысле этого слова. Если передо мной было дерево, я лезла на него, никогда не задумываясь о том, что могу упасть. И опасность всегда меня поджидала. Я шла на риск и помню, как несколько раз сталкивалась со смертью лицом к лицу.

Казалось, что на каждой ферме есть лошадь, которая терпеть не может детей. Нам говорили, что нужно держаться от них подальше, но однажды мне стало скучно играть одной. Захотелось перейти через дорогу в дом бабушки. Я думала, что смогу пройти незамеченной мимо этой противной лошади. Я тихонько открыла дверь… Но вы сами понимаете: у животных совсем иное восприятие. Она услышала мои маленькие шаги и начала преследовать меня.

Дом Мамы Джорджи был недалеко, но маленькой девочке, бегущей от разъяренного животного, этот путь показался целой милей. Мне удалось добежать до забора. Я кричала, потому что лошадь была совсем рядом – она вот-вот скинула бы меня с него и затоптала. Вдруг один из наших козликов подбежал и тем самым отвлек лошадь. При этом он блеял во все горло, как герой диснеевских мультиков. Когда лошадь отвела от меня взгляд, моя кузина Маргарет тотчас бросилась ко мне и увела в безопасное место. Не знаю, что отец сделал с этой лошадью, но козлик отныне стал моим героем. Я всегда верила, что он спас мне жизнь.

Отбросив мысли об опасности, я могу сказать следующее: для меня было наивысшим счастьем бывать на улице. Дети приспосабливаются к жизненным неурядицам. Они всегда находят что-то, помогающее им пережить эти трудности. Я всегда проводила время на свежем воздухе, исследуя мир вне дома, играя в соседних полях и садах и наблюдая за животными. Иногда вглядываясь в небо. Дома, особенно тогда, когда там была моя мать, было некомфортно. А после ее ухода мне было там грустно. Природа была моим убежищем, миром, где я находила любовь и гармонию. «Где ты была весь день?» – спрашивали меня, когда я приходила домой растрепанная, с мечтательной улыбкой. Где я была? Даже не знаю. Просто мне было хорошо на улице.

То же нельзя было сказать о школе. Как и в других сельских школах того времени, в нашей школе Flagg Grove в Натбуше была одна большая комната, обшитая вагонкой. В ней учились три класса одновременно. Я не была хорошей ученицей, поэтому жила в постоянном страхе, что меня вызовут к доске. Однажды мой учитель вызвал меня решить арифметическую задачку. Меня охватила паника. Я психанула, потому что понятия не имела, как ее решать. Помню, как упала на пол и начала бить кулаками и плакать, потому что все взгляды были устремлены в мою сторону и все в классе видели, что ответа я не знаю.

Оглядываясь назад, я думаю, что учитель должен был вмешаться, успокоить меня, но, скорее всего, в те времена преподаватели даже не подозревали, что есть необучаемые дети, а я была одной из них. Я чувствовала себя совсем одинокой, беспомощной, потерянной… Хотя нет, в тот момент я не назвала бы себя «потерянной». Я сказала бы по-другому: мне было стыдно. Стыдно, что я стояла перед всем классом и позорилась, не зная ответ. Из-за слез цифры расплывались перед моими глазами. У меня не было способностей к этому. Тогда я называла это словом «несмышленая» и страдала, потому что была уверена, что должна скрывать свою тупость от семьи и друзей, а когда стала старше, то продолжать скрывать – от своих коллег и менеджеров.

Мое отношение к этому изменилось позже, в более «продвинутое» время, когда появилось больше информации относительно этой проблемы. Тогда врачи объяснили, почему мне не давалась учеба. Все дело было в полушариях мозга. Та часть моего мозга, которая отвечает за творческое мышление, была очень активна и превосходно работала, но в то же время я не могла быть сильна в чтении и счете, потому что это не дано мне природой. В конце концов я избавилась от чувства неполноценности, когда посмотрела несколько интервью с принцессой Беатрис, внучкой королевы Елизаветы, где она говорила о своей неспособности к чтению. Я знаю, что многие люди говорили об этом, но мое внимание привлекло то, как она это объясняла. Она рассказывала, что у нее нет вычислительных способностей и что ей было сложно научиться читать. И она словно говорила обо мне. Впервые я действительно разобралась, в чем была моя проблема, и мое отношение к себе поменялось.

Есть буддистская поговорка: преврати яд в лекарство. Именно она характеризует то, что происходило в моей школе Flagg Grove, месте, где я сгорала от стыда у доски. Историк Генри Луис Гейтс исследовал мою родословную в рамках своей программы «Жизнь афроамериканцев» и обнаружил, что мой прадед Бенджамин Флагг был изначальным владельцем угодий, на месте которых располагалась школа. Он продал землю за небольшие деньги, меньше ее рыночной стоимости, чтобы там могли построить школу для темнокожих ребятишек, место, где они смогут получить образование. Я была глубоко тронута этим открытием.

Несколько лет спустя со мной связались сотрудники Центра наследия округа Теннесси. Они предложили перенести старую школу из Натбуша в близлежащий Браунсвилл и сделать из здания музей Тины Тернер. Они хотели прославить мои достижения в музыке и показать людям, каково это – ходить в афроамериканскую школу на юге США в 40-х годах. Много лет школа была закрыта, и потребовалось много сил и средств, чтобы привести здание в порядок. Мы собрали достаточно денег, чтобы перевезти здание на новое место. Оно было с трудом отреставрировано, в нем были выставлены памятные вещи Тины Тернер. Благодаря декорациям кажется, что из окон открывается вид на хлопковые поля. Музей открылся в 2014 году. В нем были выставлены мои костюмы, альбомы, а также деревянная парта. Из всех этих вещей выделялась та самая доска, которая приводила меня в ужас в детстве. Теперь она меня не пугает. Мне приятно думать, что это вдохновляет людей на свершения, на преодоление трудностей, с которыми они сталкиваются в жизни, что это учит их искусству «превращать яд в лекарство».

Та самая Анна Мэй, которая плакала перед всем классом, – это одна из граней моей личности. Другая Анна Мэй была рождена артисткой. И в определенных условиях она любила завоевывать внимание публики и делала все, чтобы удержать его. Если бы в тот самый момент моего унижения кто-нибудь сказал: «Подождите! Включите музыку!», я бы немедленно вскочила с пола с улыбкой до ушей, стала бы петь и танцевать, несмотря ни на что. Вот что я делала с уверенностью, и за что мне никогда не было стыдно. Боязнь сцены – это не про меня. Будучи маленькой девочкой, я знала, что могу петь лучше, чем взрослые женщины, окружающие меня. Этот талант был у меня от рождения. Голос был моим даром, и я знала, как его использовать.

Я посвятила пению всю свою жизнь. Мои самые ранние воспоминания об этом относятся к тому моменту, когда мама взяла меня в магазин за покупками. Тогда она и мой отец жили в Кноксвиле. В отличие от Натбуша Кноксвиль был большим городом, где полно всяких магазинов. Когда продавщицы узнали, что я могу петь, они поставили меня на табуретку (тогда мне было где-то четыре или, может быть, пять лет) и с упоением слушали последние хиты в моем исполнении. «I was walking along, singing a song», – пропела я без запинки. Как только я слышала песню по радио, то сразу же подхватывала ее и моментально запоминала почти каждое слово. Для меня это было так же естественно, как для змеи сбрасывать старую шкуру и облачаться в новую. Мне не приходилось прилагать каких-либо усилий. Я родилась с этим. Выступление маленькой девочки с сильным голосом так тронуло продавщиц, что они одарили меня монетками – десятицентовыми, одноцентовыми, пятнадцатицентовыми и даже пятидесятицентовыми. Для меня это было целое состояние, и я хранила его в своем стеклянном «банке». Это были мои первые гонорары от восхищенной публики!

Кноксвиль также был домом для так называемой «методистской церкви», где мы молились, когда были в городе. Я не знала, что значит слово «методистская», но мне нравилось, что эта церковь уж очень отличалась от нашей баптистской церкви в Натбуше. Когда собирающиеся в церкви люди достигали состояния, которое они называли «вдохновением», они танцевали, хлопали в ладоши, пели во все горло. Они были одержимы богом и музыкой. Я тоже пела и танцевала прямо с ними. Казалось, что это некое представление. Особенно когда происходящее достигало максимальной громкости и быстроты. Я не понимала, что именно проповедует эта церковь, но зрелище, звук, движение, чистая радость от всего происходящего действительно завораживали.

Дома в Натбуше моими поклонниками были родственники. У Мамы Джорджи мы – Эллин, моя сводная сестра Эвелин (у мамы был ребенок до знакомства с папой), мои кузены и я – устраивали импровизированные представления. Я ни на секунду не задумывалась над тем, как буду танцевать или петь, что мне следует делать и чего не следует. Тут я была лидером, я выбирала песни и показывала им движения. Нам так нравилось представлять себя на сцене. У меня была фотография тех времен, но моя сестра Эллин выросла и решила, что ей не нравится, как она вышла на этой фотографии, поэтому она уничтожила ее. Это сильно огорчило меня, потому что это единственная фотография, где я была маленькой и худенькой и вовсю пела.

Я любила петь на пикниках. У всех бывают пикники, но здесь, в Натбуше, темнокожие люди устраивали совсем другие пикники – более веселые, со свежим шашлыком, сложенным в гору на столах, и с атмосферой настоящего карнавала. Публику веселил Бутси Вайтлоу. Он был известной личностью в наших краях. Он играл на тромбоне, а другой музыкант аккомпанировал ему на малом барабане. Духовой оркестр не захватывал меня так сильно, как эти два инструмента. Вскоре я стала известна как «маленькая Анна Мэй», которая поет с мистером Бутси. Я не помню, какие песни он играл, но я всегда сопровождала его, громко и с энтузиазмом призывая толпу присоединиться к нам. «Споем с мистером Бутси», – обращалась я к прохожим. Бутси Вайтлоу произвел на меня такое сильное впечатление, что даже годы спустя, когда я была с Айком, я сочинила и записала про него песню («Bob along, bob along, bop along, Mr. Bootsy Whitelaw»).

Когда я пела, то никогда не стояла на одном месте. Я всегда была в движении, в танце. То в продуманной хореографом постановке, то в импровизированном танце. Моя сестра не умела танцевать. Моя мать не умела танцевать. Но я умела. Я считаю, что, если вы можете петь, танец рождается сам, вместе с песней.

Пение было как способом самовыражения, так и источником утешения, особенно когда жизнь казалась такой непредсказуемой и меня мотало из одного места в другое. Мама ушла, и, когда мне было тринадцать, папа уехал и исчез из нашей жизни. Эллин и я некоторое время жили у родственников, затем переехали к Маме Роксане, которая контролировала каждый наш шаг. Я обрела любовь и понимание в семье Конни и Гая Хендерсон. Они были белокожей молодой парой, и им нужна была няня, чтобы помогать присматривать за их маленьким ребенком. Мне нравилось жить в их доме, я считала себя частью их семьи. После стольких потрясений в жизни я больше всего на свете хотела спокойствия и порядка.

Хендерсоны стали для меня хорошим примером, потому что они были высоконравственными людьми. Они научили меня, как следить за домом, где было много книг, журналов и красивых вещей. Научили хорошим манерам. Они даже взяли меня с собой в поездку в Даллас, штат Техас. Так я увидела мир за пределами Теннесси. Важнее всего было то, что они на своем примере показали мне, что и в браке люди могут любить друг друга и жить в гармонии со своими детьми. Может, такое поведение и считается нормой, но раньше в своей жизни я видела совсем иное.

Я тоже хотела построить свои отношения, и, когда мне исполнилось пятнадцать, я обрела их вместе с Гарри Тейлором, игроком баскетбольной команды в старшей школе. Он и стал моей первой любовью. Гарри был идеален во всех отношениях – красивый, популярный, капитан команды. У меня дух захватывало, когда я была рядом с ним, и я готова была мириться с его поведением. Он мог порвать со мной и пойти к другой девчонке, потом вернуться, а я так и представляла себе, что, в конце концов, все встанет на свои места и однажды мы поженимся. Конечно, тогда, в пятнадцать лет, у меня было свое понимание происходящего. Я строила планы и верила в них. Гарри разбил мне сердце, когда одна из его очередных девушек забеременела и он женился на ней. Я долго боялась испытать такое разочарование снова.

Надеясь начать жизнь заново, я уехала жить к своей бабушке, Маме Джорджи. Я верила, что уже достаточно взрослая, чтобы принимать такие решения самостоятельно, хотя, кажется, никто особо и не пытался ставить мой выбор под сомнение.

Несколько месяцев спустя, когда мне было шестнадцать и я еще училась в старшей школе, Мама Джорджи умерла. Без нее я почувствовала себя такой одинокой. Я не представляла, что мне делать. Потом мама пригласила меня пожить к себе в Сент-Луис. Эллин уже жила там. Я побаивалась ехать к маме, ведь я так давно ее не видела, но мне было интересно пожить в большом городе. Я больше не была беззащитным ребенком, нуждающимся в матери. Теперь я умела постоять за себя. По крайней мере, мне так казалось.

Жизнь преподала мне один урок: все, кого я люблю, уходят из моей жизни. Я потеряла маму, когда она уехала; мою любимую двоюродную сестру Маргарет, которая погибла в автокатастрофе; Гарри, который разбил мое молодое сердце, бросив меня ради другой; Маму Джорджи. А теперь мне пришлось попрощаться с Хендерсонами.

Я никогда не чувствовала себя любимой, поэтому решила, что это неважно. Важно, но только не для меня. Наверное, я выстроила своего рода щит. Я говорила себе: «Если вы не любите меня, ничего страшного, обойдусь и без этого. Жизнь продолжается».

Жизнь продолжается – это было моей мантрой, хотя в то время я и не знала, что такое мантра.

В Сент-Луисе я почувствовала себя одинокой и потерянной: я не могла найти себе место в этой новой жизни. Поэтому я была в восторге, когда Эллин, сексуальная и умудренная опытом (в отличие от меня она вела взрослую светскую жизнь, в которой нельзя было обойтись без губной помады, высоких каблуков, а также мужчин на «Кадиллаках»), предложила сходить в ночной клуб в восточной части Сент-Луиса. Группа, которая собирала публику в этом клубе каждую ночь, называлась Ike Turner and the Knights of Rhythm. Конечно, я слышала о них – все о них знали. Песня Айка «Rocket 88», один из его первых синглов в стиле рок-н-ролла, стала хитом, хотя, что было характерно для шоу-бизнеса того времени, он не принес ему много денег. Айк Тернер был самым известным и востребованным исполнителем в ночных клубах в восточной части Сент-Луиса. О нем писали в газетах, и я была рада, что у меня есть возможность услышать его вживую в клубе «Манхэттен».

В первый раз, когда я увидела Айка на сцене, он, одетый в строгий черный костюм и галстук, был на высоте. Айк не был красавцем в обычном смысле этого слова, да и вообще, красивым его никак не назовешь. К тому же он был не в моем вкусе. Ведь я была еще семнадцатилетней школьницей, а он зрелым мужчиной. Я привыкла к школьникам спортивного телосложения, коротко подстриженным и одетым в джинсы. У него были уложенные волосы, кольцо с бриллиантом и тощее тело. Угловатое лицо и острые выпирающие скулы – мне он казался староватым, хотя ему было всего двадцать пять лет. Я никогда не видела таких худых людей! Я не переставая думала: «О боже, он такой некрасивый!»

Я была скорее исключением. Большинству женщин, как белым, так и темнокожим, Айк казался неотразимым, неприступным, потому что в нем было что-то опасное, пугающее. Не только его вид казался опасным: он сам был опасным. Ходили бесконечные слухи о его дурном нраве, вспышках агрессии при общении с музыкантами, драках с ревнивыми женщинами (а иногда даже с их разъяренными мужьями). Поговаривали даже, что однажды он избил кого-то ружьем и этим заработал себе прозвище «избивающий пистолетом» Айк Тернер. Он был злым и непредсказуемым человеком, с темной стороной, проявляющейся время от времени. И в то же время в этом был какой-то шарм.

Несмотря на репутацию беспредельщика, люди ценили его неординарную натуру. Он был веселым. Типичным южанином. Не говорил на чистом английском, но в этом была его изюминка. Что-то в нем было необыкновенное, когда он выходил на сцену и зажигал публику. Он брал в руки гитару или садился за пианино, и инструмент как будто оживал. Люди приходили в сумасшедший восторг. В том числе и я. И тогда я поняла, что он был великим гитаристом, играющим самую волнующую музыку. Музыку, которая порождала во мне желание петь и танцевать. Эллин встречалась с одним из парней из этой группы, поэтому она всегда сопровождала их, когда они ездили из клуба в клуб. Я упрашивала ее, чтобы она брала меня с собой. Вместе с сестрой я стала частым гостем в клубе «Манхэттен», а также в любом другом месте, где выступала группа.

Атмосфера в интервалах между выступлениями была настолько непринужденной, что иногда Айк приглашал на сцену девушку из толпы и предлагал спеть в микрофон. Я хотела быть на месте этой девушки. Много раз я представляла, как выскакиваю на сцену, грациозно обхватываю руками микрофон, как будто я делала это всю свою жизнь, и мой голос звучит так сильно, что от него все помещение начинает дрожать. Но день за днем Айк не замечал меня, выбирая более симпатичных и сексуальных, которые толком ничего не могли спеть. Если даже он и замечал меня (а я сомневаюсь, что это было так), я была всего лишь «маленькой Энн», незаметной младшей сестренкой Эллин.

Однажды ночью парень Эллин попытался заманить ее на сцену, подтрунивая над ней. Она наотрез отказалась и отодвинула микрофон в сторону. Я поняла, что это мой шанс, и ухватилась за него. Айк был на сцене, играл «You know I love you». Я начала петь, мой голос пробивался сквозь шум и дым, заставляя всех, в том числе Айка, по-другому взглянуть на маленькую Энн. Он был потрясен, когда услышал мой голос. Казалось, что такая худенькая юная девушка не может петь таким голосом. Ему очень понравилось то, что он услышал той ночью. И именно музыка, а не чувства парня к девушке, мужчины к женщине притянула нас друг к другу.

Вдруг я очутилась в мире, который не могла себе представить. Только подумайте, подросток, в душе еще деревенская девушка, наивная и, как маленький щенок, ждущая внимания и ласки. Айк был старше. У него уже была женщина Лорейн (на самом деле женщин было двадцать, но в то время я была наивной и думала иначе). Айк и я быстро стали друзьями. Как брат и сестра, не как любовники. Он умел произвести впечатление при помощи своей зажигательной группы, розового «Кадиллака» и большого дома в восточной части Сент-Луиса. Даже мама, которая не хотела, чтобы я болталась с кем попало, была вынуждена признать, что Айк очень обаятелен.

Самым большим плюсом из всего этого было то, что теперь я буду заниматься вокалом профессионально. Там, в Теннесси, если ты любишь петь, то перед тобой стоит следующий выбор: петь под радио в одиночку, петь в церкви или петь на пикнике с мистером Бутси Вайтлоу. Но петь на сцене вместе с популярной группой – это совсем другое дело. Айк учил меня всему, что касалось музыки, платил за то, что я пела. Когда мы не выступали, мы жили и дышали музыкой. Мы то репетировали, то разъезжали ночью по клубам. Нам было здорово вместе.

Когда мне захотелось любви и романтики, я познакомилась с Реймондом Хиллом, красивым молодым человеком, который был в моем вкусе (в отличие от Айка). Он играл на саксофоне с группой Kings of Rhythm и жил в доме у Айка с другими музыкантами из группы. Любовь приводит к постели, и я не успела оглянуться, как поняла, что беременна. Маму это совсем не обрадовало. Тем более как раз в тот момент Реймонд сломал лодыжку и уехал домой в Кларксдейл, штат Миссисипи поправляться и набираться сил. Именно тогда я видела его в последний раз. Я была одна. В 1958 году, в восемнадцать лет, я родила красивого мальчика и назвала его Реймондом Крейгом. Я была молодой, сильной и быстро оправилась. Я старалась сделать все, чтобы мой мальчик ни в чем не нуждался.

Когда я не пела, то подрабатывала санитаркой в больнице, чтобы заработать нам на жизнь. Я даже подумывала о том, чтобы выучиться на медсестру. Но кого я обманывала? Я так любила одеваться в модную одежду, блестящие сережки и хорошенькие платьица, для меня было ни с чем не сравнимым удовольствием расхаживать по сцене как настоящая звезда. Я хотела петь. Это означало находиться рядом с Айком. Мы проводили все больше времени в его доме, и в конце концов наступил момент, когда мы оба переступили черту.

У Айка в доме была вечеринка. Я осталась на ночь, и один из парней обмолвился, что зайдет ко мне позже. Поскольку на моей двери не было замка, Айк остался со мной, чтобы защитить меня в случае необходимости. В этом, как и раньше, ничего такого не было. Я не один вечер проводила в его компании и просто ночевала в его доме. В этот раз наши отношения перешли в интим. Это бы неизбежно случилось. Ведь это был Айк. Для нас обоих это стало неожиданностью. Мы чувствовали себя неловко, были не уверены в том, как следует поступать дальше. Я была такой молодой. О чем я тогда знала? Ведь было гораздо легче продолжать, чем возродить дружеские отношения, которые у нас были раньше, что мы и делали. Затем в 1960 году я узнала, что жду от Айка ребенка.

Секс был краеугольным камнем, но проблема была не в этом. Оглядываясь назад, я осознаю, что мои отношения с Айком были обречены в тот день, когда он решил сделать из меня источник дохода. Он планировал записать песню «A Fool in Love», которая изначально предназначалась для исполнения мужчиной по имени Арт Ласситер. Айк сам ее написал. Но они поссорились. Студия была зарезервирована, и меня позвали спеть вместо Арта. Я переделала песню на свой лад. И по иронии судьбы в песне «A Fool in Love» рассказывается о женщине, которая влюблена в мужчину, а он всячески унижает ее. Строки «You know you love him, you can’t understand / Why he treats you like he do when he’s such a good man» стали пророческими. Джагги Мюррей, руководитель Sue Records, услышал ее в моем исполнении, и ему очень понравилось. Он заплатил Айку 25 000 долларов за права на эту песню и сказал ему «сделать эту девочку» звездой номера.

Какая мысль пронеслась у Айка в голове, когда он услышал этот совет? Ему пришлось найти способ защитить свои интересы, и вот где начались настоящие проблемы.

Когда я думаю об Айке спустя все эти годы, я пытаюсь понять, что стоит за его поведением. Чем старше я становлюсь, чем больше времени проходит, когда я не с ним, тем больше я понимаю Айка. Можно проанализировать поступки человека, когда между вами дистанция. Вот этим я и занимаюсь – пытаюсь понять, что стоит за его поступками, пытаюсь вычислить тот момент его жизни, когда я могу сказать себе: «Вот почему он поступал именно так».

Как и в моем случае, проблемы Айка начались еще в детстве. Он родился в Кларксдейле, штат Миссисипи. Именно тогда он разозлился на мир и вступил в противостояние с ним. Будучи еще мальчишкой, он увидел, как его отец медленно и мучительно умирает от побоев белых мужчин, которые хотели проучить его за то, что он крутил роман с белой женщиной. С того момента ненависть зародилась в душе Айка и никогда уже не отпускала его.

Когда он стал старше, у него начались проблемы в школе. Дети проявляли к нему жестокость из-за его непривлекательной внешности. Девочки были не прочь встречаться с ним тайно, за пределами школы, потому что с ним было интересно, но они отказывались видеться с ним на виду у всех. Это еще больше злило его. Его успех стал бы ответным ударом. «Однажды у меня будут крутая тачка и все женщины, которых я захочу», – пообещал он сам себе. И он бы сделал все, чтобы заполучить это.

Чем больше времени я проводила с Айком и наблюдала за тем, как он ведет себя не на сцене, тем больше понимала, что Айк вырос в плохом окружении. Я знаю, о чем говорю, мне есть с чем сравнивать. В школе, в которую я ходила, были интеллигентные учителя и ученики из благополучных семей. Да, в школе мне приходилось нелегко (я осиротела в то время – я так говорю об этом, потому что мои родители ушли и я жила с бабушками и Хендерсонами), но все же меня окружали образованные люди и у меня хватило благоразумия наблюдать за ними и делать выводы.

В школе я не теряла ни минуты. Пела в хоре. Состояла в группе поддержки баскетбольной команды. Что-то во мне было, и это нравилось учителям. Они всегда были для меня наставниками, брали под свое крыло. Если мне давали совет, я прислушивалась к нему. Однажды библиотекарь в нашей школе посоветовала мне втягивать живот для хорошей осанки, и я придерживаюсь этого совета всю жизнь. Директор сказал, что верит, что я буду хорошо себя вести, и я старалась изо всех сил, чтобы не разочаровывать его. Я хотела делать все лучше, развивать себя, совершенствоваться.

У Айка никогда не было такой возможности. Не думаю, что он даже окончил среднюю школу. Даже когда он знал, о чем говорит, он выглядел при этом невеждой в глазах других. Из-за этого у него появились комплексы, он был не уверен в себе, не уверен в правильности своей речи. Причиной внутренней борьбы служило то, что он стеснялся своей необразованности и плохого воспитания.

Айк был по-своему смышлен, хотя это скорее можно назвать уличной смекалкой. К тому же у него был бесспорный музыкальный талант. Благодаря своей виртуозной игре на гитаре и фортепиано (а также благодаря дикой целеустремленности) Айк получил то, что хотел: крутую тачку, большой дом и всех женщин, которых только мог захотеть. Он также записал песню, которая стала хитом. Потом случилась остановка, период застоя, когда он думал про себя, что больше ничего не добьется. В этот момент вернулось чувство злобы и неудовлетворенности.

Когда стало понятно, что песня «A Fool in Love» станет хитом, у Айка случился мозговой шторм. Ему пришла идея поменять название группы Kings of Rhythm на Ike and Tina Turner Revue. И это по его замыслу должно было помочь нам завоевать больше поклонников. Но в этом случае, если все сработает и мы станем успешными, Айк не смог бы не контролировать меня. Он оказывал бы на меня влияние не только в финансовом плане, но и на психологическом уровне. Так, чтобы я не смогла оставить его. Финансовая сторона вопроса разрешилась легко. Айк не был певцом. Он хотел быть звездой, но сделать это мог только через меня. Поэтому он сказал себе: «Хорошо, я изменю ее имя и назову группу Ike and Tina Turner Revue. Тогда я и мое имя будем во главе, без меня она не сможет существовать». Мое новое имя рифмовалось с именем Шина. Так звали героиню телесериала, которая запомнилась ему. Тернер, моя новая фамилия, означала, что мы состоим в браке (на самом деле, это было не так). У Айка на все случаи жизни была стратегия. Он зарегистрировал товарный знак на имя «Тина Тернер», поэтому права на него принадлежали ему, а не мне.

Что же такого в том, что я просто поменяла имя? На самом деле все. Из-за этих двух слов я стала для Айка своего рода собственностью.

Он выработал несколько уловок, чтобы контролировать меня на психологическом уровне. До того, как наши отношения дошли до постели, он нажимал на лучшие стороны моего характера, практически умоляя быть честной с ним. Он говорил, что каждый раз, когда он записывал для кого-либо песню и она становилась хитом, его кидали, этим самым вызывая чувство жалости во мне. Я была благодарна за все, что он для меня делал – если ему кто-то нравился, он был готов буквально снять с себя последнюю рубашку ради этого человека, – поэтому я пообещала ему, что я не такая как все, что он может мне доверять, я никогда его не кину, как другие. Насколько я себя знаю, я всегда была честной, никогда не лгала. Но разве можно судить людей по себе? Я говорила то, что думала. Если что-то обещала, то это было не просто так. Мое обещание Айку что-то значило для меня, и я старалась его выполнить.

Но Айк не доверял мне. На самом деле он никому не доверял. И на случай, если я вдруг передумаю и решу, что не должна сдерживать своего обещания, ему нужно было подстраховаться. И он нашел другой способ удержать меня – при помощи страха. Когда он предложил свою идею, ссылаясь на то, что мне нужно другое сценическое имя, мои инстинкты говорили мне, что я влезаю во что-то не очень хорошее. Я что-то чувствовала, но не понимала, что именно. Я осмелилась спросить его об этом, и он сказал, что не хотел менять мое имя и даже не знал, хочу ли я принять участие в турне. И это тоже было частью его плана. Во-первых, он прибегал к словесным оскорблениям. У Айка был поганый язык, и тут я получила сполна. Во-вторых, в этот раз он прибег к помощи деревянного устройства для растягивания обуви и подошел ко мне, намереваясь преподать мне урок, который я вряд ли забуду.

Айк точно знал, что делает. Для человека, который играет на гитаре, руки – это самый ценный актив, поэтому он никогда не станет использовать в драке кулаки. Он придумал, как уберечь свои руки, и применил устройство для растягивания обуви, чтобы ударить меня по голове. Он всегда бил по голове, и я это испытала на собственном опыте. Было действительно больно. Я была в шоке и начала плакать. Мои мать и отец постоянно дрались, но я никогда не видела, чтобы мужчина бил женщину с такой жестокостью. Это было для меня чем-то новым, и я все еще пыталась понять, что происходит. Я никогда не знала, что будет потом. Айк убрал растягивающее устройство и приказал мне лечь на кровать. Это было действительно ужасно. В тот момент я ненавидела его. И самое последнее, что я бы хотела сделать, – это заняться любовью, если это еще можно так назвать. Когда он закончил, я лежала на кровати, не шевелясь, с распухшей головой, и думала: «Ты беременна, и теперь тебе некуда идти. Да, ты действительно вляпалась». В эту ночь родилась Тина Тернер, а «маленькая Энн» исчезла навсегда.

На заре становления группы Ike and Tina Turner Revue именно Айк вел себя как звезда. Я была Золушкой, а на самом деле – рабыней. Группа состояла из меня, Айка, музыкантов и айкеток, трех бэк-вокалисток. Малыша Крейга я оставила с няней в Сент-Луисе, а сама, скрыв свою беременность с помощью плотно затянутого дородового бандажа (я была худенькой, поэтому ничего не было видно), отправилась в изнуряющее турне по городам.

Вы даже не можете себе представить, в каком состоянии были клубы, в которых мы выступали в те дни. Особенно это касается клубов для темнокожих. В них не было гримерных. Хорошо, если была хоть какая-то кладовка или складское помещение, где мы могли подготовиться к выступлению, но для начала нам пришлось бы навести там порядок. Мы сидели на своих маленьких чемоданчиках марки Samsonite или на бочках вместо стульев, устанавливали собственные зеркала, надеясь, что в помещении будет освещение или хотя бы лампочка для того, чтобы делать макияж не вслепую. А что касается туалетов, их и вовсе не было. Для справления нужды мы использовали обрезанные бутылки, а затем выходили на улицу, чтобы выбросить их. Позже нас стали приглашать в клубы для белых. Условия там были немного получше, но все-таки ненамного.

Айк был таким скупердяем, что экономил на каждой мелочи, поэтому нам приходилось все делать самим. А еще он был строг! Если кто-то проявлял легкомыслие и позволял себе потакать своим личным интересам, Айк настаивал на абсолютном контроле за всем, что хоть как-то касалось группы. Он штрафовал музыкантов и танцоров за малейшую провинность. Порванный чулок, опоздание на репетицию или разозлившее его слово, сказанное невпопад, – обидчика он ставил на место десятидолларовым штрафом. Одна из возмутившихся айкеток пожаловалась, что она должна Айку больше денег, чем заработала. Кто-то даже спросил меня, берет ли Айк с меня штрафы за нарушение правил (имелось в виду, есть ли у меня какие-то привилегии). Это была шутка. С меня штрафы не брали, потому что мне не платили. Я получала только кров, еду и красивые вещицы в редком случае, когда Айк был щедрым.

Вот почему я никогда не была примадонной. Я начинала с того, что мне не доставалось ничего. Моя философия была такова: никогда не жалуйся, когда тебе становится тяжело, даже когда все становится еще хуже. Просто прими то, что есть, и продолжай идти вперед. Научись пользоваться тем, что у тебя есть – хорошее или плохое, – и найди способ заставить это работать на тебя.

Бэк-вокалистки и я всегда старалась не падать духом, и нам было здорово вместе. Мы были все время в разъездах, поэтому наша дружба была для нас единственной отрадой в жизни. Мы были как сестры. Робби Монтгомери, одна из айкеток (сейчас известная как основатель ресторана со сладостями под названием «Sweetie Pie’s») одалживала мне деньги, потому что знала, что Айк никогда не платил мне. Я знала, что всегда могу на нее положиться, и это много значило для меня.

Мне нравилось танцевать с этими девчонками, и иногда это было единственной отдушиной. Мы постоянно репетировали, даже в машине, добираясь от одного места выступления до другого, усердно работали над нашей хореографией, придумывая движения или заимствуя их у других исполнителей (Sham, Ba, Ba, Ba, Ba, Freeze, Freeze, Turn! You go up, I come back.). Пони, наша фирменная поступь (не помню точно, откуда мы взяли ее), была задумана как подражание пони, когда девушка едет на нем верхом. При этом девушка сидит, а пони перескакивает с ноги на ногу, подпрыгивая. Для нас поступь пони была способом передвижения по сцене. Так мы двигались вперед и назад поперек сцены. Майкл Джексон подобным образом использовал свою лунную походку. Нам действительно нравилось, когда Айк включал очень динамичную музыку. Тогда мы говорили: «Oh, ho, it’s on the track tonight». И нужно быть великим танцором, чтобы двигаться в таком темпе. Мы хорошо проводили время, демонстрируя зрителям, на что мы способны.

Мы также любили продумывать свой имидж. Методом проб и ошибок мы учились выбирать костюмы, подчеркивающие нашу динамику и привлекающие внимание к нашим ножкам. Чем короче, тем лучше. Следить за своей прической в постоянных разъездах было проблемно, особенно при отсутствии гримерной. Мои отношения с волосами не сложились еще в детстве. Я готова была вырвать свои косы из-за того, что волосы сильно путались и были очень пышными, никак не желая укладываться в прическу. Когда я подросла, то стала выпрямлять их, проводя в парикмахерской не один час, подвергая себя воздействию агрессивных химикатов, в то время как парикмахер вытягивал и вытягивал мои волосы, чтобы избавиться от завитков. И вся эта процедура могла оказаться бесполезной. Когда у вас от природы черные вьющиеся волосы, вы поете, танцуете и при этом, конечно, потеете, эти самые волосы все равно снова вернутся к своему естественному состоянию, какие бы усилия вы ни прилагали.

И однажды случилась неприятность, которая благотворно сказалась на моем дальнейшем имидже. Именно это подтолкнуло меня впервые попробовать надеть парик. Я и айкетки были в парикмахерской. И так вышло, что парикмахер немного передержал осветлитель волос на моей голове. От такой чрезмерной заботы волосы начали ломаться и выпадать. Да это же катастрофа! Как раз в ту самую ночь у меня было выступление! Ничего не оставалось, кроме как скрыть все это безобразие под париком. Парик стал для меня спасением, но не более того. Мне нравилось, как я в нем выглядела, как волосы повторяли мои движения, они были прямые и красивые, держали укладку, чтобы я ни делала.

Это случилось в начале 60-х. Тогда парики были примитивными, волос на них было много, они были тяжелые и грубые. Мне не хотелось выглядеть так, как будто я напялила на себя копну искусственных волос. Поэтому я научилась маскировать парик под натуральные волосы. Сначала я убирала волосы в определенных местах, и так парик стал выглядеть более прилично. Затем брала иголку и вшивала прядки, располагая их там, где, как мне казалось, не хватало объема. Я покупала волосы высокого качества, и в конце концов благодаря моей искусной доработке мои парики были лучшими в шоу-бизнесе. Мы выступали в них, потом мыли и укладывали после выступления, и на следующий день они уже были готовы к работе.

Айк возложил контроль за такими вещами на меня, но за музыку отвечал сам. Хотя в шоу-бизнесе я была новичком, у меня все же было свое представление о том, как использовать свой голос. Была музыка, которую я хотела исполнять, и музыка, которую я исполнять совсем не хотела. Например, я никогда не была поклонницей джаза. Я выросла на музыке в стиле кантри и, когда стала постарше, любила слушать таких выдающихся исполнителей, как Фэй Адамс и Лаверн Бейкер. Особенно мне запал в душу хит Бейкер «Tweedle Dee». Мне также нравилось слушать Махалию Джексон и Розетту Тарп. Исполнители музыки госпел действительно умели петь! К тому же у них была такая сильная аура.

Мой голос нельзя назвать стандартным «девичьим» голосом, поэтому меня вдохновляли популярные в то время исполнители-мужчины. Моим абсолютным фаворитом был Сэм Кук. Мне посчастливилось увидеть его выступление в театре Ховард в Вашингтоне в 1960-м. Он, пожалуй, был самым красивым темнокожим мужчиной, которого я когда-либо видела, не считая Хэрри, мою первую любовь в старшей школе.

Я ходила на его выступление с одной из девушек-айкеток. Зал был забит. Сэм Кук стоял на сцене и пел. Он был одет в шикарный континентальный костюм хорошего кроя, под расстегнутым пиджаком виднелась рубашка. Для укладки волос он никогда не использовал всякую химию – его волосы выглядели натуральными. Он пел «Darling, you send me». И в этот момент он был просто само совершенство. Я была зачарована. И вдруг я поняла, что как под гипнозом я иду к сцене. Как раз в этот момент девушка, сопровождавшая меня, потянула меня за руку, сказав: «Баллок [так меня называли], я сейчас прибью тебя! Что ты делаешь?» Все вокруг как будто сошли с ума. Сэм Кук был первым исполнителем, который производил такое впечатление на зрителей. Они просто таяли от его голоса.

В конце концов у меня даже появилась возможность пообщаться с ним лично в одном из отелей в Майами. Мы были в одном бассейне, и он подошел, чтобы поговорить со мной. Меня удивило, что Сэм Кук знает меня, хотя он сделал это просто из сочувствия. Некоторые люди видят, когда тебе грустно. А мне тогда было очень грустно. Возможно, потому что Айк что-то замышлял. Но этот день стал особенным, потому что сам Сэм Кук уделил мне внимание. Некоторое время спустя я узнала, что он скончался. Айк сообщил мне плохую новость о том, что его убили. Я благодарна судьбе, что она подарила мне момент встречи с ним. Я до сих пор думаю о нем и его прекрасном голосе.

Мне нравился Рэй Чарльз. Он действительно знал, как раскачать публику, когда пел «What’d I Say» с группой Raelettes. Как только он выходил на сцену, все вскакивали и начинали танцевать. Его духовный мир был другим. Не тем традиционным церковным миром. Все, что он имел, он принес с собой в этот мир. Он был неподражаем.

Многие темнокожие исполнители были по-своему креативны. Например, Отис Реддинг, исполнитель соул-музыки с такими песнями, как «The Dock of the Bay». А также Джеймс Браун. Помню, как он пел в «Аполло». Он вышел на сцену со своей походкой «враскоряку» и показал свой знаменитый шаг под названием «Mashed Potato» (позже я переняла это у него). Публика была без ума. Никогда не видела темнокожего в светло-зеленом жакете. Он на самом деле производил впечатление на меня. Да и на всех остальных тоже. Люди были от него в восторге.

У всех этих исполнителей, о которых я вам рассказала, было что-то особенное. Вот почему белые люди, которые приходили на их выступления, больше не могли слушать поп-музыку. Им нравилось то, что делали темнокожие, и в конце концов благодаря этому рождались новые направления в музыке.

Слушая музыку таких великих исполнителей, я вырабатывала чувство собственного стиля, и мне не нравился тот стиль исполнения, который навязывал мне Айк. Он поощрял пение в стиле «Hey, Hey, Heying» и еще рычание в микрофон. Все это напоминало какую-то проповедь. А мне хотелось петь, действительно петь, тем самым самовыражаясь, раскрывая свою натуру. Мне хотелось, чтобы мое пение звучало более мелодично. Но мне не позволяли использовать свой голос так, как я этого хотела.

Оглядываясь назад, я понимаю, что большая часть стычек с Айком случалась из-за того, что я выражала свое несогласие по поводу манеры исполнения. У нас были так называемые «художественные разногласия». Я не могла подойти к нему со словами «Мне не нравится эта песня» или «Я не могу исполнять в такой манере». Айка не проведешь. Он считывал язык моего тела и знал, что я чувствую, а еще терпеть не мог, когда ему противоречили. «Мисс Баллок, – говорил он тоном, не допускающим возражения. – Бросай свои глупости и пой». Однажды ночью он даже плюнул на меня в прямом смысле слова, когда я осмелилась выразить свое мнение.

Времени подумать о том, какой должна быть жизнь, особо не было. Айк сделал так, что мы всегда были слишком заняты. Наш график был очень насыщенным и тяжелым: бесконечные переезды с места на место, репетиции, выступления, сессии звукозаписи на лету, которые занимали все свободное время. Местом, которое произвело на меня самое сильное впечатление, стал Нью-Йорк. Помню тот момент, когда мы ехали в театр «Аполло» на выступление. Это было в августе 1960 года. Мы проезжали по огромному мосту. Я только взглянула на линию горизонта и воскликнула: «Нью-Йорк!» Ах, каким же он был красивым тогда! Солнце было ярко-желтым, просто невероятно желтым. Я не знала названий улиц, но знала наверняка, что таких высоких знаний я никогда раньше не видела. Они как будто тянулись к Богу – все выше, выше и выше! Небоскребы с сияющими на солнце окнами, звуки клаксонов, леди на высоких каблуках (не в кроссовках как теперь), с шарфами и в белых перчатках, маленькие тележки с хот-догами на улицах – в Нью-Йорке было все. Первое знакомство с этим городом произвело на меня неизгладимое впечатление, как будто я видела все в кино. Я никогда не забуду свои чувства в тот момент.

В «Аполло» у нас были воодушевленные зрители, и нас было много. Юный Флип Уилсон выступал тем вечером в качестве комика. Айку пришлось нелегко во время выступления, потому что я очень много двигалась, будучи при этом на позднем сроке беременности. Он пытался угомонить меня: «Лучше не делай так. И так тоже не делай», но я продолжала крутиться и скакать по сцене как пони, пока, наконец, не родила в октябре. Мои платья были подобраны таким образом, чтобы скрыть беременность, а это было нелегко, потому что у меня был мальчик и мой живот сильно выпирал вперед (так говорили старухи в свое время). Я носила плотно прилегающий чехол под платьем прямого кроя, который удерживал живот. Там же была и специальная свободно прилегающая подкладка из шифона для маскировки «выпирающей части живота». Я была молода, у меня было много сил и энергии. На протяжении всей своей беременности я чувствовала себя замечательно.

Не знаю, что на меня нашло, может быть, волнение от нахождения в этом театре или от всего этого внимания, но в какой-то момент нашего выступления в «Аполло», когда музыка заиграла в очень быстром темпе, я спрыгнула со сцены прямо в партер. Благодаря хорошо подобранной одежде я не выглядела так, как будто я на восьмом месяце, и это было хорошо. Я думаю, люди бы начали из-за этого сильно переживать! Но ребенок всегда оставался в безопасности. По правде говоря, высота была не очень большой. К тому же я была неплохой спортсменкой. Я знала, что смогу справиться.

На обратном пути через всю страну мы заехали в Сент-Луис проведать, как там Крейг. На тот момент он жил с няней в доме Айка. При виде его у меня защемило сердце. Он был таким маленьким, едва умел говорить. Все, что хотел мой сынок, – это оставаться у меня на коленках, чтобы его никуда не отпускали, но Айк не позволял ему. Он считал все это сюсюканьем или чем-то в этом роде. Позже я обнаружила заплаканного Крейга в кроватке. Я взяла его на руки, чтобы утешить. На следующий день после того, как мы уехали, он бегал по дому и кричал: «Энн, Энн». Он искал меня. Он помнил любовь своей мамы. И каждый раз, когда она оставляла его, он всегда тосковал по ней. Он тосковал по Энн. И я тоже тосковала по Энн, по той девочке, которой я была, пока Айк не сделал мою жизнь такой запутанной.

Мы были все время в разъездах, и поэтому для семейной жизни времени совсем не оставалось. Во время нашего первого турне я едва не родила нашего сына Ронни в дороге. К счастью, Айк заметил, что я вот-вот рожу, и сменил маршрут в направлении больницы в Лос-Анджелесе, где у нас были запланированы выступления в некоторых клубах. Айк планировал, что я рожу и сразу же приступлю к работе. Через два дня после родов я уже была на сцене, пела и танцевала, как будто ничего не произошло. Правда в том, что, если бы я не пела, не было бы шоу, а не было бы шоу, не было бы и денег.

Когда я думаю об этом, то чувствую себя потерянной. Почему, спрашиваю я себя, Айк не мог относиться ко мне лучше? Все напоминало слова одной из его песен, и эти слова были правдой. Он не был рационален в своих мыслях. Если бы он относился ко мне по-хорошему, если бы уважал меня и заботился обо мне, я бы не захотела от него уходить, захотела бы остаться с ним. Разве это не имело для него никакого смысла? Я бы смогла полюбить его. И сначала так и было. Если бы мы работали вместе более профессионально, успех был бы в наших руках, успех, который был так важен для него. Мы бы стали успешными, как Мики и Сильвия, популярный в то время дуэт. Но Айк был злейшим врагом для самого себя. Он разрушал все хорошее. Он просто не мог по-другому.

Теперь я понимаю, что наша совместная жизнь была «пародией» на нормальные отношения: здесь все решали страх и унижение, никакой любви, никакой нежности. Внешне мы жили жизнью счастливой семейной пары. У нас был общий ребенок. Айк перевез нас в Лос-Анджелес и снял дом. Мы жили как семейка Брэди из популярного сериала, с двумя сыновьями Айка от Лорейн (Майклом и Айком-младшим), воспитывая при этом Крейга и Ронни. Я стала «мамой» для четырех мальчиков в возрасте от двух до четырех лет, а мне на тот момент было всего двадцать три года. Затем в 1962 году мы поженились в Тихуане.

В Лос-Анджелесе мы жили в красивом месте. Погода там была идеальной, голубое небо, пальмы. Но в мире Айка никогда не было покоя. Он настоял на том, чтобы разместить звукозаписывающую студию в гостиной, и в редких случаях, когда мы находились в городе, он работал всю ночь, часами напролет. Мне это казалось невыносимым. Боже, как я не сошла с ума? Бывало, он холодно посмотрит на меня и скажет со всей серьезностью: «Скажи, а что ты делаешь для меня?» И мне хотелось ответить: «Все – пою, готовлю, стираю и многое другое, что должна делать». Но я проявляла спокойствие, в то же время думая про себя: «Как же мне это пережить?»

Дома было некомфортно, в пути тоже возникали трудности. Большую часть времени мы проводили вдалеке от дома. Это было плохо для детей, и я переживала по этому поводу. Айк сделал так, что мы всегда были заняты после нашего первого турне: заказы за заказами, а между ними еще заказы. Обычно музыканты ехали на нашем автобусе, в то время как мы (Айк, я и, возможно, няня) ехали в «Кадиллаке» Айка, в багажнике которого был сейф.

С одной стороны мне нравилось путешествовать, особенно когда мы оказывались в таких интересных местах, как Нью-Йорк и Лондон. В моем детстве единственным разом, когда я уезжала из дома, была поездка к родственникам, а большинство из них жили неподалеку, поэтому ехать долго не приходилось. Круг общения был настолько маленьким, что, когда моя мать сбежала, отец смог вычислить, где она прячется, зная тех, с кем она общалась, и вот круг сужался и сужался, до родственников в Чикаго, Детройте, Сент-Луисе, где он, в конце концов, нашел ее. Являясь частью группы Ike and Tina Turner Revue, я получила великолепную возможность посмотреть мир. У меня не было времени побыть в шкуре туриста, посмотреть достопримечательности, посетить музеи, потому что Айк запрягал нас работой настолько сильно, что времени на подобные вещи уже не оставалось. Но в то же время мне довелось понаблюдать за людьми, посмотреть, как они живут, и я многому у них научилась.

И только одну часть света я бы, пожалуй, объехала стороной. В 60-х годах было очень сложно проехать через юго-восточную часть США, не попав в опасную ситуацию из-за расистских предубеждений. Не могу сказать, сколько раз я слышала подобный разговор: допустим, проезжаем мы Миссисипи, и белый полицейский видит наши черные лица и сигналит, чтобы мы остановили машину. «Эй, парень, – с вызовом в голосе обращается он к Джимми Томасу, одному из наших исполнителей и по совместительству водителю. – Тебе не кажется, что ты немного превысил здесь скорость?» На что Джимми отвечает так вежливо, насколько это было возможно: «Нет, сэр, я придерживался скоростного режима». Затем начинается игра в кошки-мышки.

Офицер говорит: «Показания на моем спидометре свидетельствуют об ином. Я думаю, мне придется задержать вас».

А Джимми отвечает ему: «Сэр, знаете, у нас сегодня выступление, мы артисты, и мы немного опаздываем. Можем ли мы это как-то уладить вместе с вами?»

И, конечно же, деньги все меняли. Полицейский уезжал, немного разбогатев. А мы могли свободно доехать до места своей работы… пока в следующий раз нас кто-нибудь не остановит. Однажды Джимми, будучи мастером по ведению переговоров, способным договориться с кем угодно, вытащил нас с Айком из машины, и нам пришлось спеть, чтобы убедить полицию в том, что мы действительно артисты и едем на выступление.

Когда в 1964 году Ронда стала работать с нами, нам пришлось стать еще осторожнее на южных трассах, потому что белая женщина среди группы темнокожих гарантированно привлекает нежелательное внимание. Если у нас был белый водитель или гитарист, а такое иногда бывало, мы сажали их с Рондой рядом. Один раз, когда нам нужно было заправиться в совсем не подходящем месте, Ронде пришлось лечь на пол машины и укрыться одеялами и плащами, чтобы никто не увидел ее, когда мы подъезжали к бензоколонке.

Дорога была действительно напряженной, но обед в ресторане, если он не расположен в районах для темнокожих, был как хождение по минному полю. Всегда возникала вероятность того, что простой прием пищи может перерасти в опасное противостояние. Помню, как однажды во время ужина мы сели за стол и сделали заказ, но официантка вызвала полицию только потому, что наша компания состояла из темнокожих. Затем она начала орать, называя меня «чернокожей сучкой». Я вскочила. Айк пытался удержать меня, и тогда я отчетливо произнесла: «Да, я действительно чернокожая сучка, причем хоть куда». Это заставило меня почувствовать себя лучше. И много раз после окончания позднего шоу мы обходили эту проблему стороной, ужиная на автовокзале «Грейхаунд», где мы не привлекали к себе внимания. Да, это было безопаснее, но приходилось довольствоваться не очень вкусной едой.

Если у нас не были запланированы два выступления подряд, что означало, что времени на сон совсем не оставалось, то мы бронировали номера в отеле или в сети мотелей и нам всегда приходили телеграммы, подтверждающие нашу бронь. В старые времена, подъезжая к отельному комплексу, можно было видеть, есть ли в отеле свободные номера, потому что, если номер был свободным, занавески были открыты, а в центре горела лампочка. Но иногда мы входили в отель, где, как казалось, были свободные номера, с подтверждением брони на руках, и вот тут-то нам и сообщали, что свободных номеров вдруг не стало и нам здесь делать нечего. Правда была в том, что номера темнокожим сдавать не хотели, а особенно темнокожим музыкантам.

Ронда, будучи боевой девушкой, отказывалась мириться с такой ситуацией. Иногда она входила в отель одна, чтобы зарегистрироваться, а затем за ней следовали все остальные. В конце концов она могла позвонить в администрацию и рассказать, что на некоторых участках творится беспредел в виде расовой дискриминации. В дальнейшем благодаря Ронде за нами всегда сохранялись номера, которые мы забронировали в отеле, а управляющий наживал себе большие проблемы с начальством.

Были такие времена, когда наш график был настолько ненормальным, что было негде остановиться, поэтому мы спали в машине или фургоне. Летом было так замечательно поспать на свежем воздухе. Мы брали с собой все необходимое для жизни и для подготовки к следующему выступлению. Дорога стала образом жизни.

На случай, если мы были в пути или возвращались в Лос-Анджелес, Айк приобрел дом на шоссе Олимпиан в окраинах Вью-Парка. Это была его стратегия, направленная на то, чтобы привязать меня к себе, заставить почувствовать себя маленькой. Если он удержит меня в своем логове Айка и Тины в окружении узкого круга близких ему людей, я не буду знать, что происходит в мире за пределами этого логова, не буду знать, где мое место в этом мире. В 1966 году у меня появилась возможность записать песню «River Deep – Mountain High». Как раз в тот момент, когда мне это больше всего было нужно. Не могу даже описать своих чувств, когда Фил Спектор, легендарный музыкальный продюсер, связался с Айком и сообщил ему, что хочет работать со мной. Я не очень хорошо его знала, но сам факт того, что кто-то кроме Айка верит в меня, воодушевлял. Конечно, сначала отношение Айка к этому было категорически отрицательным, пока он не понял, что появилась еще одна возможность сделать деньги, используя при этом меня. Он всегда был таким, когда дело касалось меня, – выступал в качестве сутенера. Конечно же, он не работал на улицах, как другие, но суть от этого не менялась – он оставался сутенером. Айк ответил что-то в духе: «Сначала заплати мне», и получил двадцать тысяч долларов в качестве предоплаты. Но Фил тоже был не глуп. Он не хотел, чтобы Айк лез в это дело, не хотел с ним проблем. Он хотел работать только с Тиной. Фил настоял на том, чтобы я приехала к нему в дом в Голливуде одна, чтобы мы вместе смогли начать работу над записью песни.

Меня обрадовала возможность исполнять новую музыку. Возможно, даже в другом стиле. А еще в те дни редко выпадала возможность съездить куда-либо одной, и я решила, что использую свое свободное время по максимуму. Я внимательно отнеслась к выбору одежды для этого случая. Думаю, мои чувства всегда подсказывали, какую одежду выбрать. Мини-юбки и короткие топы были модными в то время и очень шли к моей тощей фигуре. Но все-таки я надела белый жакет и брюки в тон, а также один из своих париков с длинными хорошо уложенными волосами.

Особняк Фила располагался в районе шоссе Ла-Коллина, недалеко от бульвара Сансет. Я немного нервничала, потому что не знала, чего можно ожидать, и продолжала ехать по частной дороге, которая вела к приусадебному участку с огромным фонтаном. Когда я постучала в дверь, никто не ответил. Я толкнула ее, и она открылась. Я вошла в очень большую комнату с винтовой лестницей, отделанную в голливудском ретро-стиле и при этом обставленную старомодной громоздкой мебелью в европейском стиле. «Как странно», – подумала я про себя, потому что была тут одна. Ни души. Вдруг я услышала человеческий голос. У меня просто сердце ушло в пятки – оказалось, что это птичка майна, которая кричала: «Здесь кто-то есть!» Как будто я попала в какую-то кроличью нору, прямо как в «Алисе в Стране чудес», и Алисой была я.

Я нашла, куда присесть, и стала ждать, скрестив при этом ноги, а болтливая птица продолжала разговаривать сама с собой. Я никогда раньше не общалась с Филом – с ним обо всем договаривался Айк, поэтому я не представляла, кто он такой. Но когда он, наконец, начал спускаться по винтовой лестнице, я поняла, что видела, как этот человек, по виду напоминающий лепрекона, проводил время в клубах, где мы выступали. Он всегда забивался в угол и был в забавной кепке. В этот раз на нем не было кепки, только копна вьющихся волос, торчащих во все стороны. Он напомнил мне сумасшедших ученых из фильмов ужасов, которые я любила смотреть. Он был одет как мальчишка – в футболку и джинсы. Мне бросились в глаза его босые ноги, потому что они были очень белыми. Он вежливо представился: «Здравствуй, Тина. Я Фил Спектор». Фил произвел на меня впечатление умного человека.

Мы проследовали к большому роялю в гостиной, он сел за него и начал играть «River Deep – Mountain High», песню, которую он сочинил для меня. Когда Фил подал сигнал, что я должна петь, я тут же начала выкрикивать слова в стиле а-ля Айк: «When I was a little girl I had a rag doll». Я думала, что именно это он и хочет услышать. Я показала ему ту Тину, с сильным и громким голосом, но Фил тут же остановил меня и сказал: «Нет-нет, не так – только мелодию». «Только мелодию? – подумала я. – Да это просто замечательно!» Даже сейчас я чувствую это воодушевление от того, что мне, наконец, позволили использовать свой голос иначе. Хотелось бежать, высоко прыгать и кричать «Woo hoo!»

Совместная работа с Филом и стала для меня музыкальным образованием. Каждый раз, когда я приходила репетировать, он всегда говорил одно и то же, аккуратно убирая все ноты Айка из моего исполнения. Мелодия была у Фила в голове. Он со всей строгостью требовал, чтобы я попадала в эту мелодию и пела песню именно так, как он задумал. И никакой импровизации, ни одной нотки.

Напев казался таким навязчивым, но, как ни странно, уезжая от Фила, я не могла вспомнить ни единой строчки. Я знала, что Айк будет недоволен, и боялась, что он накажет меня, побьет – именно так он и делал, когда ему что-то не нравилось. Возможно, поэтому я стирала все это из своей памяти. Мелодия сильно отличалась от того, что я раньше исполняла, и из-за этого я не могла удержать ее в своей голове… до того момента, как мы с Айком однажды возвращались из клуба. Вдруг слова словно из ниоткуда ворвались в мою голову, и я начала петь: «And I’ll love you just the way I loved that rag doll». Петь так, как меня учил Фил, мелодично. Айк слушал с невозмутимым спокойствием. Как я и думала, это было совсем не в его стиле.

«Ах, вот она», – сказал он пренебрежительно. Когда он сказал это, я уже знала, что в этот момент он думает о том, как изменить напев так, чтобы он звучал в стиле Ike and Tina, а это бы разрушило все. И он замолчал. Этот проект принадлежал Филу Спектору от начала до конца. Айку заплатили за это деньги, и теперь он ничего не мог поделать.

Чем больше времени я проводила с Филом, тем больше понимала, что он был, мягко говоря, необычным. Некоторые его поступки шокировали меня. Например, однажды он взял яблоко из грязной пепельницы и стал его есть. Я не могла понять, зачем он это сделал, ведь яблоко все было покрыто пеплом. Я не придала этому значения, думая про себя: «Да он просто весь в работе в своей студии». Иногда мы все становимся немного сумасшедшими от изнуряющей многочасовой работы над одной песней, пытаясь сделать так, чтобы она звучала как надо. Но тогда я просто не поняла, что Фил всегда был немного сумасшедшим.

День за днем, мы встречались в звукозаписывающей студии Gold Star Studio, где Фил тратил на одну песню больше денег, чем другие продюсеры тратят на целый альбом. Мне пришлось спеть первую часть тысячу раз, пока мы, наконец, не смогли перейти к «And it gets stronger every day». И над ней мы работали не менее усердно – пока Фил не был удовлетворен. Если честно, я не видела разницы между моментами, когда я пела как надо или не как надо. Наверное, я многого еще не знала. Как-то раз мне стало жарко, я вся вспотела, и все, о чем я могла думать, это о том, как сделать так, чтобы стало чуть полегче. «Не возражаете, если я сниму топ?» – спросила я, при этом не пропуская не единого удара по клавишам. Я стянула с себя блузку и продолжала петь. Ну, на мне был лифчик, однако реакция в студии была похлеще, чем у Бен-Гура. Тина сняла блузку! Я думаю, вы понимаете, каково было петь эту песню. Я до сих пор не знаю, чего он хотел на самом деле. До сих пор не знаю, был ли он доволен. Но я никогда не прекращала стараться.

Также я не имела никакого представления о так называемой «стене звука». Я не знала, что это такое – «стена» Фила Спектора. Айк никогда не обсуждал со мной музыку. Однажды я пришла в студию и удивилась при виде целого оркестра и хора. Да-да, хора из бэк-вокалистов. Я была лишь девчонкой из Теннесси, которая связалась с Айком и стала певицей. Никогда раньше я не видела подобного. Если только в кино. Фил сказал: «Все в порядке, Тина?» Я пыталась не показывать, что нервничаю. Я прошла в кабинку и начала петь, и я была в центре этой «стены звука» из струнных, духовых и ударных инструментов. Мой голос тоже стал своего рода инструментом.

«River Deep – Mountain High» – достаточно сложная песня, и по словам Фила никто больше не мог исполнить ее как надо. Даже Дарлин Лав или The Ronettes, несмотря на то что у них были восхитительные голоса. Я думаю, он выбрал меня, потому что большинству исполнителей приходилось переходить на фальцет, чтобы выдерживать высокие ноты. А я могу распевать октавы выше и в то же время в унисон с оркестром, при этом не переделывая свой естественный голос. Фил наблюдал за мной в клубе ночь за ночью. И он знал, на что способен мой голос, и тогда он решил, что именно я смогу воплотить в жизнь его замысел. До этого я исполняла так, как учил Айк, потому что именно так я и начинала, с меня требовалось только это. Но я всегда знала, что не использую при этом свой талант. Я знала, что он есть, но у меня нет возможности его применить. Эта песня открыла мне глаза на новые возможности. Я почувствовала себя освобожденной, вдохновленной и готова была опробовать свои способности, исполняя другие песни. С тех пор не было выступления, на котором я бы не пела эту песню. Я знала, что это способно покорить публику.

«River Deep – Mountain High» должна была стать хитом, но, к нашему удивлению, публика в Америке не приняла ее. Диджеи просто не знали, как исполнять ее: если перегибали палку, то это уже не походило на ритм-энд-блюз темнокожих, получалась поп-музыка белых. В Англии все было по-другому. Песня стала сенсацией. Она быстро поднялась в верхние строчки хит-парадов, а исполнители новой набирающей популярность группы The Rolling Stones решили, что Ike and Tina Turner должны принять участие в церемонии открытия их турне, которое будет проходить в Великобритании.

Песня «River Deep – Mountain High» показала мне, как я хочу петь, а наше первое турне в Европу открыло мне глаза на мир, в котором я хотела бы жить. В 1966 году Лондон был центром вселенной, миром, где все вставало с ног на голову, домом «мод и рокеров» и Карнаби-стрит. Временами мне казалось, что я очутилась в сказке. Я полюбила красные двухэтажные автобусы, маленькие черные такси, а также маленькие городские домики, выстроившиеся в ряд вдоль улиц. Мы остановились в отеле «Норфолк», неподалеку от Кромвель-роуд и каждое утро в 6 часов просыпались от цоканья лошадей, спешащих на смену караула в Букингемский дворец. Шоу проходило так поздно, что единственным открытым местом оставался Wimpy’s, английский аналог McDonald’s, который казался повеселее наших домашних фастфуд-ресторанов. Даже гамбургеры в Лондоне были волшебными, хотя, когда мы попытались заказать чай со льдом, британцы приняли нас за ненормальных. «Так вы хотите горячий чай, но в то же время со льдом? Этот чай по-американски для вас», – говорили они пренебрежительно.

Для девчонки из Натбуша и Сент-Луиса это было словно очутиться в другом мире. Сразу же я почувствовала связь с городом и его жителями. Это была как будто любовь с первого взгляда. Тогда я даже не хотела возвращаться в Америку. Хотелось остаться! То же самое я почувствовала, когда увидела Францию и Германию в первый раз. Каким-то образом эти далекие места показались мне домом. Может быть, они и были моим домом в другой жизни. Я искренне верю в реинкарнацию.

Выступление в «Альберт-холле», вместе с The Rolling Stones казалось чем-то волнующим и в то же время пугающим, ведь в помещении было более пяти тысяч мест и они были заняты, потому что все хотели увидеть The Rolling Stones. Мы никогда раньше не выступали перед такой огромной аудиторией. Айк выглянул из-за кулис и сказал: «Хочу, чтобы Ike and Tina собрали столько людей», и это прозвучало как несбыточная мечта. Мы немного волновались, но напрасно это делали. Толпа любила нас, так же как и The Rolling Stones. Мы взорвали всех своим танцем. Мик сказал, что мы оживили это место, разбудили публику, поэтому, когда наступило время выхода самих Stones, они почувствовали, что придется сильно потрудиться, чтобы завоевать еще больше внимания. По-настоящему плодотворное сотрудничество. Это тот случай, когда открытие выступления и его основная часть в противостоянии дополняют друг друга и рождается новая энергия.

Как и у типичной Золушки, у меня была сотня обязанностей, поэтому я проводила большую часть времени за кулисами в «Альберт-холле», готовясь к нашему выступлению. Когда я, наконец, в первый раз увидела Мика Джаггера, он стоял за кулисами. Мне сразу же бросилось в глаза, что у него белоснежное лицо, белее просто не бывает. Позже он заглянул в гримерную, где я была с айкетками, и сказал: «Мне понравилось, как вы танцевали, девчонки». Мы увидели, как он волочится со своим тамбурином по сцене. Тогда он выглядел немного неуклюжим. Было мило, что он восхищается тем, как мы танцуем, поэтому мы затащили его в нашу группу и начали учить его шагу пони. Мик быстро все схватывал, но некоторые моменты показались ему сложными. Однако, несмотря на это, он не переставал стараться, и у него стало получаться немного лучше, и вот, посмотрев его следующее выступление, мы подумали: «Ну что ж, неплохо». Однако нас с девочками он не упоминает, когда речь заходит о его походке на сцене. И даже теперь Мик любит говорить: «Моя мама учила меня танцевать». А я говорю: «Хорошо. Это замечательно». Мне-то лучше знать, кто его учил.

Когда мы были в Англии, я пошла к экстрасенсу. Это было началом моего увлечения такими вещами. Я всегда ищу совета. После первого сеанса экстрасенс сказал мне кое-что, что я совсем не ожидала услышать. Она сказала: «Ты будешь среди самых великих звезд. Твой партнер падет, как падает лист с дерева осенью, но ты выстоишь и будешь продолжать». Трудно было поверить, что Тина может существовать без Айка. Тогда еще я зарыла эту мысль в своем подсознании и думала об этом в сложные времена. А сложнее становилось с каждым днем.

Жизнь с Айком была похожа на хождение по лезвию ножа. При каждом шаге нужно соблюдать осторожность, следить за тем, что я говорю или как смотрю на него. Он всегда был на взводе, готовый наброситься как собака, сорвавшаяся с цепи и кидающаяся на все. Мне некуда было идти, у меня не было своих денег, даже пятидолларового жалованья. Когда мне нужны были деньги, я тайком вытаскивала несколько банковских чеков у Айка из кошелька. Этим и ограничивалась. Если он был в хорошем настроении, он позволял мне пройтись по магазинам, и это только потому что в его понимании, если люди видят, что я хорошо выгляжу, он тоже возвышается за счет меня в глазах других. И в извращенной форме это выражалось увечьями на моем лице – синяком под глазом, разбитой губой, сломанным ребром или распухшим носом. Все эти увечья были метками Айка, означали, что я его собственность. Они были его способом заявить: «Она принадлежит мне, и я делаю с ней все, что захочу».

Я знала, что пришло время уйти, но не знала, как сделать первый шаг. Однажды, когда я пыталась сбежать, у меня ничего не получилось. Мне некуда было идти, и я села в автобус до Сент-Луиса, чтобы наведаться к маме. Айку не пришлось долго вычислять, куда я направилась. Он поджидал меня на одной из остановок по пути и приказал мне вернуться. Это ни к чему хорошему не привело. И я убедила саму себя, что смерть – это единственный выход. Мне это казалось нормальным, потому что я больше не видела смысла так жить дальше. Я на самом деле пыталась убить себя. Что щелкнуло внутри меня в совершенно обычный день в 1968 году? Для начала в нашем доме были три женщины, и Айк занимался сексом с каждой из них. У нас троих было одно имя – Энн. Вы бы до такого не додумались, а он додумался – ему не нужно было запоминать разные имена.

Одна из этих Энн – Энн Томас – была от него беременна, и это стало еще одним ударом. Мне было так плохо от того, что меня окружали эти женщины. Я знала, что все они его любовницы. Все это знали. Но я ничего не могла с этим поделать. Даже Ронда, наша самая большая поклонница и незаменимая помощница, имела связь с Айком и впоследствии сожалела об этом. Он соблазнял всех женщин в нашем окружении. Да, он действительно это делал. В его понимании секс был как власть. Когда он завоевывал женщину, он верил, что она становилась его собственностью.

Честно говоря, иногда его любовницы, например Ронда, становились моими близкими подругами, ведь странным образом мы были подругами по несчастью, зависели от Айка, всегда были у его ног, подчинялись ему и были в постоянном унижении. Как члены какой-то секты. Или как иначе это можно назвать? Сестры-жены в одном гареме?

Но разве я не должна была быть настоящей женой? Хотя бы немного выше других? Все было как раз наоборот. В действительности Айк относился ко мне даже хуже, чем к своим подружкам. Я была лишь певичкой, которую можно использовать и вытирать об нее ноги. Все умалялось – мой статус, мое доверие, мой мир. Я становилась старше, и, может, из-за того, что я стала больше копаться в себе и поняла, как я несчастна, ко мне стали приходить мысли о самоубийстве. Так в моей голове назрел план. Я пошла к врачу и сказала ему, что у меня проблемы со сном. Я могла даже сказать, что это Айку нужно снотворное. Будучи хорошим врачом, он предупредил, что эти таблетки опасны и нельзя принимать слишком много. Сделав вид, что все поняла, я отправилась домой и высыпала все, чтобы удостовериться, что их количества хватит в тот момент, когда я решусь на это.

В тот вечер их у меня оказалось достаточно. Я не думала о детях, не думала ни о чем. Я просто чувствовала, что должна это сделать. Как раз после ужина я приняла пилюли, все пятьдесят штук. Это было нелегко сделать. Я знала, что должно пройти время, чтобы они подействовали, и я все рассчитала. Если я дотяну до сцены, до нашего вступительного номера, Айку все равно заплатят за заказ. Так было прописано в контракте. Если мне станет плохо до начала выступления, это будет считаться отменой, и тогда никаких денег не будет. Меня так хорошо надрессировали, что даже мое самоубийство не должно было доставить Айку никаких неудобств. Мне удалось добраться до клуба, в котором мы выступали, места под названием Apartment, и я начала накладывать себе макияж, при этом изо всех сил стараясь сделать вид, что все нормально.

Айкетки суетились вокруг со своими париками и платьями – обычная суматоха перед выступлением. И в это время кто-то из них заметил, что со мной что-то не так. Я провела карандашом для бровей линию поперек лица и с трудом разговаривала. В панике они побежали за Рондой. Только взглянув на меня, она сразу же позвала Айка.

Ничего из этого я не помню, но мне рассказали, что Ронда и Айк затащили меня в машину и отвезли в ближайшую больницу. В экстренном случае Ронда всегда была за рулем. Пожалуй, она была бесстрашной и обладала стальными нервами, что как раз было необходимо в ту ночь, потому что везти меня пришлось сразу в несколько больниц, пока, наконец, не нашли ту больницу, в которой было отделение экстренной помощи. Ронда мчалась через все стоп-знаки и продолжала ехать на красный свет – они были уверены, что теряют меня. В это время Айк, который находился на заднем сиденье, пытался разбудить меня. Он был в таком отчаянии, что запихнул свой палец мне в горло, пытаясь вызвать рвоту. Могу представить, что он думал в этот момент: «Не позволь ей умереть, не позволь ей умереть». При этом мысли о деньгах, которые я приносила, все время крутились в его голове.

В больнице Дэниэля Фримана за меня принялись врачи скорой помощи. Они промыли мне желудок, но никак не могли вернуть к жизни. Я все еще была без сознания. Айк спросил: «Можно я поговорю с ней?» В такой ситуации врачи были готовы испробовать все, что угодно. Он подвинулся ко мне, изображая из себя обеспокоенного мужа, и начал говорить. Мое подсознание слышало его знакомый голос, с которым я просыпалась и засыпала, голос, с которым я жила, голос моего мучителя, этот чертов голос, тихо ругающий меня. Конечно же, он добрался до меня. Тут же мое сердце забилось.

Они сказали: «Продолжайте говорить. Появился пульс».

Следующее, что запомнилось мне, это то, как я проснулась, пытаясь сообразить, как я оказалась на больничной койке. Вошла медсестра и сказала: «Здравствуйте, вы можете назвать свое имя?»

– Меня зовут Тина Тернер, – произнесла я невнятно.

– О, можете что-нибудь спеть? – спросила она.

– Да, могу, – сказала я и пропела, – When I was a little girl… – Это была первая строчка из «River Deep – Mountain High». Интересно то, что, находясь даже наполовину в сознании, я приняла решение не петь песни Айка.

Я снова заснула. На следующий день, когда я проснулась и повернула голову, передо мной было лицо Айка.

– Ты должна была умереть, сука, – сказал он.

Первое, что пришло мне в голову: «Мне не удалось сбежать». Я посмотрела на него и сказала: «О нет». Затем отвела глаза. Он знал, что я приняла пилюли из-за него, и это было действительно так. Он приезжал навестить меня только один раз и больше не возвращался. Даже не интересовался, как я. Единственное, что его интересовало, это выступление. Как только меня выписали, он принудил меня вернуться к работе. В тот вечер я еще была слаба и у меня были ужасные спазмы в животе, и все же мне пришлось выйти на сцену, петь и танцевать. При этом во время выступления нужно было казаться энергичной и улыбаться.

Когда мы закончили, айкетки подхватили меня и помогли дойти до гримерной. Там был Айк, он курил.

– Ты должна была умереть, сука, – сказал он снова. – Но если ты умрешь, ты знаешь, как сильно подведешь меня.

Не имело смысла говорить мне, что я должна была умереть, но вот если бы я действительно умерла, хуже было бы только ему. Ничего не имело смысла в те дни. Айк опять упивался своим эго. «Я, мне, мое». Он всегда был таким. Всегда.

Как бы ни ужасно было все произошедшее (ведь я долгое время очень плохо себя чувствовала), я все-таки кое-что поняла. Моя попытка самоубийства не была классическим жестом, направленным на то, чтобы на меня обратили внимание, не была криком о помощи. Когда я приняла эти пилюли, я выбрала смерть и была честна с собой в этот момент. Когда я проснулась, я почувствовала себя такой несчастной. Но больше я никогда этого не делала, потому что поняла кое-что важное и это изменило ход моей жизни. Я вышла из тьмы, когда обрела веру в то, что я должна была выжить. Я здесь не просто так. У меня есть предназначение.

Теперь я знала, что есть только один выход из всего этого кошмара, и он уже за дверью.

Описывая мою жизнь, один журналист однажды высказался, что мои переживания от жизни с Айком напоминали дантовские. Возможно, тогда я не осознала, что он имел в виду, но теперь, прочитав Данте, я, наконец, поняла, о чем он говорил: я прошла через ад в прямом смысле слова. В «Божественной комедии» Данте проходит через Ад и Чистилище перед тем, как попасть в Рай. Весь этот путь воспет в стихах, но все же по своей сути он представляет собой путь от боли и страданий к покою, от тьмы к свету. Айк жил в мире тьмы и старался удержать меня там вместе с ним. Я долгое время работала, но после попытки самоубийства со мной что-то произошло. Я прожила первые семь лет в браке, пытаясь понять, в какой ситуации я оказалась, и последние семь лет, стараясь выбраться из этой ситуации.

Там было множество кругов Ада, и я проходила через них каждый день. Например, Айк испытывал нетерпимость к болезни. В 1969 году, после очередного турне с The Rolling Stones, я почувствовала себя так плохо, что едва могла подняться с постели. Мне пришлось самой доехать до доктора, и, к моему ужасу, я обнаружила, что единственной машиной, которой я могла воспользоваться, был лимузин Айка. Я не очень-то хорошо управляла обычной машиной. Как же я буду управлять лимузином? Кое-как я доехала до нужного места, и доктор, лишь взглянув на меня, сказал: «Вы должны немедленно отправиться в больницу». Так что мне пришлось вернуться за руль этой штуковины и поехать в отделение экстренной помощи. Оказалось, что у меня туберкулез. Айк был расстроен – конечно, не из-за того, что я заболела, а из-за того, что я больше не могла работать и ему пришлось отменить все запланированные встречи. The Rolling Stones отправили мне букет цветов, и это было очень мило с их стороны. Айк не сделал даже этого. Я провела на больничной койке несколько недель, медленно выздоравливая, а он даже не соизволил навестить меня.

Все обстояло гораздо хуже.

Пока я набиралась сил, у Айка появилась безумная идея сделать в доме ремонт, что привело к катастрофическим последствиям. Когда мы въехали в этот особняк на Олимпиад-драйв, он был обставлен прежними владельцами со вкусом. Ничего кричащего – обстановка была простой и уютной. Но позже, в мое отсутствие, Айк превратил этот дом в хипстерский бордель.

Каждый, кто знает меня, понимает, насколько важна для меня обстановка. Мои друзья и я шутим, что в прошлой жизни я, скорее всего, была дизайнером. Я предпочитаю жить в атмосфере красоты и гармонии, в окружении свечей, цветов и классической мебели. Я точно знаю, как должна выглядеть идеальная для меня комната, и я знаю, как воплотить это в жизнь. Помню, в детстве я жила в доме моего кузена в Теннесси в задней комнате, по размеру не превосходившей чулан. Это место было очень холодным зимой и жарким и душным в летнюю пору. Однако я все же нашла время украсить его при помощи покрывала и дорогих моему сердцу вещей, потому что я хотела, чтобы оно было красивым.

Айк никогда не позволял мне самовыражаться на протяжении всего времени, что мы жили вместе. После того как я ушла от него, я обустроила на свой лад дома в Англии, Германии, Франции и Швейцарии, и каждый из них приобрел свою собственную прелесть и очарование. Полагаю, чувство стиля является моей врожденной особенностью и продолжением моей личности. К сожалению, присущий Айку стиль – это отражение того, кто он есть – вульгарный человек без вкуса. А мне приходилось с этим жить.

«Где же он нашел такую ужасную мебель?» – спрашивала я себя. Диваны с отвратительными металлическими зазубринами, похожими на заостренные пенисы. Кофейный столик по форме напоминал огромную гитару, в то время как тумбочка под телевизор походила на гигантскую улитку, кита или что-то еще. Кричащий красный и золото повсюду. Спальня прямиком из Лас-Вегаса, зеркало над кроватью и вокруг занавески. На кухне была бело-зеленая плитка, которую сложно отмыть – полдня нужно было оттирать пол, и отгадайте, кому же приходилось этим заниматься. Боб Красноу, музыкальный продюсер, однажды приехал в этот особняк и был удивлен при виде меня, звезды Ike and Tina Turner Revue, с повязанным на голове шарфом, стоящей на коленях и драившей пол. Это слишком для гламурной жизни Тины Тернер! У Боба было отличное чувство юмора, и он не боялся задеть Айка. «Ты действительно потратил семьдесят тысяч долларов на Вулворта?» – так он высказался о вызывающих сомнения дизайнерских способностях Айка.

И как бы я ни пыталась что-либо поправить в доме, Айка это только бесило. Мне кажется, он был не уверен в своем вкусе и предпочтениях (нужно отдать дань недостатку образования) и поэтому бросался на любого, кто возражал ему. Если он замечал какие-либо изменения, то готов был растоптать меня и настаивал, чтобы я вернула все на прежнее место. Однажды я пыталась поменять полотенца в ванной и… Боже, из-за этого он так орал на меня. «Убери эти чертовы полотенца отсюда и верни те, которые здесь были», – вопил он. И это касалось не только полотенец. Не было вообще никакой свободы что-либо делать самой. В его понимании я существовала только, чтобы угождать ему. Все время, что я прожила там, мы называли это место «особняком» – мы никогда не называли его «домом». Но на тот момент другого дома у меня не было.

Казалось, успех должен что-то изменить. Ike and Tina стали пользоваться спросом. Мы выступали в США, в том числе в Мэдисон-сквер-гарден, а также участвовали в таких популярных телевизионных шоу, как The Smothers Brothers Comedy Hour и The Andy Williams Show. Но Айк был на сцене таким же авторитарным подонком, каким он был дома. Он вынудил меня исполнить «I’ve Been Loving You Too Long» в такой пошлой и извращенной манере, что впоследствии эта песня стала моей самой нелюбимой. Мне было неловко от движений, которые я вынуждена была показывать, стоя у микрофона. Если я делала что-то, чего он не хотел, он напоминал мне об этом, стоило мне только посмотреть в его сторону во время нашего выступления. И в этот момент он говорил: «Обернись, сучка». Я была как под гипнозом, делала все на автомате, постоянно при этом думая: Айк наблюдает – лучше просто петь и танцевать.

В первый раз, когда зрители встали, чтобы поаплодировать мне, я не знала, что делать. Мы были в Париже в 1971 году. Выступление удалось на славу, и зрители были без ума. Они встали со своих мест, хлопая и выкрикивая мое имя. Я спросила Айка: «Можно я вернусь на сцену?» Он так разозлился, что мне пришлось удостовериться, не делаю ли я что-то не то. Я подождала его разрешения. Даже тогда я была так поражена аплодисментам и так не привыкла к признанию, что обратилась к публике: «Вы серьезно?» Как приятно было услышать в ответ «Да!». Я была так потрясена, что понравилась им.

1971 год был годом, когда «Proud Mary» стала хитом, но за ее успехом в жизни произошел и провал. Я услышала трек «Greedence Clearwater Revival» Джона Фогерти и предложила Айку создать свою версию этой песни. Айк и я какое-то время вместе экспериментировали над ней. Мы всегда так работали над чем-то новым. Но я не знала, когда же мы по-настоящему будем исполнять ее на сцене. Айк сам принял решение. Однажды вечером, когда мы выступали в Окленде, Айк начал играть вступительные аккорды. Конечно же, я узнала эту песню, но я не была готова исполнять ее. Я даже не была уверена в том, что помню слова, и поэтому начала произносить речь, чтобы оттянуть время. «Иногда мне кажется, что вы хотите услышать от нас что-нибудь красивое и незамысловатое, – импровизировала я. – Но я хочу сказать одну вещь. Как видите, мы никогда не делаем ничего красиво и налегке. Мы всегда делаем это красиво… и при этом жестко». В моих словах была доля правды, потому что мы всегда делали все так быстро. Айк все еще наигрывал аккорды, а я вспомнила слова и начала петь медленную версию песни: «And we’re rolling, rolling, rolling on a river». Люди были в восторге.

Я гордилась сама собой, тем, как мне удалось выкрутиться из этой неловкой ситуации при помощи разговора, что ко мне в голову пришли такие слова. И в тот момент, когда Айк начал играть быструю версию, я начала танцевать, даже не задумываясь, ведь танец у меня в крови. Я даже не помню, как я это делала. После выступления одна из айкеток сказала: «Плыть по реке…[15] Давайте изобразим то, что происходит, когда ты плывешь по реке?», и мы придумали движение, подходящее под слова песни.

«Proud Mary» поднялась на четвертую строчку хит-парадов и удостоилась премии «Грэмми» за лучшее вокальное исполнение. Это именно тот успех, о котором всегда мечтал Айк. Но ему пришлось за него заплатить. Деньги, которые он получил от «Proud Mary», позволили Айку осуществить свою давнюю мечту – построить собственную студию звукозаписи в пяти минутах езды от дома. Признав, что именно благодаря мне он, наконец, получил свою студию, Айк назвал ее в честь меня – Bolic. Это название напоминает по звучанию мою девичью фамилию – Баллок (англ. Bullock). Это был неожиданный поступок с его стороны. Большую часть времени он не мог свыкнуться с мыслью о том, что он получал что-либо благодаря мне.

Bolic Sound стала провалом для Айка. Помещение студии по его проекту походило скорее на неприступную крепость с замками на всех дверях и камерами безопасности, позволяющими следить за тем, что происходит в каждой комнате. На самом деле там редко происходило что-нибудь хорошее – там проходили вечеринки, на которые собирались друзья Айка. Бывало, он пропадал в студии по пять суток подряд и лишь время от времени делал перерывы, чтобы поесть. Иногда он просто падал от усталости, и его любовница (одна или другая Энн) помогала мне поднять кресло по лестнице и уложить Айка в постель. Он просто выдыхался. Он мог проспать три дня подряд, затем постепенно приходил в себя и снова возвращался к жизни. И этот сценарий никогда не менялся. Он принимал душ, брился, приводил свои волосы и ногти в порядок (иногда это делала я), ел и слушал радио, чтобы узнать, какая музыка взрывает хит-парады на данный момент. Это вызывало в нем чувство зависти, которое вновь загоняло его в студию, где он безуспешно работал сутками напролет над своим хитом. Затем то же самое повторялось снова и снова.

Иногда после всех этих запоев и гулянок я видела в нем того Айка, которого знала, когда мы только познакомились. Порой он говорил: «Прости меня, Энн». Но после всего, что он мне причинил, я могла лишь ответить: «Хорошо», хотя на самом деле мне было уже все равно. Я знала, что его извинений не хватит надолго.

Все стало еще хуже, когда Айк начал принимать кокаин. Кто-то сказал ему, что кокаин повышает либидо. Как будто у Айка Тернера были проблемы с половой жизнью! На самом деле секс был его основным видом деятельности. Однажды на интервью меня спросили, какие у меня впечатления от секса с Айком (это был, на самом деле, провокационный вопрос). И это все, что она хотела узнать? Я ответила честно. Мне не нравилось его тело, и, должна признать, природа его не обделила. Но делало ли это его хорошим любовником? «Ведь секс это по большому счету лишь простые движения туда-сюда, верно?» Мне хотелось нежности. Хотелось романтики. Я бы предпочла даже обычную порядочность и уважение. Секс с Айком стал принимать форму враждебности, своего рода насилия, особенно когда все начиналось с побоев и ими же заканчивалось.

Я до сих пор задаю себе вопрос, что же на самом деле происходило с Айком. Это воздействие наркотиков? Не знаю. Не могу ответить, потому что я никогда не принимала наркотики. И, конечно же, никогда не пыталась запихнуть себе что-то в нос. Я наблюдала, как Айк и его друзья заводятся от кокаина. Эта привычка обходилась в тысячу долларов в неделю и привела к тому, что у него был ожог ноздрей. Это доставляло ему постоянную боль, и, чтобы унять ее, требовалось еще больше кокаина. Это и есть порочный круг наркотической зависимости. Кроме того, он имел пристрастие к персиковому бренди. Такое сочетание может запросто привести к летальному исходу. Все, что в наших отношениях до этого было невыносимым, стало только усугубляться с каждой его затяжкой.

Он бросал мне в лицо горячий кофе, после чего у меня были ожоги третьей степени. А мой нос он использовал как боксерскую грушу столько раз, что я чувствовала, как кровь стекала в горло, когда я пела. Он сломал мне челюсть. Я не могу вспомнить время, когда у меня не было фингала под глазом. Так он демонстрировал свою власть надо мной. Но чем больше он унижал меня и пытался сломить мой дух, тем больше я старалась оставаться мужественной, делать вид, что его унижения меня не задевают, вести себя так, как будто я выше всего этого. Самые близкие для нас люди видели, что происходит, но не могли ничего поделать. Друзья, например Ронда (она тоже пострадала от его рук, когда он оттаскал ее за волосы), достаточно хорошо знали его, чтобы понять, что любая попытка помочь мне может только еще больше разозлить его. Айк становился все более и более неуправляемым.

Это было в начале 70-х годов, когда домашнее насилие так сильно не афишировалось и не было вопросом для обсуждения, как сегодня. Я часто оказывалась в отделении экстренной помощи, хотя по большей части после побоев я просто брала себя в руки и снова выходила на сцену. Я заметила, что макияж, улыбка до ушей и заводные танцевальные движения отвлекали внимание публики от моих ран. Даже если врачи считали странным, что я так часто прихожу и так часто попадаю в «аварии», они все равно ничего не говорили. Возможно, они просто думали, что именно так ведут себя темнокожие: все время дерутся друг с другом, особенно жены и мужья.

Однажды Айк даже отправил меня к психологу. Какой чудак! Теперь, когда я вспоминаю это, мне хочется смеяться. Он отправил меня к психологу. Я не возражала. Я рассказала врачу обо всех наших проблемах, о выступлениях, о нашем быте, о проблемах матери-одиночки, рассказала, что Айк не был хорошим отцом. В конце сеанса психолог сказал: «Я думаю, мне нужно пообщаться с вашим мужем». Я вернулась в студию и сказала Айку, что это ему нужно на прием к психологу. Но он так никогда туда и не попал.

Я так хотела, чтобы он держался подальше от меня, нашел себе кого-нибудь еще, надеялась, что одна из его любовниц сможет занять мое место, а я смогу выбраться из всего этого кошмара. Но Айк относился ко мне как к источнику «миллионных гонораров». Он зависел от меня, потому что я приносила деньги для оплаты его счетов, так что он никогда бы не отпустил меня.

Мы относились к тому типу семей, у которых все шло наперекосяк, поскольку семейная жизнь была прочно связана с музыкальной карьерой, стоявшей на первом месте. Мы проводили по три месяца в дороге, затем следующие три месяца работали по шесть-семь дней в неделю в местах, которые находились в минутах езды от Лос-Анджелеса. При этом в понимании Айка Сан-Франциско тоже находился в минутах езды от Лос-Анджелеса, хотя на самом деле этот город находится на расстоянии почти 650 километров от Лос-Анджелеса (так же он думал и об окрестностях Аризоны). После трех месяцев, проведенных дома, мы снова были в дороге, и так без конца. У нас всегда была домработница, которая заботилась о мальчиках, когда нас не было рядом, – либо это была жена Дьюка, Беди, либо Энн Кейн, одна из тех «Энн», которые стали любовницами Айка. Моя сестра Эллин жила поблизости и была хорошей тетей, которая не отказывалась присмотреть за племянниками.

Это нельзя было назвать нормальным образом жизни. Я старалась не думать о том, как поведение Айка может повлиять на наших детей. Мне приходилось быть для них и мамой, и папой, потому что Айка совсем не волновало то, каким он был отцом. «У меня ни котенка, ни ребенка. Съем свой гамбургер, и вот моя семья», – обычно говорил он. Таким образом он пытался показать, что не является семьянином. Он все время запирался в своей студии, а как только появлялся дома, сразу же брался за ремень.

Я узнала, что такое быть матерью, наблюдая за Хендерсонами, семьей, на которую я работала, когда жила в Теннесси. Они на своем примере показали мне, как любить ребенка и как важно быть для него примером, учить его хорошим манерам. Когда я была дома, я старалась собирать всех за общим столом, где мы говорили о том, что у нас произошло, обсуждали разные проблемы. Мы вместе делали уроки, я ходила смотреть, как они играют. Я была рада, что у нас есть Ронда – она так помогала с детьми. Иной раз она собирала нас всех и везла на экскурсию, на карнавал или в другие места, где мы могли все вместе отдохнуть и повеселиться.

Мои мальчики подрастали. Им на тот момент было от одиннадцати до тринадцати лет. И чем старше они становились, тем чаще ощущалось, что мой взбалмошный сценический образ создает для них проблемы. Они хотели такую же маму, как у всех. А кем была я? Рок-н-ролл-дивой. Я старалась быть дома другой, строгой мамой. Настаивала, чтобы мальчики всегда были вежливыми, никогда не использовали в речи ругательства или сленг.

Но, несмотря на все правила и благие намерения, с детьми случаются разные неприятности: на то они и дети. У Айка не было на это терпения. Если кто-то из мальчиков совершал какой-то проступок, все сразу разбегались по своим комнатам, чтобы спрятаться, потому что знали, что он накажет всех, а не только виновного. Таков был его характер. Когда мальчики подросли, я волновалась, что пристрастие Айка к наркотикам, его измены и то, как он обращается со мной, приведет к тому, что у них будет нарушена психика. Также было страшно и другое: а вдруг опасное, асоциальное поведение Айка развратит их, станет для них своего рода примером для подражания, как и для любого подростка? Они видели его окружение, пьяные вечеринки, яркие вещи и машины, деньги. Я молила Бога, чтобы они не пошли по стопам Айка, не стали принимать наркотики, нарушать закон, не стали жестокими тиранами. Ведь при таких условиях возникала большая вероятность подобного сценария.

На самом деле мне кажется, что Айк даже немного завидовал Крейгу, своему пасынку. В отличие от Айка-младшего, Майкла и Ронни, Крейг был примерным учеником в школе, старательно учился, получил образование и всегда отличался хорошим поведением. Хотя Айк никогда бы не признал этого, он ревновал меня за тот короткий роман с отцом Крейга, Реймондом.

Я никогда не сомневалась в том, что Айк в глубине души все время страдал. Он редко бывал доволен, а когда такое случалось, мы все были так рады, что он, наконец, счастлив, что практически прыгали от радости, и он от этого смеялся вместе с нами. Большую часть времени он был недоволен и мрачен, сеял вокруг себя беспокойство, подобно грозовой туче. Он был несчастным, как бы ни сложились обстоятельства. Все было в его руках: слава, успех, прекрасная семья, вещицы, которыми он дорожил: шуба, часы с бриллиантами, лучшая одежда, самая лучшая. Но он всегда оставался во тьме, никогда не выходил из нее.

Он плохо вел себя не только со мной. Для Айка любой человек становился врагом. Даже в аэропорту он готов был перелезть через стойку и грозиться ударить женщину, продававшую билеты, только из-за того, что ему не понравилось, что она сказала. Его поведение было неконтролируемым, как будто демоны управляли им, а он не мог совладать с ними.

От этого страдали я, дети, он сам. Но самым негативным образом все это сказывалось на его музыке. Айк усердно работал, у него был музыкальный талант, но, несмотря на все это, он не преуспевал в своем деле. Стоял на месте. Он зациклился на одном стиле, одной манере исполнения, одни и те же песни звучали снова и снова. Он постоянно застревал в этой рутине, с одержимостью работая над одной и той же песней, которая в итоге превращалась в полный бред. Он исполнял ее тремя или четырьмя разными способами, но мелодия при этом оставалась неизменной. Никто в его окружении не мог сказать ему, что он должен остановиться. Они все были под кайфом от кокаина и не могли понять это. Вот почему он не занимал достойное место в хит-парадах, и у него было так мало хитов. В этом деле очень важно развиваться, чтобы преуспеть, а Айк не умел этого делать.

Я же, наоборот, всегда стремилась к одному… развиваться. После попытки самоубийства появились две Тины. Одна из них принадлежала Айку – она плясала под его дудку, делала то, что он скажет. Как лошадь выкладывалась на сцене. Вскакивала с постели посреди ночи, когда Айк настаивал, чтобы я примчалась в его чертову студию, чтобы записать трек, и это необходимо было сделать сию минуту. Кормила его супом, делала массаж ступней, выслушивала его напыщенные бестолковые речи и принимала от него удары. Но больнее всего были не побои, не физическое и моральное унижение. Гораздо больнее было смотреть, как он транжирит наши деньги на женщин, наркотики и другие слабости.

Другая Тина стала лучше скрывать свои сокровенные мысли. Что бы ни происходило с Айком, я старалась сохранять спокойствие, оставаться собранной и немного удаленной от всего происходящего. Может показаться странным, но в эти трудные времена моим образцом для подражания стала женщина, которой я всегда восхищалась из-за ее умения сохранять самообладание в любой жизненной ситуации. Этой женщиной была Жаклин Кеннеди-Онассис.

Я восхищалась как самим президентом, так и первой леди, когда впервые узнала о них в 1960-х. Именно благодаря им я стала обращать внимание на политику. Я внимательно наблюдала за Джеки, изучала каждое ее движение и была под впечатлением от того, как она умеет говорить и одеваться. В какой-то момент я даже подумала: «Хочу быть похожей на нее». Конечно, быть не в точности как она. Лишь перенять кое-что от нее, при этом оставаясь собой. Помню, как я стала носить украшения из жемчуга. Просто пошла однажды и купила жемчужное ожерелье. Помню, как все говорили: «О, Тина Тернер перешла на жемчуг». Не знаю, может быть, надо мной посмеивались. Но почему бы мне не носить жемчуг? Я внесла в свой образ необычное сочетание броской одежды и жемчуга, и мне понравилось, как это выглядит.

В Жаклин Кеннеди-Онассис я ценила не только ее превосходное чувство стиля. За ее совершенным обликом пряталась неуверенная, ранимая женщина. Я читала, что у нее были комплексы по поводу ее больших рук. Она волновалась по поводу денег. Она боролась за свою жизнь после ужасной трагедии. Ее стойкость всегда была для меня источником вдохновения.

Однажды я встретила ее, и воспоминания об этом моменте такие яркие, как будто это произошло только вчера. Ike and Tina Revue только закончили выступление. Не помню точно, как называлось место, в котором мы выступали, но, возможно, это было в Бостоне. После выступления Этель Кеннеди пригласила нас в порт Гианнис, чтобы познакомить со своими детьми. Мы прибыли к Кеннеди в полном составе. Там мы все танцевали и замечательно проводили время.

Незадолго до этого Айк и я заселялись в один из отелей в Нью-Йорке, и я увидела, как Джеки и какая-то женщина постарше вошли в лобби из ресторана. Я была просто потрясена. Не понимая, что делаю, я бросила сумки и побежала прямо к ней. В обычной ситуации я бы этого не сделала – ведь я была с Айком, рядом с которым вела себя как послушная собака. Но в этот раз я не смогла удержаться.

– Миссис Кеннеди… точнее, миссис Онассис, я Тина Тернер и я просто хотела поздороваться, – сказала я.

Она посмотрела на меня и тонким голосом произнесла: «О, здравствуйте». А затем сделала едва заметный жест рукой. Я, конечно, уловила его и быстро протянула ей руку.

– Вы только-только побывали в порту Гианнис вместе с Этель, – сказала она. Я была в восторге от услышанного, потому что это означало, что Этель рассказывала ей, как мы проводили время вместе, и, значит, она уже немного знала обо мне.

Джеки была очень любезна, но женщина, сопровождающая ее, окинула меня пренебрежительным взглядом сверху донизу, вынуждая посторониться. Мне хотелось сказать: «Если она любезна со мной (я имею в виду Джеки), тогда и вы тоже, кем бы вы ни были, должны быть любезны по отношению ко мне». Затем я повернулась и увидела Аристотеля Онассиса, стоявшего позади. Я поприветствовала и его, как будто и его тоже знала. Я была в каком-то помутнении – такое впечатление на меня произвело общение с ней.

Когда Айк и я поднимались в наш номер, я все еще тряслась, потому что жутко нервничала. Я только что встретила своего кумира, женщину, которую я возвышала над всеми другими женщинами. Мне нравились ее жизнь, ее внутренняя сила и ее невозмутимость. А в тот день я полюбила ее еще больше за ту доброту, которую она проявила по отношению ко мне. Хотя Айк и знал, что значила для меня Джеки, что я чувствовала по отношению к ней, вы можете догадаться, что он мне сказал. Нет, я вам этого не скажу. Это слишком пошло и грубо. В этот есть сексуальный подтекст, как вы, наверное, уже представили себе. Айк всегда был таким, и поэтому я очень радовалась, когда у меня была возможность находиться подальше от него.

Это может показаться глупым, но больше всего мне нравилось уезжать от него подальше на своем «Ягуаре». Поскольку я могла сделать это самостоятельно, мне это очень нравилось. В этот момент я была одна, была свободна. Наверное, вы подумали: Тина, а откуда у тебя «Ягуар»? На самом деле мой первый «Ягуар» мне подарил Сэмми Дэвис-младший в 1970 году, после нашего совместного выступления в Лас-Вегасе. Помню его невероятный талант, дар настоящего провидца. В первый раз мы работали вместе на его эстрадном выступлении в конце 60-х, и он представил нас публике стихами:

Если я скажу вам, что проснулась на следующий день после побега в панике от того, что не знаю, что делать дальше, как теперь смогу помогать детям, что будет, если Айк найдет меня, на что я буду жить дальше, это было бы ложью. У меня не было ответов на все эти вопросы (как и на любые другие), но я должна сказать, что моя жизнь обрела смысл после того, как я ушла от Айка. Да, я знала, что у меня нет денег, знала, что мне и детям придется нелегко, но сам факт того, что я, наконец, выбралась из этого ада, очень много значил для меня. Я почувствовала, что же такое настоящая свобода впервые за эти четырнадцать лет. Естественно, я волновалась, но в то же время мне было любопытно, какой теперь будет моя жизнь. Мне было тридцать семь лет, и я начинала все сначала.

Конечно же, мне пришлось начать ее с решения насущных вопросов, когда я вернулась в Лос-Анджелес. Менеджер Айка, который очень хорошо относился ко мне, позаботился о покупке авиабилета из Далласа в Лос-Анджелес. Я решила оставить детей на Айка в его доме на некоторое время. Я говорю «дети», хотя тогда они были уже достаточно взрослыми ребятами. Моему сыну Крейгу было почти столько же лет, сколько было мне на тот момент, когда я родила его. У него была девушка по имени Бернадет. Я знала, что моя сестра, мама и домработница Айка смогут позаботиться о мальчиках, пока я не придумаю, что мне делать дальше.

Пришлось искать прибежища у друзей, но в то же время я не могла жить у кого-то, кто знал Айка. В этом случае он мог бы найти меня и попытаться вернуть. Я решила, что безопаснее будет остаться у моих друзей-буддистов, а также у их друзей и родственников. Они были великодушны и пускали меня к себе, хотя у самих в жизни была некая неопределенность. В течение двух месяцев я переезжала с места на место, иногда жила в отдельной комнате, иногда находила себе уголок на уже обжитом кем-то пространстве.

Благодаря тому, что в юности я некоторое время жила у Хендерсонов, я стала достаточно щепетильной в хозяйственных вопросах. И до сих пор у меня очень высокие требования. Когда я оказалась в этой, так сказать, «богемной» обстановке, я сразу же принялась за уборку. Если хозяева куда-то выезжали или были на работе, я наводила чистоту в их доме, убиралась в шкафчиках, перебирала и выкидывала ненужный хлам. Тина пришла – значит, все будет блестеть и сверкать от чистоты и порядка. Мне не платили за это деньги, зато мне хватало работы, и я была рада, что могу быть полезной. Лучше быть чьей-то домработницей, чем женой Айка Тернера. Так я рассуждала на тот момент.

Уборка стала своего рода терапией, а медитация – другой формой этой терапии. Последователи буддизма верят, что все в этой жизни возможно. В это трудное для меня время я искала компании единомышленников, потому что на тот момент было очень важно находиться среди позитивных людей. Я знала, они помогут мне обрести позитивный настрой. «Нам-мьохо-ренге-кьо», – повторяла я час за часом. Медитируя и распевая мантры, я осознала, что это становится неотъемлемой частью меня, я видела, что это реально работает. Я чувствовала, как внутри меня открывается дверь в мое подсознание. Теперь я могла мыслить ясно и сосредотачиваться на своих мыслях. Раньше мне это давалось с трудом: приходилось сильно напрягаться, чтобы сосредоточиться на мыслях о себе. Медитация и мантры здорово помогли. Убедить себя, что нас с Айком больше нет, но, несмотря ни на что, я смогу жить без него, – вот что было самым трудным на тот момент.

Говорят, мы проходим через пять стадий переживания утраты: отрицание, гнев, диалог или торг, депрессия и смирение. Когда Айк проснулся в Далласе и понял, что меня нигде нет (и никакого выступления сегодня ночью или в ближайшее время не будет), он раскачивался между отрицанием происходящего и гневом, а также вел внутренний диалог с собой по поводу происходящего. Возможно, он убеждал сам себя, что я разыграла эту комедию в ответ на нашу драку и исчезла. Будучи самовлюбленным, он хотел верить, что Тина без Айка долго не протянет. Он заперся в студии наедине со своим лучшим другом, кокаином (а может, еще и с парочкой любовниц), который и был его утешением, и ждал, что я приползу назад с опущенным хвостом. Он сказал мальчикам, что думает поехать на юг, чтобы поискать другую «Тину», так же, как он нашел первую. Он думал, что найти мне замену – это пустяк.

Когда я все-таки не приползла, он решил сам прийти ко мне. Каким-то образом Айк узнал, что я у своей подруги Анны Марии Шортер, и однажды появился там с шайкой своих дружков. Я вызвала полицию, которая прогнала их. Следующая его попытка носила более мирный характер: он просто попросил о встрече. Я согласилась, но решила, что ни за что не соглашусь вернуться, даже если он убьет меня.

Я выбрала свою стратегию: выглядеть настолько непривлекательно, насколько возможно. Я наложила на себя много косметики (это было не в моем стиле), надела самое неподходящее платье. Айк подъехал на «Роллс-Ройсе». Дьюк был за рулем, как и тогда, когда мы ехали в Тихуану, и я думаю, в этот момент замкнулся тот самый порочный круг. Я села на заднее сиденье к Айку, говорила вежливо и спокойно, хотя эмоции с трудом позволяли мне это делать. Я всегда была обходительна с ним, потому что знала правила: не говорить ничего, что может стать поводом для драки.

Когда мы добрались до ресторана, мы оба чувствовали внутреннее напряжение. Айк нервничал, он хотел что-то сказать, но не знал, как найти подход. Наверное, я даже знаю, что он должен был сказать: «Моя жизнь кончена» или «Я постараюсь исправиться, если ты вернешься», что-то, чтобы убедить меня, что он хочет измениться. Но такие слова были для него чем-то неестественным, и даже если бы он правильно подобрал слова, это бы не сработало, потому что я знала, кто он на самом деле и кем он будет всегда.

Сразу же после нашей встречи Айк испробовал другую тактику. Он запихнул в машину всех четверых мальчиков и отвез их ко мне, а также дал денег, которых хватило бы, чтобы оплачивать аренду дома в течение месяца. Этот поступок я расценивала как вызов. Этим он хотел сказать: «Ну, давай, попробуй, поживи самостоятельно. Я знаю, скоро ты соскучишься по своей прежней жизни». Я напоминала себе, что я – девчонка, которая любит рисковать. И тут я шла на большой риск. Но когда я все-таки выбралась из мира Айка и почувствовала, что такое независимость, пути назад к прошлой жизни под его контролем больше не было. Единственное, в чем я нуждалась, – это план действий.

Я позвонила Ронде, понимая, что только она может разрешить любую проблему, будь то сломанный микрофон, машина или сломанная жизнь. Мы всегда приходили на помощь друг к другу, несмотря на попытки Айка разделить нас. Наши разногласия из-за ревности в прошлом оказались пустяками. Мы много пережили вместе, были и неприятные моменты, но теперь пришло время подумать о будущем. Я попросила ее стать моим менеджером.

Я объяснила, что меня в прямом смысле слова ждут большие проблемы. Ронда знала о моей ситуации с юридической точки зрения. Когда я покинула группу Ike and Tina Turner Revue, все намеченные выступления пришлось отменить. Так как именно я выступала инициатором разрыва контракта (Айк был готов и желал выступать, но без меня он не мог бы этого сделать), я должна была выплатить штрафы за упущенную выгоду. Но денег не было. В этот период их совсем не было. Мне нужно было найти способ выплатить все кредиторам и при этом содержать свою семью. В то время Айк наблюдал за всем с высоты птичьего полета и надеялся, что я сдамся.

Ронда принялась за дело в привычном для нее боевом стиле. Сначала она узнала, что никто не хочет связываться с Тиной без Айка. «Это только половина шоу, – говорили ей. – Это не привлечет людей». У нас были очень трудные времена. Так как никаких перспектив не намечалось (у нас не было группы, бэк-вокалистов, костюмов), самой простой работой было выступление в телевизионном шоу. Представившись именем Шэннон, чтобы Айк не смог узнать о наших планах, Ронда обзванивала популярные телешоу (такие, как Hollywood Squares, The Brady Bunch, а также Donnie and Marie) и предлагала наши услуги. Она звонила и говорила, что я готова выступить в телешоу (в любом шоу – мы будем рады взять любой заказ) и называла ту или иную дату, когда я буду готова к работе.

К счастью, ей удалось договориться о съемках в телешоу с высоким рейтингом, которое вела Шер. В 1975-м мы с Айком уже снимались в этом проекте: это было как раз после ее развода с Сонни. Я думаю, для нас обеих эта первая встреча стала сюрпризом. Она ожидала увидеть Тину в сексуальном облике, ту Тину, которую она видела на сцене: взбалмошную женщину в короткой юбке и рубашке до пояса. Она не ожидала увидеть другую Тину Тернер: в облике элегантной леди в шелковой блузке, брюках и на высоких каблуках, не прибегающую к непристойным словечкам. В то же время для меня встреча с Шер также стала открытием: я увидела, как она была счастлива, оставшись одна. Без Сонни Шер стала свободной. Она управляла своей карьерой и личной жизнью – у нее была своя музыка, свои друзья, она распоряжалась своим временем. Именно такой я хотела быть в своей жизни – в жизни без Айка.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мы обе оказались в одинаковом положении. Обе были очень молодыми, когда встретили своих мужей. Шер было всего шестнадцать, когда она связалась с Сонни. Мы не знали, как делать самые простые вещи, потому что нам и не приходилось о чем-либо беспокоиться – все делали за нас. Вот какими мы были: знаменитостями, купающимися в деньгах и в то же время не имеющими понятия, как выписать чек. Многие женщины эпохи 60–70-х полагались на своих мужей в вопросах совместного бизнеса. И именно мы оказались в щекотливом положении, зарабатывая деньги, но при этом не имея доступа к управлению заработанными средствами.

Неудивительно, что после развода мы оказались в сложном финансовом положении. Все было не на нашей стороне. После того как Шер разорвала совместные контракты, она задолжала Сонни два миллиона долларов в качестве компенсации за потерю доходов. Моя ситуация была немного другой – на меня посыпались иски из-за отмены выступлений Айка и Тины. Но Шер и я были решительно настроены сделать все возможное, чтобы обрести финансовую независимость. Шер рассказывала, что она дала первый концерт в «Сизарс-пэлас», чтобы рассчитаться с Сонни. Мне же пришлось браться за любую работу, даже за самую мелкую, пока я, наконец, смогла выбраться из этой долговой ямы. Пока у меня было здоровье и я была в хорошем расположении духа, деньги были для меня не так важны, как свобода.

Работать с Шер было одним удовольствием. На сцене у нас были полная гармония и взаимопонимание. Когда я должна была участвовать в шоу, она обычно шутила, что ей нужно подготовиться к нашествию «урагана» под названием «Тина». Шер поговаривала: «О нет, нужно потренироваться, Тина надвигается». Она знала, что в танце мне не было равных. Я все делала с полной отдачей, и поэтому ей приходилось потрудиться, чтобы угнаться за мной, но все это было очень забавно. Я думаю, что зрители сказали бы, что мы действительно наслаждались обществом друг друга: между нами были полное взаимопонимание и симпатия.

Появление в телешоу Hollywood Squares – это совсем другая история. Шоу было своего рода викториной в формате игры «крестики-нолики», а в этих самых клеточках были знаменитости. Они отвечали на вопросы, а участники викторины решали, правильно или нет ответили звезды. Обычно организаторы приходили в гримерку до начала шоу, чтобы обсудить возможные темы вопросов. Я помню, что гордилась, что была проинформирована. И чувствовала полное спокойствие, пока не началось шоу и один из участников, Питер Маршалл, не задал мне вопрос: «Тина… Где Айк?». Это было самое последнее, что мне хотелось услышать. Тут мне пришлось немного понервничать. А дальше пошли вопросы, которые я слышала впервые. Я обнаружила, что в прямом эфире темы немного отличались от тех, которые мы обсуждали, поэтому вряд ли можно было ответить правильно. На некоторые из них я ответила верно, но замешкалась, и это беспокоило меня, хотя я осознавала, что это всего лишь игра. Когда эпизод Squares с моим участием показали по телевизору, мои мальчики не переставали подшучивать надо мной. «Мама выставила себя на посмешище», – так они шутили, когда думали, что я их не слышу. Я пыталась защитить себя, но они даже не слушали.

Да это и не имеет значения. Мне пришлось забыть о гордости и делать все, чтобы выкарабкаться. Я всегда старалась шутить по этому поводу. Я называла эти дни «Операции Тины под названием «Ой», потому что этих «ой» было на самом деле очень много, когда я только начинала свою самостоятельную жизнь. В некотором смысле я даже освободилась от одного из комплексов – стремления делать все идеально. Я осознала, что не нужно бояться, что я чего-то не знаю, или скрывать, что у меня не хватает опыта. Я просто могла сказать «Я этого не знаю» и пообещать себе, что научусь на своих ошибках и постараюсь исправиться, сделаю это лучше в следующий раз. Моей единственной целью на данный момент было выжить.

Я нашла для нас маленький домик на Сансет-крест в Лорел-Каньон и брала напрокат все от мебели до посуды, чтобы создать уют для своих мальчиков. Я не позволяла использовать в своем доме нецензурные слова и следила за их манерами. У меня были большие опасения насчет них. Я не хотела, чтобы они стали избалованными и ни на что не годными людьми, поэтому наступило время научить их быть более самостоятельными. А это было нелегко, потому что они привыкли к тому, что при них всегда были няньки и служанки. Кто-то постоянно убирался за ними, особенно когда мы были в разъездах. Теперь же они осознали, что обстоятельства изменились. Мальчики понимали, что Айк по-прежнему ведет такой же эгоистичный образ жизни, как раньше. И в то же время я думаю, что это стало для них хорошим уроком.

Меня не расстраивало то, что нам приходилось жить в таких стесненных обстоятельствах. По своей природе я оптимист. В любом случае как при расставании, так и при разводе открываются возможности для перемен, для начала новой полноценной жизни, в каком бы направлении вы ни шли. Если у тебя ничего нет за душой, то ты начинаешь новую жизнь с чистого листа. Так я себе говорила, и мне это нравилось. У нас с Рондой получилось сколотить небольшое состояние. Небольшую часть денег я тратила на создание имиджа и светскую жизнь, а затем мы с Рондой покрывали основные расходы: аренда жилья, газ, питание (на самом деле я выписывала продовольственные талоны, чтобы обеспечить себя продуктами), оплата исков. Когда мы заканчивали с оплатой всех счетов, у нас оставалось около десяти долларов, которые мы делили между собой! Будучи «двумя девицами на мели», мы не гнушались «голубых талонов» (известных как «зеленые талоны» в Калифорнии) для приобретения необходимых в хозяйстве вещей. К счастью, у Ронды было несколько кредитных карточек на всякий случай, и, поверьте мне, мы смогли эффективно ими воспользоваться, пусть и чаще, чем следовало.

Вскоре я подала на развод, потому что хотела уладить все вопросы, связанные с Айком раз и навсегда. Но при каждой возможности он упирался. Он был в стадии отрицания, до сих пор верил, что Айк и Тина снова будут вместе, хотя бы как дуэт исполнителей. Я поставила его на место на встрече с Майком Стюартом. Майк был директором United Artists, звукозаписывающей компании, с которой мы работали в последний раз. Выступая в интересах Айка, он спросил, хочу ли я вернуться. В этом случае Айк предоставит мне все, чего я захочу, обещал Майк.

Я ответила ему: «Нет, Майк. Я знаю, с чем имею дело. Я не могу вернуться к этому окружению, потому что это опасно. Айк забудет все, о чем шла речь на этой встрече, как только примет в своей студии дозу кокаина». В этот момент мне показалось, что Айк сорвется с места, чтобы ударить меня. Я не знала, что буду делать, как буду защитить себя, но я не была намерена бояться – больше меня не запугаешь. Не будет никаких новых контрактов или какого-либо сотрудничества, никаких связей, никаких отношений, личных или профессиональных, с Айком Тернером. Наши с Айком отношения закончились раз и навсегда.

Айк почему-то еще удивлялся. Отказавшись от всего, я будто подлила масла в огонь. Он был в ярости, как бык, увидевший красную тряпку. Когда он понял, что я ушла окончательно, то решил применить силу – это единственное, при помощи чего он мог нанести свой ответный удар. Он захотел наказать меня и Ронду, когда узнал, что и она была нелояльна по отношению к нему. Самое страшное, что у него всегда были «верные солдаты», выполняющие то, о чем он попросит. Айк всегда держал в своем окружении отморозков, которым нравилось верить, что они вне закона. Вести охоту за двумя одинокими женщинами и четырьмя подростками, наверное, было действительно подло, и на такое решаются только последние бандиты, но это именно то, чем они занимались.

Однажды ночью мы были дома и услышали несколько громких выстрелов со стороны улицы. Мы посмотрели, что случилось, и увидели, что заднее стекло автомобиля Ронды было изрешечено пулями. В другой раз они стреляли уже по нашему дому. Мы так испугались, что Ронда спала на полу в мальчишеской комнате, а я в своей гардеробной, потому что в нашей комнате было мансардное окно и я боялась новых выстрелов. Позже подруга Ронды слышала, что дружки Айка трепались о том, что они сделали. Потом кто-то поджег машину девушки Крейга, которая стояла перед домом. Нам пришлось бежать за водой и одеялами, чтобы потушить огонь.

В это страшное время для меня было очень важно ясно мыслить. Я стала медитировать и читать мантры по четыре раза в день – два часа утром и два вечером. Все это помогало мне сосредоточиться. Я также предприняла «реальные» меры, чтобы защитить себя после того, как услышала из надежных источников, что Айк хочет с кем-то договориться, чтобы решить проблемы со своей Тиной. Он также попытался нанять кое-кого, чтобы убрать меня, или сровнять с землей, или как еще это называется. Этого было достаточно, чтобы убедить меня, что мне нужно оружие для самообороны. Я попросила у друга достать для меня пистолет. И с тех пор, как я обзавелась им, я всегда носила его с собой. Айк дал мне понять, что будет присылать незнакомых мне людей, чтобы они сделали всю грязную работу. С тех пор я стала бояться незнакомцев. Я стала как параноик: мне казалось, что они повсюду следят за мной.

Однажды я была за рулем своей машины, и меня остановила полиция. Они что-то увидели в моей машине и захотели задать мне несколько вопросов. По их просьбе я вышла из машины и встала на обочину дороги. Они спросили, куда я еду, и я объяснила, что еду на сеанс медитации, что было абсолютной правдой. У полицейского был озадаченный вид, он сказал: «А зачем вам тогда пистолет?» Вот почему они остановили меня – увидели пистолет, торчащий из сумки. Пистолет, предназначенный для того, чтобы защитить меня от Айка. Я не знала, что он был настолько заметен в сумке на передней панели «Ягуара».

Буддизм и огнестрельное оружие могут показаться действительно необычным сочетанием. Пытаясь вступиться за себя, я начала рассказывать про своего мужа Айка Тернера, что я чувствую себя в опасности, потому что он сказал, что собирается «убрать меня». В полицейском участке все знали про Айка (кажется, весь мир знал про Айка!). Но все же полицейские предупредили меня, что муж, который хочет убить тебя, не является поводом носить с собой заряженное оружие, поскольку это нарушение закона штата Калифорния. Этот урок я усвоила.

Были времена, когда я чувствовала, что совсем одна. Мама была на стороне Айка. Для нее он всегда был прав, потому что у него большой дом, «Кадиллак» и деньги. И к тому же она всегда считала талантливым именно Айка. «Ты нуждаешься в нем», – постоянно повторяла она, отказываясь понять, что у меня тоже есть свой талант. Я пыталась объяснить ей, что она не понимает, что такое жить с Айком, что я никогда не вернусь. И что бы я ни говорила, мама все равно продолжала боготворить его, быть на его стороне, как будто она была его матерью. Это, конечно, обидно, но в этом нет ничего удивительного – ведь она не видела меня на протяжении стольких лет.

Но времени залечивать старые болячки совсем не было. Мне нужно было работать, и, к счастью, мне удалось убедить Майка Стюарта составить правильный акт. Ронда организовывала для нас выступления в кабаре, отелях и казино. Посетители в этих заведениях хотели видеть исполнителей постарше и более прилежного вида. Я же не была привыкшей к этому – меня всегда тянуло назад, на сцену к музыкантам и танцорам, мне хотелось выбирать то, что я буду исполнять, выбирать для себя костюмы (особенно от известного дизайнера Боба Мэки, которого я встретила, когда работала с Шер), а также давать концерты по своему собственному графику. Ведь теперь я, наконец, стала независимой.

Я старалась концентрироваться на том возбужденном состоянии, которое каждый раз подталкивало меня к выходу на сцену. И по правде говоря, совсем не имело значения, смотрят на меня пять человек или пятьсот – я всегда верила, что и для небольшого числа людей я тоже должна устроить грандиозное представление, стараясь при этом изо всех сил. Меня не волновали проблемы с гардеробом (в один из вечеров я и мой костюм для номера «Big Spender & Downhill Stuff»[19] так и не нашли друг друга!) и то, что на каждом моем выступлении появлялись приставы.

Тяжело было быть все время в разъездах, но возвращаться домой было не легче. Когда я отправлялась на гастроли, я всегда договаривалась с кем-то, кто мог присмотреть за мальчиками, накормить их. Это могла быть домработница или моя мама с Эллин. Я называю их «мальчиками» по привычке: Крейг, Айк-младший, Майкл и Ронни были на тот момент молодыми мужчинами. Однажды я пришла домой и застала типичную сцену из мультика про «холостяцкую вечеринку». Невообразимый бардак! Я едва смогла подняться по лестнице: повсюду было столько мусора. «Ой, это мама», – сказали они друг другу с сожалением, когда я застала их врасплох. Я подумала, что они достаточно взрослые и знают, что делают, поэтому я это допускала.

В другой раз я вернулась с гастролей в пустой дом. Было Рождество. Не помню, где были мальчики, но я осталась совсем одна. Я разожгла огонь в камине (с самого детства я любила камины), села в гостиной и так встретила праздник. Под елкой был один единственный подарок – ваза от моей юридической фирмы (я до сих пор храню ее). Помню, я подумала тогда, что в этой вазе самые красивые цветы, которые я когда-либо видела. Возможно, мне так показалось, потому что это был мой единственный подарок на Рождество. Но меня это не расстроило. Каждый раз, когда я оказывалась в подобной ситуации, я всегда принимала ее. Вместо того чтобы расстраиваться, я напоминала себе, что я дома и могу насладиться тишиной и покоем. Счастье – это естественное для меня состояние.

Чем больше времени проходило после нашего разрыва с Айком, тем меньше терпения у меня оставалось на проявления его больной психики. Он до сих пор преследовал меня и часто появлялся, когда я меньше всего ожидала его увидеть. Однажды ночью он и двое отморозков приехали в аэропорт, откуда я должна была отправиться на концерт. Айк пытался грубо обращаться с моими музыкантами и парнем, которого я наняла в качестве телохранителя. Я путешествовала в присутствии охраны, потому что никогда не знала, что может случиться. Музыканты посмотрели на Айка так, как будто хотели ему сказать: «Даже не думай создавать проблемы». Они хотели попасть на рейс, попасть на свою работу, и я успокоилась от того, что они оказали мне такую поддержку.

Затем Айк уставился на молодого телохранителя, который не знал его, и сказал: «А кто ты такой, черт возьми?» Я никогда не разговаривала в таком тоне, и мне стало не по себе. Бедный мальчик, наверное, думал, что его работа заключалась только в том, чтобы следить за чересчур активными поклонниками, но никак не догадывался, что ему придется иметь дело с разъяренным мужем с поганым языком. Айк к тому же добавил еще одно оскорбление: он назвал парня «колбасной жопой». Парень был немного тучным, но он никогда раньше не слышал такого ругательства. Айк не был в курсе, что эта самая «колбасная жопа» имеет связи с лос-анджелесской мафией. Я тоже об этом не знала, пока на следующий день мне не позвонил приятный мужчина, который сказал, что знает, что произошло в аэропорту, и спросил, нужна ли мне помощь, чтобы разобраться с Айком. Думаю, они хотели предложить убрать его. Я растерялась, не знала даже, что сказать, и передала трубку Ронде.

Это немного напоминает сцену из комедии, однако тогда было действительно страшно. Было даже опасно. Никогда не знаешь, на что способен Айк со своими отморозками, ведь при них было оружие. Думаю, именно тогда я действительно поняла, что тут не до шуток. Люди разводятся, но все обходится без оружия и побоев. Пришло время ускорить бракоразводный процесс.

Было много споров по поводу раздела имущества, и казалось, что это не закончится никогда. В день, когда мы отправились к судье, чтобы обсудить условия развода, Айк бросал на меня угрожающие взгляды. Мне хотелось сказать: «Ты такой идиот. Ты думаешь, ты и сейчас можешь влиять на меня? У тебя нет власти надо мной». Судья обратился ко мне: «Мадам, что вы хотите?» Я сказала, что оставила кое-какие драгоценности в студии. В ответ на это Айк огрызнулся: «Там нет никаких драгоценностей».

Я понимала, к чему это приведет. Айк использовал бракоразводный процесс, чтобы как можно дольше мы были связаны друг с другом. Была бы постоянная война, все больше и больше споров, и оставался только один способ покончить с этим. Я сказала судье: «Забудьте о драгоценностях. Забудьте обо всем. Все это кровавые деньги. Я ничего не хочу». Он спросил, уверена ли я в этом. Я ответила, что уверена на все сто процентов. Однако у меня все же было одно требование. Я хотела и дальше продолжать использовать имя «Тина Тернер», а оно принадлежало Айку, так как именно он заполучил все права на этот товарный знак с самого начала существования Ike and Tina Turner Revue. Судья вынес решение в мою пользу, и я вышла из зала заседания с именем Тина Тернер и своими двумя «Ягуарами» (один из них от Сэмми Дэвиса-ладшего, другой – от Айка).

Теперь это кажется забавным – нет денег на еду, аренду, другие нужды, нет денег, чтобы оплатить счета, но зато есть два «Ягуара»! Я знаю, что думал в тот момент Айк. Эта тетка слишком старая. Она ничего не добьется. Опять отрицание. И это никак не проходило. Мой возраст (мне тогда было тридцать девять), пол, цвет кожи и то время, в котором я жила, – все было против меня. Знаете, что я говорю людям, если они спрашивают: «Что вы делаете, когда все шансы не на вашей стороне?»? Я говорю: «Нужно двигаться дальше. Ни в коем случае не останавливаться. Неважно, что вам дали пощечину – подставьте другую щеку. Вам больно? Нет времени думать, что вам плохо, нет времени задумываться о том, что в прошлом кто-то сделал вам плохо. Вы просто обязаны двигаться дальше».

Именно это я и делала. Я просто продолжала двигаться. Я никогда не говорила: «У меня нет этого, у меня нет того». Я говорила: «Пока у меня этого нет, но я получу это». Для меня жизнь была своего рода танцем, где я продумывала каждый шаг и, что еще важнее, то, когда именно сделать этот шаг.

Помню, однажды я лежала в постели и чувствовала себя немного подавленной. Я говорила себе: «Мне нужно подумать, что делать дальше». Был 1979 год. Ронда хорошо справлялась со своей работой: она находила для меня заказы, но все это были только шоу в кабаре. У меня же были поистине грандиозные мечты. Я хотела, чтобы мои выступления собирали полные залы. Как у The Rolling Stones и Рода Стюарта. Звучит, как амбиции сорокалетней певицы, чьи лучшие годы, казалось, уже прошли. Но я даже тогда не зацикливалась на возрасте. Я не выглядела на сорок лет. Я носила парики, а под ними пряталась седина, которую никто не видел! Я танцевала как заведенная, носилась по сцене словно юла. Я чувствовала себя молодой, полной сил и энергии женщиной. А нуждалась я в руке мастера, который задаст верное направление моему движению по карьерной лестнице.

Рава Дэли, одна из моих танцовщиц, рассказывала, что знает менеджера по имени Ли Крамер, чьей клиенткой в свое время была Оливия Ньютон-Джон. Рава убедила меня, что мне нужно связаться с Ли и его помощником, австралийцем по имени Роджер Дейвис, который буквально только что как раз прибыл в Америку. Я послушалась и назначила с ними встречу. Роджер знал все про Айка и Тину, и ему также была знакома моя песня «Nutbush City Limits», которая в какой-то момент стала хитом в Австралии. Роджер был молод, ему было всего двадцать шесть, но у него уже был опыт в индустрии шоу-бизнеса. Перед тем как Роджер переехал в Америку, он успел поработать музыкантом и администратором гастролирующей группы, а еще он был менеджером популярной австралийской группы под названием Sherbet в те годы, когда она имела наибольший успех.

Теперь мы с Роджером шутим про нашу судьбоносную встречу и первое впечатление, которое произвели друг на друга. Я подумала, что Роджер выглядит старше своего возраста – мне показалось, что ему чуть за сорок. А еще я никогда не видела человека, у которого было столько хлама – его офис буквально разрывался от книг, пластинок и прочей ерунды, и все это было сложено в кучи вокруг него самого. Создавалось впечатление, что он какой-то барахольщик.

А что он подумал обо мне? Зная о нашей с Айком нашумевшей истории, Роджер ожидал увидеть женщину постарше. Благодаря парику я всегда выглядела моложе своих лет. Моя одежда тоже создавала образ более молодой женщины. Он послушал несколько исполненных мной песен (казалось, это его не впечатлило) и посмотрел на меня так, будто не был уверен, что делать со всем этим странным сочетанием противоречий. Роджер говорил мало, но когда делал это, то аккуратно подбирал слова. «Что вы хотите?» – спросил он с задумчивым видом.

Я повела себя предельно честно, поскольку не было смысла вести себя иначе. С тех пор как я ушла от Айка и стала жить своей жизнью, я узнала, что амбициозна. Я сказала: «Ну, я только что развелась. Я в долговой яме. Мне нужен менеджер. Нужна звукозаписывающая компания. Я хочу записать новые альбомы. А еще я хочу собирать полный зал слушателей, как The Rolling Stones и Род Стюарт». Этими словами я выложила все карты на стол. Если даже Роджер посчитал меня сумасшедшей после такого ответа, он этого не сказал. Я рассказала ему, что выступаю в «Венецианской комнате» в отеле Fairmont в Сан-Франциско и пригласила его и Ли Крамера туда.

Я почувствовала себя гораздо лучше, когда вышла из офиса, потому что теперь я знала, что сделала что-то для своего будущего. Я не знала, что из этого выйдет. Он просто сказал, что приедет, но это не означало, что он действительно это сделает. Но дав ему знать о себе, я сделала шаг в правильном направлении. Я стала сама управлять своей карьерой, взвешивая каждый свой шаг и делая свой собственный выбор. Это придавало еще больше сил и уверенности.

В отеле Fairmont в Сан-Франциско зрители оказались милыми, но скучноватыми. Те, кто постоянно приходил посмотреть шоу в «Венецианской комнате», отличались от поклонников Ike and Tina Turner Revue своей напыщенностью и серьезностью. Они были одеты с иголочки и удобно усаживались за столики, попивая коктейли и наслаждаясь представлением. Мое выступление все-таки выделялось на фоне остальных, однако нужно было постараться, чтобы показать свои таланты и в то же время уместить их в рамки кабаре-постановки, которая отличалась от постановок в местах, где я и Айк когда-то выступали. Костюмы сочетали в себе то, в чем я выступала раньше, и яркие штрихи от Боба Маки: обилие кожи, искрящейся ткани и блеска. Чтобы сделать музыку уместной, я смешала известные хиты (такие, как «Disco Inferno») со старыми фаворитами (вроде «Proud Mary»).

Каждый раз, вглядываясь в толпу, я надеялась увидеть Роджера и Ли, но они заставили меня ждать целых две недели. Они не приезжали в Сан-Франциско вплоть до последнего выступления. А когда я увидела этих молодых людей в зале… У меня до сих пор зашкаливают эмоции, когда я об этом думаю. Для меня это было очень важно. Я подумала: «Они приехали… Здорово!» Я знала, что у меня получится хорошее представление, потому что теперь я свободна. В конце концов, я придумала собственный танец и сама его танцевала. У меня был свой оркестр, который играл ту музыку, которую я выбирала (причем в нужном мне темпе). Нет, я делала это не ради денег. Я делала это из-за любви к своей работе, и публике передались все эмоции, которые были на сцене. Все это воодушевило людей. Леди в черных платьях и жемчугах встали и начали двигаться под музыку. Никогда не забуду заголовок в одной из газет на следующий день. Там было что-то в духе: «Прошлой ночью Тина Тернер смахнула паутину с Ноб Хилл»[22]. И это было на самом деле так!

После шоу Роджер и Ли зашли ко мне за кулисы. Ли оценил представление по достоинству. Роджер же был просто восхищен, что было безумно приятно, потому что именно на него были сделаны все ставки, именно с ним мне предстояло работать. Это была судьбоносная встреча двух людей, искавших друг друга, двух людей, стоявших на пороге новой жизни. Он искал артиста. Я искала менеджера. Его амбицией было зажечь звезду, а мне нужен был тот, кто поверит в меня. У нас обоих было то, что мы искали. Я думаю, Роджер – брат, которого у меня никогда не было, а я его сестра, которой у него тоже никогда не было. Мы сплотились в одну команду, как только начали работать вместе.

Ронда поняла, что я нуждаюсь в менеджере с далеко идущими планами. Роджер был хорош во всем, но что меня в нем действительно впечатлило, так это то, что он считал важным завоевать внимание зрителей в Европе. Многие американцы, работающие в индустрии шоу-бизнеса, не хотели признавать, что существуют другие части света и другая публика. Роджер же, возможно, из-за того, что сам был иностранцем, всегда мыслил глобально. С ним я работала в международном масштабе, ездила по всем странам – от Польши до Азии. С его помощью я убрала из своего шоу элементы ночных клубов Лас-Вегаса: кричащие костюмы и некоторые из эпизодов. Мы выстроили в одну линию танцоров, а оркестр одели в черные костюмы для карате. Музыканты терпеть их не могли, но эти костюмы были недорогими и не особо заметными. Как я и хотела, мы создавали рок-н-ролл-шоу. Я никогда еще не была так счастлива – я даже представить не могла, что могу быть такой счастливой.

Самой сложной задачей было найти звукозаписывающую компанию. Я помню, как Роджер говорил: «Дорогая (он всегда называл меня «дорогая»), каждый раз, когда я произношу имя «Тина», они вспоминают про Айка». Руководителям звукозаписывающих компаний промыли мозги насчет него, поскольку у него была репутация опасного и непредсказуемого человека. Теперь его асоциальное поведение стало для меня клеймом. Роджер и не представлял, что будет так сложно заслужить их доверие. Но он никогда не сдавался. Он стал мыслить стратегически. Это и делало его превосходным менеджером. Он знал, что есть много путей к заключению контракта со звукозаписывающей компанией. И он пытался определить, какой из этих путей будет наилучшим для меня. Я думаю, его всегда восхищала моя уверенность в том, что все получится.

– Не волнуйся, Роджер! У нас все получится, – говорила я ему снова и снова.

Роджер также был менеджером Оливии Ньютон-Джон. Насколько же надо быть талантливым, чтобы вести двух настолько отличающихся друг от друга артистов?.. Однажды он подошел ко мне с песней, которая зацепила его, и попытался убедить меня, что ее необходимо записать. Мне пришлось быть честной (а я всегда была именно такой) и сказать ему, что я не могу представить себя исполняющей эту песню, так что я отказалась. Тогда он предложил ее Оливии. Теперь это песня под названием «Physical», которая просто идеально подходила ей и стала ее главным хитом. Были проданы миллионы пластинок. Я же знала, что моя песня тоже где-то есть. Нужно только найти ее.

Вскоре и мой звездный час настал. Это произошло в Ист-Виллидж в Нью-Йорке, в клубе под названием Ritz. Роджер хотел, чтобы я выступала в месте, где могу действительно наладить связь со зрителями, а Ritz был старым концертным залом, привлекающим любителей музыки из центральной части города. В 1981 году я появилась здесь дважды, и в одно из этих выступлений в зале присутствовал Род Стюарт. Когда он услышал свой хит «Hot Legs» в моем исполнении, то попросил меня исполнить эту песню с ним в прямом эфире Saturday Night Live, где он должен был присутствовать в качестве гостя. «У нас есть для вас сюрприз», – обратился он к зрителям, добавив, что для него будет большой честью представить «кое-кого, кто действительно вдохновляет меня» (один из солистов группы выкрикнул: «Это Дорис Дэй?»). Род отмел эту идею и пригласил меня на сцену. Мы замечательно провели время, исполняя эту песню. У меня сердце выпрыгивало каждый раз, когда я произносила слово «legs». Мне представилась уникальная возможность завоевать сердца тех молодых поклонников Saturday Night Live, кто еще не был знаком с моим творчеством, и поэтому, исполнив «Hot Legs», я показала себя во всей красе. Это и было началом великих свершений.

После другого выступления в Ritz я получила неожиданное приглашение от The Rolling Stones. Они пригласили меня на церемонию открытия их турне по Северной Америке. Исполнение песни «Honky Tonk Woman» вместе с этой группой в концертном зале Brendan Byrne Arena в Нью-Джерси было воплощением одного из самых грандиозных моих желаний. Это оправдало все мои надежды. Сколько людей! Впечатления совсем не те, что от появления в скромных кабаре-постановках.

Во время моего третьего выступления в Ritz звезды выстроились в ряд в прямом и переносном смысле этого слова. Я никогда не думала, что такое возможно. Мы с Роджером сделали это. Я попросила его не говорить мне о присутствии знаменитостей среди моих зрителей – никаких «отгадай, кто сегодня здесь», потому что я чувствовала, что это отвлекает меня. Я была там, чтобы развлекать своих поклонников, и в моем понимании каждый из них был VIP-персоной.

Очевидно, до момента, когда я спела первую ноту на том выступлении, произошло немало важных вещей.

Дэвид Боуи, артист, который не нуждается в представлении, был в Нью-Йорке на встрече с сотрудниками EMI/Capitol. Вместе с ним они хотели отпраздновать где-нибудь выход его нового альбома под названием Let’s Dance, но Дэвид сказал, что сегодня он занят, что собирается посмотреть выступление своей любимой певицы в Ritz… и именно я была его любимой певицей!

Рекомендация Дэвида и вызвала массовый ажиотаж. Вдруг на Роджера посыпались звонки от руководителей звукозаписывающих компаний, которые изо всех сил пытались достать билеты на представление. По иронии судьбы я тоже пыталась заключить контракт с Capitol, но они проявили огромный интерес к моей персоне лишь после одобрительного отзыва Дэвида. Мне довелось узнать об этом позже. Когда я вышла на сцену, зал был полон людей. Именно так я люблю выступать – энергия воодушевленного зала и публика, которая не отрывает глаз от каждого моего движения, зрители, которые наслаждаются каждым мгновением рядом со мной. В толпе я заметила несколько известных лиц, среди которых были известный теннисист Джон Макинрой и актриса Сьюзан Сарандон.

Дэвид в компании моего старого друга Кита Ричардса прошел за кулисы в мою гримерную. Они были воодушевлены моим выступлением. Я была так рада, что исполнила песню Дэвида «Putting Out Fire», которую он написал для фильма «Люди-кошки». Думаю, я сделала отличную инструментальную обработку этой песни, и для меня было очень важно, что он сам пришел, чтобы услышать это. Мы втроем замечательно провели время, разговаривая о музыке (передавая по кругу бутылки шампанского и Jack Daniel’s). Нам хотелось продолжения этого вечера, и мы поехали в номер Кита в отеле Plaza. Мне нравилось наблюдать за поведением Роджера. Он был на седьмом небе от счастья. Казалось, он вот-вот потеряет сознание от этого. Он был так рад, что находится в компании своих кумиров.

Дэвид играл на фортепиано, а Кит просто был в прекрасном настроении. Позже заглянул Рон Вуд. В ту ночь мы веселились на полную катушку. Мы пели: «I keep forgetting you don’t love me no more», и Дэвид сказал, что собирается добавить эту песню в свой новый альбом. Роджер периодически заглядывал в комнату, разговаривая при этом по телефону. В восторге, словно ребенок, он звонил своим друзьям, чтобы сказать им: «Вы никогда не угадаете, где я! И никогда не догадаетесь, кто со мной сейчас!» Это так много значило для него – находиться в компании всех этих людей. Это была его рок-н-ролльная мечта. Мы не уезжали до самого утра. Потом вызвали такси и направились обратно в реальность.

Причем, как оказалось, в новую реальность. Все было как в сказке о Золушке: выступление в Ritz для меня было подобно балу (если не считать части с Прекрасным принцем), потому что это кардинально изменило мою жизнь. Находясь под впечатлением от реакции зрителей на мое выступление, звукозаписывающая компания Capitol захотела быть первой, кто будет работать со мной. Стало сложно выбирать между Capitol (находившейся в Америке) и EMI (в Англии), но Роджер всегда был стратегом и прибегал к новым нестандартным решениям. Несмотря ни на что, мы стали работать с Abbey Road Studios (быстро устроив концерт в Швеции, который принес большие деньги) и сделали совместную запись с Мартином Уэром и Гленном Грегори из новой поп-техно-группы Heaven 17. Мартин был, по правде говоря, еще мальчиком, хотя и очень талантливым. Он вдруг подумал, что у певицы средних лет не за горами блестящее будущее.

Я вошла в студию, ожидая увидеть музыкантов. Как ни странно, я не увидела ни одного человека и ни одного музыкального инструмента. «А где группа?» – спросила я, вспоминая Фила Спектора и его огромной оркестр. Роджер и Мартин пояснили, что новая «стена звука» исходит из гигантской штуки, напоминающей скорее рентгеновский аппарат, нежели музыкальный инструмент. Мартин создавал свою музыку на синтезаторах. Меня немного озадачил сам процесс, но я была рада испытать свои силы, работая с чем-то новым, даже если бы пришлось петь в компании машины. Проблема заключалась в том, что мне петь. У Мартина не было времени для написания нового материала, поэтому мы рассматривали варианты тех песен, которые нам нравятся, и в итоге решили исполнить «1984» Дэвида Боуи и «Let’s Stay Together» Эла Грина.

Когда я слышу песню в первый раз, я начинаю подпевать, пока не почувствую, что уловила ее всю – именно так я делала в детстве, когда слушала радио. Когда я, наконец, полностью проникаюсь этой песней, когда прочувствую ее, я говорю: «Хорошо, теперь это моя песня». Я готова к записи. Я иду в студию, подхожу к микрофону, и вот песня уже есть. Это то, что отличает меня от других исполнителей. Когда я делаю запись песни, мне нравится петь ее полностью, от начала и до конца. Для меня песня – это рассказ, в котором есть вступление, ключевые моменты и завершающая часть, и мне нужно передать смысл, который несет в себе этот рассказ.

Когда я работала над записью песни «Let’s Stay Together», я была влюблена, поэтому исполнила ее как песню о любви. Вот почему моя версия так отличалась от версии Эла Грина. Эл набросал слова песни, услышав музыку. Я же приложила к ней личные переживания. И когда я закончила последнюю строчку, Мартин назвал ее однодневкой. Мы записали ее с первого дубля. Иногда меня так и называют – «Тина-с-первого-дубля»[23]. Песня имела успех и продолжала набирать популярность, когда мой альбом, включающий ее, вышел в Англии и позже в Америке. «Let’s Stay Together» стала хитом!

Когда находишься в звукозаписывающей индустрии так долго, как мы с Айком, невозможно не сомневаться в успехе. Когда мне говорили, что я записала хит, я думала: «Отлично». Но я не просыпалась на следующее утро с мыслью: «О, надо же, я снова звезда». У этого был один минус. Несколько девочек ушли, когда я сказала им, что не могу повысить оплату. «Да, песня стала хитом, – пыталась объяснить я. – Но деньги за нее мы еще не получили». К счастью, «Let’s Stay Together» стала достаточно известной, и сотрудники звукозаписывающей компании сказали Роджеру, что с нетерпением ждут, когда он выпустит новый альбом, который они хотели бы получить как можно скорее.

Роджер и я направились в Лондон, где я получила признание и поддержку еще на рассвете моей карьеры, когда выступила с песней «River Deep – Mountain High». Англичане, в отличие от американцев, встретили меня с распростертыми объятиями. Они никогда не спрашивали: «Где Айк?» Они принимали меня как соло-исполнителя. Вы, наверное, помните старые голливудские фильмы, где несколько талантливых ребят собираются вместе и устраивают представление? Именно так мы с моими кузенами и делали в доме Мамы Джорджи в Натбуше. Когда мы работали над альбомом Private Dancer, мне показалось, что мы делали то же самое. На самом деле сперва мы даже не думали о песне «Private Dancer» – мы начали с «Better Be Good to Me» Холли Найт. Студия имела и другие заказы, и у нас было две с половиной недели, чтобы записать альбом. Роджер носился по городу на своей маленькой машине с большим мешком кассет, отчаянно собирая любой материал – хоть что-нибудь. Это было забавным началом работы над проектом.

Роджер привез мне демо-версию «What’s Love Got to Do with It», и мы немедленно сцепились, потому что мне не понравилась песня. Совсем. «Что мне делать с ней? – сказала я с упреком и начала спорить: – Это совсем не то, что спели бы The Rolling Stones или Род Стюарт». Роджер не соглашался. Он гордился собой, поскольку у него был особый талант – он мог разглядеть потенциальный хит и думал, что эта песня станет сенсацией. Он попросил меня смотреть на вещи шире и повел в студию знакомить с автором песни, Терри Бриттеном, которого он уже попросил сочинить две песни для альбома. Терри непринужденно сидел на табуретке и держал свою гитару. Я сказала ему, что он выглядит как маленький мальчик, и он воспринял это с юмором.

Терри разговаривал со мной о песне и слушал мои доводы. Он понимал, что я говорю – я не хотела исполнять что-то легкое, попсовое. Но я все же решила отдать ему должное. Я спела его текст песни, но на свой лад: «You must understand that the touch of your hand…». Спела с силой, серьезно и на эмоциях. О да. Это было совсем другое дело. Другой результат. Услышав свой голос, я поняла, какие мысли были у Роджера. Альбом имел большой успех, а мы с Терри Бриттеном наслаждались долгим, плодотворным сотрудничеством.

В то же время Роджер все так же носился по Лондону в поисках новых песен. Марк Нопфлер из Dire Straits сказал, что у него есть песня под названием «Private Dancer». Он написал ее для самого себя, но не добавил в свой последний альбом, потому что решил, что песня лучше подойдет для женщины, чем для мужчины. И был абсолютно прав. Даже не могу представить, как звучит песня «Private Dancer» в исполнении мужчины. Даже такого талантливого, как Марк. Это бы звучало очень жестко! Как будто кто-то поет ее в баре после большого количества спиртного. «Ты действительно хочешь, чтобы я спела эту песню?» – спросила я Роджера мягко говоря удивленно. «Ты просто внесешь свои штрихи, и мы посмотрим, что из этого выйдет», – ответил он убедительно. Так я и сделала.

Это песня о проституции. Мне никогда не приходилось этим заниматься, но я думаю, что многие люди оказываются в такой ситуации, когда вынуждены продавать себя, так или иначе. Например, я продавала себя, когда допускала унижения Айка во избежание ссоры, когда оставалась с ним, испытывая сильное желание уйти. Вот о чем думала я, когда исполняла эту песню: о том, как грустно делать что-то, что ты не хочешь делать день за днем. Это очень отзывающаяся тема.

Мы находили и другие песни, в том числе «Steel Claw» (где на гитаре играет Джефф Бек), «I Can’t Stand the Rain», «Better Be Good to Me» и пр. Я их все запомнила, потому что в тот момент занималась любимым делом в любимом городе, с людьми, которые любят меня, уважают и заботятся о моем будущем. Сколько раз в жизни я чувствовала, что мне нужно очень сильно постараться, чтобы исправить свою плохую карму. Но когда я работала над «Private Dancer», жизнь преподнесла мне подарок. Я всегда восхищаюсь своими коллегами. Они были очень заняты своей работой, но они все равно тратили уйму времени на меня и на мой альбом. Жизнь показала, что на самом деле музыканты невероятно великодушны. Они хотели поднять меня, а не опустить.

И я поднималась все выше и выше с момента выхода альбома Private Dancer. Летом 1984 года я была на гастролях с Лайонелем Ричи (я открывала его выступления в рамках тура Can’t Slow Down), когда «What’s Love Got to Do with It» стала подниматься в хит-парадах все выше и выше. Было так здорово, что люди подпевали мне, когда я исполняла эту песню или «Let’s Stay Together» на сцене.

Я обнаружила, что шоу-бизнес меняется, и эти изменения я никак не могла предугадать. Теперь было уже недостаточно просто записать и выпустить песню. С появлением MTV, круглосуточного кабельного канала, который стал очень популярным, артистам приходилось создавать маленькие фильмы, то есть клипы, которые передавали бы содержание песни. Первый из них мы сняли для песни «Let’s Stay Together». Роджер любил говорить, что производство этого клипа было сделано «дешево и сердито»: только я и мои танцоры, Энни и Лежен, камера и крохотный бюджет в две тысячи долларов. Это вызвало настоящий переполох, потому что люди видели, как мы втроем танцевали близко друг к другу – в их глазах это выглядело несколько шаловливо. Мы здорово посмеялись над этим.

Мы попробовали что-то новое во время съемок клипа на песню «What’s Love Got to Do with It». Одну из версий мы сняли в черно-белом концептуальном варианте, но звукозаписывающая компания решила, что это выглядит слишком серьезно. Позже тем летом, когда я снова выступала в Ritz в Нью-Йорке, мы направили камеры на улицы. Меня снимали, когда я прогуливалась по районам Бруклин и Нижний Манхэттен в образе, который позже стал моим фирменным – джинсовка, мини-юбка, каблуки и ярко-красные губы. Видео пользовалось большим успехом и было удостоено премии MTV Video Award в 1985-м.

В какой-то момент мы стали снимать видео на каждую песню, и здесь мне уже пришлось показать, на что я способна как актриса. Не знаю, как нам хватало времени на все это. Клип, который мы снимали для «Private Dancer», стал грандиозным проектом с большим размахом, невообразимыми сценами, танцами (движения для которых придумывала Арлен Филипс), пятью или шестью моими костюмами, которые я меняла во время съемок. А снято это все было в замечательном месте – в старом танцзале Rivoli в Лондоне.

Не думаю, что я когда-либо останавливалась в этот период.

Конечно, я была рада выпуску пользующихся большим спросом альбомов, но самым главным успехом (и этот успех пришел спустя годы) стала лавина возможностей, благодаря всему этому ставших доступными для меня. Используя любой шанс, чтобы сотрудничать со знаменитым исполнителем, автором песен или продюсером или чтобы попробовать себя в ином музыкальном жанре, я развивалась в творческом ключе.

Пожалуй, приведу пример с Брайаном Адамсом. Он был так молод, когда я познакомилась с ним в 1984 году. Думаю, на тот момент ему было около двадцати четырех лет. Помню блеск в его глазах. Брайан заявил, что он является моим поклонником уже не один год (хотя он был слишком молод, чтобы делать что-либо не один год), и сказал, что, когда был подростком, он приходил посмотреть на меня в клубы, где я выступала в кабаре-постановках. Тогда он отправил мне записи своих песен, среди которых не было ни одной подходящей. Получив отказ, он не переставал пытаться. Он был очень упорным, и спасибо ему за это.

Когда я услышала песню «It’s Only Love» в первый раз, я поняла, что эта песня для меня. Брайан выступил в качестве продюсера, песня стала хитом, мы замечательно провели время, исполняя ее вместе, и я пригласила его поехать со мной в турне. Я представила его как «парня из Канады», и зрители мгновенно догадались, о ком я говорю. Затем я добавила: «Вы знаете, он такой красавчик…». А он на самом деле им был. Брайан создал такую энергетику своим выходом на сцену в начале шоу, что мне захотелось петь и танцевать. То же самое было, когда Айк и Тина выступали на открытии концерта The Rolling Stones в 1960 году.

Я была очень заинтересована в съемках в кино с тех пор, как сыграла роль в фильме «Томми», и как же мне польстило предложение Стивена Спилберга сыграть одну из главных ролей в фильме «Цветы лиловые полей». Но я не смогла этого сделать. Это был интересный и стоящий проект, но все же я чувствовала, что не могу в нем участвовать. История была так похожа на нашу с Айком… Я сказала «похожа»? Да это было бы как войти в одну и ту же реку дважды! А я не хотела пережить этот кошмар снова, даже на экране.

«Безумный Макс 3: Под куполом грома» был в совсем ином жанре кино. Мне рассказывали, что, когда продюсеры обсуждали, кого выбрать на роль Тетушки Энтити, женщины с сильным характером, которая многое пережила, они все время говорили: «Нам нужна женщина, похожая на Тину Тернер». И они так и говорили про эту героиню – «персонаж Тины Тернер». В конце концов кто-то предложил попросить реальную Тину принять участие в съемках, если она, конечно же, заинтересуется этим предложением.

На тот момент я уже видела оба предыдущих фильма «Безумный Макс» и была большим поклонником режиссера Джорджа Миллера. Особенно мне нравился второй фильм – «Безумный Макс 2: Воин дороги». Джордж заставил мое сердце биться чаще, когда предложил мне эту роль. Это был мой жанр! Я не хотела покорять Голливуд, потому что Голливуд для шикарных красоток. Я себя такой никогда не считала. В душе я всегда оставалась пацанкой. Подумать только: уехать на край света, в нетронутую человеком Центральную Австралию, побриться налысо, носить оружие и ездить на быстрых машинах, не говоря уже о роли королевы… Шутите? Да это просто воплощение мечты в реальность! Конечно, меня не смущали ни пыль, ни жара. Температура порой поднималась выше 50 градусов по Цельсию – так жарко, что становилось сложно залить бензин в раскаленную машину, потому что топливо тут же испарялось, как только соприкасалось с воздухом! Я думала только об этой сказочной героине и воплощении моих фантазий: сыграть женщину, которая по силе не уступает мужчине.

Я действительно прочувствовала свою героиню Энтити. Я могу быть разной – сексуальной, задорной, глупой, моложе своего возраста, мудрее своих лет. Но в самой глубине души я похожа на Энтити – такая же сильная и непоколебимая. Она многое потеряла и прошла через многое, и это заставило мужчин в ее мире считаться с ней, уважать ее. Ее борьба была моей борьбой, я проживала эти моменты.

Физическое перевоплощение Тины в Энтити было также очень интересным. Мне приходилось самой брить голову наголо каждый день, потому что у меня очень нежная кожа и получалось лучше, когда я делала это самостоятельно. Я была удивлена, что мое лицо выглядит таким милым, когда я лысая. Хотя я все же немного волновалась по этому поводу, и тогда на помощь пришли визажисты. Они внесли свои штрихи в этот образ, завершением которого стал парик из белокурых, развевающихся во все стороны волос. И, наконец, они одели на меня костюм. Вместе с обмундированием это все весило порядка тридцати килограммов и было сделано из проволочной сетки, собачьих намордников и бог знает чего еще. Господи, какой у меня был свирепый вид…

Команда костюмеров поработала на славу, но я все равно не доверила им выбор правильной обуви. Никто не справляется с этим. Я принесла свои туфли, дизайнерские, в которых я действительно могла ходить (это не шутка, ведь приходилось носить их по несколько часов). В конце каждой подготовки к съемке меня прыскали какой-то ерундой. И когда они заканчивали это все, Тина исчезала. Появлялась Тетушка Энтити.

Наверно, я немного безбашенная, но я настояла на самостоятельном выполнении трюков. Хотя, вынуждена признать, что временами было страшновато. В «Под куполом грома» есть дикие сцены. Во время съемок фильма трюки обычно выполняются командой каскадеров – так безопаснее. Например, я должна была совершить решающий прыжок, будучи при этом на высоких каблуках. Я посмотрела, откуда мне придется прыгать (это ведь я прежде, не раздумывая ни секунды, прыгала со сцены на восьмом месяце беременности), и решила, что вывих лодыжки мне гарантирован. Так что я сказала им, что нам нужно разделить съемку прыжка на несколько кадров: во время прыжка я сняла туфли и потом надела их в кадре, где приземляюсь. Вот оно – волшебство кинематографа.

Свой характерный смех Энтити получила из-за меня. Джордж Миллер услышал, как однажды я засмеялась во время съемок (я подумала, что чью-то шляпу унесло ветром и она упала под грузовик), и решил, что Энтити должна смеяться так же задорно и в то же время зловеще.

В свободное время я любила посидеть у Джорджа за спиной и понаблюдать, как он управляет игрой других актеров. Я хотела понять, каков же на самом деле этот мир кинематографа. Порой он говорил: «Вы самая внимательная актриса и певица, которую я когда-либо видел». Он также с удивлением обнаружил, что мне легко работать с другими: я не была примадонной. Мне хотелось сказать ему: «Ты не знаешь, откуда я! Какие там примадонны…» Когда я оглядываюсь назад, я понимаю, что в этом фильме я не была такой уж грозной, какой мне хотелось казаться. Но все же я очень старалась, и думаю, у меня получилось совсем неплохо.

Я была очарована своим напарником Мэлом Гибсоном, которого я всегда называла Мэлвин – он был как маленький мальчик, непосредственный и игривый. Это напоминало мне одного из моих сыновей. Работа с ним была похожа на работу с музыкантами: она выполнялась налегке. Я испытывала привязанность к нему и, когда съемки фильма окончились, была обеспокоена, когда читала новости о его плохом поведении. Я знала, что Мэлвин был на самом деле выше этого, поэтому отправила ему его фотографию с подписью: «Пожалуйста, не порти это». Он серьезно воспринял мои слова и был рад, что я оказываю ему поддержку и беспокоюсь о его благополучии.

Не могу не проявлять материнскую заботу о людях, которых люблю. Я всегда была такой. Кит Ричардс идеально описал меня, когда давал интервью журналу Vanity Fair: он сказал, что видит во мне «любимую тетушку» или «фею-крестную», потому что я всегда стараюсь заботиться обо всех, когда мы на гастролях. Если у кого-либо простуда, я ворчу, чтобы он застегнул пальто или надел шарф, или предлагаю намазать шею мазью, если заболело горло. В душе я «мать Земля», но в то же время настоящий «рок-н-ролл». Думаю, именно поэтому мне всегда удавалось выстраивать дружеские отношения в шоу-бизнесе.

Грандиозное турне, которое началось с выхода песни «Private Dancer», завершилось получением премий «Грэмми-1984». Это произошло вечером 26 февраля 1985 года. У меня немного кружилась голова, потому что я заболела гриппом, но, даже если бы с моим здоровьем все было в порядке, этот вечер все равно обещал быть головокружительным. Когда я спускалась на сцену по лестнице и пела «What’s Love Got to Do with It», я чувствовала тепло от зрителей. Они полюбили эту песню и при этом также полюбили и историю, о которой говорится в песне. Я думаю, что говорила с людьми, которые мечтают о втором шансе и без устали работают над осуществлением своей мечты. Роджер в тот вечер был рядом со мной, но никто из нас и представить себе не мог, что «What’s Love Got to Do with It» будет удостоена двух премий «Грэмми»: в номинации «Запись года» и в номинации «Лучшее женское вокальное поп-исполнение», а песня «Better Be Good to Me» была удостоена другой премии – в номинации «Лучшее женское вокальное рок-исполнение».

За первый год было продано восемь миллионов копий альбома Private Dancer.

Не волнуйся, Роджер, у нас все получится.

Забавно вспоминать тот первый наплыв успеха. Не было времени остановиться и подумать о том, что я делаю. В промежутках между съемками в «Под куполом грома», участием в индивидуальных концертных программах и отправлением в турне с песней «Private Dancer» я постоянно путешествовала, но при этом изредка касалась земли. У меня даже не было возможности получить кредитную карту, однако это не помешало мне стать покупателем мирового класса. На самом деле я всегда была шопоголиком, но теперь я могла себе это позволить! В одном из моих интервью я сказала редакции журнала People, что все, что я хочу, это золотая карта American Express. И пока я не заполучила ее, я одалживала кредитную карту у своего менеджера или кого-то еще из своего окружения. «Не волнуйтесь, – убеждала я интервьюера. – Я всегда все им возвращала».

Примерно через месяц после получений «Грэмми» я спела дуэтом вместе с Дэвидом Боуи. У меня до сих пор мурашки по телу, когда я думаю об этом. Дэвид и я сблизились после выступления в Ritz. У нас сформировались особые дружеские отношения – близость на основе обоюдной симпатии и восхищения, а также общих интересов. Как и я, он буддист. Дэвид шутил, что в определенный момент своей жизни перед ним встал выбор: либо стать буддистским монахом, либо звездой рок-н-ролла. Бывало, я слушала его и говорила: «Дэвид, откуда ты столько всего знаешь?», потому что он разбирался во всем. Не только в музыке, а действительно во всем. Он мог говорить об искусстве, религии – на любую тему. Он смеялся и отвечал: «Тина, я никогда не перестаю учиться». По жизни он был студентом, настоящим человеком эпохи Возрождения в хорошем смысле этого слова. Когда я думаю о Дэвиде, я думаю о лучике света. Он действительно сиял.

Клип на его песню «Tonight», съемки которого проходили во время исполнения этой песни в прямом эфире в концертном зале NEC Arena в Бирмингеме (Англия) в марте 1985 года, рассказывает все о наших чувствах друг к другу. Я начала петь «Everything’s gonna be all right, tonight», раскачиваясь под зажигательный ритм регги. Затем появился Дэвид – он вышел из дымки в своем белом смокинге. Зрители были поражены, и через весь зал прошла вибрация, как при землетрясении. Он был красив как ангел. Мне хотелось сказать «Вау!», но я не могла говорить. Хотя просто стоять тоже было невозможно, так что я послала ему воздушный поцелуй. А кто бы этого не сделал?

Во время нашей репетиции за день до этого я узнала кое-что о Дэвиде. Он действительно умеет танцевать и играть на сцене как актер. Не все исполнители могут это делать. Когда мы обнялись на сцене, это было просто чудесно. Мы выглядели как влюбленная парочка. Хотя, несмотря на все сплетни – тут я вынуждена вас разочаровать, – у нас никогда не было подобных отношений. Мы даже никогда не спали вместе. Дэвид отличался от других рокеров. Он был настоящим джентльменом.

И, наверное, теперь я перейду к другой горячей теме. Самый нашумевший вопрос в истории рок-н-ролла (не думаю, что я сейчас преувеличиваю, потому что мне все время задают этот вопрос): «Что Дэвид Боуи прошептал вам на ухо, когда вы танцевали в клипе «Tonight»?» Журналисты и поклонники умоляют меня ответить на этот вопрос. Некоторые наверняка пытались даже привлечь к этому вопросу специалиста по чтению с губ, чтобы расшифровать слова Дэвида, но его рот был близко к моему уху, а губ было почти не видно, так что это вряд ли поможет.

Пожалуй, напомню: Дэвид наклоняется и шепчет мне что-то на ухо, а я реагирую так, как будто услышала что-то очень неприличное. Но нет. На самом деле он не сказал ничего пошлого. Я бы обязательно это запомнила. Я все пытаюсь вспомнить, что же он сказал мне.

По правде говоря, я просто не помню. А теперь, когда Дэвид ушел в мир иной, его слова так и останутся тайной – хотя нет никакой гарантии, что его память была получше, чем моя. Возможно, он тоже забыл.

Как раз в этот момент, когда мы пели в один голос, какая-то девушка выбежала на сцену и схватила Дэвида за руку. Это произошло очень быстро – охранники увели ее, и Дэвид, который за словом в карман не лез, сразу же пошутил: «Полагаю, я должен радоваться, что это была девушка». Он имел в виду, что в прессе всегда было много шума по поводу его сексуальной ориентации, и если бы это был мужчина, тогда для них это был бы знаменательный день. Сегодня они бы уже ничего не сказали или сказали бы, что он бисексуал, но в то время это была целая история, которая очень его забавляла.

После песни «Tonight» я напомнила Дэвиду, что хочу, чтобы он написал для меня песню наподобие «Putting Out Fire». Он сказал «да», но я сомневалась, что он действительно собирается это сделать. Артисты часто говорили мне «да» и намеревались выполнить обещанное, однако потом погружались в свою жизнь и забывали об этом. Но только не Дэвид. Два месяца спустя он позвонил мне, когда катался на лыжах, и сказал, что у него для меня есть замечательная песня под названием «Girls». Он описал ее как нечто «действительно крутое». Как то, что мне понравится. «И, – добавил он, – если ты не возьмешь ее, то возьму я».

– Секундочку, – сказала я. – Если ты сам готов взять ее, значит, это действительно то, что нужно.

Иногда, когда люди пишут песню специально для меня, это не работает. Я говорю им: «Ты не понимаешь… Я не могу передать в песне то, что хочешь передать ты». Но если я слышу, что человек написал ее для себя и что он хотел бы исполнить ее, я беру это. Как только Дэвид высказал свое желание спеть «Girls» (и он все-таки приступил к записи этой песни), я поняла, что это стоящая песня, вселенская песня. Мне нравится, как он говорит о женщинах: они могущественные и загадочные. Я поняла это только спустя некоторое время, когда готовилась к записи песни, но это именно то, что я люблю в музыке Дэвида. Она заставляет меня задуматься.

Последний раз я видела Дэвида, когда он выступал в Брюсселе. Я заглянула в его гримерную после концерта. Наша встреча была милой, хотя он умалчивал о том, что был болен, поэтому я не знала, что это был наш «последний танец», наше последнее прощание.

– Люблю тебя, Тина, – сказал он.

– Люблю тебя, Дэвид, – сказала я в ответ.

Я так рада, что это и были наши последние слова, сказанные друг другу.

Эрвин, знающий шоу-бизнес сверху донизу, поскольку это и было его профессией на протяжении всей зрелой жизни, однажды спросил меня: «Почему Боуи и Джаггер взяли тебя под свое крыло? Они никому еще не оказывали такой чести». Я объяснила ему, что англичане оценили меня с самых первых дней «Айка и Тины», а когда я ушла от Айка, они стали оказывать мне еще бо́льшую поддержку.

Я думаю, они видели во мне то, что им нравится, – женщину, которая может выступать наравне с ними, взаимодействовать с ними на сцене в стиле рок-н-ролла и при этом все будет выглядеть просто замечательно. Дэвид всегда говорил: «Когда танцуешь с Тиной, она смотрит тебе в глаза». Мы были партнерами. Равными партнерами. В то время не было женщин, которые поют и танцуют, как я, женщин, которые могут быть сексуальными без намека на интим. Я выходила на сцену на высоких каблуках и в коротком платье, но при этом хорошо танцевала, смеялась от души и наслаждалась моментом, не заставляя других женщин в зрительном зале чувствовать, что я пришла за их мужьями. Со сцены исходил только позитив, никогда не было негатива. Бейонсе несет в себе такую же энергетику сегодня, но тогда такой была только я.

Сколько женщин могут выдержать финальный выход на сцену с Миком Джаггером? Да, мы с Миком всегда выкладывались на полную катушку, и наше выступление на историческом концерте Live Aid в 1985 году, организованном Бобом Гелдофом для сбора денег голодающим в Эфиопии, служит отличным примером этого.

Был поздний вечер на стадионе JFK в Филадельфии. Температура воздуха поднималась до отметки 37 градусов по Цельсию, а зрители были там целый день, слушая всех – от Тома Петти и Мадонны до The Beach Boys и Боба Дилана. А теперь они ждали Мика, которому даже экстремальная жара не помешала бы выступить со свойственной ему самоотдачей. Он всегда был в хорошей физической форме (хотя я улыбаюсь, когда вспоминаю наши импровизированные уроки танцев с айкетками в Лондоне). Вот что ожидали увидеть его поклонники.

Я собиралась сделать неожиданный выход и спеть две песни с Миком, и, перед тем как выйти на сцену, мы с Миком немного поговорили о темпе. Hall & Oates исполняли музыку для Мика, который теперь выступал как солист, без The Rolling Stones, и я беспокоилась, что музыка была немного медленной. Мне был нужен импульс. Я не могу танцевать под медленную музыку. И я сказала: «Мик, не знаю, получится ли, если они не ускорят темп». Он сказал, чтобы я не волновалась и что он об этом позаботится. «Я знаю, чего ты хочешь, – сказал он. – Ты хочешь быстрый темп». Он вышел и поговорил с музыкантами о том, что нужно ускорить темп.

Вернувшись, он спросил меня: «Так что мы собираемся делать?»

Мы с Миком никогда не могли просто стоять и петь. Это не про нас. Нам нужно было что-то устроить. Он оглядел меня с головы до ног – на мне был плотно прилегающий кожаный топ и юбка, – и тут я поняла, что у него появилась какая-то совсем не безобидная идея.

– Эта юбка снимается? – спросил он шаловливо.

– Чего?.. – ответила я ошарашенно.

– Я собираюсь стянуть с тебя юбку.

Я спросила его зачем, но было поздно говорить об этом. Мик уже решил сделать это. «Просто для создания эффекта», – сказал он. Понятно, что я немного нервничала, потому что никогда до этого не снимала юбку на сцене. К счастью, я была подготовлена. В те дни мы редко надевали просто нижнее белье. На мне были ажурные колготки, а поверх них – танцевальные трусы. И даже если снять юбку, смотреть будет не на что, лишь на костюм под костюмом, так что я была «прикрыта» и спокойна. И Мик это знал. Мы были профессионалами.

Джаггер вышел на сцену, поблагодарил зрителей за то, что они выдержали эту жару, а затем позвал: «Где Тина?» Я вышла, и мы перешли в «состояние шока»[24]. Это было хорошо, но слишком посредственно для Мика, который любит будоражить публику. Когда мы начали петь «It’s Only Rock‘n’Roll”, он снял с себя рубашку, танцевал с открытым торсом, затем спустился со сцены, чтобы переодеться в желтый пиджак и камуфляжные штаны, повторяя все это время «But I like it».

Он подошел и, не пропустив ни одной ноты, обхватил мою талию. Я чувствовала (о боже!), как он нащупывает застежку. Я знала, что это случится. Я посмотрела вниз, потому что мне было интересно, как я выгляжу в этот момент. Когда он изящным движением снял с меня юбку, я с облегчением поняла, что все было неплохо. Благодаря танцевальным трусам, которые утягивают все лишнее как бандаж, а также благодаря ажурным колготкам, все было на своих местах. Мне удалось изобразить удивление, а затем я спряталась за Мика, чтобы казалось, что для меня это было полной неожиданностью. Зрителям это понравилось.

Мик – большой шалун, как вы знаете. Для нас это всего лишь игра. В первый раз, когда я появилась с ним на сцене, он попытался пропихнуть микрофон у меня между ног. Он один из тех сорванцов, которые наверняка были и у вас в школе. Вот почему для меня The Rolling Stones всегда были мальчишками, ведь я знаю, какие они, эти мальчишки. Я сама воспитывала сыновей. Те, у кого есть сыновья, знают, как те любят пошалить. С Миком мне всегда приходилось быть начеку, потому что никогда не знаешь, что еще он выкинет в следующий раз. Но все же он мне как брат. И если бы какой-то случайный прохожий стянул с меня юбку, это было бы совсем другое дело. А так это сделал мальчик, которого я знаю… очень большой «мальчик».

Мик за словом в карман не полезет. Помню, как после того, как я ушла от Айка, я наведалась к Мику в гримерку после выступления. Увидев меня, он сострил: «Мне здесь не нужны свободные женщины». Могу сказать, что он был рад за меня и понимал, какие важные изменения произошли в моей жизни, но выражал это по-своему, изворотливо, с юмором.

Через год после концерта Live Aid я наткнулась на Мика на концерте Prince’s Trust на «Уэмбли Арена» в Лондоне. Разговор между нами всегда был как игра в пинг-понг, потому что Мик любит бороться и одерживать верх. Я сказала что-то типа: «О, Мик, твои волосы так хорошо выглядят». Без какого-либо промедления он ответил мне: «Да, и они мои». Так Мик подметил разницу между моим париком и его натуральными локонами. Про таких как Мик говорят: ему палец в рот не клади. И никто не может состязаться с ним в разговоре. Вот почему он дает самые лучшие интервью. Он знает, как развлечься с журналистами, как поставить заданный ему вопрос так, чтобы он вышел боком для спрашивающего. Поэтому он всегда на высоте.

И неважно, сколько раз он подтрунивал надо мной. Мик и другие «стоуны» всегда были рядом, когда я нуждалась в них. Я знаю, что мы друзья. Я знаю, что мы можем положиться друг на друга. Однако на протяжении всей жизни Мик и я все равно будем подтрунивать друг над другом, шалить. Это в нашем стиле.

Это было замечательное время, когда моя сольная карьера набирала обороты. Я в прямом смысле могу перечислить свои достижения (и я это сделаю): альбом Private Dancer и турне с The Rolling Stones, Родом Стюартом, Лайонелем Ричи и Брайаном Адамсом; съемки в фильме «Безумный Макс» с Мэлом Гибсоном; премии «Грэмми»; запись дуэта с Дэвидом Боуи. Я вдоволь насладилась творческой свободой и коммерческим успехом.

Когда я ушла от Айка, я собрала все награды, которые мы получили вместе, и отказалась от них. Я сказала себе: «Хорошо, я хочу понять, что могу сделать сама». И я заполняла пустые места новыми наградами, сертификатами, серебряными, платиновыми и трижды платиновыми альбомами. Люди называют меня «ночной сенсацией». Конечно, это не так. У меня был второй шанс переписать свою жизнь, начать все сначала, как я хотела, не жить в чьей-либо тени. Айк всегда говорил мне, что я мешаю ему, тяну его назад. Но я понимала, что все было как раз наоборот. И с каждым ударом по моему телу, по моей самооценке он тянул меня назад. Без Айка я смогла развиваться.

Марк Нопфлер все идеально передал в песне под названием «Overnight Sensation», которую он написал для меня. В то время мы были в Канаде. Он был на моем выступлении, и той ночью, когда он находился рядом и наблюдал за мной, к нему в голову пришла идея написать песню о девочке, которая долго отсутствовала. Она была в пустынных бесплодных землях, но никогда не переставала мечтать. Когда Марк впервые показал мне песню, я подумала: «Хочу ли я спеть это? Хочу ли я, чтобы у меня опять проснулись воспоминания об Айке и о том, как мне было плохо, пока я от него не ушла?» Песня Марка помогла мне понять, что мне необходимо было пройти этот путь, что то, что случилось, было моей судьбой. Айк всегда будет частью моей истории, но он все больше удаляется словно некий предмет в зеркале заднего вида. Я должна была думать о будущем, а не о прошлом.

После того как я начала работать с Роджером, Айк попросил наших сыновей связаться со мной по поводу еще одних гастролей с ним. Он даже разговаривал с Роджером. Я думаю, у него была безумная идея объединиться с Сонни и Шер в «бывшем турне». Только представьте себе такое… Я сказала Роджеру: «Ты больной? Ты не представляешь, с чем мы будем иметь дело, работая с Айком. Он мошенник, и это не самое плохое, что я могу сказать о нем». Я не могла вынести даже мысли о том, что стою на одной сцене с Айком, не то что исполняю его музыку.

Мне недолго пришлось переживать по поводу стычек с Айком. Чем успешнее я становилась, тем спокойнее становился он. Это странно, не так ли? После попадания песни «What’s Love Got to Do with It» в первую строчку хит-парадов не было больше никаких призывов к воссоединению. Я думаю, Айк, в конце концов, осознал, что я не вернусь назад.

Больше я не слышала об Айке Тернере.

Ни единого слова до 12 декабря 2007-го, когда он умер.

Я без конца твердила Роджеру (вероятно, его уже от этого тошнило) о своей заветной мечте – заполнить стадион или гигантскую арену зрителями так, как это делают The Rolling Stones. Эта мечта исполнилась в 1985 году в турне Private Dancer. За десять месяцев мы дали 180 представлений, путешествуя по миру во всех направлениях: Северная Америка, Европа, Австралия, Азия. Более двух миллионов человек приходили посмотреть на «новую Тину», сольную артистку, прославившуюся песнями «What’s Love Got to Do with It», «Let’s Stay Together» и «Private Dancer». Я пела и их любимые старые хиты, особенно «Proud Mary» и «River Deep – Mountain High» – зрители любили слушать их. Журнал Billboard написал тогда: «Она приходит отдавать». И это действительно то, что я чувствую необходимым делать. Я была в восторге от сцены. «Вы готовы к моему выступлению?» – порой спрашивала я толпу. Господи, конечно, они были готовы! Это была трудная работа, но я полностью выкладывалась от начала и до последнего выхода на бис, в котором я обычно исполняла песню «Legs».

К слову о ножках![27] Billboard также писал, что у меня «самые подвижные ножки в шоу-бизнесе». Меня всегда забавляло (да и сейчас забавляет) то, как много внимания уделялось моим ножкам. Я вообще не переживаю по этому поводу. Вы когда-нибудь видели ножки пони, когда он появляется на свет? Кажутся длинными и долговязыми? Именно такими мне всегда казались и мои ножки. Когда я была маленькой, я думала: «Почему я выгляжу как маленький жеребенок?» Мое короткое туловище будто подвешено на эти две болтающиеся палки, но я все-таки научилась подбирать одежду, чтобы подчеркнуть их красоту. В Натбуше никто бы не стал засматриваться на мои ножки. Красавицами считались полные и фигуристые темнокожие женщины, а мое тщедушное и угловатое тело никогда не привлекало внимания. Теперь я знаю, как сделать так, чтобы я хорошо выглядела, но назвать себя красавицей все равно не могу.

Почти год я была на гастролях, поэтому на личную жизнь времени почти не оставалось. У меня долго не было серьезных отношений. И не то чтобы у меня в жизни было много мужчин – почти все юные годы я провела с Айком, а после развода свидания приносили скорее разочарование, нежели радость. Я никогда не была одной из тех женщин, которым нужен секс и больше ничего. Честно говоря, были времена, когда я обходилась без него целый год. Если люди видели меня в чьих-то объятиях, это уже что-то значило. Я не встречалась с мужчинами только для того, чтобы быть с кем-то. Было несколько интрижек, но так, ничего серьезного. И (только чур не смеяться!) я всегда немного переживала, когда начинала встречаться с мужчиной, поскольку не знала, как он отреагирует на мой парик!

Парик – это важная часть образа Тины Тернер. Если бы я вышла на сцену со своими натуральными волосами, зрители бы не узнали меня. Они бы спросили, где Тина. Однажды я пошла на прием к врачу в Сент-Луисе, и он спросил меня о моей расовой принадлежности, когда заполнял медицинскую карту. Когда я сказала, что я «негроидной» расы, он начал спорить со мной. «Но ваши волосы… – сказал он, с недоумением взглянув на мою прическу: – Они прямые и гладкие». Он понятия не имел, что на мне парик. И с такой реакцией я сталкиваюсь все время.

Я уже не удивляюсь, когда люди принимают парик за мои настоящие волосы, потому что я всегда считала его продолжением самой себя. В каком-то смысле это и есть мои настоящие волосы. Когда я выступала, я не хотела, чтобы парик был как костюм. Некоторые артисты меняют парики так же, как костюмы. Мой сценический образ соответствовал повседневному. Если у меня кудрявые волосы в повседневной жизни, то и на сцену я выходила с той же самой прической и цветом волос. Я лишь делала свой образ более ярким во время выступлений. «Каждый образ я готовлю словно обед, состоящий из трех блюд», – говорила я в 80-е годы, когда в моде были высокие прически. Я мыла парик, сушила его, делала начес, спрыскивала лаком, потом опять делала начес и давала ему высохнуть снова. Очень много стараний, но это работало. Когда я была на сцене, я обращалась с волосами так, как будто они были моими: качала головой, перебрасывая при этом волосы, пропускала сквозь них пальцы и убирала их с лица. Я так естественно откидывала волосы назад, когда танцевала, что никто не мог быть на сто процентов уверен, что эти волосы, как любил говорить Мик, не «мои».

Я никогда не перестану носить парик. Но несмотря на удобство и красоту, которую он мне дает, всегда был риск встретить мужчину, которому это может не понравиться: мужчину, который вряд ли захочет романтических отношений с Тиной и ее роскошной укладкой, если при этом утром он проснется с невзрачной Анной Мэй. А что, если я настоящая его разочарую? Такая перспектива всегда немного пугала меня.

Но я об этом не слишком сильно задумывалась, потому что была слишком занята работой, находясь на гастролях с альбомом Private Dancer. У меня просто не было времени на встречи с мужчинами. По крайней мере так я говорила самой себе до тех пор, пока однажды мы с Роджером не полетели в Колонь на грандиозное выступление. Я чувствовала усталость и была немного подавлена, думая о напряженном графике, который ждет меня впереди. Когда мы проходили через аэропорт, молодой мужчина вышел из-за колонны, чтобы поприветствовать нас. Я подумала, что это иностранец, может быть, поклонник, но Роджер сразу же узнал его и по-дружески поздоровался, сказав: «Привет, Эрвин». Это был Эрвин Бах, продюсер звукозаписывающей компании EMI, с которой я работаю в Европе. Он был в аэропорту, чтобы доставить сюрприз от Роджера – новый джип марки «Мерседес». Но настоящим сюрпризом стала не машина, а сам этот мужчина!

По-видимому, ключи, которые держал в руке этот харизматичный иностранец, были ключами к моему сердцу, которое вдруг сильно забилось, заглушая при этом все остальные звуки: БУМ, БУМ, БУМ. У меня похолодели руки. Дрожь пробивала изнутри. «Вот что называют любовью с первого взгляда», – с изумлением поняла я. Все, о чем я могла думать (если я вообще могла это делать в тот момент), это: «О боже, я к этому не готова». Сердцеед, который стоял передо мной, протянул мне руку и поздоровался. Я подумала: «Нет, я не собираюсь попасться в эти руки», хотя на самом деле хотела этого – просто не доверяла самой себе. После знакомства и обмена любезностями мы вышли из аэропорта. Роджер запрыгнул в поджидавший нас лимузин, а я – в «Гелендваген» вместе с Эрвином, чтобы он смог рассказать мне все об этой штуковине, пока мы добираемся до отеля.

Я пристально изучала его, пока мы ехали. Он был молод – около тридцати лет. Мне он показался красивым, хотя и не в классическом смысле этого слова. У него были темные волосы и огромные руки. Я всегда любовалась мужскими руками. Вдруг я почувствовала неуверенность по поводу своей внешности. Я была в свитере марки Issey Miyake и кожаных брюках – шмотки в стиле рок-н-ролл, и, несмотря на то что я была яркой, оглядываясь назад, я становлюсь все больше уверена, что вид в этот момент у меня был не самый лучший. Волосы были очень пышными в те дни. Пышными и растрепанными. Я только-только сделала начес и растрепала их, поэтому они торчали во все стороны. Это был мой стиль, который люди ожидали увидеть. Но если вы спросите, я скажу, что выглядела не так уж и хорошо. Сомневаюсь, что Эрвин нашел бы меня привлекательной. Но не только волосы были всему виной – мне было сорок шесть, я была разведена, у меня было двое, а на самом деле четверо «детишек», которые, честно говоря, были уже мужчинами… такими же, как Эрвин.

А какие мысли пронеслись у Эрвина в голове? Сильно позже я узнала, что он почувствовал тот же самый неожиданный электрический разряд, который прошелся и по мне. Он описал нашу встречу как что-то волшебное и заявил, что, посмотрев на меня, он не увидел «звезду», не заметил цвета моей кожи или чего-либо еще. Он просто увидел женщину, очень желанную женщину, но не знал, что делать со своими чувствами.

Наш разговор в машине немного не клеился. Мне было трудно сосредоточиться (и ему, по-видимому, тоже). Также немного сказывался языковой барьер. Эрвин был очень хорошо образован и знал английский, но ему не особо доводилось разговаривать на этом языке, поэтому возникали моменты неловкого молчания. «Соберись!» – говорила я себе во время поездки, которая показалась нам как ни странно слишком короткой и в то же время слишком длинной. «Говори!» – отчаянно пытаясь понять, что сказать, я попросила его показать мне выключатель для противотуманных фар (как будто это действительно был вопрос, который я хотела задать). Он покраснел, когда попытался найти его. Запинаясь нам удалось поговорить о приборной панели и других пустяках, прежде чем мы добрались до отеля.

Я попрощалась и, все еще дрожа, поднялась в свой номер, где завалилась на кровать и подумала: «Господи, он прекрасен». Действительно прекрасен. Что теперь делать? Я была потрясена. Я понятия не имела, что найду любовь с первого взгляда в Германии. У меня даже возникло чувство, что мы были связаны в другой жизни. А теперь надо было придумать, как наладить связь в этой.

Я называю управление происходящим «плетением нитей». У меня очень хорошо это получается. В следующий вечер я оказалась на ужине вместе с сотрудниками компании EMI, в числе которых был и Эрвин. Я объявила, что устраиваю вечеринку на Рождество (решение, принятое мной только что) и что они все приглашены (это я придумала вообще в последний момент). Затем меня осенило, и я добавила: «Только мне нужно знать ваши даты рождения, чтобы я смогла составить астрологические карты и узнать о вас побольше». На самом деле я хотела узнать побольше только об одном человека – Эрвине. И чем больше я узнавала о нем (одна гадалка предупредила меня, что ему нельзя указывать, что делать, и это абсолютная правда до сих пор), тем больше он привлекал меня. Не имело значения, что он был моложе и живет в Европе. Знаете, о чем я думала? Я думала о том, что нуждаюсь в любви. Мне действительно нужно было кого-то полюбить. Я была свободной и поэтому могла сделать свободный выбор. И я выбрала Эрвина.

Я немного съехала с катушек в те дни. Однажды вечером, когда мы сидели рядом на очередном деловом ужине, я сказала себе: «Мне все равно. Просто возьму и спрошу его». Я посмотрела на него – он был так красив в своей рубашке от Lacoste, джинсах и мокасинах на босу ногу – и прошептала: «Эрвин, когда ты приедешь в Америку, я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью». Он медленно повернул голову и посмотрел на меня так, будто не может поверить своим ушам. Я тоже не могла поверить, что сказала это! Позже он говорил мне, что никогда не слышал такого от женщины. И первое, что он подумал: «Вау, да эти калифорнийские штучки действительно дикие!» Но я такой не была. Ничего даже отдаленно похожего на это я раньше не делала. Я вообще не могла узнать саму себя.

В конце концов Эрвин приехал в Лос-Анджелес по делам, и у нас был ужин в Spago, известном ресторане Вольфгана Пака, куда ходят, что называется, на других посмотреть и себя показать. После ужина я пригласила всех к себе домой (еще одна моя нехитрая уловка), и тут-то началась настоящая романтика. Играла музыка, гости разошлись, все началось с поцелуя, и прямо так, целуясь, мы дошли до спальни. Той ночью Эрвин остался у меня.

Напомню, что у меня было не очень много опыта по части любовных отношений или ухаживаний. Мой первый школьный роман закончился разбитым сердцем. Когда я вступила в свои первые взрослые отношения с Реймондом, отцом моего сына Крейга, я была все еще подростком. А затем последовал брак с Айком, и вы знаете, чем все это закончилось. Мне понадобились десятки лет, чтобы вновь начать вести себя как влюбленная школьница, и я наслаждалась наплывом чувств, которые пришли с моей второй юностью.

На следующее утро Эрвин должен был ехать на Гавайи в командировку. Я оставила его в отеле, а сама поехала домой, пребывая всю дорогу на седьмом небе от счастья. Когда Ронда, которая всегда носила с собой камеру и все снимала, принесла мне несколько фотографий, где мы были вместе за ужином прошлым вечером, я немедленно засунула их в рамочки и развесила по всему дому. Следующие два дня Эрвин не выходил у меня из головы… До тех пор, пока он не позвонил и не напомнил, как ни в чем ни бывало, что его командировку на Гавайи отменили. Он находился в нескольких милях отсюда, в Малибу. То есть все это время он провел здесь, болтаясь по пляжу со своими коллегами, и даже не подумал сказать мне об этом. Я старалась сохранять спокойствие, но внутри кипела. «Тина, ты старая глупая дура», – шипела я на себя. Почему я не умею выбирать мужчин? Почему всегда одни разочарования? Я не могла вынести мысли, что мне снова сделают больно. «Лучше быть одной», – решила я.

Прошло несколько месяцев. Я случайно встретилась с Эрвином, когда занималась продвижением альбома Private Dancer в Базеле (Швейцария), и вновь возникло то старое чувство. На праздники я взяла в аренду дом в Гштааде и пригласила приехать туда Эрвина и еще нескольких человек из EMI. Однажды вечером я сидела у камина со своей подругой Гарриет и вдруг сказала задумчиво: «Вот бы Эрвин был здесь». Он произвел на меня такое сильное впечатление, что я не могла перестать думать о нем. Но я не особо надеялась, что он приедет ко мне в Гштаад. Гарриет сказала: «Будь осторожна в своих желаниях, милая. Они могут исполниться». Не уверена, что она что-то знала, хотя, может, у нее был какой-то дар предвидения, но неожиданно мой охранник позвал меня, чтобы сообщить: «Тина, к тебе кто-то пришел». Когда я подошла к двери, там был Эрвин. Сама вселенная преподнесла мне именно то, что я хотела. Что я почувствовала? Счастье, восторг, волнение, готовность.

На Эрвине была маленькая деревенская шляпа, популярная в то время в Германии. Он выглядел забавно, но мило. Я тут же осознала, что мне нравится в нем все, даже эта забавная шляпа. Эрвин отличался мужественностью, перед которой я не могла устоять. В нем были непосредственность мальчишки и в то же время мудрость и самообладание зрелого мужчины – замечательное сочетание. А теперь, поскольку он был здесь, на пороге моего дома, я знала, что нравлюсь ему. К концу этого вечера я поняла, что наша судьба предрешена. Я решила собрать вещи и переехать к нему, чтобы провести с ним грядущий отпуск. С тех пор, где бы ни был Эрвин, мой дом именно там, рядом с ним.

Перед тем как вступить в официальные отношения, Эрвин намеревался кое-что сделать. Он всегда проявлял особый профессионализм в отношении всего, что касалось его работы в компании EMI. Когда Эрвин закончил колледж, его отец уговаривал его принять предложение работать в металлургической компании, что обещало ему беззаботное будущее. Проблема заключалась в том, что Эрвин наткнулся на объявление о работе в музыкальной компании, в котором говорилось: «Вы хотите работать с The Beatles?» Конечно же, он хотел работать с The Beatles. Он любил музыку, и ему очень захотелось превратить любимое дело в профессию. Он ответил на объявление, размещенное EMI, и был принят на работу. Так началась его карьера в шоу-бизнесе, где, в конце концов, он достиг такого успеха, что даже его отец вынужден был признать, что он сделал правильный выбор в пользу The Beatles.

Эрвин считал неправильным встречаться с артистом компании EMI (то есть со мной), не обсудив это с вышестоящим начальством. Он назначил встречу сэру Уилфреду Юнгу, управляющему директору EMI в Центральной Европе, чтобы объяснить ситуацию. Эрвин нервничал, потому что не знал, какой будет его реакция. А что, если ему придется выбирать между работой и мной? Он рассказал все сэру Уилфреду, который слушал очень внимательно и, казалось, задумался. В конце концов он заговорил.

– Есть одна проблема, – сказал сэр Уилфред.

– Могу я узнать, в чем она заключается? – вежливо спросил Эрвин.

– У меня может случиться небольшой приступ зависти, – ответил сэр Уилфред. Это было своего рода благословением, которое он дал Эрвину.

Но у него было одно предостережение. «Послушай, – сказал он Эрвину. – Если это по-настоящему, если это любовь, то все замечательно. Но не дай бог я прочитаю в следующем выпуске газеты, что все кончено». Услышав эти напутственные слова, Эрвин мог двигаться дальше. Так началась наша история любви.

Пожалуй, я немного вернусь назад, чтобы обсудить одну важную вещь – шестнадцатилетнюю разницу в возрасте между мной и Эрвином. Для меня это никогда не было проблемой. Ни тогда, ни сейчас. Во-первых, мы с Эрвином оба были совершеннолетними, когда начали встречаться. Возраст не был помехой. Проблемы могли возникнуть из-за различий в образовании, жизненном опыте, личных предпочтений и других вещей, с которыми сталкиваются молодые пары. Я американка, он немец. И это самое главное различие между нами.

Может быть, все вокруг считают, что Эрвин – это «молоденький хахаль» Тины, но правда в том, что на самом деле ему в душе шестьдесят, а мне – шестнадцать. В этом плане Эрвин всегда был старше. Он более зрелый человек, чем я. Он думает наперед и проявляет предусмотрительность, в то время как я отношусь к тем людям, которые бросаются в омут с головой. Он может быть очень тверд в своих убеждениях и не изменяет своим привычкам. Он до сих пор играет на аккордеоне, как делал это в своем детстве. И когда мы только начали жить вместе, я была удивлена его привычке закрывать все двери и выключать везде свет перед тем, как лечь спать. Это то, что я никогда не делала. Когда я спросила: «Зачем ты это делаешь?», он ответил: «Пришла ночь – мы закрываем все двери и выключаем везде свет». Я подтрунивала, что у него стариковские привычки.

На самом деле я поняла, что большинство людей были рады за меня и даже прославляли наши отношения. Мое поведение помогло женщинам постарше не чувствовать угрызений совести из-за романтических отношений с мужчинами помоложе. Я была настолько уверена в нас, что старалась просто не обращать внимания на неодобрение и негатив в свой адрес. А почему я должна это делать? У меня уже была позади трудная жизнь, неудачный брак и прочее. Пришло мое время позаботиться о себе.

Моя точка зрения по поводу Эрвина такова: это отражение моего отношения к старости. Я не верю в ограничения. Меня не волнует, что я становлюсь старше, пока я чувствую себя хорошо и держу себя в форме, иду в ногу со временем. Как говорит Дипак Чопра, сейчас иное понимание понятия «пожилого возраста». Мы живем дольше, делаем больше, даже одеваемся по-другому. Я не стараюсь одеваться как молодые девушки. Я поняла, что могу выглядеть так же хорошо, не демонстрируя при этом глубокое декольте и не надевая очень коротких юбок. С возрастом приходится прикрывать некоторые части тела, но в этом нет ничего плохого. Нужно просто принять это и найти свой стиль. Есть выражение: «Из этого мира живым не уйти». И это правда. Мы не можем этого сделать. Поэтому не нужно унывать. Ведь можно преобразиться при помощи макияжа, прически и одежды. Ты должен развиваться и двигаться дальше. Как и Эрвин, я никогда не рассматриваю возраст и цвет кожи как возможные преграды.

Шер и я обсуждали эту тему с Опрой во время одного интервью несколько лет назад. Когда Шер спросили, как она относится к старости, она ответила: «Я думаю, это отстой!» Я не согласилась с ней. «Я встречаю ее с распростертыми объятиями», – сказала я удивленной публике, перечисляя все плюсы, которые мы обретаем с возрастом. Я объяснила, что моя жизнь в преклонном возрасте намного лучше, чем в молодости – у меня есть мудрость, свой взгляд на вещи. Это изменение в лучшую сторону, когда вы все еще здоровы и все еще хорошо выглядите. И я приму то время, когда мне будет восемьдесят, девяносто и более лет.

В то же время, когда мне было сорок шесть, я не выглядела старше, чем тридцатилетний Эрвин. И сейчас не выгляжу старше, чем он. Однажды Опра спросила, задумываюсь ли я когда-нибудь, что Эрвин моложе, когда мы наедине друг с другом. Я ответила, что нет. Я просто чувствую, что есть я и Эрвин. Даже ночью я не чувствую, что мне нужно что-то делать, чтобы выглядеть лучше в постели. Это не про нас. Какое отношение к этому имеет любовь? Очень большое! Нам комфортно в нашем теле и, что еще более важно, нам хорошо вместе.

Поэтому я приняла правильное решение, когда, будучи по уши влюбленной, собрала свои вещи и направилась в квартиру Эрвина в Мариенбурге (Германия), в пригороде Бел-Эйр неподалеку от Кельна. Его жилище поразило меня минимализмом, но я подумала, что причиной тому был его недавний переезд. Когда же я узнала Эрвина чуть лучше, я поняла, что «минималист» – его второе имя: он терпеть не может хлам. Я же заставляю любую поверхность книгами, свечами, фотографиями, попурри – всем, что может добавить дому индивидуальности. Но философия Эрвина заключается в следующем: чем меньше, тем лучше. На журнальном столике его мечты нет ничего, кроме пульта от телевизора. Об этом я расскажу немного позже…

Двухкомнатная квартира Эрвина выглядела как классическое холостяцкое жилище, оборудованное огромной стереосистемой. Больше там ничего не было. Картины стояли на полу, опираясь о стены, а кипы пластинок были расставлены повсюду, хотя Эрвин заявил, что он продал тысячи этих пластинок перед переездом и оставил всего лишь несколько сотен своих любимых альбомов. Я сразу же подумала: «Да… К этой комнате нужно приложить свою руку». Я ничего не сказала и не знала, когда это свершится, но у меня уже были кое-какие идеи. Я не могла дождаться, когда же начну это преображение.

Более серьезной проблемой стал мой багаж. Я планировала остаться на целый месяц, поэтому собрала около десяти чемоданов марки Louis Vuitton, заполнив эти чемоданы огромным набором одежды на все случаи жизни. На ста квадратных метрах квартиры Эрвина места для всего этого не нашлось. Поэтому приходилось хранить свои сумки в подвале и спускаться туда за одеждой. Соседи Эрвина были вынуждены пробираться через кучу чемоданов, если им вдруг было нужно что-нибудь постирать или высушить. Это доставляло небольшие неудобства, но зато представьте себе, каково было их удивление, когда они входили в прачечную и встречали там Тину Тернер, которая копается в своих шмотках, пытаясь найти себе прикид.

Мои охранники отправились в эту поездку вместе со мной. Как по мне, это странно, что, став «сенсацией за одну ночь», я теперь не могу путешествовать без них. Они ночевали в отеле неподалеку (где им не приходилось хранить свой багаж в подвале), в то время как я оставалась у Эрвина. Нет, дискомфорта по этому поводу я не ощущала. Мне нравилось быть с ним. Мне хотелось проводить как можно больше времени с ним. Не хотелось никуда бежать, как это всегда было, когда я жила с Айком. В первый раз я чувствовала, что у меня настоящие отношения. «Вот как это должно быть», – говорила я себе. Мы были двумя людьми, счастливо живущими под одной крышей и наслаждающимися простой повседневной жизнью.

Я уверена, что время от времени Эрвин закатывал глаза, так как слава и сопутствующие ей вещи никогда не производили на него впечатления, даже после всех тех лет, которые он проработал в шоу-бизнесе. «Нельзя полагаться на привилегии, которые приходят вместе с известностью, потому что они могут исчезнуть так же легко, как пришли». Это был хороший совет, но ему все же пришлось признать, что иметь охранников под рукой очень удобно. Мы связывались по рации. Они защищали меня, когда мы были в общественных местах, и обеспечивали нам возможность наслаждаться личной жизнью в нашем доме. Когда у нас не было сил и желания выходить из дома, они приносили еду, и так мы могли поужинать, наслаждаясь уединенной обстановкой.

Признаю, что был такой момент, когда благодаря своему энтузиазму я оказалась в сложной ситуации, напоминающей эпизод из фильма «Я люблю Люси». Не всегда мои грандиозные планы были так хороши. Однажды Эрвину пришлось улететь в Бразилию в командировку, всего лишь на неделю, и я осталась в квартире одна. Я не могла удержаться, поэтому, как только он уехал, я тут же принялась за перестановку. Без доли сомнения я рванула в Pesch, известный магазин мебели и интерьера в Кельне, и пронеслась по нему как вихрь, сметая все на своем пути. Обычно хорошую мебель заказывают заранее и заказ приходится ждать в течение шести месяцев. Но мне удалось уговорить их доставить заказ на следующий день. Благодаря одной из привилегий, от которых предостерегал меня Эрвин. Я все поменяла в квартире и с нетерпением ждала момента, когда он увидит мой большой сюрприз.

Обратный путь Эрвина из Бразилии был ужасным: он получил травму во время перелета – по его ноге проехалась тележка с едой, так что в субботу он доковылял до дома, превозмогая боль. От того, что он увидел дома, лучше ему не стало. Он подумал, что перепутал квартиру или даже попал не в тот мир, как он выразился. Куда бы он ни взглянул, кругом был хлам, хлам и еще раз хлам. Я обставила комнаты мебелью и аксессуарами и даже пригласила кого-то, чтобы переделать проводку его любимой стереосистемы. Я так гордилась, что мне удалось провернуть все это всего за два дня, но бедный Эрвин был просто в ужасе. Как он хотел, чтобы все вернулось на свои места, стало таким же, каким оно было до моего вмешательства. Ситуация превращалась в одну из моих самых худших «операций» под названием «ой».

К счастью, тем вечером с нами ужинал один знакомый, поэтому Эрвину пришлось сдерживать раздражение. На следующий день он немного успокоился и начал потихоньку привыкать к переменам. В конце концов он их принял. Разве это не забавно, что ему было сложнее привыкнуть к новой мебели, чем к новой женщине в его жизни? Мы пережили это сражение, но война по поводу перестановки продолжается и сегодня. Эрвин до сих пор скучает по той комнате в стиле минимализма с пустым столиком, где лежит один единственный пульт от телевизора. Я же окружаю себя антиквариатом, произведениями искусства, памятными вещичками и всем тем, что меня радует.

Постепенно наша привычная жизнь вернулась в свое русло, если, конечно, можно считать привычной жизнью перелеты с одного континента на другой по выходным. Я познакомила Эрвина со своей семьей во время рождественских каникул, и он прошел это испытание с честью. Маме, с которой бывает нелегко найти общий язык, понравилось, что он был так вежлив, обходителен и искренне интересовался ей и Эллин. Эрвин задавал много вопросов, а мама и Эллин любят поговорить, поэтому сочетание получилось что надо. Я не удивилась, что они так хорошо поладили друг с другом. Как моя мама и сестра могли устоять перед чарами Эрвина? Они тоже ему понравились, он оценил их практичность.

Эрвин никогда не просил меня стать его девушкой, хотя он очень мило говорил на немецкий манер «Мы с тобой вместе?», что означало «Мы пара?». В Америке мы не стали бы так говорить, но мне это нравилось. Он начинал испытывать настоящие чувства ко мне, но боялся делать все слишком быстро, потому что думал: «О, эти дикие и непредсказуемые калифорнийские девушки…», вспоминая мою выходку. Он боялся, что я просто играю с ним и однажды могу сбежать. Ему пришлось научиться доверять мне, так же как я доверяла ему. У меня не было страхов. Я не искала себе мужа – я просто хотела быть любимой. В детстве меня никогда не любили. В прошлых отношениях я тоже не была любимой. Да всю мою жизнь меня на самом деле не любили. Больше всего на свете мне нужно было чувствовать, что Эрвин любит меня.

Когда из-за работы приходилось разлучаться, нам удавалось поддерживать нашу любовь на расстоянии. Трудно быть в разлуке долгое время, когда вас разделяет целый океан. Это то же самое, что остаться оторванным от своих корней. Я объяснила Эрвину, что мне нужен дом, место для уютного гнездышка. Я не была готова переехать в Германию, потому что не знала язык, но я решила, что Лондон будет хорошим вариантом, своего рода золотой серединой. Тут я буду поближе к Эрвину, и этот город уже стал для меня вторым домом. В 1988-м Ронда помогла мне собрать все мои вещи, что были в Калифорнии, и я переехала в Кенсингтон, неподалеку от Ноттинг-Хилл.

Как только я обосновалась в Лондоне, Эрвин (он так и жил в Германии) стал прилетать на выходные, чтобы провести со мной время, когда я была в городе. Я жила в красивом белом домике, одном из тех, которые мне показались такими очаровательными во время моей первой поездки в Лондон в 60-х. Часто я вспоминала себя молодой девушкой, мечтающей остаться на этой сказочной земле с двухэтажными автобусами, Биг-Беном и «God Save the Queen»[28]. Прошло двадцать лет, и вот я здесь, живу в мире, о котором мечтала. Большую часть времени я могла разгуливать по улицам без каких-либо проблем. Даже если мои английские поклонники подходили ко мне, они делали это тактично и сдержанно, поэтому у меня было больше свободы перемещения и возможности насладиться своей частной жизнью, нежели в других городах.

Например, в Милане. Всю дорогу до отеля меня преследовали люди с камерами, ведь не даром слово «папарацци» имеет итальянское происхождение. Когда бы я ни появилась на улицах города, мне приходилось останавливаться и раздавать поклонникам автографы, прежде чем делать что-либо еще. Мне нравился энтузиазм итальянцев, но все же приходилось прибегать к разным хитростям, чтобы спокойно заниматься повседневными делами.

Куда бы я ни приехала, в Европе меня повсюду поражала изливающаяся на меня любовь и поддержка поклонников. Именно поэтому Германия – это одна из моих любимых стран. Здесь я никогда не теряла своих зрителей, даже после выхода из группы Ike and Tina Turner Revue, вплоть до того, как альбом Private dancer стал успешным. Одно из самых волнующих выступлений было в Мюнхене в 1985 году: там в Олимпийском зале меня приветствовала толпа в двенадцать тысяч поклонников.

Этот вечер имел для меня особое значение, потому что напомнил мне наше с Айком первое выступление в Мюнхене. По какой-то причине очень мало людей пришло на тот концерт – всего было продано около сотни билетов. Айк был так расстроен и зол, что отказался выходить на сцену. Мне пришлось убедить его, что, сколько бы людей ни пришло, они все равно заслуживают нашего лучшего выступления. В конце концов он дал свое согласие на выступление. Когда я приехала в Мюнхен одна и увидела тысячи людей, которые пришли посмотреть мое выступление, никто не может себе представить, как я была счастлива. Мы замечательно провели время вместе, а в конце шоу был грандиозный фейерверк.

Я была тронута реакцией моих поклонников в Швеции, когда мне пришлось отменить концерт в последнюю минуту. У меня была ужасная инфекция носовых пазух, и я слишком плохо себя чувствовала, чтобы выступать в тот вечер. Организатор вышел на сцену сообщить плохие новости, ожидая увидеть разъяренную толпу. Но вместо этого люди были так обеспокоены моим здоровьем, что в знак поддержки хлопали в ладоши и ободрительно кричали. Они отправляли открытки, письма и цветы, а когда мы назначили новую дату выступления, зрителей на этом выступлении было даже больше, чем в первый раз. Где бы я ни путешествовала, я понимаю, что мои поклонники – самые лучшие.

Гастроли стали моим образом жизни. Вслед за турне Private Dancer последовало турне Break Every Rule в 1987-м, затем Foreign Affair в 1990-м и, наконец, What’s Love Got to Do with It в 1993-м. При помощи воображения, ресурсов и замечательной команды музыкантов и танцоров выступления становились с каждым разом все более зрелищными, и я была в восторге от этого. В то же самое время важно было сохранять индивидуальность. Я хотела, чтобы мои фанаты получили от Тины самые яркие впечатления.

И я все-таки совершила одну ошибку в начале турне Break Every Rule. Не спела песню «Proud Mary» на первых двух выступлениях. Я немного устала петь ее и подумала, что публика тоже устала от нее. И пока я не вернула ее в свой репертуар в Амстердаме, я не осознала, как много мы потеряли без этой песни! Толпа была в восторге и спела эту песню для нас. «Нам придется вернуть «Мэри», – сказала я своей команде. – Она до сих пор плывет по реке!»[29] И каждое турне, где бы мы ни выступали с песней «Proud Mary», вся наша команда, находившаяся за кулисами, бросала все свои дела и танцевала вместе с нами, повторяя все вращения и сложные движения. Вот как мы исполняли «Proud Mary».

Как я подбирала песни? Вовсе не обязательно, чтобы слова песни имели отношение к моему жизненному опыту. На самом деле я никогда не любила автобиографические песни, потому что с меня было уже и так достаточно, чтобы еще в песнях жаловаться на судьбу. Важно, чтобы мне нравились слова, но и мелодия тоже имеет большое значение, потому что именно она мотивирует, вовлекает в сам процесс исполнения. Люблю песни, которые можно исполнять как для поколения постарше, так и для молодежи.

Перечень песен, или, как его еще называют, сет-лист, тоже имеет большое значение. Я всегда начинала концерт с песни, которая способна подбодрить людей, например «Steamy Windows» – она немного шаловливая, но такая живая и зажигательная. После нескольких песен я меняю костюм и задаю другое настроение, пою что-то более спокойное, как например «Let’s Stay Together». Одна песня переходит в другую и так до последних взрывных хитов – «Proud Mary» и «Nutbush», – исполняя которые я спускаюсь со сцены к людям. Все организовано таким образом, чтобы публика получила эмоциональный заряд.

Меня часто спрашивают: «Какие мысли проносятся у вас в голове, перед тем как вы выходите на сцену? Что вы до этого обычно делаете?» Для меня представление начинается уже в гримерке, где я мысленно готовлюсь стать «Тиной». Есть повседневная Тина, которая встает, завтракает, читает, ходит по магазинам и отдыхает с друзьями. И у меня есть еще другая сторона, Тина, которая взаимодействует с публикой, когда все взгляды устремлены в ее сторону. Это как две личности внутри тебя. Они похожи, но на сцене одна из них более ощутима.

Я никогда не делала специальных вокальных упражнений для подготовки к выступлению, хотя знаю, что некоторые исполнители думают, что это помогает: помню, что Мик что-то пел и делал какие-то движения прежде, чем выйти на сцену. Меня никогда не учили так делать, когда я стала певицей, и я привыкла работать без разогрева. Я объясняю наличие у меня сильного голоса тем, что во времена моего детства не было телефонов. И нам приходилось перекрикиваться с родственниками, которые жили через дорогу. Вот так я научилась быть громкой, чтобы заставить всех себя услышать!

Находясь в гримерке, я всегда начинала свое преображение с одних и тех же вещей. Сначала я садилась перед зеркалом и начинала накладывать макияж. Я предпочитала делать это сама, потому что профессиональные визажисты могут сделать мой вид чересчур совершенным или, если они непрофессионалы, могут сделать из меня клоуна. Я накладывала косметику медленно и в небольших количествах, никогда не использовала слишком много. Этому я научилась еще во времена «Тины и Айка», когда приходилось наряжаться и краситься прямо в автобусе или в кладовке. Мне нравилось наносить косметику тонким слоем. В завершение образа я красила губы ярко-красной помадой – это действительно то, что нужно на сцене. Затем я надевала парик, прицепляя его при помощи невидимок к своей голове – так плотно, чтобы он не мог сползти или, не дай бог, свалиться с моей головы.

Помню, как однажды, когда я была с Айком, какая-то журналистка обратилась к нам, чтобы спросить, может ли она побыть айкеткой одну ночь. Она писала статью, в которой рассуждала, что понадобится всего лишь несколько дней, чтобы овладеть всеми движениями и навыками – научиться танцевать, петь, надевать парик, платье и туфли, после чего вы готовы к выходу на сцену. Не думаю, что она на самом деле понимала, сколько для этого нужно подготовки и как мы усердно работали. К тому же нужно иметь талант к этому. Проблема была не в том, что она белая (у нас и раньше были белые айкетки), и даже не в том, что у нее было такое отношение к нашему делу (мои танцоры быстро разочаровались в ней). Самой большой проблемой было то, что ни одна мышца в ее теле не была способна танцевать! Когда выступление началось, она продержалась около тридцати секунд, после чего ее парик начал сползать с головы, она споткнулась о собственные ноги и оказалась на полу в позе Эла Джолсона во время исполнения песни «Mammy». Было немного неловко. От Айка она получила обесценивающий взгляд. А слова, которые последовали за этим, лучше не повторять. Тогда мы видели ее в последний раз.

В моей подготовке к выступлению не оставалось места для съехавшего парика или проблем с одеждой. Я постоянно спрашивала себя: как я выгляжу? Все ли в порядке с волосами? Все ли на месте? Я должна была проверить, не выпрыгивают ли мои буфера и не слишком ли они трясутся. Затем подумать о нижней части тела. А что, если платье задерется (или Мик Джаггер стянет с меня юбку)?

Сексуальный образ на сцене никогда не был моей первоочередной целью, и я не волновалась по поводу того, как парни отреагируют на мой внешний вид. Я всегда играла на женскую часть публики, потому что если девочки на вашей стороне, то и мальчики будут за вас. Мне хотелось нравиться женщинам, поэтому на сцене я старалась убедить их, что просто веселюсь, а не пытаюсь увести их мужчин.

Выбирая костюмы, большинство из которых люди считают сексуальными, я на самом деле отдавала дань практичности. Не так уж и часто я надевала ажурные колготки в сравнении с другими колготками. А в коротких платьях было гораздо удобнее танцевать, потому что в них мои ноги оставались свободными. На кожаной одежде не видно пота и загрязнений. К тому же она не мнется. Вот вам и вся сексуальность.

В конце проверки своего внешнего вида по всем пунктам я смотрела на себя в зеркало в последний раз перед выходом на сцену. Если все было сделано правильно, женщина, которая вошла в гримерку, исчезала и вместо нее появлялась Тина Тернер. Вот я и готова к выступлению.

Я всегда держу под руку своего телохранителя, проделывая путь до сцены. Может, вы сочтете меня суеверной, но я не хочу подвернуть ногу или навернуться до начала самого представления. Атмосфера за кулисами обычно была праздничной. Мы были как одна большая семья. Музыканты играли на своих инструментах, при этом что-то настраивая и пританцовывая, поднимая себе настроение. Я редко присоединялась к ним, за исключением случаев, когда они исполняли песню, которая мне действительно нравилась. Танцоры обычно держались за руки и вместе читали молитву, а я нежно похлопывала их по спине и проходила мимо них к сцене. Я медитировала ежедневно, поэтому не чувствовала, что мне нужно делать что-то еще прямо перед выступлением. Для меня такие моменты были своего рода затишьем перед бурей. Я стояла на своем месте на подиуме и ждала. Как только я слышала вступительную музыку и оказывалась в свете софитов, я включалась и начинала улыбаться людям.

Да, это игра, но в хорошем смысле этого слова. На сцене приходится быть кем-то бо́льшим. Не стоит быть таким, какой ты в повседневной жизни. Когда я выступала, я верила, что каждая песня – это своего рода рассказ, который я старалась передать голосом и движениями. Моя публика хотела зрелищ, и мы давали ей это. Когда начинаешь, то сразу и не поймешь, кто они такие, насколько они активны, но хочется произвести на них впечатление. Если зрители оставались спокойными и не двигались, тогда нам приходилось приниматься за работу вместе (мне, девочкам и оркестру), чтобы вовлечь их и показать, как нужно веселиться. Украдкой я подавала девочкам знак, что перед нами сейчас как раз такие зрители, и мы действительно принимались за работу.

Помню, как однажды я остановилась и сказала: «Привет всем! Здесь что-то тихо…» И затем я начала выступление. В мгновение ока все были на ногах, вовлеченные в представление. Некоторые зрители приходят на концерт с мыслью «сейчас мы сами все увидим». Они приходят и думают: «Такое ли на самом деле это выступление, как о нем говорят?». Тогда приходится искать совсем иной подход, чтобы зажечь такую публику. Но, в конце концов, мы всегда одерживали над ней верх. Я хотела, чтобы они получили от этого шоу максимальное удовольствие. Я была не согласна на меньшее. Самым большим удовольствием было наслаждаться присутствием этих людей, которые получают заряд энергии от меня. Толпа мотивировала меня, заставляла танцевать еще лучше. Порой я махала им рукой, и, если они делали то же самое в ответ, я понимала, что их внимание приковано ко мне.

У меня сложились особые отношения с моими танцорами. Иногда я смотрела на их милые лица и в этот момент сравнивала их с букетом прекрасных цветов. Но они никогда не были просто украшением. Мы вместе проделывали большую работу на сцене, и каждое движение было просчитано. Бо́льшую часть времени танцоры перемещались по сцене, а я была сконцентрирована на вокале. Если я прекращала петь и звучала одна инструментальная музыка, танцоры подходили ко мне и я танцевала вместе с ними. Движения казались незамысловатыми, но на самом деле они были тщательно продуманы. Девочки настолько привыкли следовать за мной, что однажды на выступлении я упала на середине песни и они сделали то же самое: повалились на пол! Они подумали, что это была часть танца, часть моей импровизации.

В другой раз моя нога на что-то наткнулась и я стала падать. Я посмотрела на саксофониста, чтобы он подхватил меня, но он продолжал играть. Возможно, он подумал, что я играю, когда я сказала: «Тимми! Помоги мне!» Клэр, моя ведущая танцовщица, подумала то же самое. Она видела, как я полностью распласталась на полу и подумала, что я знаю, что делаю, потому что так было всегда. Так и не получив помощи, я вскочила и продолжила танцевать.

Думаю, людям интересно, почему же я не падала чаще. «Как вы танцуете на таких высоченных каблуках?» – наверняка хотели спросить они. Так что теперь поговорим о каблуках. Я привыкла носить их после стольких лет выступлений. К тому же у меня есть свой метод. Нужно всегда опираться на носочки, подавая весь свой вес вперед. Не нужно стараться ступать на всю ногу. Пальцы ног удивительно сильны. Однажды вечером я танцевала на выложенной плиткой сцене и почувствовала, что падаю. Меня спасли мои десять пальчиков. Я была в изумлении: благодаря им я удержалась на месте.

Мне нравится расхаживать по сцене в красивых туфлях… Обувь от Кристиана Лабутена, Маноло Бланика – надо отдать должное моим любимым дизайнерам. Но одним из секретов моей выносливости был Паскаль Фабрицио, искусный мастер, который напоминал мне Джеппетто из сказки про Пиноккио. О нем я услышала от Шер. Хотя он проживал в Лос-Анджелесе, Паскаль и его работники, которые сидели на крошечных табуретках за маленькими столиками, выглядели как сапожники из европейских сказок. Они изготавливали необычные туфли для всех звезд шоу-бизнеса – от Фрэнка Синатры до Лайзы Миннелли. Паскаль делал слепок ступни клиента, который он называл «колодкой», и использовал его для изготовления туфель на заказ, укрепляя каблук и подошву при помощи металлического стержня, который просто не мог сломаться. Невозможно танцевать в обуви не по размеру. Творения Паскаля держались на ноге как влитые и смотрелись идеально, как продолжение самой ноги. Я могла стоять, танцевать, делать что угодно в течение длительного периода времени, не беспокоясь при этом, что мои ноги могут подвести меня.

В ночь моего появления на стадионе «Маракана» в Бразилии в 1988 году без крепких ножек было не обойтись. Невероятно, но на концерт Break Every Rule пришли более 180 000 человек. Я часто задавалась вопросом, каково это – выступать перед такой большой аудиторией, но на самом деле я даже не представляла, что она будет настолько большой, что дело дойдет до внесения этого концерта в «Книгу рекордов Гиннесса» за самое большое число проданных билетов на концерт сольного исполнителя. Я не могла разглядеть отдельных людей: толпа была огромной и тянулась далеко-далеко, сливаясь с темнотой. Но мне сказали, что в основном там были женщины, причем всех возрастов – от подростков до пожилых людей. Они радовались тому, что оказались там. И я не предусмотрела лишь одно: то, какой это колоссальный труд – петь и танцевать перед таким числом людей. Я никогда не спрашивала у Мика, но, возможно, должна была спросить: «Как ты выступаешь перед такой огромной публикой?». Ты чувствуешь, что нужно одновременно быть в каждом уголке сцены, бегая взад и вперед, чтобы убедиться, что ты со всеми зрителями. В ту ночь при рекордной жаре и влажности я так много двигалась, что, наверное, два с половиной килограмма моего веса ушли вместе с потом.

Позже я узнала, что выступать перед десятками тысяч людей – это искусство. Я научилась менять свое положение на сцене: исполняла одну песню, стоя лицом к одной стороне зрительного зала, потом перемещалась на середину для исполнения следующей песни и так далее. Так я прорабатывала «разные части» в разные промежутки времени, убеждаясь в том, что всем удалось увидеть что-то, предназначенное для них. Вот почему я начала использовать экраны. Знаю, многие певцы их не любят, потому что считают, что концерт должен быть реальным жизненным опытом. Но как же тогда дотянуться до поклонников на большом стадионе, когда они могут находиться более чем за километр от сцены? Думаю, это и будет выходом для таких людей. Я хочу, чтобы они видели, что я делаю – выражения моего лица, когда я пою, элементы танца. Чтобы они могли насладиться моим выступлением точно так же, как и поклонники в передних рядах. Чтобы они могли уйти с чувством, что увидели что-то зрелищное.

Моей отчаянной мечтой было достижение такого успеха – собрать стадион, ходить по сцене и смотреть на эту толпу, зная, что они пришли посмотреть на меня. Какие чудесные изменения произошли в моей жизни! После стольких несчастий, после мыслей о том, что любовь никогда не будет частью моей жизни, теперь любовь была повсюду, вокруг меня. Я наслаждалась любовью публики, которая ощущалась как тепло, охватывающее меня изнутри как теплое объятие. У меня прекрасные отношения с Эрвином. А после публикации моей автобиографии «Я, Тина» в 1986 году (и ее последующей экранизации под названием «На что способна любовь» в 1993-м) любовь, поддержка и благодарность женщин, да и мужчин, которые слышали мою историю и вдохновились ею, просто переполняли меня.

И тут нечему было удивляться. Целые годы я не хотела рассказывать о своей жизни с Айком по очевидным, а иногда и не таким уж очевидным причинам. Мне было так неловко, когда люди узнавали об этих ужасных подробностях. Я не хотела для себя такой жизни, но оказалась в этом кошмаре. Мне приходилось говорить об этом, говорить и еще раз говорить. Я никак не могла ответить на вопросы, которые задавали мне люди, когда узнавали, что происходило между нами. Эти вопросы были такие личные. «Почему вы продолжали жить с ним? Почему не ушли? Почему вы тогда ничего не рассказывали? Не могли бы вы показать свои шрамы?» Я не могу себе этого объяснить. Как же тогда я смогу объяснить это другим? Все было так запутанно, что мне понадобился не один десяток лет, чтобы превозмочь боль и смятение.

Эта тема так расстраивала меня, что я, возможно, никогда бы не смогла заставить себя посмотреть «На что способна любовь». И когда я, наконец, увидела несколько кадров по телевидению, меня не порадовали некоторые детали. Например, то, что они одели нас в стиле «зут». Это было слишком вызывающе. Пожалуй, даже безвкусно. Им также не удалось передать то, каким на самом деле был наш дом, несмотря на то что съемки производились в доме, где мы жили. Каким-то образом они сделали нас непохожими на себя. И даже если отбросить все недоделки, мне бы все равно не хотелось провести два часа, переживая кошмар, который мне не удавалось забыть целые годы.

Что бы я ни чувствовала по поводу нашего с Айком прошлого, сколько бы ни хотела оставить это все позади, я была тронута тем, что моя грустная история может помочь другим людям. Опра, много раз бравшая у меня интервью, всегда задавала мне один и тот же неприятный вопрос: «Ты помнишь, как Айк ударил тебя в первый раз?» Чувствуя, каково мне снова возвращаться в эти воспоминания, она сказала мне наедине: «Тина, ты понимаешь, почему я продолжаю это спрашивать». Опра видела высший смысл нашего обсуждения, его главную задачу. Она помогла мне понять, как важно для меня продолжать говорить. Что, делая это, я подаю урок. Это возможность достучаться до униженных, загнанных в угол женщин, пролить свет на эту сложную тему. Если они услышат, как я открыто рассказываю о своих переживаниях, они смогут найти в себе смелость сделать что-то со своей жизнью, чтобы выкарабкаться из сложного положения.

Я снова и снова слышу от своих поклонников, тех, которые подходят ко мне лично, и тех, которые пишут берущие за душу письма, что некоторые моменты в моей истории: мой побег от Айка, мое твердое намерение выжить, вести самостоятельную жизнь, моя вера в себя, стойкость и, наконец, мой оптимизм – по-настоящему помогли им. Куда бы мы ни отправились с Роджером, когда были на гастролях, я не могла пройти по аэропорту, чтобы кто-нибудь не остановил меня и не захотел поделиться со мной своей историей. Обычно ко мне подходили женщины, но я помню, как один мужчина крикнул: «Тина Тернер! Я видел фильм про вас! Я больше никогда не ударю свою жену». Какое тревожное, но, в конце концов, вселяющее надежду заявление!

На одном из моих концертов в рамках тура Wildest Dreams Опра села рядом с женщиной, которая призналась: «Я пришла, потому что искала в себе силы уйти от мужчины, который бьет меня. И сегодня я обрела эти силы». Опра тогда сказала мне: «Ты не просто танцуешь и поешь. Ты являешься примером внутренней силы. Когда люди видят, как ты выступаешь, они понимают, что тебе удалось выбраться из бездны отчаяния. Это означает, что, в какой бы сложной ситуации ни оказалась женщина, она может быть как ты».

Дэвид Боуи называл меня «фениксом, возрождающимся из пепла». Я знаю, это звучит банально, но, когда он это говорил, его слова казались поэзией. Они точно отражали мои внутренние ощущения. Всем, кто терпит побои и унижение, я хочу сказать лишь одно: ничто не может быть хуже положения, в котором вы сейчас находитесь. Если вы встанете и уйдете, подниметесь из пепла, перед вами откроется новая жизнь. Но вы должны сами проложить к ней путь. Вы знаете, что я прожила свою жизнь так, как считала нужным прожить, и у меня это получилось. У меня и в мыслях не было повлиять своим примером на кого-то еще, но я рада, что моя жизнь является источником вдохновения для других людей.

Питер Линдберг, по-настоящему великий фотограф, сделал одну из моих любимых фотографий, когда мы были в Париже на фотосъемке для обложки альбома Foreign Affair в 1989 году. Мы были на Эйфелевой башне, и Питер спросил, могу ли я попозировать, встав ближе к краю. Я подумала, что могу сделать даже лучше. В конце концов я до сих пор все та же маленькая девочка, которая любит лазать по деревьям. Я и тогда любила приключения, и еще мне нравилось делать все (в том числе и фотографии), что производит впечатление на людей. Так зачем же просто стоять на Эйфелевой башне, когда я могу полезть на нее?

На мне было коротенькое платье от дизайнера Аззедина Алайи, моего приятеля. Мне нравились его вещи – в них чувствуешь себя настоящей француженкой. Когда я предложила Питеру сделать что-то немного вычурное, экстремальное, то заставила его понервничать – он посмотрел на мои высоченные каблуки и сказал: «Вот в этих туфлях?» Что касается Роджера, так он вообще был на грани сердечного приступа. «Не делай этого! В случае если ты упадешь, тебе не выплатят страховку», – в надежде остановить меня произнес он так быстро, насколько мог. Но я не обратила на него внимания и вскарабкалась на край. Удерживаясь одной рукой, я встряхнула волосами и выгнула спину. На фоне меня был славный Город огней. Вот как я хотела прожить эту жизнь! Старый Свет все больше становился для меня родным домом, и я хотела построить в нем свой новый мир.

Есть много причин, по которым я решила навсегда переехать в Европу. Одной из них (и, думаю, основной) было ощущение безопасности, потому что здесь не было никаких шансов столкнуться с Айком или увидеть тех, кто напомнил бы мне о нашей совместной жизни. Когда в 1991 году в Нью-Йорке я зашла в Зал славы рок-н-ролла в отеле «Уолдорф-Астория», где проходила одна церемония, кто-то вручил мне на подпись программу, и я была в шоке, когда увидела там подпись Айка. Оглядев помещение, я поняла, что он действительно был там. Конечно, мы не подходили друг к другу в тот или в какой-то другой день, но даже сама вероятность встречи напомнила, как хорошо находиться в месте, где не придется волноваться о том, что он может вдруг появиться из-за угла. А забыть о нем я могла только в другой стране.

Моя карьера удачно складывалась, и я чувствовала, что наибольшего успеха достигаю за границей. В Америке все было по-другому, там все были помешаны на записи хитов. И некоторые альбомы не принимали, потому что они были слишком «черными» для «белых» или слишком «белыми» для «черных» и прочие глупости. В Европе не было такой дискриминации. Моя аудитория очень быстро росла, поклонники были крайне лояльными, а еще здесь было много исполнителей, писателей и продюсеров, которые хотели со мной работать.

Но если быть честной, я бы сказала, что самой главной причиной моего переезда сюда стало то, что я влюбилась в замечательного европейца. В конце концов, я решила переехать в Германию, чтобы мы с Эрвином могли вместе обрести там настоящий дом. Кельн уже был для меня как дом, потому что я провела очень много времени с Эрвином в этом городе. В 1990 году мы нашли великолепный кирпичный домик, и нам понадобилось несколько месяцев, чтобы сделать в нем капитальный ремонт. А поскольку одного дома в красивом европейском городе мне, как безумной женщине, которая постоянно на гастролях, не хватало, я запала на одну виллу на юге Франции. Гадалка однажды сказала мне, что у меня будет дом весь в цветах. Именно таким оказался этот домик, расположенный в горах с видом на Ниццу. Я называла его «Анна Флер» – из-за обилия цветов и в качестве милого напоминания о моем настоящем имени. В этой вилле максимально проявилась моя страсть к воплощению дизайнерских идей, здесь мое воображение не знало границ. Например, сочетание шедевров искусства времен Луи-Филиппа с мебелью в стиле ар-деко. Хотя здесь я выбирала и другие сочетания, каким-то образом чувствуя, зная, что из этого получится что-то невероятное. И у меня получилось! Я выделила специальную комнату для медитаций на втором этаже и именно там начинала большинство своих дней. Я потратила несколько лет на превращение этого дома в место реализации моих фантазий.

Майк Уоллес приезжал ко мне на виллу «Анна Флер», чтобы взять интервью для программы 60 Minutes. Мы замечательно провели время вместе за откровенными разговорами и прогулками по дому и саду. В какой-то момент он оглянулся и спросил, заслуживаю ли я всей этой роскоши на мой взгляд. «Я заслуживаю большего», – ответила я без промедления. Я работала почти сорок лет и заработала каждый доллар потом и кровью. Я наслаждалась эмоциональным удовлетворением от близости с любимым человеком, изобилием, которое пришло вместе с карьерными успехами, и я все также ценила и гордилась тем, чего достигла. Я знала, что заслужила это.

Мои друзья Боно и Эдж из U2 живут неподалеку, в деревеньке Эз прямо рядом с Ниццей. Однажды вечером меня пригласили на ужин, и, когда я шла по проезжей части, то услышала голос, который точно ни с кем не спутаешь. Кто-то протяжно кричал: «Я слышал, что ты придешь». Это был Джек Николсон. Хотя мы и снимались вместе в фильме «Томми», наши съемки никогда не проходили в одно и то же время, так что это была наша первая встреча. Мы болтали весь вечер, травили истории о наших рабочих буднях, о моем исполнении, его актерской игре, наших переживаниях по поводу всего этого. В какой-то момент Боно и Эдж упомянули, что работают над написанием песни для нового фильма о Джеймсе Бонде, который будет называться «Золотой глаз»[32]. Они хотели, чтобы я исполняла эту песню.

Я была потрясена… до тех пор, пока не услышала демо-версию, которая представляла собой какую-то кашу из отрывков музыки, но никак не мелодию. «Что это?» – подумала я. Я даже не знала, в какой тональности ее петь. Позже Боно сказал, что после того как он мне ее отправил, он понял, что она действительно ужасна. Мы долго смеялись над этим. Однако, в конце концов, я решила взять и выучить ее. Я запомнила мелодию и слова и исполнила ее на свой лад. Даже Боно был впечатлен. Думаю, мы записали ее в два или три приема. И в итоге даже мне самой понравилось, как эта песня трансформировала мой голос. Никогда еще я не пела ничего подобного, а здесь у меня появилась возможность максимально раскрыть свои творческие способности, соединив эти обрывочные фрагменты и превратив их в такую плавную и выразительную песню, которая впоследствии стала саундтреком для фильма и вызывала бурю аплодисментов, где бы я ни исполняла ее на гастролях.

Клип на песню «Golden Eye» получился по-настоящему роскошным. По моей задумке мои волосы были собраны в классический шиньон. На мне было облегающее белое платье с открытым плечом и элегантным разрезом, подчеркивающим движения моих ног. А в качестве финального штриха я добавила длинные сияющие бриллиантовые серьги. Образ стал прекрасным сочетанием ретро в стиле Ширли Бэсси для фильма «Голдфингер» и современного Бонда.

Пока я наслаждалась счастьем в многочисленных местах, которые были для нас с Эрвином домом в течение первого десятка лет совместной жизни, я вышла на новый уровень постижения счастья, когда в 1995 году судьба привела нас в Швейцарию. Я говорю «судьба», но причины нашего переезда были более прозаичны. Эрвина попросили переехать в Цюрих, чтобы руководить филиалом EMI. А так как хорошей «фрау» полагается быть вместе со своим спутником жизни, я поехала с Эрвином. Мы взяли в аренду дом на то время, пока не найдем подходящую недвижимость для покупки. И вот однажды мы въехали в ворота замка Алгонкин. Я вышла из машины, посмотрела вверх и почувствовала дрожь во всем теле. Ту же самую дрожь я почувствовала, когда встретила Эрвина. Но в этот раз я влюбилась с первого взгляда в дом своей мечты. Вилла, построенная в старинном стиле, располагалась на озере Цюрих и была в заброшенном состоянии. Ее вид оставлял желать лучшего, но я разглядела, что недостатки были лишь наружными. Я сразу поняла, как сделать ее красивой, и уже не могла дождаться, когда начну. «Первую половину жизни я прожила в Америке. Вторую половину проживу в Европе», – сказала я в интервью редакции журнала Harper’s Bazaar. Наконец, я оказалась дома.

Что мне так понравилось в Швейцарии? Все! Швейцария – это, конечно, не Теннесси, но ее пейзажи напоминают мне те, которыми я наслаждалась, когда росла. Особенно швейцарские сельские фермы и луга. Мне нравится открывать для себя города, красивые исторические здания. Но, куда бы я ни поехала, я всегда поражаюсь чистоте воздуха в сельской местности. Он настолько свежий, что дышать им это как выпить стакан холодной чистой воды.

Еще мне очень нравится наблюдать смену времен года – каждое имеет свои особенности. Деревья сбрасывают листья, а на следующий год появляются новые. Это кажется банальным, и в детстве я воспринимала это как должное. Во многих частях света мы не чувствуем этого ритма природы. Здесь же зима – это настоящая зима. Холодная, с хрустящим снегом и такая живописная, прямо как в сказке. У нас в городке есть старый каток, который выглядит как рисунок на рождественской открытке.

Швейцария известна своими живописными ландшафтами, но есть в ней и другие отличительные черты, которые меня привлекают. Здесь мне нравится система управления: в Швейцарии закон есть закон. «Запрещается превышать скорость» означает именно это. Нарушишь закон и поедешь слишком быстро – у тебя отберут права. Правила здесь недвусмысленны: ты всегда знаешь, на чьей ты стороне. И кстати, в Швейцарии все пунктуальны, и это то, над чем мне пришлось поработать вначале. Когда я только переехала сюда и пришла на работу с модным нынче опозданием, меня отругали за это, сказав, что я не могу опаздывать только из-за того, что я знаменитость. Мне не нужно было повторять дважды.

В этой стране вежливость всегда на первом месте. В супермаркете, на заправке, повсюду, перед тем как начать любое дело, люди встречают друг друга вежливым «доброе утро» или «добрый день» – словами, которые помогают расположить к себе человека.

В Америке мы обычно всегда спешим, поэтому часто забываем про эти тонкости или просто не обращаем на них внимания словно это что-то малозначительное. Однажды, когда я услышала, что в дверь звонят, я крикнула Эрвину, не задумываясь: «Подойди к двери!» Он обиделся. Мне нужно было сказать: «Дорогой, пожалуйста, подойди к двери». Так я и сделала в следующий раз, когда зазвонили в дверь. Вежливость и учтивость в словах и действиях действительно улучшают качество жизни.

К счастью для меня, в Швейцарии есть давняя традиция с радушием принимать иностранцев. За эти годы у нас с Эрвином появилось много друзей в шато Алгонкин, которые не имеют никакого отношения к сфере шоу-бизнеса или любому другому аспекту нашей жизни. Главное, что в Швейцарии я всегда чувствовала себя комфортно.

К концу 90-х встал вопрос о том, чтобы перевезти в Европу мою семью, а именно: сыновей, маму и сестру, чтобы мы могли проводить больше времени вместе. Но воссоединение с родственниками не всегда так просто. Неважно, сколько тебе лет, какой у тебя жизненный опыт, насколько ты уверен и успешен, – какая-то часть нашей личности всегда переживает: «А что подумает мама?» Конечно, я могу сказать, что уже пережила то, что когда-то в детстве мама бросила меня и что меня нисколько не беспокоило, что она не признавала мой талант, когда я была с Айком, но все же ее безразличие сильно ранило. Впрочем это никак не повлияло на мои поступки по отношению к ней. Конечно, я знала, кем она была и какие у нее принципы. Всю жизнь я понимала, что она не любила меня так, как мать любит свое дитя.

Когда в нашей жизни появился Айк, для мамы он стал как солнце, луна и звезды. В ее понимании он был звездой, выдающейся личностью, сколько бы денег мы ни заработали вместе и какого бы успеха ни достигли вместе. Она просто не видела его недостатков, даже когда он плохо вел себя прямо у нее под носом. И, конечно же, она не думала, что во многом благодаря мне мы достигли успеха. По ее словам, я должна была быть благодарна, что нахожусь у Айка под крылом. Когда я попыталась сбежать, именно мама помогала ему найти меня. Она всегда была на его стороне. В конце концов, дом, в котором она жила, был у него в собственности – вот чем он заслужил ее доверие. Когда мы развелись, мама поддерживала отношения с Айком. Даже тогда она называла его своим зятем. Я не знаю всех подробностей, но знаю, что они продолжали общаться друг с другом.

Мама была заодно с Айком до тех пор, пока я не стала настолько успешной, что было просто невозможно этого не замечать. И тогда она перешла на сторону Тины Тернер, потому что больше всего на свете ей нравилось быть матерью знаменитости. Если мы ходили куда-то вместе, она всегда садилась за такой столик, откуда бы все видели, что она вместе с Тиной. Как бы мне хотелось, чтобы ту же самую любовь она проявляла к Анне Мэй.

Она была моей мамой, и у меня была возможность заботиться о ней, поэтому я так и делала. Спустя годы я перевезла ее из Сент-Луиса в Калифорнию, где купила ей дом. Ей он не понравился, и я купила другой, обставила его мебелью. Ей захотелось работать, поэтому я устроила ее в салон красоты, где она могла общаться с людьми. Я выслушивала ее бесконечные жалобы. Когда я приезжала к ней в Лос-Анджелес, я оттирала ее кухню, если там было грязно. Я ремонтировала все, что она успела поломать. А однажды она даже умудрилась вывести из строя всю сплит-систему в новом доме, который я только купила. Я привозила ее в свои дома в Англии, Франции и Швейцарии, чтобы показать ей свой мир, приглашала ее туда, где она может насладиться моим успехом.

Ничего из этого не имело для мамы значения. Каким-то образом она до сих пор сомневалась в том, что я способна чего-либо достичь. Когда Эрвин появился в моей жизни, она решила, что именно он занимался декором наших домов, и это еще раз доказывало, как плохо мама знала меня или его. Я не знаю, как Эрвину удалось сохранить невозмутимый вид, когда он пытался объяснить ей, что «именно Тина – дизайнер интерьера». Если бы Эрвин хоть чуть-чуть этим занимался…

Напряженность в отношениях обострилась, когда мама и моя сестра Эллин приехали пожить к нам на юг Франции. В этот момент мама болела. Она была проблемной пациенткой, и как минимум двадцать медсестер так и не смогли найти с ней общий язык. После этого она захотела, чтобы за ней ухаживала Эллин. Но и с ней она тоже вела себя плохо. Бедная моя сестра… Мама постоянно находила повод для недовольства или ссоры. Я отчаянно хотела, чтобы мы все жили в мире и согласии. Я хотела, чтобы мама просыпалась каждое утро и наслаждалась прекрасным видом средиземноморского побережья, чтобы она была счастлива. Я объяснила ей, что она должна прекратить селить раздор в семье. «Ты читаешь Библию и говоришь, что она помогает, но где же она помогает, если ты все время ссоришься с Эллин?» – сказала я ей.

Это было все, что я хотела сказать. Она готова была возразить мне, но в этот раз я решила, что последнее слово в этих проблемных отношениях мамы и дочки будет за мной, раз и навсегда. «Мам, – твердо сказала я ей. – Вы не должны ссориться. Либо ты помиришься с Эллин и изменишь свое отношение к ней, либо ты возвращаешься в Калифорнию. Иначе ты больше не можешь оставаться здесь». Каким-то образом мне удалось достучаться до нее. Она понимала, что я говорю серьезно, и решила взяться за ум. После этого разговора жалоб я больше не слышала.

Моя мама умерла в 1999 году.

Я была глубоко тронута ее смертью, отчасти из-за того, что оплакивала отношения, которые могли бы быть между нами и которых мне всегда так не хватало. Я много думала об этом и решила не приходить на отпевание, потому что была убеждена, что в этот день моя мама должна быть в центре внимания. Мое решение стало поводом для грязных разговоров в прессе о том, какая я вся из себя, что даже не была на отпевании своей матери. Конечно, все совсем не так. Я не хотела, чтобы этот случай собрал все внимание вокруг моей персоны, а мама при этом осталась бы в стороне.

Чего не скажешь про Айка. Сестра рассказывала мне, что он приезжал к нам домой и предлагал довезти моих родственников до церкви, но Эллин сказала ему, что они уже договорились об этом с кем-то. Я была обеспокоена, когда узнала, что на одной из поминальных церемоний его представили, как маминого любимого зятя. Его присутствие в этот день стало причиной появления заголовков типа «Айк и Тина» в желтой прессе, чего я надеялась избежать.

Вскоре после службы я спокойно прилетела на похороны, проходящие в узком кругу семьи. Мою маму кремировали, и я позаботилась о том, чтобы все близкие родственники собрались на борту судна и развеяли ее плах над морем недалеко от Калифорнийского побережья. Я думаю, не стоит говорить, что Айк не был приглашен.

Я часто вспоминаю моих маму и бабушку. Однажды, когда я была на сеансе у экстрасенса, я отчетливо почувствовала их присутствие. Экстрасенс сообщил, что среди нас духи и она слышит, как общаются мама и бабушка (скорее всего, они спорили) и как Мама Джорджи говорит моей маме: «Знаешь, ты нехорошо вела себя с Анной». Пытаясь защитить себя, мама отвечает: «Я старалась». «Ну, значит, ты плохо старалась», – ворчит бабушка в ответ, отказываясь спустить ей это с рук. Даже в мире духов и, видимо, во веки веков Мама Джорджи не даст моей маме забыть, что она была не очень хорошей матерью для меня.

Сложно быть матерью. У нас всегда есть определенные представления о том, какими должны быть наши родители, как они должны себя вести по отношению к нам, и они часто разочаровывают нас, потому что они всего лишь люди. Я знаю, что для моих детей было бы лучше, если бы их мать и отец были дома, рядом с ними. Но так не сложилось. Мы всегда были в дороге, а темные стороны Айка – его слепые амбиции, пристрастие к наркотикам, гнев и жестокость – способствовали созданию атмосферы страха и отсутствию чувства защищенности, что сказывалось на мальчиках, когда они подрастали. Они видели мои синяки под глазами и слышали нашу бесконечную ругань. Дети Айка никогда не реагировали на это, но мой старший сын Крейг, будучи очень чувствительным и эмоциональным, сильно от этого страдал. Однажды, когда Айк набросился на меня, Крейг постучал в дверь и спросил: «Мама, ты в порядке?» Первая мысль, которая пронеслась у меня в голове: в семье так не должно быть. Я не хотела, чтобы мои дети слышали или видели, что происходит. Я знала, что это скажется на них, и так и случилось. На нас всех так или иначе сказалось поведение Айка.

Я вырастила всех четверых мальчиков и хотела для них лучшего, но я никогда не была заботливой и милой мамочкой-наседкой. Когда они стали старше, я сказала им: «Я не собираюсь всю жизнь заботиться о вас. Я хочу, чтобы вы сами умели о себе позаботиться». Я искренне верила, что если научу их полагаться на себя, то от этого будет больше пользы для них же самих. Им всем порой было нелегко в жизни. Бо́льшую часть времени я проводила с Крейгом, и он до сих пор, кажется, грустит, когда наступает время уходить. Точно так же, как когда он был еще малышом. Некоторые чувства так и не оставляют нас в покое.

Ронни, который хвастался, что он единственный «настоящий» сын Тины и Айка, потерял связь со мной, еще когда был подростком. Как и у его отца, у него были проблемы с наркотиками (такая зависимость может быть обусловлена генетически). К тому же, в молодости у него были проблемы и с законом. Однажды его задержала полиция за то, что у него было полно неоплаченных счетов за парковку. Они посадили его в камеру, и, к его удивлению, там оказался Айк – в той же самой камере, в то же самое время. Какая судьбоносная встреча! Айк сразу же воспользовался этим – Ронни делал за него всю грязную работу, заправлял постель, убирался. К счастью, для Ронни это и был тревожный звоночек. Он понял, что, если он не хочет быть таким, как папочка (а он заявил, что не хочет этого), ему нужно браться за ум. Сейчас он музыкант, и ему приходится нелегко работать и оставаться в тени своих знаменитых родителей.

Айк-младший и Майкл отдалились от меня после развода. Не буду рассказывать, как они жили дальше. Скажу только, что никогда не хотела, чтобы мальчики зависели от меня финансово, потому что всегда знала, что такой помощью я окажу им медвежью услугу. «Я вам не банк», – говорила я в шутку. У них есть руки и ноги, чтобы заработать себе на хлеб. Так же, как и я в свое время зарабатывала.

В 2000 году, после нескольких лет отдыха от напряженного графика выступлений, я решила снова отправиться на гастроли с программой под названием Twenty Four Seven Millennium. Я представляла, что это мое последнее турне – своего рода прыжок через Европу и Северную Америку с шоу, которое даст моим зрителям все, о чем они только могли мечтать. Я чувствовала, что после сорока четырех лет выступлений, возможно, пришло время уйти на пенсию и предоставить людям возможность запомнить меня в лучшей форме. Меня радовало, что я могу сделать это еще раз, так что я решила организовать все так, чтобы это выступление запомнилось людям.

Когда я начала выступать на больших аренах, мои концерты с каждым разом становились грандиознее, содержательнее и в конце концов стали отличаться хорошо продуманной постановкой. Хоть я и говорила, что хотела стать актрисой, у меня прошла тяга сниматься в кино, потому что я и так чувствовала, что как будто играю роль в фильме каждый раз, когда выхожу на сцену. Каждое представление было своего рода постановкой, маленьким (или не таким уж и маленьким) фильмом с «актерским» составом (включающим меня, танцоров и оркестр), огромной командой каскадеров и впечатляющими декорациями. Марк Фишер, архитектурный гений, спроектировавший декорации для всех, включая Pink Floyd и The Rolling Stones, U2 и Леди Гага, превзошел самого себя, создав громоздкую систему для создания захватывающих дух спецэффектов.

Зрелище было потрясающее (у Роджера чуть не случился сердечный приступ): огромная «лапа» размером восемнадцать на двадцать четыре метра, приводимая в движение посредством кронштейна, пронесла меня над зрителями. И я танцевала там на каблуках, находясь при этом на узкой платформе и делая вид, что немного соскальзываю, чтобы заставить Роджера понервничать. А еще я свисала над ограждением, чтобы быть поближе к людям. Настолько ближе, чтобы видеть их лица, смотреть им в глаза и чтобы они тоже могли видеть меня. Я всегда любила такие моменты ощущения близости и единства.

Турне Twenty Four Seven требовало максимальной самоотдачи, и после него мне ужасно захотелось взять большую паузу – возможно, навсегда. Я никогда не относилась к тому типу людей, которые не умеют расслабляться. У меня шумная работа, но я из тех, кто любит тишину и покой. Как я проводила время, когда не работала? Я не слушала музыку. Любила читать, медитировать, разговаривать с Эрвином, а еще придаваться одной из своих самых сильных слабостей – смотреть фильмы ужасов, причем чем страшнее, тем лучше. Годы выступлений не могли не отразиться и на моем распорядке дня: я стала самой что ни на есть совой. И по сей день мы с Эрвином не спим до предрассветных часов, а потом поздно встаем. На входе в замок Алгонкин даже стоит металлическая табличка, на которой написано: «Никаких поставок до полудня».

Когда нам нечем заняться дома, мы не прочь съездить в наш маленький домик за городом. Есть замечательное выражение про местность, где расположен этот домик. Про нее говорят «wo sich Fuchs und Hase gute Nacht sagen», что означает место, «где лиса и заяц желают друг другу спокойной ночи». Иными словами: нигде! Нам это нравится. Пребывать в небытии и ничего не делать.

Когда мы едем за город, машина становится исповедальней. Я настоятельно рекомендую такую форму терапии всем парам. Пока мы едем (Эрвин за рулем, а я рядышком, на переднем сиденье), у нас есть время поговорить обо всем. Какой бы ни была тема, мы выкладываем все как есть, ничего не приукрашивая, без каких-либо ограничений. Как любит говорить Эрвин: «В кабине экипажа секретов нет». Мы узнали об этом от Далай-ламы. Нет, не о поездке в машине… а о том, что противостояние полезно. «Есть одна важная вещь, – говорил он. – Всегда идите по пути противостояния. Когда вы держите что-то в себе, это долгое время работает против вас». Однажды Эрвин понял, что он начал раскрываться. Обстановка во время наших бесед порой накалялась, и порой мне нужно было время, чтобы остыть – в этом смысле я эмоциональная. Но несмотря ни на что, мы все равно обсуждали тему до конца. Мы знаем, что в отношениях нужно уступать друг другу, идти на компромисс, и так и делаем. Как ни крути, мой неудачный опыт в отношениях с Айком научил меня ценить и – главное! – поддерживать хорошие отношения с Эрвином.

Какая у нас самая болезненная тема после всех прожитых лет? Обустройство дома. Да, войны по поводу обустройства дома продолжаются до сих пор, особенно за городом, и от этого не спасет ни одна терапия в машине. Когда я только начала заниматься загородным домом, я задала сама себе вопрос: «Мне будет здесь уютно?» Я убедила Эрвина пройтись по магазинам. И там я бывало спрашивала его: «Милый, тебе это нравится?», указывая на какую-то мебель. Эрвин порой делает вид, что ему нравится, а затем махнет на меня рукой и закажет то, что хочет. Причем обычно совсем не то, что я выбрала.

Этот дом для Эрвина – своего рода пристанище, место, где он может быть просто мужчиной. В конце концов я сказала себе: «Хорошо, Тина. У тебя есть все остальные дома. Отступись. Пусть этот дом принадлежит ему». Но как порой бывает непросто прийти к этому решению!

Эрвин любит что-то мастерить, и для этого у него есть все необходимые инструменты. Он также неровно дышит ко всему, у чего есть мотор, будь то машина, мотоцикл или же лодка, а его гараж сделан по последнему слову техники: в нем есть все. Для Эрвина езда на машине – это спорт. Иногда он может сорваться с места и отправиться в недельную поездку со своими товарищами-автолюбителями или мотолюбителями. И он всегда пытается объяснить мне, почему эти поездки так увлекательны. Я говорю: «Это всего лишь поездка. Дорога. Машина. Что в этом особенного?» Но Эрвин отвечает, что это еще и братство, это крепкая мужская дружба, основанная на общих интересах. Он спорит, что негативные предубеждения и стереотипы о байкерах в корне безосновательны, говорит, что они хорошие, надежные люди. Но я вижу лишь одно: когда он возвращается после этих поездок, от него пахнет как от бензоколонки. Был случай, когда он вернулся домой из Италии, где проводилась гонка «Тысяча миль», в ходе которой приключилось неладное. В его машине, красном «Феррари-340» 1951 года, случился перегрев – выхлопная труба нагрела пол до такой степени, что у Эрвина расплавилась подошва на ботинке. Ему пришлось замотать ее изолентой, чтобы можно было ходить. Какая самоотверженность! Я подтруниваю над ним, но мне нравится, что Эрвин так предан своим увлечениям.

В этот период моя жизнь стала такой спокойной, что в поисковике Google даже стали появляться запросы «Тина Тернер умерла?». Если и были какие-то сомнения относительно того, жива я или мертва, все слухи были развеяны в 2005 году, когда я была удостоена награды в Центре исполнительских искусств им. Дж. Ф. Кеннеди в Вашингтоне. Сначала я противилась этому, потому что не могла понять, чего я такого сделала, чтобы заслужить медаль. Я всегда относилась к себе как к обычному человеку, который встает утром и идет на работу. Но все же я надела свой лучший наряд от Galliano, присоединилась к своим почтенным товарищам Роберту Редфорду, Тони Беннетту, Джули Харрис и Сьюзен Фаррелл и слушала, как люди рассказывают обо мне невероятно приятные вещи. В том числе и президент Джордж Буш, который заявил, что у меня самые знаменитые ножки в шоу-бизнесе.

Я сидела там и смотрела, как Эл Грин, Куин Латифа и Мелисса Этеридж исполняют мои песни, и все они были по-своему замечательны. Но настоящим откровением для меня этим вечером стала Бейонсе. Она вышла на сцену в одном из первых платьев из коллекции Боба Маки, придуманных для меня (на самом деле, у него были еще копии этого наряда), и сказала: «Каждый раз, когда я думаю о вдохновении, я вспоминаю двух Тин в моей жизни – это моя мама Тина и, конечно, неподражаемая Тина Тернер. Я никогда не забуду первый раз, когда увидела ваше выступление. Никогда в своей жизни я не видела настолько могущественной, сильной женщины». Я была тронута ее словами, сказанными от всей души. Затем она начала исполнять песню «Proud Mary». Уверяю вас, она исполнила ее так, что весь зал засиял. Зрители были все время на ногах, двигаясь под музыку. Все смотрели на меня, хотели увидеть, как я реагирую на исполнение моей песни. Мне понравилось! Я была тронута. Я не могла дождаться момента, чтобы пойти за кулисы и сказать Бейонсе, какая она сильная и могущественная.

Я была в восторге от встречи с Кэролайн Кеннеди в тот вечер. Я тут же подумала о ее матери и о том, как много она значила для меня. Как и у всех людей моего поколения, у меня сохранились воспоминания о Кэролайн и ее брате, когда они были еще маленькими детьми. Очарование Кеннеди до сих пор имеет на меня сильное влияние. Я вскочила и воскликнула: «Я пришла из-за вас!» – с таким же энтузиазмом, как тогда, когда увидела в лобби Джеки много лет назад. Я была так рада видеть Кэролайн и слышать, как она своим нежным голоском рассказывала о моей жизни. Благодаря этому все происходящее приобрело еще бо́льшую значимость. Она описывала мою карьеру певицы и то, как я стала звездой. «Но, – добавила она, – когда Тина снимает парик, наступает темнота».

Но тьма рассеивалась. Воспоминания становились настолько далекими, что в 2007 году, когда я узнала, что Айк умер от передозировки кокаином, я почувствовала себя совершенно отстраненной. От детей я слышала, что Айку приходилось очень нелегко. Он никогда не прекращал употреблять наркотики, то попадал в тюрьму, то выходил из нее, а еще постоянно гнался за каким-то призрачным хитом. Его внутренняя неудовлетворенность так сильно давила на него, что, в конце концов, это его погубило. Грустная история.

Конечно, пресса засыпала меня вопросами, надеясь, что я хоть как-то прокомментирую это. Но я молчала и держала дистанцию. Айк полностью исчез из моей жизни. Это было как слышать что-то о человеке, которого я не знала. Не знала целых тридцать лет. Когда я осознала, что ничего не чувствую, ко мне пришло понимание, что я действительно далеко ушла от этого всего.

Во время своего перерыва я направила творческий импульс в музыкальный проект в Швейцарии. Моя подруга Регула Курти пригласила меня поработать с ней над проектом Beyond. Ее целью было записать перекликающиеся между собой молитвы христиан и буддистов и донести это до людей. Мантры стали важной частью моей жизни, и, работая вместе с Регулой над записью альбома Beyond, я обрела возможность выразить свою духовность в песне. Я горела желанием поделиться своим духовным посланием, но была не уверена насчет того, каким должно быть это послание, поэтому я обратилась за помощью к Дипаку Чопре. Мы с Эрвином поехали в Центр Чопры в Калифорнии, где встретились с ним и попросили у него совета. Уезжала я вдохновленная. «Start every day singing like the birds – singing takes you beyond, beyond, beyond, beyond»[33], – таким было одно из моих посланий для слушателей Beyond.

Знаю, я говорила, что турне Twenty Four Seven будет моим последним турне, ведь я уже считала себя пенсионеркой. Но некоторые вещи заставили меня пересмотреть это решение. Я получила огромное удовольствие, исполняя песню «Proud Mary» вместе с Бейонсе в 2008 году на вручении премии «Грэмми». Она единственная в своем роде сильная женщина с сильным голосом. Когда я пела и танцевала вместе с ней, я как будто переместилась назад в те времена, где мне было так весело с моими танцорами. Иногда кажется, что самым лучшим в моей работе было то, что мы с девочками были такими шалуньями на сцене. А шалили мы вдоволь. Это заставило меня задуматься… Может, я скучаю по этому? Хоть немного?

Однажды, немного позже, я сидела рядом с Софи Лорен на модном показе Armani в Милане. Мы разговорились о том, чем занимались в последнее время, и я упомянула, что устроила перерыв в своей карьере. «На сколько?» – спросила она. И когда я ответила: «Где-то на семь лет», она проворчала: «Заканчивай отдыхать. Люди хотят видеть тебя. Возвращайся к работе».

После появления на церемонии вручения «Грэмми» ко мне стали приходить письма от поклонников в еще большем количестве, чем обычно. Куда бы я ни пошла, люди подкидывали мне записки. Иногда это были несколько строчек, нацарапанных на бумажных салфетках. Я сохранила их все и вдруг обнаружила, что у меня образовалась довольно приличная гора этих посланий. Тогда я позвонила Роджеру и сказала: «Пришло время нашего последнего турне». Мне было шестьдесят девять лет, и я готова была забыть про свой статус пенсионерки и снова отправиться на гастроли. Турне Fiftieth Anniversary должно было ознаменовать пятидесятилетнюю годовщину в моей карьере, а это ни много ни мало полвека. Мы планировали начать выступления в Миссури, где как раз стартовала моя карьера с Айком в группе Kings of Rhythm.

Я всегда хотела, чтобы мои выступления были еще грандиознее и производили больше впечатления на людей, но, когда мы назначили дату концерта в Канзас-Сити, один бестолковый менеджер решил, что я не должна совершать свой выход на сцену на «платформе», когда исполняю песню «Nutbush», потому что могут быть проблемы со страховкой. Возможно, он подумал, что я слишком стара для того, чтобы удержать равновесие на ней. Роджер сказал: «Окей, кто скажет об этом Тине?» И никто не ответил, никто не осмелился сказать об этом Тине. Я танцевала на этом выступе от всей души, наклоняясь к публике, и пела «Nutbush one more time!». И именно во время одного из этих выступлений я сделала вид, что поскользнулась!

Я с нетерпением ждала, когда снова смогу вернуться к работе. Но все же я заметила, что я уже не такая энергичная, какой была прежде. В моем возрасте чувствовать усталость это нормально, особенно если взять в расчет то, что я собираюсь в изнуряющее международное турне. К тому же все это время у меня было высокое давление. Мне поставили этот диагноз в 1978 году, но тогда я не особо задумывалась над этим. Это наследственное – у моей мамы и сестры тоже было высокое давление. Не помню точно, каким было мое и как это могло отразиться на моем организме. Я просто выслушала это и приняла как естественное для меня явление, поэтому даже не думала о том, чтобы понизить его. В 1985 году врач выписал мне таблетки, которые нужно принимать раз в день, и на этом все.

Иногда вечером, когда я накладывала макияж, мне приходилось совершать усилия над собой, чтобы привести себя в чувство. Неважно, что я чувствовала в гримерной – апатию, боль, усталость, – к моменту выхода на сцену я снова становилась Тиной и зрители видели ту Тину, которую они хотели видеть. Но я-то ощущала разницу. Исполнение каждой песни для меня – это возможность обрести крылья. И с каждым выступлением становилось все сложнее и сложнее включиться в работу, достичь ощущения полета, которое когда-то было.

Думаю, мое тело начало реагировать на работу с высоким давлением и на медитацию – вот почему я не могла попасть в ноты. Черт! Как я хотела попасть в эти ноты! Что бы мне ни мешало, мне нужно было бороться с этим, и это отнимало у меня энергию и жизненную силу, все до последней капли. Бывало Роджер входил в мою гримерную после выступления и смотрел на меня так, как будто знал, что я слишком устала, чтобы продолжать дальше.

В турне был такой момент: я очень сильно заболела, у меня был бронхит. Нам пришлось перенести пару выступлений, так что наш последний концерт мы перенесли на 5 мая 2009 года. Он должен был состояться в Шеффилде, в районе Йоркшира, в трех часах езды в северном направлении от Лондона. Шеффилд – это город, где жила моя ведущая танцовщица Клэр, поэтому тот вечер выдался на славу. Мне хотелось, чтобы все ушли с чувством, что они получили от выступления по максимуму. Я уверена, что любой, кто был среди зрителей тогда, помнит последнее выступление Тины Тернер. Думаю, мое последнее турне Fiftieth Anniversary осталось в сердцах больше чем у миллиона людей. Поклонники по сей день рассказывают мне, как им все понравилось.

После финального выступления я вернулась в отель. Я была очень спокойна. Я знала, что теперь все. На следующее утро я встала, и мы с Эрвином сели в самолет, так ни с кем и не попрощавшись, даже с Роджером. Там, в самолете, я сидела с чувством полного спокойствия. Я глубоко вздохнула и сказала себе: «Я не вернусь».

Позвольте мне правильно выразиться, потому что я не хочу, чтобы кто-то неправильно меня понял: после стольких лет тяжелой работы я была готова остановиться. Наступил момент сделать это, потому что мне хотелось, чтобы поклонники запомнили меня в лучшей форме. Не хотелось, чтобы через год или два они пришли на выступление и подумали: «Да… Раньше она могла лучше». У меня была гордость, и я всегда старалась делать все вовремя. Есть мудрая поговорка: «Уйти с вечеринки, пока она не закончилась». Я была готова попрощаться с песней «Proud Mary», была готова закинуть на верхнюю полку мои танцевальные туфли, была готова поехать домой.

Очень забавно, когда люди спрашивают меня: «Ну и что вы собираетесь делать теперь, ведь вы пенсионерка?» Дело в том, что я не собираюсь ничего делать. Я не должна и не планирую. Мне хотелось быть дома в окружении своих любимых вещей. Мне хотелось ходить в магазин за едой, прогуливаться с Эрвином, работать в своем саду, копаться в земле, наблюдать за сменой времен года на берегу озера, а больше всего мне хотелось покоя. Мне не нужна музыка, хотя время от времени появляются некоторые песни, которые вызывают у меня желание подпевать. Я расскажу вам, что мне теперь нравится. Пожалуй, совместная песенка «Something Just Like This» («doo-doo-doo, doo-doo-doo, doo-doo-doo, doo-doo-doo, doo-doo-doo, doo-doo-doo») групп The Chainsmokers и Goldplay. Как я люблю эту песню!

Теперь, после моего финального турне, я иногда вижу Мика на его выступлениях, и я чувствую, что в тот момент, когда я сказала, что ухожу на пенсию, он хотел упрекнуть меня. Помню, как единственный раз он промолчал, воздерживаясь от резкого ответа, когда я спросила его: «Мик, а ты когда-нибудь собираешься на пенсию?» Долгое время он молчал. Я догадывалась, что он хочет сказать «да». Но он бы никогда этого не сделал. У него были собственные представления на этот счет. Думаю, он продержится столько, сколько сможет. Пока у него будут силы ходить. И это замечательно. Ведь это Мик Джаггер из The Rolling Stones, и у него действительно все получится.

С самого начала мне понравилось на пенсии. Я чувствовала себя хорошо и, на мой взгляд, выглядела тоже совсем неплохо. И уж конечно, я не выглядела на свой возраст. Я не из тех, кто занимается спортом и делает физические упражнения. Мне удавалось поддерживать свою фигуру, работая и танцуя на сцене в течение многих лет. Я смело могу утверждать, что главная причина, по которой мне удавалось оставаться в хорошей физической форме, – это интенсивные тренировки на сцене на протяжении пятидесяти лет. А еще могу добавить, что я никогда не употребляла наркотики и за всю жизнь не выкурила ни одной сигареты. И это тоже мне помогает. Я стараюсь спать по восемь часов в день, когда возможно, и никогда резко не вскакиваю с кровати, если только у меня не назначена важная встреча. В эти дни я двигаюсь медленно. Люблю, когда все так приятно и… легко.

И все же мне пришлось что-то делать, так как в 2013 году редакция журнала Vogue в Германии попросила меня принять участие в фотосъемке для обложки журнала. Думаю, я могу смело заявить, что, будучи в таком возрасте (мне было семьдесят три года), я стала самой старой «девушкой» на обложке в истории Vogue. Я была не прочь побыть моделью в объективах фотографов Клаудии Кнопфель и Стефана Индлкофера. Положив руки на бедра, я позировала в своем синем платье от Armani и чувствовала, что буду хорошим примером для женщин всех возрастов. Когда я выступала, возраст не был для меня чем-то существенным – я даже не задумывалась об этом. Я была вне возраста. И теперь я чувствую то же самое по поводу своей жизни. Если вы заботитесь о себе как изнутри, так и снаружи, то излучаете красоту и счастье в любом возрасте. И количество лет, каким бы оно ни было, не имеет значения.

Но с «приходом» зрелости наступает время, когда нужно наводить порядок в своей жизни, расставлять все по местам. И я решила это сделать – во-первых, избавилась от ненужного. Я продала что-то из своих вещей, например дом на юге Франции. Пусть он и красивый, но теперь – это не то место, где я хотела бы жить, потому что я счастлива в Швейцарии. И еще я начала думать об Эрвине. Мы были вместе уже двадцать шесть лет, вместе во всех отношениях, за исключением юридической стороны. Он стал самым близким для меня человеком, и я подумала, что будет несправедливо если со мной вдруг что-то случится, а у него не будет никаких законных прав. Мы оба понимали, что пришло время для следующего шага.

Во время нашего незабываемого круиза по греческим островам в 2012 году я ответила согласием на предложение Эрвина. Я также взяла на себя обязательство сделать шаг к нашей совместной жизни в Швейцарии, подав заявление на гражданство. Не хочу, чтобы мое решение отказаться от американского паспорта произвело на вас неправильное впечатление. Я много думала об этом. Конечно, я никогда не откажусь от той части себя, которая родилась в Америке и чувствует себя американкой. Но все же моя жизнь изменилась, когда я влюбилась в Эрвина и стала жить в Европе. С каждым годом у меня остается все меньше и меньше причин возвращаться в Америку. Моя любимая сестра Эллин умерла в 2010 году. Что касается моих сыновей, то они уже взрослые и живут своей жизнью. Я всегда могу им позвонить или прилететь к ним в гости. У меня появился смысл стать гражданкой Швейцарии, той страны, в которой я живу (и жила на протяжении почти двух десятков лет) официально.

Пожалуй, скажу, что гораздо легче родиться гражданином страны, чем им стать. Мне нужно было сдать сложный тест. Настолько сложный, что даже пришлось нанимать учителя для занятий со мной. Помимо самого немецкого, нужно было выучить историю Швейцарии и немного верхненемецкий – самую сложную разновидность немецкого языка. А затем нужно было предстать перед комиссией, которая должна была оценить, соответствую ли я всем требованиям. Я спросила, может ли Эрвин сопровождать меня в этот знаменательный день, но мне сказали, что присутствовать должен только заявитель.

Я вошла в помещение и увидела перед собой семь судей. Я выступала перед миллионами людей и никогда не боялась, ни одной секунды, но, встав перед этой группой, я испытала такой страх… Надеясь немного разрядить напряженную обстановку, я тут же показала, что очень нервничаю. Никакой реакции. Затем я передала конфеты, купленные как раз для этого случая. Это была отчаянная попытка. Ну кто не любит конфеты? Особенно в Швейцарии. И все равно никакой реакции. Тогда я подумала: «Тина, здесь и конфеты не работают». Комиссия очень серьезно относилась к своей работе. Я была с ними один на один.

Мужчина сказал мне серьезным тоном: «Тина, вы понимаете, что вам нужно говорить на языке страны, прежде чем вы сможете подавать на гражданство?»

«Да, – ответила я, горя желанием вызвать у них расположение. – Я могу рассказать вам на верхненемецком, кто я, откуда я и сколько у меня детей». Вроде… Я могла попробовать, а в случае, если у меня возникнут затруднения, мне разрешили подсмотреть в маленькую брошюрку с ответами. Может быть, я преувеличиваю, но могу поклясться, что один из молодых интервьюеров пялился на меня, как будто пытался заставить меня понервничать еще больше, чем я переживала на тот момент.

Я глубоко вздохнула и сказала: «Ich bin Tina Turner»[36].

Чтобы ответить на следующий вопрос, мне пришлось заглянуть в книжку. Помню, я спросила: «Могу ли я?» – «Darf ich?» Мой учитель постоянно напоминал мне, что швейцарцы очень педантичны в вопросах этикета, и учил меня всегда спрашивать разрешения, что я и успешно сделала.

Последний вопрос оказался самым сложным: «Вы можете рассказать нам, что вы знаете о Швейцарии?»

И тут мой мозг отключился, пока я, наконец, не вспомнила, как недавно была на вечеринке, где кто-то говорил про Schweizerpsalm, швейцарский национальный гимн. Этот человек подметил, что гимн был каким-то церковным, больше напоминающим песнопение, нежели патриотическую песню. Да и вообще «Schweizepsalm» на самом деле означает «швейцарский псалом». С ходу я решила сделать из этого тему для своего ответа. «Я как раз учу национальный гимн, – сказала я уверенно, – и мне кажется интересным, что гимн по звучанию напоминает религиозное пение. Он похож на пение, которое можно услышать в церкви».

Интервьюер опешил. Он бы не удивился, если бы я начала говорить про DJ BoBo, швейцарского рок-исполнителя, но он никак не ожидал, что Тина Тернер будет говорить про национальный гимн, самое священное музыкальное произведение. Оказывается, это и был идеальный ответ. Меня снова спасла песня. Комиссия утвердила мое заявление, и я стала счастливым обладателем швейцарского паспорта.

По каким-то причинам слухи о моем новом гражданстве очень быстро распространились и стали для людей более интересными, чем я сама. Был такой переполох и бесконечные пересуды о том, что я сделала это из-за налогов, хотя это неправда. Думаю, прожив в стране семнадцать лет с любимым человеком, я могу называть это место домом, особенно когда твой любимый скоро станет твоим мужем.

Я надеюсь, что подробности нашей свадьбы свежи в вашей памяти так же, как и в моей, хотя не уверена, что мое описание было настолько хорошим. Когда я закрываю глаза, то до сих пор чувствую запах этих божественных цветов. Возможно, я не первая невеста, которая пересматривает запись своей свадьбы снова и снова, а я так и делаю, и каждый раз, когда я нажимаю на кнопку «play», я вижу что-то новое, чего не замечала раньше.

Продолжение сказки наступило на следующий день после свадьбы, когда мы с Эрвином отправились в наш медовый месяц в гранд-отель Villa Feltrinelli на озере Гарда в Италии. Мы поехали туда, оставив гирлянды из цветов – этот милый традиционный символ молодоженов – на капоте машины. Начался ливень (слава богу, его не было днем ранее), цветы намокли и стали тяжелыми, поэтому нам пришлось остановиться и снять их. Отель с навесом для лодок, которые все были в нашем распоряжении, стал идеальным местом для медового месяца.

Мы поменяли одно прекрасное место на другое, когда встретили Опру в легендарном гранд-отеле Cap-Ferrat на юге Франции и согласились сняться в ее серии интервью Oprah’s Next Chapter.

Только Опра могла убедить невесту отказаться от ее медового месяца. Я согласилась, потому что нам было весело вместе, а отчасти из-за того, что хотела поговорить о своей прошлой жизни перед тем, как начну свою новую жизнь в качестве миссис Эрвин Бах. Я была готова обсудить все, включая свою жизнь с Айком, надеясь разобраться с этим раз и навсегда.

Последние пару лет я провела, планируя и организуя себя. Об этом я с уверенностью сказала Опре, описывая причины моего ухода на пенсию, мое помешательство на похудении и мою решимость сосредоточиться на том, что действительно важно. Я заявила, что управляю своей жизнью. Знаете одно замечательное выражение: «Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах»? Когда я оглядываюсь назад, я понимаю, что «управление» – это последнее слово, которое можно использовать для того, чтобы описать, что со мной произошло. Прошло как раз три месяца после моей свадьбы, и в обычное октябрьское утро, когда я с радостью собиралась в Марракеш провести отпуск со своими друзьями, одно событие разрушительной силы, напомнившее мне, что я простая смертная, захлопнуло передо мной дверь.

Я проснулась, открыла глаза и попыталась заговорить, но не смогла выдавить из себя ни слова. Эрвин, которому всегда удается сохранять хладнокровие в сложные времена, понял, что дело совсем плохо, и немедленно связался с моим лечащим врачом, доктором Веттером. Он сказал Эрвину, что мне нужно дать аспирин и немедленно ехать в больницу. Я продолжала думать, что со мной все в порядке. И когда на входе в больницу меня встретили с креслом-каталкой, я наотрез отказалась садиться туда и сдалась, только когда доктор настойчиво объяснил, что это поможет мне быстрее подняться наверх. Санитары уложили меня на стол, накрыли пеленкой, и тут я подумала: «Кажется, мы не поедем в Марракеш». Каким-то образом я не понимала, что мое состояние очень тяжелое. Что я перенесла инсульт.

Отрицание и опять отрицание.

У меня было такое непонимание происходящего, что когда я оказалась одна в палате, то решила встать. Перекинув ноги через больничную койку, я тут же упала и ударилась об пол. Вот тогда я поняла, что не смогу самостоятельно встать. «О боже мой, что же я наделала?» – сказала я про себя, как будто была виновата в том, что упала. «И как же мне все исправить?» – таким был мой следующий вопрос. К сожалению, у меня не было ответов. Мне было так неловко звать на помощь. Обладательница ног от ушей и стальных мышц, отточенных за годы танцев, не может встать. В ужасе я заползла на диван, и кое-как мне удалось принять положение сидя. Все это время я думала, что даже не могу представить Тину Тернер парализованной. В конце концов я уснула.

На следующий день доктор Веттер сказал мне, что у меня был инсульт. В этот раз я услышала его. Инсульт нанес по моему телу мощный удар. Вся правая сторона стала неподвижной. Он объяснил, что мне придется поработать с физиотерапевтом, чтобы снова научиться ходить, и что будет сложно использовать правую руку. Мне даже придется научиться вставать по-особенному на случай, если я буду падать. И тут я начала понимать, что падать мне придется… действительно много.

При нормальном стечении обстоятельств мы делаем наши первые шаги, будучи еще беззаботными, любознательными малышами, и в этот момент жизни нам присуща безграничная уверенность в себе в связи с тем, что мы еще не натыкались на препятствия, уготованные жизнью. Но если учишься ходить, будучи уже взрослым, ты уже точно знаешь, что будет, если упадешь, и в этом нет ничего хорошего. Это еще и унизительно. Я чувствовала себя такой слабой, такой беспомощной. Я сомневалась, что смогу снова ходить на высоких каблуках, не говоря уже о том, чтобы танцевать.

Я пробыла в больнице где-то десять дней и в течение этого времени пыталась взять себя в руки. Я борец, напоминала я себе. Я всегда такой была. Я поклялась, что никогда не сдамся и заставлю свои ноги ходить снова, что буду учиться и учиться, пока не встану на свои ноги. Я заставляла себя делать все эти вещи, потому что в жизни мне всегда приходилось пробивать себе путь и идти не останавливаясь. Это помогало, но все равно – процесс реабилитации легким никак не назовешь.

Как я ни старалась сосредоточиться на своем выздоровлении, мне все равно приходилось отвлекаться на то, что происходит во внешнем мире. Ходили разные слухи. «Тина Тернер восстанавливается после инсульта». «У Тины Тернер загадочная болезнь». Если бы какие-либо новости распространились, меня бы окружили папарацци и толпа обеспокоенных поклонников, бьющих тревогу возле моей двери. Дело было даже не в самолюбии, хотя я знала, что репортеры желтой прессы убьют друг друга за возможность сфотографировать меня в столь жалком состоянии. Я просто не могла не отвлекаться на это. Это было еще одной проблемой, которую нужно было решить как раз в то время, когда я отчаянно старалась справиться со многими другими. Я все отрицала. Мы никому ничего не рассказывали.

Через несколько недель после перенесенного мной инсульта, в то время как я поправлялась под присмотром врачей, я обратилась в Центр традиционной китайской медицины, чтобы мне помогли снова встать на ноги. Приступ повлиял на мою походку и лицо. В качестве варианта лечения Сильви Акерман, мой терапевт, предложил акупунктуру, особенно в области лица, и назначил мне прохождение этой процедуры несколько раз в неделю. Я знала, что основной задачей традиционной китайской медицины является достижение баланса между энергиями организма – инь и ян, плюс и минус, прямо как в батарейке. Я очень хорошо чувствую свой организм и поэтому замечала любое изменение и улучшение после каждой процедуры. Я назвала все это «маленькими чудесными шагами, которые возвращают к жизни». Когда я увидела, насколько эффективной оказалась традиционная китайская медицина, я стала регулярно практиковать этот метод лечения в своей жизни.

Несмотря ни на что, физические последствия инсульта давали о себе знать еще долгое время. И по сей день мне сложно разборчиво писать, поэтому раздача автографов отпадает сама собой. Но психологические последствия от инсульта оказались гораздо сильнее. В первый раз я поняла, что с моим организмом что-то не так в день своей свадьбы. Тогда у меня появились неприятные ощущения в шее и груди сразу после церемонии. Боль не была сильной и прошла так же неожиданно быстро, как пришла, но позже я начала думать, что это был знак. Знак чего? Что мне немало лет? Что у меня серьезные проблемы со здоровьем? Ну а теперь я перенесла инсульт, хотя до этого мне казалось, что это нечто само самой разумеющееся в случае со старым больным человеком. Но только не со мной.

Я чувствовала себя такой жалкой. Борьба за выздоровление не оставляла мне сил, чтобы радоваться жизни. К тому же мне пришлось иметь дело не только с последствиями инсульта. Мой лечащий врач был обеспокоен тем, что мое высокое давление может быть связано с неправильной работой почек, поэтому направил меня к специалисту в этой области. Доктор Йорг Бляйш, нефролог, сообщил, что мои почки работают только на 35 процентов. Он выразил беспокойство, сказав, что нужно тщательно их обследовать, и выписал дополнительные медикаменты для контроля артериального давления.

В то время как я еще переваривала новость о своих больных почках, началась еще одна глава в мыльной опере под названием «здоровье». Новый кризис наступил через год после инсульта во время отпуска в Греции. Я большая поклонница таких фильмов, как «Битва титанов», и любых историй, имеющих отношение к божествам, монстрам и греческой мифологии, поэтому я горела желанием увидеть классический греческий пейзаж вживую. И вот я оказалась там, изучала руины древнегреческих городов и наслаждалась античностью, как вдруг у меня закружилась голова, мне стало трудно дышать и я почувствовала тошноту. Это ощущение в прямом смысле слова повалило меня с ног.

Я узнала, что у меня вертиго (или «Schwindel», как принято называть это в Швейцарии) – серьезное нарушение пространственной ориентации. Это пугало. Бесстрашная Тина, которая была готова взобраться на Эйфелеву башню и танцевать на движущейся платформе, изображая падение, только чтобы посмотреть на испуганное лицо своего менеджера (прости, Роджер!), теперь не могла держать голову, не чувствуя при этом тошноты. Я не могла стоять, ходить и сосредоточиться. На самом деле любое мое движение могло сыграть со мной злую шутку. Мое тело бесконтрольно вращалось, и мой мир тоже вращался вместе со мной.

Это был новый вид болезни, и мне нужно было срочно обратиться за помощью. К счастью, я жила в стране с лучшей системой здравоохранения в мире. Вертиго, которое часто путают с простым головокружением, – это еще не очень изученное в мире состояние. И большой центр по исследованию этого состояния находится в Цюрихе, практически у меня на заднем дворе. Для постановки диагноза меня направили к профессору Доминику Штрауману, неврологу с узкой областью специализации, в Многопрофильный центр исследования вертиго и неврологических нарушений. Эксперты решили, что причиной моего плохого самочувствия был маленький кристаллик в среднем ухе, который сместился (это называется статоконией) и его нужно было зафиксировать, а это сложный и болезненный процесс.

Есть и более научное название, но врачи определили мне такой вид лечения, как «кресло». Меня провели по подземному тоннелю в частную зону в подвале университета. Когда я в первый раз увидела это «кресло», я пошутила: «Ах вот где сидит монстр Франкенштейна?» Это напоминало кадр из научного эксперимента – громоздкое оборудование, казалось, принадлежало NASA и одновременно напоминало американские горки из будущего. «И они хотят, чтобы я взобралась в эту штуковину и прокатилась с ветерком?» – подумала я. Мой врач вместе со своими двумя ассистентами помог мне взобраться туда, пристегнул меня и включил эту штуковину.

Так называемое «кресло» представляло собой вращающуюся в трех измерениях платформу, которая действует как 3D-стимулятор. Оно крутилось во всех направлениях и под любым углом. В моем случае основной задачей было поставить на место этот блуждающий кристаллик, служивший причиной моего вертиго. Тогда, как обещали врачи, дезориентация прекратится. Так я и сидела, привязанная к этой машине. Меня подбрасывало, руки были сжаты, ноги болтались в воздухе, порой я была в положении вверх ногами, меня мотало из стороны в сторону и по-всякому. Глаза при этом были широко открыты, что позволяло врачам распознать по моим зрачкам, работает ли лечение. «Не двигайся, Тина», – постоянно говорили они, что звучало немного странно, так как люди обычно хотели видеть меня в движении. Но поверьте, мне было не до шуток, когда я была привязана к этому креслу. Я чувствовала невероятно сильную тошноту, которая пронизывала все мое нутро. Мне приходилось возвращаться на это кресло в течение нескольких процедур, и каждый раз впоследствии я спрашивала себя: «Как я смогла это вынести?» Я чувствовала себя разбитой. Когда мне было очень плохо, Эрвин оставлял меня в клинике на ночь, потому что меня настолько сильно тошнило, что я бы не смогла вынести даже короткую поездку до дома.

И вот настал тот счастливый день, когда этот неуловимый кристалл, наконец, отреагировал на антигравитационные качели и встал на место. Это означало, что с вертиго было покончено. Процедура отняла у меня столько сил, что я провела в кресле-каталке почти месяц. Однажды мне показалось, что все возвращается, но я собрала все свои силы и заставила себя прогнать это ощущение. Как только я чувствовала знакомые признаки этого явления, я старалась не двигаться, зная, что коварный «Schwindel» всегда начеку и словно шепчет: «Если ты будешь двигаться в неправильном направлении, я приду». Все мое тело покрывалось потом, когда я старалась побороть в себе это ощущение. Это как смотреть на собаку, глаза которой говорят: «Если двинешься с места, я тебя укушу». Но я сопротивлялась, стараясь изо всех сил прогнать это ощущение.

Я выиграла бой и гордилась собой, даже не осознавая, что впереди меня ожидают сражения посерьезнее этого. И эти сражения заставляли меня подумать о том, как же я докатилась до такого тяжелого положения. Ведь еще недавно я была девушкой с обложки, излучающей здоровье, невестой.

После каждого приема у доктора Бляйша, который пытался сдержать повышение моего артериального давления, я убеждалась, что с моими почками творится что-то неладное. Я пыталась понять, какую функцию выполняют почки и почему это так важно. Если честно, я пыталась понять то, о чем раньше совсем не задумывалась. Думаю, большинство людей даже не знают, как расположены их органы и как эти органы работают, до тех пор пока не столкнуться с серьезной медицинской проблемой.

Не будем забывать, что между нами был языковой барьер. Я совсем немного говорю по-немецки, поэтому врачам приходилось объяснять мне всю суть медицинских явлений на английском, который также не был для них родным языком. Это было нелегко, но они проявляли большое терпение и проделали отличную работу.

Проще говоря, почки являются частью выделительной системы организма и ответственны за очистку порядка четырех литров крови в день. В ходе очень сложного процесса кровь двигается через фильтрующие составляющие, которые называют гломерулами, и продукты выделения остаются, а затем выводятся из организма вместе с мочой. Когда система работает должным образом, мы даже не знаем, что это происходит. Но если почки перестают справляться с работой и больше не могут предотвратить скопление отходов, соли или лишней жидкости, наш организм сталкивается с серьезной проблемой.

Если это происходит, возникает необходимость в «заместительной почечной терапии» и приходится выбирать одно из двух: либо пересадка почки, либо диализ. Идеальным решением данной проблемы является пересадка почки. Одна хорошо функционирующая почка может работать за две. С новой почкой у человека появляется возможность жить более-менее нормальной жизнью. Получатели трансплантата живут дольше, чем пациенты на диализе, и качество их жизни также выше.

Другой вариант – это диализ, гемодиализ или перитонеальный диализ. Гемодиализ более распространен, и его обычно проводят в больнице или в центре диализа. Необходимо проходить эту процедуру три раза в неделю, и она длится четыре часа. В это время специальная машина отфильтровывает токсины и выводит лишнюю жидкость из крови.

Не знаю точно, какой процент информации подобного рода я восприняла на тот момент. Когда ты болен, очень легко не услышать, что говорят тебе врачи, из-за страха, внутреннего неприятия и, конечно, отрицания происходящего. Даже когда у меня появилось расплывчатое понимание того, что означают термины «трансплантат» или «диализ», я все равно не думала, что мне угрожает опасность.

В моих планах было сосредоточиться на улучшении состояния или, по крайней мере, стабилизации состояния моих почек. Опять это слово «планы». Не так быстро, Тина. Разве ты не знаешь, что происходит, когда ты начинаешь говорить о планах? Обычно это означает, что впереди какой-то неожиданный поворот, и он меня ожидал. Я была застигнута врасплох новостью об еще одной медицинской проблеме, и эта проблема была серьезной. На протяжении нескольких месяцев я страдала от состояния, о котором обычно никто не хочет рассказывать: хронической диареи. У меня была сильная слабость, и работа моего организма была настолько непредсказуемой, что я просто не могла выйти из дома. На самом деле я кое-как могла спуститься со второго этажа. Я отдавала все свои силы на то, чтобы преодолеть небольшое расстояние от спальни до ванной. Я чувствовала себя как пленник и выглядела ужасно. С трудом узнавала себя. Мне повезло, что Эрвин был рядом. Тогда он был нужен мне больше всего.

В январе 2016 года я была в шоке от поставленного мне диагноза. У меня рак кишечника – карцинома и несколько злокачественных полипов в первой стадии. В этот момент мы не знали, нужно ли удалять опухоли, не говоря уже о последующих шагах. Дни, полные неопределенности, казались такими ужасными. Я ползала по дому, не находя покоя ни в одной из комнат. Смотрела на озеро, стены, мои старые фотографии, даже на пианино, хотя музыки в моей жизни на тот момент совсем не было. «Разве ты не жалеешь о том, что женился на старухе?» – плакалась я Эрвину, потому что, казалось, что все время уходит на походы по врачам. К счастью, у него был хороший настрой. Эрвин всегда излучал уверенность, оптимизм и радость жизни, и он был таким с тех пор, как я встретила его. Рядом с ним я старалась оставаться спокойной во время этих забирающих все мои силы «американских горок».

Но и в американских горках есть один плюс: каждое падение сменяется взлетом. Через месяц после поставленного диагноза меня прооперировали, и пораженная часть кишечника была удалена. К счастью, рак был обнаружен на ранней стадии и поэтому должен был распространяться медленно. Врачи давали положительный прогноз на излечение, и я снова почувствовала проблеск надежды. Но только проблеск и только на один короткий момент.

Доктор Бляйш объяснил, что состояние моих почек ухудшается, и перед нами встала дилемма. При любых обстоятельствах рак это ужасная новость, но в моем случае все чревато серьезными последствиями. Как пациенту с онкологией, мне полагается принимать препараты для стимуляции иммунной системы. Проблема заключалась в том, что при пересадке органов пациенты должны принимать препараты, подавляющие иммунную систему, чтобы избежать отторжения новых органов. Другими словами, оба вида лечения взаимно исключали друг друга. Действие лекарств, предотвращающих развитие рака, будет иметь обратный эффект на действие препаратов, необходимых для успешной трансплантации органов, и мои почки могли отказать до того, как мне действительно понадобится этот трансплантат.

Я была потрясена, что оказалась в таком ужасном положении. Раньше я все-таки имела надежду, что в случае полного отказа почек меня спасет трансплантат. Доктор Бляйш говорил, что после операции на онкологию выбор будет не в мою пользу. Нам придется отложить рассмотрение вопроса о трансплантации, по крайней мере, еще на год. Год! Если бы я могла ждать целый год! И, конечно, самая большая проблема заключалась в том, где же достать эту почку, если она мне понадобится.

В такой ситуации для меня оказалось минусом то, что я живу в Швейцарии. Как раз в этот самый момент численность поступающих доноров (среди умерших) была самой низкой в Европе, и это означало, что, даже если я буду в списке ожидающих, мое имя продержится там в течение неопределенного периода времени. Мне было семьдесят пять лет. И сколько же времени мне пришлось бы ждать своей очереди? И вообще я когда-нибудь ее дождусь? Женщина, которой за семьдесят, вряд ли станет кандидатом. Возраст и наличие онкологии делали мое положение безвыходным. И опять я оказалась в ситуации, когда все обстоятельства были против меня. Черный рынок тоже не был подходящим вариантом. Я это даже не рассматривала. Можете представить себе знаменитость, пытающуюся приобрести орган тайно? Это обязательно отразилось бы в Instagram.

К июлю мои почки так ослабли, что доктор Бляйш назначил более частые процедуры диализа. Эта идея мне совсем не понравилась. «О, нет-нет-нет, – сказала я ему. – Я не собираюсь провести остаток жизни прикованной к этой машине». Не так я себе представляла свою жизнь.

Но токсинов в моем организме становилось все больше и больше. Я не могла есть. Весь мой живот покрылся прыщами. Я выживала, но не жила. Думаю, так и происходит, когда умираешь: ты просто медленно угасаешь, день за днем. В буддизме смерть – это то, что нужно принять. «Я больше не молода», – подумала я. Еще несколько лет назад я бы сказала: «О, я не хочу умирать, потому что не знаю, что ждет меня впереди». В моем возрасте я чувствовала, что получила то, за чем пришла на этот свет. Когда живешь так долго, впереди тебя уже мало что ожидает. Если почки откажут и придет время умирать, я приму это. Я немного устала. Я воссоединюсь со своей мамой и сестрой. И все будет хорошо. Пора так пора. Мы рождаемся и умираем. Я была готова принять это.

Я не отвергала мысль о смерти. Мне всегда было любопытно, что же ждет меня там, в загробной жизни. Но меня волновало то, как я уйду. Одним из преимуществ жизни в Швейцарии было то, что эвтаназия в этой стране легализована. В случае признания неизлечимо больного пациента находящимся в здравом уме врач может выписать ему препарат для смертоносной инъекции. Но пациент должен ввести его себе собственноручно. Как я понимаю, путь открыт, ты просто делаешь укольчик или выпиваешь препарат, а затем, улыбаясь, отходишь в мир иной. Это казалось безболезненным способом решения болезненной проблемы. Есть несколько организаций, которые предлагают услуги по содействию в этом процессе. К ним относятся Exit и Dignitas.

Я зарегистрировалась в Exit. Просто на всякий случай.

Думаю, именно тогда Эрвин стал осознавать, что моя смерть реальна. Он очень переживал по этому поводу, очень не хотел терять меня, не хотел, чтобы я ушла. Он сказал, что не хочет никакой другой женщины и не хочет другой жизни. Мы были счастливы, и он готов был сделать все, чтобы мы были вместе.

В этот момент Эрвин шокировал меня, сказав, что хочет подарить мне одну из своих почек.

Я с трудом смогла в это поверить тогда, и даже сейчас мне иногда кажется, что я до сих пор не могу в это поверить. Я была ошарашена этим предложением. Потому что любила Эрвина. Сначала я пыталась отговорить его от такого серьезного и необратимого шага. Он был молод. Почему он должен идти на такой риск ради того, чтобы старая женщина прожила на несколько лет дольше? Он знал, что с одной почкой можно жить. Но что если что-то случится с ним? Вдруг у него однажды возникнут проблемы с этой почкой? «Дорогой, ты молод. Не стоит ставить под угрозу свою жизнь. Подумай о своем собственном будущем», – упрашивала я.

Но Эрвин уже принял решение. И когда он думал о своем будущем, он думал обо мне. «Мое будущее – это наше будущее», – говорил он. И его нисколько не беспокоило то, что ему самому однажды может понадобиться почка. Он верил, что дающему воздастся. «Если ты отдаешь, то получаешь», – говорил Эрвин, уверенный в том, что сама вселенная позаботится о нем.

Я плакала, когда мы сидели в гостиной и держались за руки, вглядываясь в озеро. Несмотря на то что врачи не обнадеживали меня относительно пересадки почки, я хотела верить, что это возможно и что это произойдет. В тот момент я испытала чувство, которого в моей жизни так не хватало с тех пор, как со мной произошли все эти медицинские неурядицы – инсульт, вертиго, рак и теперь вот это.

Это была надежда.

Оставаться живой и здоровой означало только одно – проходить процедуру диализа. Я знала, что это нужно делать. Это единственное, что оставалось. И все же мысль о том, что мне придется проводить столько времени прикованной к этой машине, делала меня несчастной. Когда я совершила ознакомительный визит в клинику, то сразу же предупредила своего врача: «Я пришла только посмотреть на оборудование». В палате для диализа я увидела эту штуковину – R2D2, – которая скорее напоминала машину из «Звездных войн». И эта штука будет замещать мои почки. Хочу ли я этого, спрашивала я себя. У меня не было выбора. Нет, конечно, мне этого не хотелось – мне просто приходилось это делать. Вот таким было мое первое знакомство с аппаратом для диализа в больнице Цолликона в Швейцарии.

В первый день пребывания в клинике врач показал мне место на груди, куда он собирается ввести катетер, чтобы затем подсоединить его к аппарату диализа. Моей первой реакцией на это были слова: «Ну вот… Я не смогу носить глубокое декольте, потому что там у меня будет дыра!» Может, я и была больна, но все же оставалась Тиной, которая и сейчас не перестает думать о моде и красоте. Мне сказали, что я должна следить за тем, чтобы на месте ввода катетера не было заражения, потому что там будет открытая рана все время, пока я буду проходить процедуру диализа. Были еще и другие правила: пить меньше жидкости и избегать контактов с больными людьми.

Палата диализа была светлой и неукрашенной (нет, конечно, я не имела ни малейшего желания украшать ее), а мебель была из серого пластика, что позволяло держать ее в чистоте. Самой заметной деталью этой комнаты был свистящий звук, исходящий от помп в момент, когда они были подключены к пациентам. Я испытала тот же самый свист внутри себя во время перекачивания жидкостей через мой организм во время диализа. Ощущение было таким сильным, что оставалось со мной на протяжении нескольких часов после процедуры. Такое же чувство испытываешь после купания в океане. Как будто волны продолжают ритмично ударяться о тело и удаляться от него.

Некоторые дни были получше, чем другие. Если в процессе очистки из меня выкачивали слишком много воды, я чувствовала слабость и усталость после процедуры и говорила об этом медсестрам, когда шла на следующий сеанс.

Не могу сказать, что мне нравилось приходить в клинику или что я с нетерпением этого ждала, но я просто привыкла находиться там. Думаю, медсестрам я нравилась, потому что они ожидали, что Тина Тернер будет вести себя как звезда, высокомерная и разбалованная, как они сами говорили удивляясь. Другие пациенты обычно жаловались, и это понятно – ведь они были больны и плохо себя чувствовали. А я еще пыталась шутить над собой. Я чувствовала, что мне не на что жаловаться – муж отдает мне свою почку, и я так благодарна ему за это! Я не переставала напоминать себе, что мне повезло, что я не обречена, несмотря на то что список болезней, казалось, становился все длиннее.

На протяжении следующих девяти месяцев кресло для диализа стало центром моей жизни. И тут помогал привычный распорядок дня. Знание того, что ожидает тебя каждый раз, когда ты идешь в клинику, делает сам процесс менее удручающим. Я научилась подбирать удобные вещи из мягких тканей и часто погружалась в крепкий сон на протяжении первых двух часов, так как чувствовала слабость и сильное недомогание. Когда я просыпалась, Эрвин и Дидье (наш домоуправляющий, милый человек, который умело, легко и со знанием дела поддерживает наш дом в порядке) были рядом со мной, если мне хотелось компании. Я занимала себя книгами, которые всегда были под рукой, а остальную часть времени пребывала в своих фантазиях.

Мне нравилось просматривать альбом с фотографиями, сделанными человеком по имени Хорст П. Хорст. В первый раз я увидела его работы, когда была в Лондоне (кажется, ходила по магазину Molton Brown). В какой-то момент я подняла глаза и еле-еле удержалась на ногах от представленной на стенах галереи образов в рамках. Я никогда не видела таких красивых фотографий! Они воплощали собой элегантность и шик. Меня не волновало, сколько они стоили, – они просто должны были стать моими. Я развесила их по всему дому и восхищалась ими каждый день. Я приносила книгу Хорста в клинику, потому что его замечательные фотографии (среди которых была женщина с веером, облаченная в корсет) показывали мне, что красота всегда была рядом. А еще они напоминали мне о доме, где были развешаны эти фотографии.

Я собрала целую коллекцию книг Дипака Чопры, потому что являюсь последователем его идей о сознании и связи сознания с телом человека. Встреча с ним в Калифорнии лишь подтвердила то, что я чувствовала: он является особенной душой на этой планете. А его слова всегда вдохновляют меня. Его «Книга тайн» стала для меня особенным утешением во время пребывания в клинике, потому что в ней Чопра рассказывает, как столкновение со смертью помогает человеку почувствовать настоящую волю к жизни, и это послание имеет для меня значение и сегодня. Каждый раз, когда есть возможность, я иду в комнату для медитации, чтобы посидеть и почитать его высказывания, просто впитывая в себя эту информацию. Я не знаю, что будет в мире ином, но я хочу быть подготовленной, а Дипак Чопра учит нас, что тело и разум должны непрерывно развиваться для воссоединения с той частью вселенной, которую мы не видим.

Мой интерес к Данте немного сложнее объяснить. Возможно, из-за того, что его сложнее понять. Читая Данте, ты словно попадаешь под гипноз и уже не можешь вырваться. Когда я начала вчитываться в его произведения (а это было еще до диализа), я почувствовала, что как будто одной ногой стою на яйце, скорлупа которого вот-вот провалится. Я знала, что нужно читать его книги не один раз, чтобы понять, что же он на самом деле говорит о жизни после смерти. В «Божественной комедии» описан путь восхождения к небесам, и на этом пути мы должны пройти через горести и страдания, чтобы достичь вершины. Если мы учимся, то попадаем на следующий уровень.

В жизни каждого человека есть испытания, и некоторые из них более серьезные, чем другие. На меня тоже выпала немалая доля испытаний, и я думаю, что многому научилась, преодолевая их, но кто знает, достигну ли я того самого просветления, которое описывает Данте. Каким бы сложным это ни казалось, я решительно настроена бросить себе вызов и попытаться это сделать.

Когда мне не хочется читать, я позволяю своему разуму свободно блуждать. Как много раз я говорила: «С Айком покончено»! И вот я снова возвращаюсь в воспоминания, которые я уже давно похоронила, вспоминаю нашу свадьбу в Тихуане и поездку на порнографическое шоу. Когда я находилась в этом кресле, у меня было время и желание оглянуться назад, просмотреть историю своей жизни в режиме «перемотки». Другими словами: время на размышления над важными вопросами. Может, это покажется банальным, когда говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, но именно это и происходило со мной.

Картинки сменяли друг друга, прошлое сливалось с настоящим. Моя мама и Айк были в моих мыслях постоянно, пока я находилась в клинике. Правду невозможно изменить, она такая, какая есть: меня бросила мама и унижал Айк. Я прожила много лет с верой в то, что меня никогда не полюбят. Но теперь я смотрела на это по-другому. Я осознавала, что, какими бы сложными ни были испытания, они не сломили меня. После того как в моей жизни появился Эрвин, моя грустная история превратилась в историю любви. И если кто-нибудь когда-нибудь сомневался в том, что чувство, которое мы испытывали друг к другу было настоящим, великодушный подарок Эрвина мне – а он подарил мне жизнь – доказывал, что они ошибались.

Я до сих пор принимала препараты от высокого давления и начинала думать о том, чтобы отказаться от них, потому что была уверена, что от них я чувствую себя только хуже. Я помнила, какой была жизнь до приема этих пилюль, и мне так хотелось снова вернуться в то состояние, когда я была бодрой и энергичной. Когда подруга предложила попробовать иной подход и порекомендовала мне врача-гомеопата из Франции, я тут же ухватилась за эту возможность.

Я начала верить в другой вид исцеления. Гомеопат предположил, что мой организм сильно пострадал от токсинов, находящихся в системе водоснабжения в замке Алгонкин. Мне не терпелось применить новый подход, и неважно, насколько странной могла казаться эта идея, но я заменила все трубы в доме и установила небольшие устройства для очистки воды посредством кристаллов. А мой новый врач заменил обычные лекарства на гомеопатические. Вместо того чтобы принимать пилюли, теперь я постоянно пила очищенную воду, которая должна была помочь в борьбе с высоким артериальным давлением. И благодаря новому лечению я действительно почувствовала себя лучше. Может, это и чушь, но я верила в нее и сказала Эрвину, что, как мне кажется, это уж точно не повредит. Я знала, что эти меры были чересчур экстремальными и что мои швейцарские врачи никогда бы не одобрили мои действия, поэтому стала делать все втихомолку. Я просто не говорила им, что перестала принимать препарат от давления и что теперь экспериментирую с альтернативными методами лечения.

Проблемы начались, когда я пошла на прием к доктору Бляйшу. Прошло три месяца, и мне стало любопытно узнать, снижают ли гомеопатические препараты давление и улучшается ли состояние моих почек. Я чувствовала себя замечательно, поэтому ожидала хороших новостей. Я как ни в чем не бывало заявила доктору Бляйшу, что перестала принимать препарат от давления, полагая, что мое откровение не сыграет никакой роли в нашем диалоге. Это была большая ошибка. Очень большая ошибка. Казалось, он был в шоке и хотел сказать: «Вас просто обманули». Вместо этого он с недоумением спросил: «А вы говорили об этом другим врачам?» Он объяснил, что могут возникнуть серьезные осложнения и ухудшение состояния почек, если пациент перестает принимать необходимые препараты.

Хотите верьте, хотите нет, но я не понимала, что спущенное на самотек высокое артериальное давление может ускорить разрушение моих почек, пока мой врач не сказал мне в тот самый день, что отсутствие должного лечения высокого давления на самом деле разрушило мои почки. Конечно, я бы поступила по-другому, если бы только знала это. И уж конечно, я бы не променяла свой препарат на гомеопатический аналог, если бы знала, что стоит на кону. Последствия моего невежества были катастрофическими: теперь я стояла на грани жизни и смерти.

Вдруг меня осенило: борьба с болезнью – это борьба за получение полной и достоверной информации. Может, я и поздно опомнилась, но теперь я понимала, что произошло с моим организмом и в будущем я уже буду более осторожна при выборе метода лечения. Например, раньше я не знала, что почечная недостаточность считается «тихим убийцей» – к тому времени, как у людей появляются первые симптомы почечной недостаточности, восемьдесят процентов их почечной ткани уже разрушено. Мое состояние, а точнее высокое артериальное давление, и послужило главной причиной моей почечной недостаточности. Вначале у меня, может, и не было симптомов, но некоторые из проблем, которые появились позже, я списывала на воздействие препаратов – от усталости и тошноты до зуда. А именно они и были симптомами почечной недостаточности в поздней стадии.

Я снова и снова задаю себе эти вопросы. Почему я не послушалась своих врачей? Что же заставило меня подумать, что я сама могу назначать себе лечение? Я бы не променяла мои препараты на гомеопатические, если бы знала, что стоит на кону. Я не пытаюсь выступить против гомеопатии. На самом деле врач-гомеопат успешно вылечил меня, когда у меня обнаружили туберкулез в 1969-м. Я верю в то, что поддержание равновесия во всем организме и выведение токсинов помогают оставаться здоровым, и я практиковала это на протяжении многих лет. Это работало, когда я была молода. Но с возрастом у меня появились тяжелые хронические заболевания, в лечении которых не обойтись без традиционной медицины, и вряд ли гомеопатия смогла бы помочь мне в этом случае. Если бы только тогда я не прерывала прием выписанных мне лекарств… Ах, опять это «если»! Если, если… Такое, казалось бы, маленькое решение имело такие тяжелые последствия.

Будучи по натуре оптимистом, я захотела узнать, как я могу это исправить. Если бы только был способ вернуть к жизни мои почки! Но мне сказали, что способа исправить негативные последствия того, что я сделала, нет. К декабрю 2016 года мои почки функционировали максимально плохо – всего лишь на двадцать процентов. «Это означает смерть?» – спросила я, зная очевидный ответ на этот вопрос.

В этот ужасный момент признания собственной вины и, конечно, сожаления я узнала об Эрвине кое-что замечательное. Он никогда не упрекал меня за мою ошибку ни словом, ни взглядом. Он отнесся к этому лояльно, с добротой и пониманием. И важнее всего то, что он был решительно настроен помочь мне пройти через все это и остаться в живых.

Раньше мне казалось, что решение можно отложить на более поздний момент. Но из-за того что показатели жизнедеятельности снижались все быстрее и быстрее и мы теперь играли наперегонки со временем, выбора больше не оставалось – трансплантация почки стала единственным спасением. Мне сделали повторную колоноскопию, чтобы определить, остались ли раковые клетки в моем кишечнике, и – о, чудо! – результаты оказались «чистыми». Так как теперь не нужно было беспокоиться о выборе из двух противоречащих друг другу методов лечения (иммуностимуляторы или иммунодепрессанты) и у нас была почка Эрвина, мы могли начать процесс подготовки к трансплантации.

Мы с Эрвином очень внимательно подошли к выбору швейцарской клиники, где будет проводиться операция: было несколько хороших вариантов. Мы выбрали Университетскую клинику Базеля, поскольку ее нам посоветовали друзья и проверенные специалисты. А еще у меня было предчувствие, когда я посетила это место в первый раз. Здесь я почувствовала себя в безопасности. Нам понравились сотрудники, все показались нам профессионалами, и мы были полностью уверены в докторе Юрге Штайгере, специализирующемся на моей проблеме; докторе Гюрке, моем хирурге; и в Томасе Фегеле, координаторе, который был всегда в курсе всех деталей.

Пока они присматривались ко мне, я тоже присматривалась к ним. И меня впечатлило то, что я увидела. В кабинете доктора Штайгера было что-то теплое, человеческое: фотографии его детей и фермы, которая, как оказалось, имела для него особое значение, потому что на ней был изображен горный район – родной дом его матери и ее семьи. Он сам казался таким счастливым, жизнерадостным и позитивным, даже когда мы обсуждали серьезные вещи. Это зацепило меня в нем. Его отношение к жизни вселяло в меня веру. Когда он посмотрел на меня, мне показалось, что он видит человека целиком, а не только его болезнь.

Подготовка к пересадке почки – это огромная ответственность как для реципиента, так и для донора, и самые важные шаги предпринимаются задолго до того, как хирург делает первый надрез. Великодушное решение Эрвина отдать мне одну из своих почек было первым шагом в длинном и сложном процессе получения разрешения на операцию. С 2000 года в Швейцарии почти половину всех трансплантатов-почек получали от живых доноров. В этом случае человек добровольно отдает один из своих органов тому, кто в нем нуждается. Однако здесь действуют строгие правила. Вначале живым донором мог стать только родственник по крови, родитель, родной брат или сестра, ребенок. До 1991 года супруги или друзья не могли быть донорами друг для друга.

Да, было важно, чтобы почка Эрвина мне подошла. Обширные медицинские тесты должны были подтвердить нашу совместимость. Но процесс получения разрешения на операцию также включал в себя и психологическую оценку ситуации: нужно было пройти через серию психологических тестов для установления душевного состояния Эрвина. Почему он хочет быть донором? Какие у нас отношения? Как он принял такое решение? Как он справляется с напряжением? Это лишь малая часть вопросов, на которые ему необходимо было ответить.

Собеседование никак нельзя было обойти, и именно во время него врачи порой узнавали о тех, кто дарит орган по неправильным соображениям. Они упомянули о жене фермера, которая отдавала почку своему мужу, только чтобы подать на развод после выписки из больницы. Ее мотив заключался в следующем: «Я выполнила свой долг и теперь ухожу от тебя навсегда». По ее соображениям она использовала свою почку, чтобы откупиться и получить свободу.

В глубине души я спрашивала себя, а вдруг кто-нибудь подумает, что дар Эрвина – своего рода сделка. Невероятно, но, несмотря на то что мы уже столько лет были вместе, некоторые люди все равно были склонны верить, что Эрвин женился на мне из-за моих денег и славы. Что же еще может хотеть молодой мужчина от женщины постарше? Мы с Эрвином знали, что это не так, и не обращали внимания на слухи. Они нас нисколько не беспокоили. Но в моем уязвимом состоянии эти слухи сводили меня с ума. Эрвина же они нисколько не волновали: он думал только обо мне. Поговорив с Эрвином, врачи решили, что он отдает почку не из-за финансовой выгоды и что он в курсе всех связанных с этим рисков. Эрвин точно знал, что делает. Он всегда знает, что делает: он в принципе такой. Его предложение отдать мне свою почку – это величайший дар, дар любви.

После медицинского осмотра врачи подтвердили то, что я знала на протяжении нескольких лет – Эрвин был в отличной форме. На самом деле его здоровье было настолько крепким, что его биологический возраст отставал от настоящего (но мне-то до тех пор не казалось, что он моложе меня, потому что у него и по сей день привычка выключать везде свет и закрывать двери перед сном, прямо как у настоящего старика!). Я шутила, что благодаря почке Эрвина я смогу участвовать в марафоне.

Медицинские тесты, которые проводили врачи, включали проверку многих параметров. У нас с Эрвином одинаковая группа крови (вторая), и это было хорошим началом. Но были также и другие важные параметры. По моим словам все это может показаться простым, но мы еще были обследованы на предмет совместимости тканей. Этот параметр показывает, сколько антигенов донор передаст реципиенту. Также делается перекрестная проба, при помощи которой можно предположить, как реципиент отреагирует на новую почку. Положительная перекрестная проба – плохая новость, потому что это означает, что организм реципиента будет отторгать новый орган и трансплантация станет невозможной. Мы прошли все тесты, и у нас была хорошая основа для успешной трансплантации.

Между тем нам с Эрвином важно было оставаться здоровыми. Все, что я могла слышать, это тиканье часов. Я не могла позволить себе тратить силы, энергию и мужество. Конечно, я волновалась. А вдруг будет еще одна отсрочка или, не дай бог, очередная проблема? Я ведь не становилась моложе. Мы почувствовали облегчение, получив новость о том, что можем ждать операции. Я чувствовала полную готовность и в прямом смысле слова начала отсчитывать дни.

Мы приезжали в Базель, который в двух часах езды от Цюриха, чтобы встретиться с командой трансплантологов. Базель – это один из самых крупных городов Швейцарии, который расположен на Рейне, одной из самых больших рек Европы. Вода меня завораживала, и в этом есть доля иронии: наверное, потому что я не умею плавать. У меня к ней чисто эстетические чувства. Когда я дома, то люблю смотреть на озеро Цюрих: как меняются цвета, течение. Иногда озеро бывает совсем неподвижным. А еще мне нравится вглядываться в отражение неба в озере.

То же самое я чувствовала, когда смотрела на течение Рейна во время наших поездок в Базель. Были дни, когда река вела себя лениво и медленно протекала через город, а были и такие, когда вода бушевала и казалась дикой и опасной. Но в большинстве случаев я любила смотреть на Рейн, потому что эта река напоминала мне о наших счастливых деньках в Кельне, где река является важной частью жизни города. Время, которое мы с Эрвином проводили вместе, было новым началом для нас, не только для нашей пары, но и для меня лично, потому что я была свободна и в первый раз влюбилась по-настоящему. Пребывая на берегах этой реки, я обретала чувство благополучия, процветания. Я повсюду видела молодых людей, которые купались и наслаждались моментом. Жизнь во всей ее красе! Я надеялась, что Рейн будет снова символизировать для меня начало новой жизни.

В Базеле Эрвин планировал все так, чтобы во время нашего прибытия мы могли проскользнуть в больницу и никто бы нас не узнал. То же самое он делал и в клинике Цюриха. Он останавливал машину на подземной парковке, брал меня за руку и вел по тоннелю к главному зданию. Тоннель был длинным (около двухсот метров) и представлял собой своего рода пограничную зону между миром снаружи больницы и миром внутри. Для меня это было символично и напоминало Стикс – реку между миром живых и миром мертвых в преисподней Данте. Во время нахождения в этом тоннеля мне было не по себе, и я с нетерпением высматривала приметы, указывающие на то, что выход уже где-то рядом. Сначала мы проходили мимо автомата с кока-колой, затем мимо красных стен, которые постепенно переходят в серые и, в конце концов, добирались до лифта, который довозил нас до больничного фойе. Здесь не было заднего входа. Мы двигались быстро и тихо, я обычно была в капюшоне. Каким-то образом нам удавалось пройти мимо сотен людей, и нас даже не останавливали для селфи. Такое возможно только в Швейцарии!

Доктор Штайгер еще раз подробно объяснил нам все, что мы должны знать о процессе трансплантации. И вновь я открыла для себя одну вещь: я это кошка, у которой девять (а может быть, десять) жизней. Из-за недавно перенесенной онкологии я относилась к пациентам группы высокого риска, но риск возрос еще больше, когда тесты показали, что мое сердце сильно износилось от стольких лет, прожитых с высоким артериальным давлением: мышца была увеличена, а сосуды подверглись кальцинации. И тут встал вопрос: сможет ли слабое сердце перенести операцию? Новость была тревожной, но я уже привыкла к неудачам и не позволила этой омрачить мой энтузиазм.

Доктор Штайгер видел, что у меня сильная воля. В конце концов он решил, что мое сердце готово к работе, поэтому дал свое согласие на трансплантацию, назначив операцию на 7 апреля 2017 года, день, который для нас обоих имел огромное значение. Наши врачи были поражены, насколько спокойно и открыто вел себя Эрвин, когда мы приближались к операционной. Большинство доноров начинают сильно волноваться. Иногда они напуганы даже больше, чем тот, кому пересаживают орган. Но только не Эрвин. Он оставался невозмутимым на протяжении всего пути. Не могу сказать то же самое про себя. Мое тело перенесло столько физических и эмоциональных страданий, что настроение становилось просто непредсказуемым. Иногда я чувствовала отчаяние, и в то же время у меня возникало чувство вины, потому что я знала, что должна быть благодарна за то, что мне столько раз везло.

Для начала двух процедур требовалась немалая подготовка. Нужны были две операционные (одна для донора, другая для реципиента), две бригады хирургов и вообще всего должно было быть по два. Эрвин будет прооперирован первым. В течение нескольких прошедших лет все наши страхи и надежды были сконцентрированы вокруг меня и моего состояния – инсульт, высокое давление, рак. И понятно, что я беспокоилась о трансплантате, но гораздо больше волновалась за моего Эрвина, которому вот-вот вырежут почку… для меня. Я с трудом могла слышать о процедуре под названием «ретроперитонеоскопическая нефрэктомия». К почке, покрытой защитным слоем из жировой ткани, открывают доступ, затем производят зажим почечной артерии, почечной вены и уретры, почку удаляют, промывают специальной холодной жидкостью и помещают в емкость со льдом, в которой она должна быстро дойти до реципиента.

Не хотелось думать обо всех этих кровавых подробностях, когда Эрвина везли в операционную. Где-то через час хирург сообщил, что можно начинать подготовку реципиента, а это означало, что теперь моя очередь отправиться в операционную. Мне дали какой-то препарат, чтобы я успокоилась. Затем медсестры подняли меня с моей койки и поместили на операционный стол. Комната была светлой, и в ней кипела жизнь. Люди постоянно спрашивали, как меня зовут и зачем я здесь, чтобы убедиться, что на операцию прибыл нужный пациент. Затем молодой человек подключил электроды к моей груди и подвесил специальное устройство для венозного доступа. Вентилятор качал воздух, анестезия начала поступать в мое тело, мои веки дрогнули и закрылись. Я отключилась.

Следующее, что мне запомнилось, это медсестры, зовущие меня по имени и пытающиеся привести меня в чувство. Казалось, я лежала в том же положении, в котором была, когда закрыла глаза, но прошло несколько часов. Мне сообщили, что операция закончилась и врачи довольны. Я была как в тумане, казалось, что все – свет, звуки, обрывки разговоров, приходящие врачи и медсестры – было как во сне. Через какое-то время я поняла, что нахожусь в реанимационной палате в окружении, как мне казалось, сотни машин, отвечающих за запуск моей новой жизни – жизни женщины со здоровой почкой.

Мое сознание более-менее прояснилось, когда я проснулась на следующий день. Я была так рада, что операция уже позади. А после того, как для проверки я вытянула пальцы рук и ног, я поняла, что чувствую себя замечательно. Самый лучший момент настал, когда Эрвин заехал в мою палату на кресле-каталке. Каким-то образом ему удавалось хорошо выглядеть (я бы даже сказала – прекрасно выглядеть), когда он бодро сказал мне: «Привет, дорогая!». Меня переполняли эмоции – счастье, потрясение и облегчение от того, что мы прошли через все это и остались живы.

Когда операция была уже позади, я готова была все про нее узнать. Врачи рассказывали, что Эрвин все это время лежал на боку, а я на спине. От начала и до конца весь процесс занял где-то два с половиной часа, хотя самая ответственная часть процедуры – сама пересадка – длилась считаные минуты. Мне показался интересным тот факт, что мои теперь уже бесполезные почки оставили на месте, и это было обычной практикой. И теперь у меня три почки! Меня бросило в дрожь, когда они описывали самый яркий момент: моя кровь начала разливаться по почке Эрвина и мой новый орган загорелся ярко-красным цветом и стал подавать признаки жизни. Это было подобно волшебству.

Мы с Эрвином наслаждались моментом нашего выздоровления, которое протекало гладко. Его палата была рядом с моей, и мы привнесли много света и веселья в эту больницу, особенно когда Эрвин въезжал в мою палату на кресле-каталке и ухаживал за мной. Персонал привык заботиться о старых и больных людях. Но Эрвин, энергичный молодой человек, подаривший свою почку более старой жене, был полон жизни и очарования. Поэтому здесь он был скорее приятным исключением. Доктора Штайгера забавляло, что мой муж окружил себя кипой журналов с автомобилями и читал их взахлеб. Очевидно, он уже тогда планировал свою следующую поездку.

Доктор Гюрке, мой хирург, был впечатлен тем, как быстро я шла на поправку. Прошло только семь дней, а меня уже можно было выписывать, потому что я достаточно окрепла и врачи не предвидели никаких проблем. Эрвин шел на поправку еще быстрее. Он сразу же вернулся к своему прежнему «я» и через несколько недель уже выпил свой первый бокал вина. С тех пор за ним не угнаться.

Когда я говорю, что за ним не угнаться, значит это на самом деле так. Через шесть месяцев после перенесенной операции он снова запрыгнул на свой «Харли-Дэвидсон» и отправился колесить по Америке со своими друзьями-байкерами. После этого мы вернулись в больницу в Базеле для осмотра, и Эрвин пожаловался, что его беспокоит шея. «Да, мистер Бах, – сказал врач. – Но операция или возраст тут ни при чем, во всем виноват ваш «Харли»!»

У меня, напротив, были как взлеты, так и падения. Мой организм все еще пытается отторгать новую почку, и это обычное дело после пересадки органа. Из-за этого мне нужно принимать большие дозы иммунодепрессантов, чтобы ослабить антитела и не дать им атаковать орган, который они пока не узнают. Иногда лечение предполагает пребывание бо́льшей части времени в больнице, и это сопровождается некоторыми неприятными побочными эффектами, такими как головокружение, рассеянность, тревога и периодические приступы диареи. Как ни странно, теперь я испытываю головокружение из-за низкого артериального давления, и это совсем другое ощущение. Мне приходится принимать много пилюль за раз (одно время я принимала по двадцать штук в день), и я отношусь к этому очень внимательно, потому что понимаю – у меня нет права на ошибку.

В 2017 году с приближением праздников я начала чувствовать себя более энергичной. Я с нетерпением ждала своего дня рождения, который приходится на 26 ноября. Мы планировали отпраздновать его в загородном доме в кругу самых близких друзей. Мне всегда нравилось получать поздравительные открытки, записки, а теперь уже и электронные письма с поздравлениями, но этот год имел для меня особое значение, потому что нам с Эрвином пришлось через многое пройти. Я не пытаюсь опережать судьбу – я знаю, что мои медицинские приключения еще далеки от завершения. После пересадки кажется, что приемы у врача, анализы, биопсия навсегда останутся в моем графике. Но я все еще здесь, на этом свете. Мы оба все еще здесь! Мы стали настолько близки, что не могли себе этого даже представить. Это и есть повод для праздника.

Эрвин понял, что прежняя Тина (а может, я стала новой и усовершенствованной Тиной) вернулась, когда мне вдруг захотелось заказать новые столики для гостиной. Затем я развесила украшения и превратила наш дом в рождественскую сказку. Для меня желание украшать дом – это признак возвращения к жизни.

После стольких лет болезни, страха, отчаяния и смирения я, наконец, почувствовала радость от предстоящего праздника. Почувствовала радость жизни.

Пока я вела борьбу со своими многочисленными недугами, Эрвин удивил меня, сообщив, что мы ожидаем гостей. В тот же вечер он пригласил девять (а может, и десять) человек в замок Алгонкин, чтобы обсудить со мной работу над мюзиклом «Тина: История Тины Тернер» – сценической постановкой, основанной на истории моей жизни. Мне хотелось сказать: «Нет, нет и еще раз нет! Хватит с меня этого! Это уже было!» Мне совсем не интересно снова возвращаться в прошлое, не говоря уже о том, чтобы слушать, как люди об этом поют. Но было слишком поздно. Встреча была назначена, и гости проделали долгий путь, чтобы встретиться со мной, поэтому пришлось проявить вежливость и уважение и выслушать их.

Я жила в мире под названием «рок-н-ролл», так что постановка театрального мюзикла была для меня загадкой. Пытаясь поддержать разговор, я спросила одного из продюсеров, Джупа ван ден Энде, в чем разница между мюзиклом и большим рок-концертом. Когда он сказал мне, что мюзикл – это история, передаваемая посредством песни, я поняла, что между двумя этими вещами есть сходства и что мюзиклу «Тина: история Тины Тернер» суждено выйти в свет, потому что моя жизнь это и есть история. История в песнях. В конце концов, идея стала обретать для меня смысл. Я верила, что у людей, работающих над мюзиклом, включая режиссера Филлиду Ллойд (которая занималась постановкой мюзикла Mamma Mia!) и сценариста Катори Холл (которая, как и я, родом из Теннесси), все получится.

Я дала добро на постановку мюзикла «Тина: история Тины Тернер» и не осталась в стороне. Я села рядом с продюсером Тали Пелман и начала принимать активное участие в процессе, чтобы передача истории была верной. И нет, главным тут были не факты (неважно, как и когда что-то случилось). Важны были чувства. Когда биографию адаптируют для постановки на сцене, особенно в мюзикле, где герои иногда поют вместо того, чтобы разговаривать, некоторые вещи приходится опускать или подавать в более сжатом виде – это художественное допущение. Но меня это и не волновало: лишь бы эмоции были переданы верно. Для меня было крайне важно, чтобы мюзикл показал мой подлинный дух и его проявления в хорошие и плохие времена, чтобы он прославил мои взаимоотношения с музыкой и зрителями. Не хотелось, чтобы это было шоу о женщине, которая становится звездой. Это довольно узкая тема. Моя биография – это моя жизнь, жизнь женщины, которая начала свой путь, будучи маленькой девочкой из Натбуша, и которая, как я уже много раз говорила, оказывалась в ситуациях, когда все было против нее. Но в конце концов она предстала перед всем миром, не имея за собой ничего, кроме своего голоса, оптимизма и воли к жизни.

И, конечно, встал главный вопрос – кто будет исполнять роль Тины? После кастинга на эту роль была выбрана замечательная молодая актриса по имени Эдриэнн Уоррен. Ей пришлось выучить песни, освоить мои жесты и походку, научиться подбирать правильное выражение лица и войти в роль своего персонажа – и все это под руководством настоящей Тины. Я не хотела нервировать Эдриэнн, но мне так хотелось помочь ей, сказать напутственные слова.

Стать Тиной – это не просто напялить парик, короткую юбку и туфли на высоких каблуках, хотя костюмам тоже надо отдать должное. «Во-первых, – сказала я ей, – тебе нужно понять, что все будут придирчиво относиться к твоему исполнению роли Тины, сравнивая тебя с настоящей Тиной. Ты не должна волноваться, что люди думают по этому поводу. Ты не Тина. Там будут сидеть поклонники, которые были на каждом моем выступлении, были со мной в каждом турне. Они знают каждое мое движение так же хорошо, как и я. Поэтому не пытайся просто подражать мне. Пойми, ты должна быть собой и лишь тогда можно полностью войти в образ». Эдриэнн должна была найти Тину внутри себя, свою Тину.

Я бы могла рассказать ей, что чувствовала в разные моменты своей жизни, дать ей советы по поводу выбора фраз и попадания в ноты, показать ей, как качать бедрами из стороны в стороны, а не вперед-назад, научить ее тонкостям поступи пони. Но самый важный урок, который я могла ей преподать, – это всегда думать о своих зрителях, сосредоточиться на их чувствах. «Когда ты вглядываешься в публику и видишь, что все внимание сосредоточено на тебе, что людям нравится то, что они видят, они полностью погружены в твои чувства, тебе нужно удержать их внимание и чувства. Пусть это мотивирует тебя на то, чтобы стараться изо всех сил ради своих зрителей, как когда-то это делала Тина». Я сказала ей, что она должна подхватить энтузиазм публики и ответить им любовью, отдать им самое лучшее как дар. Самый долгий роман – это роман со зрителями.

И если даже в течение одной секунды я успела подумать, что после трансплантации наконец-то имею право побездельничать в своем антикварном кресле с красивой обивкой, кушая швейцарский шоколад, моим планам не было суждено сбыться – у Эрвина были совсем другие мысли по поводу моего времяпрепровождения. После такой длительной подготовки настал момент сообщить о выходе в свет мюзикла «Тина: история Тины Тернер» и подготовить представление для открытия. Он знал, что я буду во всем этом участвовать. И ему, похоже, было этого недостаточно: Эрвин подталкивал меня на написание мемуаров и на участие в съемках документального фильма.

Мне повезло: моя карьера удалась на славу, и, когда я решила уйти на пенсию, я сделала это, потому что была готова оставить в прошлом общественную жизнь. Мне не нужен был мюзикл (или книга, или документальный фильм). Однако одна вещь заставила меня подумать над принятием такого решения дважды: я получала так много открыток и писем от людей, которые говорили мне, что моя история очень много значит для них. Я чувствовала, что моя история – это наследие, что я должна передать его. Так случилось, что некоторые вещи, которые я хотела сказать в прошлом, остались недосказанными, и я, наконец, должна сказать их своим голосом.

Мне хотелось расслабиться и насладиться своим выздоровлением и выходом на пенсию. Но как бы я ни противилась, ни топала ногами, я понимала, что задумал мой муж, и за это я его и люблю. Как он и предугадал, когда я была больна и боролась с унынием, мысли о мюзикле помогали мне оставаться в тонусе и давали какой-то стимул. А после операции работа над книгой подарила мне возможность заново окунуться в свои воспоминания, как хорошие, так и плохие, а также сформулировать некоторые идеи, которые приходили ко мне, когда я думала о своей жизни. Главное, что Эрвин не позволял мне расхолаживаться, загружая работой, и это помогало мне идти вперед. Можно сказать, что его план работал.

Моей целью было привести себя в форму к 18 октября 2017 года – в этот день мы должны были объявить о создании мюзикла и впервые представить Эдриэнн Уоррен СМИ. А для официального выхода шоу, которое должно было состояться 17 апреля 2018 года, нужно было быть в еще лучшей форме. Это был очень амбициозный план, принимая во внимание то, что шесть месяцев назад я перенесла серьезную операцию.

Если честно, я волновалась, что у меня не получится. Мое лицо стало одутловатым от приема кортизона. От лекарств я чувствовала себя как в тумане. Иногда было трудно запомнить некоторые вещи. Мой жизненный тонус то повышался, то понижался. Эмоции были непредсказуемы. А когда мой организм начал отторгать почку Эрвина, мне приходилось постоянно наведываться в Базель для сдачи анализов и прохождения медицинского осмотра, чтобы предотвратить нежелательные последствия. Я сомневалась, что буду готова появиться перед камерами и толпой журналистов на октябрьской церемонии.

А что, если мне придется находиться в кресле-каталке? Как же я буду выглядеть в глазах своих поклонников? А примут ли они меня такой? Я очень волновалась.

Хотя выздоравливала я медленно, каким-то образом мне удалось взять себя в руки. Облаченная в черный пиджак от Armani, ярко-красную рубашку и черные брюки, я предстала перед публикой на церемонии открытия с Эдриэнн, и вместе мы исполнили песню «Proud Mary». В то время как она оставалась на сцене, чтобы закончить исполнение песни, я ушла в сторонку, где присела и продолжила смотреть выступление. Я была так довольна ее исполнением, что даже станцевала (и спела) с ней на пару. У меня остались хорошие впечатления от мюзикла и от моего первого выхода в свет.

Официальная премьера мюзикла должна была состояться спустя шесть месяцев в Олдвиче, одном из старейших лондонских театров. Тем вечером я смотрела представление не в первый раз, но среди зрителей были критики и было невозможно не нервничать, потому что я знала, что они наблюдают за мной, пытаясь оценить мою реакцию. К выбору одежды я отнеслась со всей ответственностью, отдав предпочтение черному смокингу от Armani. В настоящей жизни я предпочитаю классический стиль в одежде, и мне не хотелось, чтобы мой внешний вид недооценили. Для придания образу драматичности я добавила элегантные черные перчатки, тоже от Armani.

Вечер начался забавно. Мы покинули отель, и поклонники ехали за нашей машиной на велосипедах на протяжении всего пути до театра в надежде, что я дам им свой автограф. Мне удалось оставить один или два автографа, а это было нелегко после перенесенного инсульта. Затем я прошла через толпу, окружившую Олдвич.

Я была удивлена, что люди встали и начали аплодировать мне, когда я входила в театр. Мне было немного неловко, потому что в этот момент я думала: «Почему вы аплодируете мне? Ведь не я буду сегодня на сцене!» В конце концов я поняла, что этим самым публика говорила мне: «Это твоя жизнь, и сегодня мы прославляем ее». В зале не было ни одного свободного места, и я была так рада увидеть знакомые лица. Среди гостей были Род Стюарт (он выглядел как порядочная рок-звезда) и Марк Нопфлер, а также наши милые друзья из Швейцарии.

Я села, стараясь психологически настроиться на выступление. Огни погасли, поднялся занавес, и затем я услышала звук, который был знаком мне так же хорошо, как мое дыхание – нам-мьохо-ренге-кьо – мантра, ставшая частью меня, как и мое имя. Первой прозвучала песня «Nutbush City Limits» (и эту песню, как вы помните, написала я). Она взволновала весь зал, заставив всех подняться на ноги.

Как это странно – видеть людей из моей жизни на сцене. Маму Джорджи, мою бабушку (как здорово, что ты сегодня со мной!), мою маму, сестру, моих детей, Ронду, Роджера и, конечно, Айка. А также видеть моего мужа Эрвина – на сцене и здесь, настоящего и сидящего рядом со мной, готового пожать мне руку, как только мне станет не по себе.

Неважно, сколько раз я представляла себе различные сцены. Все равно было невозможно предугадать, каким будет впечатление от просмотра моей жизни, воссозданной на сцене. Я чувствовала суть каждого слова, и в то же время целые сцены и песни пролетали для меня мгновенно. Некоторые моменты выделялись среди других, особенно один из самых поворотных моментов в моей жизни – первый раз, когда я представила свой мир без Айка.

Слушая песню «River Deep – Mountain High», я осознала, что для меня это была не просто песня: это мой гимн. Когда я начала работать с Филом Спектором и услышала, как он сказал: «Только мелодию, Тина», я поняла, что петь можно совсем по-другому – а значит, и жить можно по-другому. Я не знала это до того момента, потому что даже не заглядывала в будущее, и именно благодаря этому сотрудничеству я почувствовала вкус независимости. У меня появились чувство собственного достоинства, которое было для меня непривычным, и публика в Европе, полюбившая песню, которую Америка не сумела оценить. После этой песни настал переломный момент, была проведена черта. Теперь мне с Айком было не по пути, потому что я знала больше и хотела большего.

«River Deep – Mountain High» – это кульминационный момент как в моей жизни, так и в мюзикле, поставленном Филлидой и воссозданном великолепной актерской игрой Эдриэнн. Меня перенесло в другую реальность. Думаю, и зрителей тоже.

Мне кажется, людям было интереснее всего увидеть, как я отреагирую на сцены домашнего насилия, которые являются основной частью истории. Даже мне самой было любопытно, какие чувства я испытаю при просмотре этих сцен. Не могу сказать, что мысли о прошлом до сих пор становятся моими ночными кошмарами. Да, я так и не решилась посмотреть фильм «На что способна любовь». Потому что тогда, на момент выхода фильма, я еще сама не разобралась в своих чувствах. Будет ли мне проще смотреть мюзикл?

В последний раз я рассуждала о своем прошлом, когда находилась в клинике в Швейцарии, сидя в кресле, отделанном пластиком, и будучи подключенной к аппарату для диализа. У меня была неопределенность относительно всего – относительно моего здоровья и моего будущего. Но на церемонии открытия в Лондоне все было по-другому: я смотрела на свое прошлое из удобного бархатного кресла, самого лучшего в зале. Я была в совершенно ином состоянии в прямом и переносном смысле – другое кресло и другое душевное состояние.

Эта история про меня, но теперь там уже не я. И если что-то плохое происходит на сцене, это не сможет причинить мне вред.

Так я и сидела и наслаждалась, глядя на все это с высоты птичьего полета. Люди думали, что я заплачу. Но вместо этого я сидела и смеялась. И выглядело это вовсе не смешно, а странно и зловеще.

Я, можно сказать, чуть не рассмеялась во второй раз, когда на сцену вышел Кобна Холдбрук-Смит в роли Айка. Казалось, что сам Айк поднялся из могилы и вселился в этого парня. Нет, он не просто был похож на Айка внешне, он вел себя прямо как Айк, повторял его манеру говорить и воспроизводил все его замашки. Вот почему моя реакция была настолько непредсказуемой.

В конце концов, я приняла свое прошлое и очень рада, что теперь я могу даже смеяться над этим время от времени. Я горжусь, что мое наследие оказалось в таких хороших руках. Сколько таланта, энергии и самоотдачи на сцене! Перевоплощение Эдриэнн из наивной деревенской девушки в сильную женщину стоит увидеть. А завершающая часть шоу – это просто волшебство. «Тина» выходит вперед и обращается прямо к зрителям: она заявляет, что все еще впереди. И выступив на бис, она взорвала публику. Так я всегда заканчивала свои концерты. За долю секунды Эдриэнн и Тина стали одним целым.

Когда на премьере зрители услышали вступительные аккорды песни «Proud Mary», мужчины, женщины и даже критики вскочили на ноги и так и оставались в этом положении. Я почувствовала, что как будто вернулась в методистскую церковь. Все были на подъеме, пели, хлопали в ладоши, раскачивались в такт музыке. Аплодисменты продолжались, когда Эдриэнн повела меня на сцену поприветствовать людей. Я чувствовала, что меня переполняет любовь. И у меня было особое послание для людей.

Посмотрев на Эдриэнн с восхищением, я сказала публике, что теперь нашла себе замену и могу на самом деле уйти на пенсию. И это было действительно так.

Посмотрев на Кобну Холдбрука-Смита, но видя перед собой Айка, я сказала им: «Я прощаю его». И это было действительно так.

Перед тем как произнести заключительные слова, я подумала о вечере, о том, какой длинной была дорога из Натбуша в этот театр в Лондоне, – обо всем, через что я прошла, начиная свой путь еще маленькой Анной Мэй. И я подумала, что я избранная.

Как и это милое и храброе дитя, показанное на сцене, я вошла в этот мир нелюбимой, но не унывала.

Я пережила ужасный брак, который чуть не разрушил меня, но я выстояла.

Я столкнулась с разочарованиями и падениями из-за своего пола, возраста, расовой принадлежности и других препятствий, уготованных мне судьбой, но я не остановилась.

Я обрела счастье с Эрвином, но, как вы теперь знаете, я почти все потеряла… и вот любовь спасла меня. И я продолжаю свой путь.

Мои напутственные слова для зрителей, которые были со мной тем вечером, и мои напутственные слова для вас – пусть ваше отношение к жизни будет таким же, как у меня. Вспоминая старое буддистское выражение, я сказала: «Превратить яд в лекарство в ваших силах».

И теперь, оглядываясь назад, я понимаю, почему моя карма была именно такой. Нет худа без добра. Путь к счастью лежит через страдания. И я никогда не была так счастлива, как сейчас.

Мне стоило больших усилий выдержать панихиду по моему сыну Крейгу. Самое большое горе для любого родителя – потерять своего ребенка (фото из личного архива)

Дебора Дэвис является автором восьми книг, в число которых входят: «Strapless: John Singer Sargent and the Fall of Madame X», «Party of the Century: The Fabulous Story of Truman Capote and His Black and White Ball»; «Gilded: How Newport Became the Richest Resort in America»; «The Oprah Winfrey Show: Reflections on an American Legacy»; «Guest of Honor: Booker T. Washington, Theodore Roosevelt, and the White House Dinner That Shocked a Nation» (которая была удостоена премии Филлис Уитли и номинирована на премию NAACP); «Fabritius and the Goldfinch» (которая была признана компанией Amazon одной из лучших книг 2014 года); а также «The Trip: Andy Warhol’s Plastic-Fantastic Cross-Country Adventure».

______

Мои болезненные воспоминания о том, как я позорилась, стоя у доски в школе Flagg Grove, изменились с тех пор, как здание превратили в музей Тины Тернер – превращение яда в лекарство. © Mauritius Images

Сможете меня найти? Я во втором ряду, счастливый член баскетбольной команды старшей школы Carver в Браунсвилле, штат Теннесси. © Архив

Мой первый рекламный снимок с Айком в 1960 году. Тогда я была беременна нашим сыном Ронни. © Архив

Я так серьезна на своей школьной фотографии, сделанной в Сент-Луисе в 1958 году. Помню, что чувствовала себя очень взрослой в этом свитере и облегающей юбке. © Архив

Моя сестра Эллин (слева), моя мать Зельма (в центре) и я (справа) выглядели счастливыми и утонченными в конце 1950-х гг. Я тогда только начинала петь с Айком. © Частная коллекция

Айкетки – Робби Монтгомери, Джесси Смит и Венетта Филдс. Длинноногие красавицы. Мы так хорошо проводили время вместе! © Getty Images

Очень гламурное платье, но в нем было так трудно танцевать! После того как я надела это элегантное вечернее платье на шоу в Далласе в 1964 году, я разорвала его до колен, чтобы хоть как-то двигаться. © Getty Images

Мальчики – такие мальчики… Крейг (слева) и Ронни (справа) играют и позируют в нашем доме в Лос-Анджелесе, 1962 год. © Частная коллекция

Мой классический портрет 1964 года с одним из моих первых париков, который я сделала сама. © Getty Images

Мое музыкальное откровение – запись «River Deep – Mountain High» в студии Gold Star с Филом Спектором в 1966 году. © Getty Images

Забавный студийный снимок. Мы использовали его для обложки альбома Get It – Get It, который записали в 1966 году. © Getty Images

Сижу с Филом Спектором, который выглядит как настоящий денди в своем жилете и с карманными часами и планирует еще один дубль «River Deep – Mountain High». © Getty Images

Лас-Вегас, с великим Сэмми Дэвисом-младшим, 1968 год. © Getty Images

Я горжусь Тиной, держащей нашу общую «Грэмми» 1971 года за песню «Proud Mary» – лучшее вокальное исполнение R&B! © William R. Eastabrook Photography

На сцене с айкетками, 1972 год. © Getty Images

Семейный портрет, 1972 год. © Getty Images

Выступление с Айком в Лондоне, 1971 год. © Getty Images

Мы с Энн-Маргарет так весело провели время, снимая ее телевизионный фильм в Лондоне в 1974 году. © Архив Ронды Грэм

Чувствую себя прекрасно в этом платье, разработанном единственным и неповторимым Бобом Маки для моего нового сольного выступления. © Harry Langdon

Когда я исполняла песню «Big Spender», то вышла на сцену в застегнутом на все пуговицы белом костюме, а затем публика ахнула, когда мои танцоры стянули его с меня. Под ним были сексуальный купальник и чулки. © Harry Langdon

Ночь, которая изменила все. После судьбоносного шоу в Ritz, с Дэвидом Боуи, Китом Ричардсоном и звездой тенниса Джоном Макинроем, 1983 год. © Bob Gruen

«Tonight», абсолютно волшебный дуэт с Дэвидом Боуи в моем туре Private Dancer, 1985 год. © Getty Images

Было забавно, когда все называли меня «ночной сенсацией», но я тогда была слишком взволнована, чтобы праздновать свой новый успех с этой обложкой Rolling Stone в 1984 году. © Cover Photo by Steven Meisel from Rolling Stone issue dated October 11, 1984. Copyright © Rolling Stone LLC 1984. All Rights Reserved. Used by Permission

Мы с Миком Джаггером всегда знали, как вести себя на сцене. Это как раз перед тем, как он, дразня, стащил с меня кожаную мини-юбку – ту, что разработал мой друг Аззедин Алайя, – чем шокировал аудиторию на Live Aid в 1985 году. © Getty Images

С глазу на глаз с Миком Джаггером на Live Aid. © Getty Images

Ухватилась за свои три «Грэмми» на церемонии награждения в 1985 году. Песня «What's Love Got to Do with It?» выиграла в номинации «Запись года» и «Лучшее женское вокальное поп-исполнение», а «Better Be Good to Me» – в номинации «Лучшее женское вокальное рок-исполнение». © Архив

Мне очень нравится, как я выгляжу в роли Тетушки Энтити в фильме «Безумный Макс 3: Под куполом грома». Удивительный опыт! 1985 год. © imago stock & people GmbH

Поем «It's Only Love» вместе с Брайаном Адамсом в туре в 1985 году. © action press

C Марком Нопфлером, музыкальным гением, стоящим за песней «Private Dancer» из одноименного альбома, 1986 год. © Getty Images

Обложка альбома Private Dancer. Мои ноги во всей красе! © Alamy, Capitol Records

А вот и мы – Тина и Эрвин – счастливы вместе. Люблю эту фотографию, наш первый снимок как пары. Лос-Анджелес, 1986 год. © Частная коллекция

Романтические рождественские каникулы в швейцарской деревушке Гштаад, 1986 год. © Частная коллекция

Эрвин в 1961 году. Счастливая пора – пять лет. © Частная коллекция

Когда я искала дом в Лондоне в конце 1980-х, я выбрала один из красивых белых таунхаусов, которыми восхищалась во время своей первой поездки туда в 1966 году. © Частная коллекция

Гостиная в моем лондонском доме – без гитары никуда. © Архив Ронды Грэм

Вилла «Анна Флер» на юге Франции. © Peter Lindbergh

Наш дом в Кельне. Дома, к которым меня тянуло в Европе, часто выглядели так, будто они из сказки. © Частная коллекция

Фотограф Питер Линдберг (на фото со мной) запечатлел мои чувства о жизни на съемках в Париже в 1990 году. Я счастлива как никогда и прыгаю в свое захватывающее будущее в Европе. © Peter Lindbergh

Тур The Wildest Dreams 1997 года побил все рекорды. Я не думала, что готова к блесткам, но когда увидела, как я выгляжу в этом платье от Versace, то сказала: «Я надену это!». © Getty Images

Обложка альбома All the Best 2005 года, в который вошли некоторые из моих любимых песен, в том числе «Proud Mary», «River Deep» – «Mountain High» и «Nutbush City Limits». © Paul Cox

С гордостью позирую вместе с другими почетными сотрудниками Кеннеди-центра в 2005 году. На фотографии Роберт Редфорд, Тони Беннетт, Джули Харрис и Сьюзен Фаррелл. © Getty Images

Лучшее исполнение «Proud Mary» вместе с Бейонсе на церемонии «Грэмми» в 2008 году. © Getty Images

Я тогда сказала, что ухожу в отставку… Но вот я снова пою и танцую в своем юбилейном туре в 2008 году. © Getty Images

Все еще забираюсь на верхотуру – высоко, высоко, высоко над аудиторией! © Getty Images

Счастливые дни на Цюрихском озере в 2008 году. Любимая фотография Эрвина. © Частная коллекция

В туре по России с Эрвином в 2008 году. © Частная коллекция

Обожаю все на этой обложке Vogue, включая мое синее платье от Giorgio Armani. © Claudia Knoepfel & Stefan Indlekofer

В день моей свадьбы, глядя в окно, я была поражена красотой своих гостей, впечатляющей обстановкой и своим абсолютным счастьем. © Частная коллекция

Жених и невеста наслаждаются поцелуем. © Частная коллекция

После церемонии позируем на ступеньках перед домом вместе со Стедманом, Опрой, Гейл и Эрвином. Наши широкие улыбки говорят обо всем! © Частная коллекция

Мы приехали на церемонию под песню Фрэнка Синатры «I Did It My Way». © Частная коллекция

Мистер и миссис Эрвин Бах приветствуют своих гостей, которые забрасывают их рисом. © Частная коллекция

Классический момент: «А теперь можете поцеловать невесту!». С Рондой, моей фрейлиной, которая радостно наблюдает за происходящим. © Частная коллекция

Наши прекрасные девочки-цветочницы. Они так взволнованы, что едва могут сдерживать себя! © Частная коллекция

После свадьбы мой дом выглядел как замок из сказки. © Частная коллекция

Еду на диализ, пытаюсь выглядеть храброй. © Частная коллекция

Моя процедура диализа – сотрудники клиники очень старались, чтобы мне было максимально комфортно. © Частная коллекция

Трудоемкая работа над моей книгой «Моя история любви» с моими редакторами Домиником Вихманом и Деборой Дэвис. Я очень нервничала, вспоминая прошлое, но это был незабываемый и чудесный опыт. © Частная коллекция

Празднование с Эдриэнн Уоррен, которая играет Тину, и остальными актерами на премьере. Это сенсация! © Getty Images

Эрвин и я на премьере мюзикла в Лондоне. Апрель, 2018 год. © PR Stage Entertainment

На сцене после шоу с Кобной Холдбрук-Смит, замечательным актером, сыгравшим Айка. © Getty Images

Когда я впервые приехала в Лондон в 1966 году, я влюбилась в эти странные красные двухэтажные автобусы. И я никогда не предполагала, что увижу свое имя на одном из них: мюзикл «Тина»! © PR Stage Entertainment

На репетиции с актерским составом мюзикла «Тина». © Hugo Glenndeling