Неспокойные, разорванные облака покрывали заходящее солнце.

Федор быстро поднялся на зеленую насыпь, отделявшую море и песчаный берег от маленького голландского курорта, и снова увидел большую представительную фигуру женщины, резко выделявшуюся на фоне темного моря своим ярким зонтиком и светлым, прозрачным одеянием.

Он издали влюбился в эту прекрасную, пышную женщину, и эта платоническая любовь к ней сливалась с сильным странным возбуждением, которое вызывали в нем и напоенный солью воздух, и далекое, озаренное солнцем море.

Женщина, завладевшая вниманием Федора, гордо шла мимо гостей курорта, гревшихся на белом песке. Ее серые глаза искали уединенного места, где она могла бы расположиться отдельно от других. Такой уголок нашелся около большой каменной плотины, далеко выходившей в море и со всех сторон засыпанной песком.

Здесь дама остановилась и впервые оглянулась на едва поспевавшего за ней слугу.

— Скорей, Григорий! — недовольно проговорила она, строго сдвигая брови и указывая повелительным жестом на выбранное у плотины местечко. Человек, одетый грумом, тотчас же постлал на песке мягкий плед, и его молодая госпожа кокетливо опустилась на землю, тщательно оправив свое платье.

Ни одно движение обожаемой красавицы не ускользнуло от взоров молодого наблюдателя. Он спрятался за зеленой листвой и наблюдал оттуда за ней в сильную подзорную трубу. Ему хотелось подробнее изучить черты прекрасной блондинки. Какой важный, королевский вид имела эта женщина! Несмотря на полноту бюста и бедер, ее фигура в целом не лишена была того ласкающего изящества, которое так выгодно смягчает грубость форм русских женщин. Он узнал уже, что она русская, хотя лишь немногие знали эту странную женщину с огненно-красными, причесанными узлом волосами под кокетливой черной шапочкой. Большие серые глаза ее сверкали насмешкой и упрямством. Федор глядел восторженно-пьяными глазами на странный женский образ. Он видел в трубу, что дама была недовольна стараниями грума, лежавшего на песке перед ней и неуклюже снимавшего с ее стройных ног белые сапожки. О, как хорошо исполнил бы это Федор! Наконец обувь была снята. Красавица стянула с ног длинные черные чулки, вывернула их, как змеиную чешую, и поставила грациозную розовую ножку, видневшуюся из-под белых dessous[1], на теплый песок. Она собиралась насладиться беганьем по отмелям, что было общепринято на этом пляже. Это занятие состояло в том, что обнаженные по колени мужчины и женщины по целым часам бегали, для укрепления ножных мышц, по песку и воде дюн, обсушиваясь потом солнечными лучами тут же на пляже.

Красавица поднялась, опираясь на своего слугу, подняла обеими руками светлое платье и вошла в воду. Грум остался сторожить снятую одежду. Федор быстро сбросил сапоги и чулки, поднял брюки выше колен и пошел в некотором расстоянии за грациозной женщиной, покорившей за последнее время все его чувства. В воде она еще выше подняла свое платье, остальная же одежда была мокра выше колен. Влюбленный взор молодого человека скользил по ее прекрасно сложенному телу.

Чувство собственного ничтожества охватило его при виде ее прелестей. Вдруг дама взглянула в сторону Федора и, почувствовав его наблюдающий взгляд, гневно повернула ему спину, намереваясь удалиться. Это заставило Федора прекратить преследование. Он боялся показаться навязчивым, и медленно направился обратно снова наблюдать в трубу из своего уголка. Но это ему скоро надоело. Конечно, он дождался возвращения на берег очаровательной женщины. Она восхищала его изысканно-унизительным обращением с грумом, так как он всегда мечтал о деспотических женщинах. И теперь его охватило страстное желание подойти к этой необыкновенной женщине, любоваться ею, молиться на нее, служить ей и повиноваться в немой радости и муках. Случайность помогла его тайному желанию. Легкий ветер вырвал у дамы ее тонкий батистовый платок и унес его далеко за дюны в море. Слуга, посланный за ним, безуспешно бегал, задыхаясь, по берегу взад и вперед. Федор тотчас же воспользовался благоприятной минутой. Он имел лучшее зрение и видел, что ветер загнал платок далеко. Молодой человек завернул брюки выше колен, но эта предосторожность, конечно, не могла быть достаточна. Начался прилив. Море уже поднялось, и он должен был войти в воду по грудь, чтобы схватить платок. Он вышел из холодной ванны мокрым до нитки, но, несмотря ни на свой мокрый костюм, ни на шедшего ему навстречу слугу, он направился к красавице. Он вправе был ждать похвалы, но он услышал только порицание. Дама положительно не могла скрыть своего негодования:

— Какое идиотство, сударь, принять такой вид из за платка. Разве вы не видите, что при мне слуга, которому более, чем вам, пристало лезть в воду, если б это вообще было необходимо. Впрочем, в таких случаях он всегда неповоротлив.

И она посмотрела на него с такой откровенной насмешкой, как будто презирала его за его выходку.

И все-таки эта русская блондинка казалась ему сейчас прекраснее, чем когда-либо. В ее холодных, почти суровых глазах отражалась вся ее душа.

— Простите великодушно, если я причинил вам неудовольствие, — проговорил Федор, почтительно подавая платок.

Она не обратила внимания на его слова, взяла мокрый платок, не поблагодарив его, и опять злорадно взглянула на молодого человека.

— На кого вы похожи, — злобно вырвалось у нее. — Я должна была поблагодарить вас, но меня возмущает ваше легкомысленное геройство. Григорий, посуши на солнце костюм господина! А вы, сударь, примите мою благодарность!

Он хотел ей представиться, но она жестом указала на солнечное место у берега, давая вместе с тем понять, что дальнейшая беседа с Федором для нее нежелательна. Молодой человек вместе с грумом удалились на указанное дамой место. Федор охотно отказался бы от услуг: заходящее солнце было достаточно сильно, чтобы высушить мокрое платье и без посторонней помощи. Но была другая причина, по которой присутствие слуги ему могло быть только приятно. От него он надеялся узнать некоторые подробности относительно знатной госпожи. И его надежды оправдались. Хорошее вознаграждение развязало язык слуги. От него Федор узнал, что дама — немка, бездетная вдова какого-то русского барона, что зовут ее Ада Боброва и что ей около тридцати лет.

— Она богата и красива, — повествовал словоохотливый камердинер, — но горда и деспотична. Я служил у ее матери, умершей год тому назад, а теперь, к несчастью, поступил к ее дочери. Я говорю к несчастью, потому что мне становится не под силу переносить ее капризы и унизительное обращение. На этой неделе я в последний раз буду иметь сомнительное удовольствие вытирать песок и воду с ног своей повелительницы. А затем, прощайте, гордая госпожа, осчастливьте другого вашим презрением и строгостью! Вы должны знать, господин, что моя барыня строга и вспыльчива; за малейшее ослушание она применяет наказания. Но я не позволю над собой издеваться, я не в России. Ее покойные родители пускали в ход плеть лишь в очень редких случаях!..

— Часто ваша госпожа пользуется этим варварским орудием пытки? — спросил Федор, страстно сверкая глазами.

Но он успел заметить лишь болезненно-грустную улыбку грума, потому что пронзительный свист прервал их беседу. Это баронесса призывала серебряным свистком своего слугу к исполнению обязанностей. Григорий, не извинившись, стремглав бросился к своей госпоже.

Однако, она, очевидно, не знает снисхождения, — подумал молодой человек, — сперва предлагает мне своего слугу, а потом отзывает его, как собаку, не заботясь о том, нужен он мне или нет. Удивительная женщина, так молода и уже так деспотична. Впрочем… Право красоты — не знать снисхождения!

Федор смотрел на красивую женщину со страстным желанием, а между тем, бедный слуга получил строгий выговор, содержание которого Федор слышал от слова до слова:

— Ты придешь когда-нибудь, лентяй? Или ты забыл, что тебя ждет твоя госпожа? Что ты делал так долго у господина? Ложись и вытри мои ноги. Да поскорей, чтобы можно было укрыться где-нибудь в тени от палящих лучей солнца.

Слуга быстро исполнил приказание, чтобы хоть несколько умилостивить свою госпожу, в нетерпении положившую ногу на его колено. Федор, смотря в трубу, попрощался со своей русской властительницей и еще раз окинул восторженным взором гармонию ее стройных, хотя и полных частей тела, нежный, как персик, цвет ее разгневанного лица, пунцовый ротик с насмешливо вздернутой верхней губой, освещенные солнцем золотые волосы и большие серые глаза, с презрительной насмешкой следившие за движениями грума. Федор с удовольствием продолжал бы свои наблюдения, но Григорий, понукаемый своей разгневанной госпожой, слишком скоро справился со своей работой. Он помог ей встать и мягкой щеткой очистил ее платье от мелкого белого песка.

Вдруг Федор заметил, что грум направился к нему. Он подал ему визитную карточку своей госпожи и сказал:

— Баронесса желает знать ваше имя и просит известить ее завтра, не имела ли холодная ванна скверных последствий.

Молодой человек поблагодарил, краснея. Он был приятно поражен тем, что обожаемая им красавица хочет загладить свою прежнюю холодность и безучастие. Сначала он хотел передать свою визитную карточку с полным именем «Федор фон Бранд» — но потом вдруг передумал, вынул чистый белый бланк и написал только одно простое имя «Федор Бранд». Он видел, как гордая женщина прочла его имя с насмешливым любопытством и сунула его карточку в карман. Напрасно ждал он легкого поклона. Грум на руках понес красавицу в стоявший по ту сторону плотины кабриолет, запряженный пони. И, наконец, она совершенно скрылась от взоров Федора.

На следующий день Федор с нетерпением ждал удобного часа, чтобы отправиться с визитом к баронессе. Подымаясь по широкой мраморной лестнице в бельэтаж, в квартиру знатной дамы, он испытывал странное ощущение. По его телу пробегала легкая дрожь при мысли о том, что сейчас он увидит эту надменную женщину. Грум Григорий ввел его в приемную и попросил здесь подождать. Федор положительно терялся. Он машинально опустился на указанный ему стул и не посмел сесть удобнее, боясь помять мягкий, нежный плюш.

Он долго ждал в богато убранной, увешанной картинами комнате, — целую вечность. Наконец Григорий вернулся, отворил дверь налево и сказал: «Просят пожаловать». В большой, элегантной комнате, одна стена которой сплошь была занята стоявшими в порядке на белых полках книгами, в широком кресле сидела Ада Боброва. При появлении молодого человека она с томной важностью слегка повернулась к нему и встретила его едва заметной улыбкой, быстро исчезнувшей с ее прекрасного строгого лица. Белое, отделанное кружевами deshabillé[2] прикрывало ее полную фигуру, короткие рукава обнажали руки с голубоватыми жилками, и высокая упругая грудь подымалась под тонким муслином.

Обычное самообладание совершенно покинуло Федора под пытливым взглядом баронессы. Ему казалось, что перед ним злая ведьма, хотя эта прекрасная, пышная женщина с высоко причесанными светлыми волосами была бесконечно обольстительна и желанна. Черты ее классического лица отличались привлекательностью и своеобразностью.

— Так рано? — спросила она, отвечая легким небрежным кивком на почтительный поклон Федора. — Но я не хочу делать вам никаких упреков.

— Баронесса, — смущенно заикаясь, проговорил молодой человек, — я не посмел бы вас беспокоить и лишь ваше любезное приглашение позволило мне прийти сюда…

— О да, я выразила желание видеть спасителя моего носового платка, — надменно расхохоталась она, и в ее словах прозвучало что-то обиженно-кокетливое.

— Ваша воля — закон, — ответил Федор, низко кланяясь.

— Сядьте и расскажите мне, как повлияла на вас вчерашняя ванна, — проговорила она, указывая ему стул.

Молодой человек помешал ей; по-видимому, она собиралась писать: перед ней лежал лист чистой бумаги, а в руке она вертела гусиное перо. От ее воздушного утреннего платья исходил сладкий запах, одурманивавший Федора. Он угадывал очертания ее прекрасного тела под легким покровом ее белой одежды. Нежная ткань так плотно облегала ее тело, что он, казалось, действительно видел перед собой его пластичные формы.

Молодая женщина не обнаружила никакого неудовольствия по поводу навязчивости своего, вначале столь застенчивого, знакомого. В ее глазах сверкнул дьявольский огонек; она нарочно немного приподнялась, сильнее обтянула тонкую ткань вокруг тела и удобнее уселась на мягком кресле. При этом углы ее губ искривились в сдержанную насмешку.

— Ну-с, — спросила она снова после того, как ее vis-à-vis[3] не ответил ей.

— Я, конечно, не почувствовал никаких последствий, — сказал, смутившись, Федор, — я солдат…

— Вы были военным? — полюбопытствовала баронесса, внимательно оглядывая его.

— Да, до сих пор я служил в армии, но — я не стану лгать, зная что вы меня не выдадите — я молодой немецкий дезертир, сбросивший с себя тяжелое иго повиновения.

Она посмотрела на него и злая насмешка еще сильнее заиграла на ее чувственных губах.

— Однако, вы опасный человек, — сказала она едко, — но я не хочу быть любопытной, господин… — она берет его карточку, переданную ей вчера грумом, — …господин Бранд. В вашем возрасте большинство поступков обычно опрометчиво.

— Ах, уважаемая баронесса, — вздохнул он, — мне хочется рассказать вам о том, что побудило меня бросить военный мундир. Мне стало не под силу быть слепым орудием в руках самодурствующего начальства, вечно унижающего, вечно давящего, и я самовольно бежал от этого возмутительного, позорного обращения.

Она насмешливо пожала плечами.

— Экий вы непокорный, — рассердилась она, — в вашем возрасте следует повиноваться; было бы печально, если бы каждый, как вы, пожелал бы избавиться от ига дисциплины. Впрочем, я не имею никакого права читать вам нотации.

— Напротив, баронесса, вы совершенно правы, порицая меня, ибо мой поступок непростителен. Теперь я беспомощен: меня преследуют, я не знаю, что мне делать!

— В таком случае, вы поступили вдвойне глупо, — бросила она холодно и снова смерила его своим странным взглядом. — Как можно преждевременно сжигать за собой корабли? Самое лучшее для вас — возвратиться с покаянной к вашему начальству и постараться искупить ваш необдуманный поступок.

— Никогда, — возбужденно вскричал Федор, — лучше смерть, чем этот позор!

— А что скажут ваши родители? — спросила она спокойно.

Он с ужасом заметил на ее лице выражение оцепенения, но оно быстро исчезло и уступило место обычной насмешке.

— Их уже нет на свете, милостивая государыня, я предоставлен самому себе.

— Что же вы предпримете?

Молодой человек подумал.

— Я опасаюсь, что начавшиеся преследования не оставят мне времени, чтобы обдумать этот вопрос. Если удастся, я разделю участь моих товарищей по несчастью и уеду в Америку!

— Вы со средствами?

— Ровно настолько, чтобы добраться. Там я надеюсь найти какое-нибудь занятие. В Техасе живет моя тетка, у нее есть ферма. Это строгая, властолюбивая дама. Быть может, она наложит на меня свое иго, и я буду ее послушным рабом. Во всяком случае, это лучше, чем находиться на военной службе под грубой властью невежественного начальства.

— Вы странный человек, — решила баронесса Ада, комично ужасаясь. — Вы, кажется, любите фантазировать?

— Трудно себе представить большего мечтателя, чем я, — сознался, улыбаясь, Федор, — мои странности удивляют многих.

Баронесса насторожилась.

— Так-так, я уже давно хочу познакомиться с каким-нибудь бешено-странным фантазером. Вы, кажется, принадлежите к их числу?

Молодой человек, покраснев, утвердительно кивнул головой.

— Да, баронесса, я настоящий сумасброд. Вы, конечно, лишь посмеетесь надо мной, если я вас уверю в том, что моя мечтательность снова воспрянула за те немногие часы, которые я нахожусь на курорте.

— Как так? — спросила она, по-видимому, равнодушно.

— Я боюсь, что вы рассердитесь, если вам сказать всю правду, потому что… просто потому, что вы сами являетесь причиной моей вновь пробудившейся мечты.

Баронесса Ада громко расхохоталась и впервые милое лукавство мелькнуло на ее лице. Она погрозила пальцем и нахмурила брови.

— В сущности, я должна была бы прекратить с вами разговор, но я хочу быть великодушной. Я выслушаю вас, продолжайте, пожалуйста. Вы возбудили мое любопытство, но я желаю знать всю правду, вы слышите?

Он немного испугался ее испытующего взора и спросил смущенно:

— Но, если вы рассердитесь?

— Тогда я вас просто прогоню, — сказала она, подперев голову ладонью.

Федор вздохнул.

— Сударыня, выслушайте мое признание и прогоните меня прочь. С тех пор, как я увидел вас, во мне проснулась моя безудержная страсть. Чувство, возбуждающее все мои нервы, сильнее разума. Когда я вижу женщину подобной вам красоты, мне хочется броситься на колени и смиренно преклоняться перед силой ее прелести. Но я, конечно, чувствую, как все это невозможно, я понимаю бессмысленность моего горячего желания, я знаю, что в ваших глазах я — дурак, но меня влечет страсть и делает меня рабом красоты.

— Или рабом самой женщины, вызвавшей вашу страсть, — прервала его баронесса дьявольским хохотом, показывая свои белые блестящие зубы. — О, молодой человек, вы не первый объясняетесь мне в подобных чувствах. Но это лишь хитросплетения. На деле же вы не согласились бы на такое рабство, привлекательное лишь в образах вашей воспаленной фантазии!

Он опять вздохнул, и его глаза приняли лихорадочное выражение.

— Я знал, баронесса, что вы насмеетесь над моими горячими страстными желаниями. Но, клянусь вам, я говорю правду: самое ужасное рабство под господством прекрасной женщины было — бы для меня величайшим блаженством!

Его темные глаза пылали пожирающим огнем и он с трудом скрывал свое внутреннее возбуждение.

— Как вы увлекаетесь, — насмешливо проговорила баронесса и засмеялась про себя. — Впрочем, вы были бы скверным рабом, если вы в молодые годы не смогли перенести тяжесть военной дисциплины.

— Но со мной обращались подло. Я служил грубым людям, а не такой знатной женщине, такой величественной богине, как вы.

— Но неужели вы думаете, что служить под женским скипетром и легче и приятнее?

— Что за вопрос, баронесса, — сказал, сверкая глазами, Федор.

Его нежная красота выделялась теперь особенно эффектно, и молодая женщина, уже совершенно повернувшись к нему, наблюдала за ним с возрастающим интересом.

— Значит, вы добровольно подчинились бы власти женщины?

— Прекрасной женщины, конечно, — уверял ее Федор.

— Например, моему господству?

Пламенная краска залила лицо молодого человека. На минуту у него захватило дыхание.

— Баронесса — вы шутите.

— Я не шучу, — сказала она холодно и строго, — напротив, я попрошу вас отнестись к моему вопросу вполне серьезно. Но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на то, что я, в противоположность большинству женщин, чрезвычайно деспотична. Едва ли вы будете хорошо себя чувствовать в качестве моего подчиняемого: я требую слепого повиновения. Впрочем, я полагаю, что вы сами только в шутку предложили свои услуги!

— О нет, нет, конечно нет, — страстно вскричал Федор и, дрожа, пал на колени перед красавицей. — Неужели вы хотите отнять у меня только что обещанное величайшее счастье? О, баронесса, моя госпожа и королева, не гоните вашего несчастного раба, возьмите меня к себе, обращайтесь со мной, как вам будет угодно, дайте мне почувствовать всю силу вашего деспотизма, и я все-таки буду покорно служить вам, беспрекословно исполняя все ваши приказания. О, милостивейшая баронесса, дайте исполниться моей сладостной мечте, выслушайте меня, сжальтесь надо мной!

Теперь баронесса Ада расхохоталась безудержно.

— Нет, вы — восхитительный человек, — воскликнула она весело. — Я не могла представить себе ничего подобного. Мне всегда хотелось иметь подле себя такого фантастического мечтателя, который бы совершенно отрекся от себя и был бы в моих руках лишь безвольным орудием. Я, сознаюсь, охотно произведу над вами опыт; но действительно ли во всем вы будете послушны?

— Клянусь вам, баронесса!

— И вы совершенно отдаетесь в мою власть?

— Я не знаю ничего более отрадного!

— В таком случае, заключим письменный контракт. Что вы об этом думаете?

Он хотел подняться, но она остановила его рукой.

— Нет, оставайтесь на коленях, мой милый! Вы действительно хотите стать моим слугой?

— Вашим слугою и рабом!

— Хорошо, клянитесь в том, что вы будете смотреть на меня, как на свою повелительницу, а на себя — как на слугу! Я, конечно, требую этого и от других слуг!

— Клянусь вам, милостивая госпожа!

Она пристально посмотрела на него своими большими серыми глазами:

— Значит, кончено. Встаньте! Отойдите подальше, так, еще дальше…

Она дернула шелковую сонетку и на пороге появилась проворная горничная.

— Что прикажете, баронесса?

Баронесса указала на Федора.

— Этот молодой парень займет с сегодняшнего дня место Григория, которым, как ты знаешь, я уже давно недовольна. Он может убираться вон сегодня же. Проводи нового слугу в его комнату и дай ему вещи Григория. Он такого же сложения и они ему будут впору. Когда ты переоденешься, Федор, ты можешь опять прийти сюда!

Горничная удивленно посмотрела на одетого по последней моде молодого человека. Ей казалось, что она не поняла своей госпожи и не смела пригласить этого важного барина следовать за ней.

Да и сам Федор почувствовал, при неожиданной перемене в обращении с ним красивой женщины, бесконечно приятное щиплющее чувство. Все трепетало в нем, и ему стоило усилий владеть собой.

— Ты не понял меня, Федор? — повторила баронесса.

Он с ужасом и трепетным восторгом увидел, что гордо сидевшая у письменного стола прекрасная, пышная женщина, сдвинув брови, смерила его холодными, строгими глазами.

— Да, госпожа, — сказал он глухо и, дрожа, поспешил за горничной.

Маленькая, в одно окно комната на чердаке предназначалась молодому человеку. Все происшедшее за последние часы ему казалось сном, да и сам он казался себе заколдованным.

— Скорей! — торопила его хорошенькая горничная, — баронесса очень строга и требует точности.

И она положила на стул ливрею прежнего грума.

— Баронесса просит передать вам, чтобы вы совершенно побрились, прежде чем прийти к ней!

Федор кивнул машинально. Он должен был признать, что баронесса уже успела воспользоваться данным ей правом. Но, как только он представлял себе ее красивую, величественную фигуру, его мечтательные, темные глаза загорались радостным блеском и страсть пробуждалась все сильнее. Он быстро исполнил приказание своей госпожи. Увидя в зеркале свое гладко выбритое безусое лицо, он невольно улыбнулся. Одев ливрею Григория и еще раз осмотрев себя со всех сторон в зеркало, он даже расхохотался над громадной переменой, происшедшей с ним. В то же время, он был весьма доволен, что ни один человек не узнает его в этой одежде, под этой маской. Теперь дезертир Федор, барон фон Бранд, презираемый всем военным начальством за неспособность и терпящий скверное обращение юнкер, исчез с лица земли.

Ливрея Григория сидела на нем прекрасно. Его стеснял немного некрасивый узкий покрой белых брюк, которые покрывались лишь до поясницы короткой курткой с металлическими пуговицами. Ему оставалось утешаться тем, что его никто не знает и что такую куцую ливрею носят все слуги. Он пошел к своей повелительнице, все еще сидевшей за письменным столом и писавшей письма. Он должен был несколько раз постучать в дверь, прежде чем она ответила: «Войдите!» Но и тогда она долго заставила его ждать у двери. Дописав письмо, она медленно обернулась в его сторону. Он увидел на ее неподвижном красивом лице холодное выражение. Но при виде его на ее красных губах тотчас же появилась плутовская насмешка.

— К вашим услугам, баронесса, — доложил он, как докладывал, будучи солдатом.

Красивая дама не могла удержаться от смеха.

— Какой ты смешной, Федор! Подойди поближе, я хочу рассмотреть тебя!

Он повиновался. Она взяла в руку лорнет и бесцеремонно стала разглядывать его со всех сторон, приказав ему медленно повертываться.

— Ливрея сидит на тебе прекрасно, — сказала она, довольная своим осмотром. — Но не запачкай слишком скоро чистую ливрею. Григорий только вчера получил ее из стирки. Впрочем, после обеда, когда ты проводишь меня на купанье, ты оденешь синий шерстяной костюм, который даст тебе Кристина!

Он покраснел, как школьник, получающий выговор.

— Ну, а теперь мы заключим контракт!

Она взяла большой белый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и, написав несколько строк, спросила:

— Как тебя зовут?

— Федор Бранд.

— Возраст?

— Двадцать два года!

— Вероисповедание?

— Лютеранское.

— Последнее место? Напишем: «Не был в услужении», — ответила она сама на вопрос. — Я, конечно, ничего не знаю о том, что ты, негодяй, бежал с военной службы. Понял?

Федор испугался. Этот способ обращения показался ему уже слишком грубым и надменным.

— Но, баронесса, — начал он было возражать.

Но его встретил ледяной взгляд ее демонических глаз.

— Простите, — пробормотал он смущенно.

Она презрительно рассмеялась.

— Так ты держишь свои обещания? Ты уже теперь осмеливаешься прикидываться обиженным. Я вижу, что я должна медленнее приучать тебя к твоей новой службе!

— Накажите меня, милостивая госпожа, я был непослушен; я не должен был возражать, — сказал он смиренно.

— Наказание не заставит себя ждать, — снова презрительно рассмеялась она, — но я не желаю тебе подвергаться ему. Я ведь предупредила тебя о том, что я очень строга!

Он молчал. Его тело охватила приятная радость.

Баронесса продолжала писать. Потом она подала ему написанный лист и сказала:

— Подпишись тут, слева; это необходимо для администрации.

Дрожащей рукой он взял ее перо, подошел ближе и нагнулся над письменным столом. Он чувствовал, что ее большие глаза были устремлены на него и задрожал еще сильнее, а она зло рассмеялась над ним.

— Этот контракт с моим именем не выдаст меня? — озабоченно спросил он, расписавшись.

Она пожала плечами.

— Если это случится, я не смогу помочь тебе, — безжалостно бросила она, — и ты должен будешь вернуться в свой прежний полк! Но я хочу быть милостивой и не выдам тебя. Четырнадцать дней я имею право не прописывать тебя. А потом мы все равно уедем в Польшу, где ты будешь в безопасности! На всякий случай, я должна себя обезопасить!

Он остался очень доволен, поблагодарил ее за предупредительность и передал ей перо. Вдруг ее взгляд упал на его кольцо с гербом, которое он, по неосторожности, забыл снять с пальца.

— Что это за кольцо? — быстро спросила она.

Он смутился и не мог подыскать объяснения. Но ее любопытство было возбуждено, и она потребовала, чтобы он показал кольцо.

— Тебе не подобает носить такой ценный перстень!

Впрочем, она уже догадывалась, что стоящий перед ней молодой человек с тонкими чертами лица был не того происхождения, как он об этом рассказывал.

— Покажи мне кольцо, Федор, слышишь?

— Баронесса, — просил он в ужасном смущении, — предоставьте мне самому исполнить ваше приказание. Клянусь, я больше не стану носить этого кольца!

Но баронесса разгневалась и топнула ногой.

— Выражаясь легко, это — нахальство! Ты, слуга, смеешь возражать мне, когда я тебе приказываю. Я объясняю себе твое упрямство молодостью и непривычным положением, в котором ты теперь находишься. Но держать в своем доме непослушных слуг — я не могу, и, если ты сию же минуту не положишь на стол кольцо, ты можешь уходить!

Федор повалился в ноги своей мучительнице.

— Баронесса, — просил он в отчаянии, — почему вы не хотите удовлетвориться моим уверением, что я никогда больше не стану носить этого кольца в вашем доме? Я его оставил на пальце по забывчивости!

— Потому, что ты обманул меня, Федор: ты не мещанского происхождения; ты — дворянин. Об этом достаточно ясно свидетельствует герб на камне кольца!

— Бывают и мещанские гербы, — боязливо проговорил молодой человек. Он опасался, что его прекрасная мечта опять исчезнет.

— Довольно, вы обманули меня, — грубо сказала красивая женщина изменившимся голосом и встала. Покажете ли вы мне теперь кольцо или нет, при таких обстоятельствах я не могу пользоваться вашими услугами. Я не собиралась заниматься пустой забавой. Я желала иметь настоящего слугу, а не дилетанта, собирающегося развлечься на службе у женщины! Вы понимаете, что вы не можете услужить мне своей комедией. Меня не смущало, даже наоборот, забавляло то, что вы — фантазер. Я ничего не имею против того, что вы из хорошего дома: это является ручательством хорошего поведения; но то, что вы — дворянин, быть может, мне равный, мне не может нравиться, потому что, очевидно, ваше намерение — разыграть веселый фарс!

Федор пришел в отчаяние.

— Но ведь я сказал вам, баронесса, что я не имею средств к существованию, что я — преследуемый дезертир. Разве при таких обстоятельствах я не могу быть вам благодарен, если вы берете меня в услужение и предлагаете мне кров? Разве не безразлично при этом, чей я сын: дворянина или мещанина? Я могу побожиться в том, что у меня нет средств. Свое наследство я еще юнкером проиграл в карты. Что же еще может препятствовать вам сжалиться надо мной. Я думаю, мне удалось доказать вам, что я действительно страстно хочу стать рабом прекрасной женщины, как вы, полной благородства и гордости, перед которой невольно падаешь на колени, на которую молишься и от которой смиренно переносишь ее произвол и жестокость!

— Откуда вы знаете, что я жестока? — спросила баронесса Ада задумчиво.

— Я вижу это по вашим глазам, по всему вашему существу, — ответил Федор и хотел приникнуть губами к ее ногам, но она быстро отшатнулась.

— Встаньте, — крикнула она, поморщив лоб, — и кончайте эту комедию.

— Это не комедия, — уверял он, и его темные глаза приняли выражение мученика. — Я знаю, вы простите меня и сделаетесь моей строгой властительницей!

— Раньше покажите мне кольцо, — упрямо потребовала она.

Он не колебался больше и снял с пальца осыпанный бриллиантами перстень. Она схватила кольцо и осмотрела его со всех сторон. Даже надпись на внутренней стороне не ускользнула от ее внимания. Она внятно и громко прочла: «Федор, барон фон Бранд».

Затем она взглянула на молодого человека, который все еще стоял перед ней на коленях, увидела его полное страха лицо, его темные, грустные глаза, обращенные на нее в боязливом ожидании и угадала чувства, волновавшие его. Эту догадку подтверждала и его смешная одежда, добровольно одетая этим безбородым молодым человеком из прихоти или из страсти. Как жалобно смотрел он на нее! Совсем как раб, который должен услышать приговор из ее уст. Этот человек решительно глуп, и ему не мешает испытать ее требовательность и строгость…

— Барон в роли лакея, — презрительно рассмеялась она. — Вы, действительно, самый странный человек, какого мне когда-либо приходилось встречать! Что означает вся эта комедия, скажите сами? Вы, в сущности, надули меня, и я должна была бы рассердиться на ваше безумство.

Он протянул к ней сложенные руки.

— Простите, но я не мог иначе. Мои чувства покорены вашей могучей красотой. Я могу быть только рабом, как я признался вам. Властвуйте надо мной, мучьте меня! Такой прекрасной женщине, такой богине, как вы, нужны рабы, действительные рабы, которые повинуются вашему могуществу и красоте и целуют попирающую их ногу. Позвольте мне быть таким рабом. Не гоните меня именно в этот момент, когда предо мною открывается наивысшее блаженство. Здесь, в пыли, я клянусь вам, что никогда не вспомню о своем происхождении, что я никогда не забуду высокой милости, которую вы мне оказали!

Глаза баронессы Ады приняли неописуемо грозное выражение.

Федор встал, наконец, и хотел продолжать свои мольбы, как вошла горничная и доложила, что Григорий уложил свои вещи и просит позволения проститься с баронессой.

— Пусть войдет!

Вошел Григорий, одетый в штатское, и с удивлением посмотрел на нового слугу. Федору показалось, что на его упрямом лице мелькнула злорадная усмешка. Баронесса пожелала своему прежнему груму всего хорошего. Григорий опустился на колени и поцеловал в последний раз подол ее платья. И сцена прощания кончилась.

Федор тотчас же воспользовался уходом своего предшественника.

— Я думаю, что на первое время вы должны воспользоваться моими услугами, — сказал он, пожирая глазами красавицу, которая призадумалась, сравнивая своего старого слугу с Федором.

— Вы неисправимы, и я, действительно, начинаю сомневаться в ваших умственных способностях!

— Попробуйте взять меня на время, — предложил молодой человек. — Если я вам надоем, вы можете отказать мне. Вы ничем не рискуете! Если же я уйду от вас тотчас же после того, как только одел ливрею, то что подумает ваша прислуга? Станут говорить, что я позволил себе какую-нибудь неслыханную дерзость, и я устыжусь самого себя…

Баронесса засмеялась.

— На вас нельзя сердиться, хотя вы и не заслуживаете никакого снисхождения за вашу глупость и поспешность. Но знайте, что, если я и воспользуюсь вашими услугами, то я сделаю это лишь при одном условии: вы должны подчиняться всем моим привычкам и капризам, как настоящий раб. Вы согласны?

— Да, госпожа!

Она рассмеялась, торжествуя.

— Так вы можете называть меня всегда. Это мне больше нравится, чем постоянное «милостивая баронесса». Кроме того, имя «Федор» звучит слишком важно[4] и напоминает мне о вашем звании. Поэтому я буду называть вас так же, как моего прежнего слугу: Григорием.

— Слушаю-с, госпожа!

— Теперь самое ужасное, Григорий, — проговорила она и хитро насторожилась. — Непослушание, сопротивление, забывчивость, непристойности, словом — все проступки строго наказываются!

— Я добровольно приму все наказания, госпожа!

— Хорошо. Но не думай, что это легкие наказания. Что бы ты сказал, например, если б я стала бить тебя плетью? В России это обычай!

— Я бы подчинился вашей воле.

— Даже тогда, когда ты мог бы умереть под кнутом?

— Даже тогда!

— Подумай хорошенько, Григорий, даже тогда?

— Да, госпожа!

— Григорий, ты говоришь серьезно? Ты действительно позволил бы бить себя?

— Да, да, госпожа! — проговорил он, тяжело дыша.

Она пронизывала его своим взглядом.

— Ты в своем уме? Неужели ты бы позволил прибить себя до смерти?

— Если это совершится по приказанию моей госпожи, — да!

— Ты говоришь так, потому что не веришь, что я могла бы сделать это!

— Нет, госпожа, я говорю так, потому что знаю, что это может случиться!!

— Г-р-и-г-о-р-и-й!

— Г-о-с-п-о-ж-а!

Она, почти шатаясь, опустилась в кресло.

Затем, с коротким дьявольским смехом, она сказала:

— Хорошо, ты будешь моим рабом. Я согласна сделать тебя им. Но я еще раз должна спросить тебя: ты хочешь продать мне тело и душу?

— Да, тело и душу!

Теперь она довольно покачала головой, взяла в руки новый лист бумаги и начала писать.

— Это будет нашим частным контрактом, — сказала она спокойно. — На какой срок ты желаешь поступить ко мне?

— Навсегда, госпожа!

— Что ты говоришь? Ты думаешь, что служить у меня очень легко и приятно? Скажем — на пробный год!

Она кончила писать свой странный контракт, перечла его и объявила:

— Этот контракт обязывает тебя, по существующим законам, служить мне верой и правдой в течение одного года. Если ты подпишешь особый пункт на оборотной стороне контракта, то ты всецело отдаешься в мои руки и даешь мне право обращаться с тобой, как мне захочется и как я сочту нужным. В таком случае, ты окончательно в моей власти и обязан подчиняться каждому наказанию, даже, если оно, по твоему мнению, не заслужено! Ты можешь жаловаться на мое обращение местному начальству, и, если твоя жалоба будет признана справедливой, ты можешь нарушить контракт до истечения срока. Если же она будет отвергнута, ты должен будешь продолжать у меня службу, и, кроме того, ты будешь наказан начальством. Вот условия этого контракта. В Польше я его узаконю казенной печатью. Как видишь, этим контрактом мне дается над тобой полная власть, и ты действительно делаешься моим рабом, который может надеяться только на мою милость! Хочешь ли ты подписать обе части этого контракта?

— Да, госпожа!

— И вторую часть?

— Да, госпожа!

— Подумай хорошенько, Григорий!

— Я все обдумал и зрело обсудил!

— Ты безропотно должен слушаться меня, подчиняться всем моим прихотям по кивку, по взгляду, бежать, — когда я махну рукой, спешить — когда я прикажу тебе принести плеть, смиренно стоять на коленях — когда я буду бить тебя — и благодарить за каждое наказание.

— Я охотно исполню все это, госпожа!

— Но я буду бить тебя без всякой причины, когда мне вздумается: в скверном настроении, рассерженная твоим лицом или другим пустяком.

— Я никогда не буду роптать, госпожа!

— Потребовать мне от тебя сейчас же доказательства?

— Госпожа!

— Ага, ты испугался!

— Нет, госпожа, нет, госпожа, я не боюсь, я дрожу от… ведь я только раб!

— Этот ответ мне нравится больше!

— Я прошу о милости быть наказанным.

— Ты уже испытал когда-либо прелести кнута?

— Нет, госпожа! В немецкой армии, где я служил, не бьют; но ребенком меня часто били за легкомыслие и нелюбовь к военным — я был отдан в подготовительное военное училище. Там иногда ставили посреди двора скамейку, привязывали к ней виновного и…

— Не вдавайся в подробности. Приучайся отвечать коротко и ясно, как подобает слуге!

— Простите, госпожа!

Она бессердечно смотрела на него своими злыми, холодными глазами, затем поднялась и опять дернула сонетку.

— Пошли сюда Сабину, — приказала она вошедшей горничной.

Появилась полная, недурная собой женщина в длинной сборчатой юбке и коротком узком лифе. В ней было что-то повелительное, и Федор уловил какое-то сродство между ней и госпожой.

— Это моя экономка, Григорий, — пояснила баронесса, улыбаясь. — Кроме меня, ты обязан слушаться и ее!

Потом она сказала, обращаясь к Сабине и указывая на слугу:

— Это — новый Григорий! Будем надеяться, что он окажется лучше старого! К сожалению, я уже должна наказать его! Ты можешь его подготовить!

Полная женщина взглянула на Федора с злорадным любопытством и знаком пригласила следовать за ней. Через целую анфиладу комнат они добрались, наконец, до маленькой, совершенно пустой комнаты. Только на середине потолка висел канат, продетый в кольцо. Сабина взяла один конец каната, приказала Федору поднять руки и крепко связала их. Он повиновался, хотя неприятное, боязливое чувство охватило его. Эта черноволосая женщина была похожа на ведьму. Презрение и насмешка светились в ее черных глазах. Она не произнесла ни слова, совершая свою работу. Связав руки, она медленно потянула другой конец каната, и Федор с ужасом почувствовал, что он поднимается и что все части его тела вытягиваются и что он висит, едва касаясь пола кончиками сапог. Сабина прикрепила другой конец каната к крюку в стене. Не довольствуясь этим, она вытащила из кармана своей широкой юбки несколько веревок, подошла сзади к Федору и тот вдруг почувствовал, что чертовка обмотала его ногу внизу веревкой, отдернула ее в сторону и привязала к кольцу, вделанному в пол. Та же участь постигла и другую ногу.

Таким образом, Федор, с вытянутым телом и отдернутыми в сторону ногами, всецело находился во власти своей госпожи. Вскоре он услышал шум платья и, повернув голову, увидел свою прекрасную властительницу, которая взглянула на своего раба жестоким удовлетворенным взглядом.

— Оставь меня с ним, Сабина! — тихо приказала она.

Экономка удалилась. Федор заметил в руке своей госпожи грубую, кожаную плеть.

— Ты все еще настаиваешь на том, чтобы испробовать мою плеть? — спросила она хитро.

Он медлил с ответом, так как догадывался, что ему придется перенести более ужасные страдания, чем те, которые ему рисовало его разгоряченное воображение.

— Если вы, моя госпожа, сочтете это необходимым, — ответил он уклончиво.

— Без оговорок, Григорий! Ты еще свободен: ты не подписал контракта. Если ты действительно хочешь, чтобы я тебя побила, то проси об этом, если нет, — то моли о пощаде!

— Госпожа, бичуйте меня! — простонал он.

Что-то сатанинское появилось в прекрасных чертах этой дьявольски жестокой женщины. Она медленно подошла, медленно подняла рукав своего платья, медленно подняла голую руку с плетью и сразу опустила ее; плеть со свистом упала на тело связанного.

— Ты доволен, раб? — с насмешкой спросила баронесса застонавшего от боли Федора.

— О, госпожа! — умоляюще проговорил он.

Плеть еще раз упала на его тело.

— Да, твоя госпожа жестока, — презрительно засмеялась красавица. — Она не знает сострадания, раб!

И орудие пытки в третий раз коснулось его. Он громко вскрикнул.

Баронесса расхохоталась еще бессердечнее и позвала свою служанку.

— Развяжи его!

Сабина освободила его и по знаку своей госпожи вышла.

Федор молча пал на колени перед жестокой красавицей. Она скрестила руки, держа плеть, и смотрела пронизывающим взором, каким смотрят укротительницы диких зверей на своих дрессированных животных.

— Что скажешь ты о моей дрессировке, Григорий? — издеваясь, спросила она.

Он вздохнул и хотел коснуться губами ее ног, но она отступила на шаг.

— Ты еще подождешь, пока я осчастливлю тебя этой милостью, — сказала она холодно.

Но вдруг она спросила:

— Ты все еще хочешь быть моим рабом?

И он, заикаясь, ответил:

— Да, госпожа.

Смеясь, она повернула ему спину, и он пошел за ней, как высеченная собака, дрожа всем телом от боли и невыразимой радости.

Контракт лежал еще на письменном столе. Она повелительно указала на него.

— Подпиши!

Он схватил перо и исполнил приказание.

— Ты получил только что лишь пробный урок того, что постигнет тебя в будущем, если ты посмеешь ослушаться или рассердить меня! Обыкновенно, конечно, не сходит так легко; я придерживаюсь общепринятого числа ударов: двадцать пять! Ты понял, Григорий?

— Да, госпожа!

— Это хорошо. Ты можешь идти! Еще одно!

Он вернулся. Она с необыкновенной важностью отдернула свое легкое одеяние. Показалась маленькая ножка в мягкой сафьяновой туфельке на розовом шелковом чулке.

— Поцелуй подметку моей туфли!

Федор, как сумасшедший, припал к ее ноге и горячо поцеловал указанное место.

— А теперь — вон, раб!

— Сс… ты не должен шалить, Григорий!

— Госпожа, простите, но ваша красота!

Он выпустил из рук ее голую ногу, которую он хотел только что поцеловать.

— Разве ты действительно считаешь меня красивой, Григорий?

Глаза баронессы засверкали, и из-за красных влажных губ заблестели белые зубы.

— Бесконечно красивой, госпожа!

Он лежал, дрожа, у ее голых ног. Затем он осторожно поставил ее ноги на белый, мягкий песок. Ему захотелось обнять ее пышную фигуру, но холодный, строгий взгляд ее демонических глаз остановил его. Федор был бледен и жалок. Вокруг его глаз лежали глубокие тени; его взгляд выражал отчаяние. Она вертела турецкую сигару в своих белых, тонких пальцах, украшенных дорогими кольцами.

— Бедный мальчик, — сказала она, и нотка сострадания послышалась в ее насмешливом голосе. — Быть может — ты даже любишь меня? Скажи! Григорий, любишь ты меня, свою госпожу и повелительницу?

Ее гибкая фигура потянулась, как дикая кошка. Она нагнулась вперед и посмотрела на молодого человека полуоткрытыми чувственными глазами. Он тихо вздохнул и умоляюще взглянул на нее страдающим взором.

— Ах, госпожа, госпожа, я люблю вас безумно.

Он опять хотел прижаться сухими губами к ее розовым ногам, но она снова отдернула их.

— Значит, ты влюблен в меня! — сказала она, смеясь. Ее губы искривились в презрительную улыбку. Она сняла одежду с своих белых, обнаженных плеч. Сильный запах духов Peau d’Espagne исходил от ее тела. — Если б не я сама выпытала от тебя твое признание, я бы назначила тебе тяжелое наказание, мой слуга! Но я хочу быть милостивой и иметь сострадание к твоему непривычному положению!

— О, госпожа, смилостивьтесь!

Опять раздался ее страшный хохот.

— В таких случаях не жди пощады, Григорий! Я строго и неумолимо наказываю своеволие слуг! Сознаешь ли ты, что ты заслужил наказание?

Она еще ниже нагнулась к лежащему на земле Федору. Демоническая радость играла на ее лице. Ее острые зубы кусали нижнюю губу.

— Спроси как-нибудь Сабину, как я отучила твоего предшественника от подобных гадостей, — насмешливо прибавила она. — Он пережил жестокую неделю! Знаешь, в чем она состоит?

— Нет, госпожа!

— Ну, так попроси Сабину объяснить тебе, — презрительно сказала она и поднесла ко рту сигару. — Огня! — Он вскочил и исполнил требование. — Хорошо!

Баронесса легла на песок и подперла голову рукой. Федор получил возможность внимательно рассмотреть ее. Неужели так жестока эта молодая, прелестная женщина с нежным гибким телом? Действительно, вокруг ее пышного рта всегда мелькает странная, презрительно-задорная улыбка; ее зубы белы и остры, как у хищного животного, и во взгляде ее больших серых глаз с поволокой чудится что-то жестокое, зверское. «Как она прекрасна, как несказанно прекрасна», — мучился он в немом созерцании, которого, к счастью, не замечала его госпожа; она смотрела вдаль. Да, она хороша, как королева. Все в ней прекрасно: и эти грешные, красивые волосы, и белая блестящая кожа, и упругий мраморный бюст, и дикие глаза, и гибкое, пышное тело, и даже эти ядовитые губы, которые, целуя, убивают! О, они погубили немало мужчин, как он, рабски покорившихся этому демону-женщине! Она играет судьбой людей, как ребенок цветными камнями. Всюду, где бы она ни появилась, она несет с собой разрушение, над которым она только смеется, купая свое теплое тело в душистой ванне.

Так пользуется она своей смертоносной силой, заставляя своих рабов служить себе, как богине, молиться на нее и валяться в пыли у ее ног, прогоняя их пинком ноги, когда ей все это надоест. Так и он подчинился ей, и его достоинство мужчины гибнет в вихре страсти. Он любит и вместе с тем обожает ее, он не боится, что она прогонит его, он надеется найти в ней сострадание и знает, что она истязает его с таким упорством лишь для того, чтобы убедиться в его любви…

Сильный запах сигары сливается с нежными духами, исходящими от шелковых юбок его госпожи, из рюшек и кружев ее туалета. Ее ноги белы, как мрамор. Все в прекрасной женщине дышит сладострастием и чувственностью. Ее элегантное, узкое платье ясно обрисовывает каждую линию ее прекрасного, пышного тела, и каждое движение обнаруживает художественно-прекрасные формы ее тела. Она знает, как раздражает то, что прикрыто.

Баронесса медленно встает и далеко отбрасывает окурок еще дымящейся сигары.

— Что ты делаешь, чего ты уставился на меня? — спрашивает она, когда ее взгляд падает на слугу. Он краснеет и молча опускает голову. — Я боюсь, что тебе скоро придется отведать плети, — предостерегает она, строго сдвигая брови. — Помоги мне встать!

Он вскакивает, становится на четвереньки и своим телом подымает ее спину. Она садится на него. Почувствовав приятную ношу, он вздрагивает и горячая кровь приливает к его голове. Она встает с своего живого сиденья, высоко подымает платье и низкие шелковые юбки и начинает свое путешествие по песку и воде.

— Жди свистка! — говорит она, уходя.

Он остается у снятой одежды и преследует ее пышную фигуру пылающим взором. Затем его взгляд падает на шелковые чулки и белые сапожки на высоких каблуках и он прижимает свои губы к тонкой, мягкой коже. Никто не видит этого: его госпожа ушла уже далеко, а никому другому не видно, так как баронесса отыскивает всегда уединенное местечко. Федор заботливо укладывает оставленную его госпожой одежду, затем отходит в сторону и, усевшись на песке, приводит себя в надлежащий вид, чтобы по первому свистку своей госпожи бежать к ней. С обнаженными до половины руками и ногами, он ждет, когда она в достаточной степени укрепит свои мускулы в соленой воде и мокром песке. Услышав сигнал, он бросается к ней. Она, как всегда, улыбается, смотрит на его голые руки и ноги, и вдруг ей приходит в голову капризная выходка.

— Раз уже ты так целесообразно нарядился, то не угодно ли тебе снести меня обратно на четвереньках, Григорий? По крайней мере, я не запачкаю своих ног!

Он неподвижно смотрит на нее и подставляет свою широкую спину. Она для удобства садится на него верхом, прижимает свои ноги и держится руками за его плечи. Живая лошадь начала двигаться.

— Медленнее, Григорий, медленнее, — требует задорная наездница.

Он задыхается под своей ношей. Он должен быть вдвойне осторожным, чтобы не пошатнуться и чтобы не замочить своей одежды. К тому же, груз его давит немилосердно.

— Я слишком тяжела для тебя, Григорий? — спрашивает она без малейшей попытки слезть.

— Нет, госпожа, — с трудом произносит он.

Она смеется и, в приливе нежности, впервые гладит волнистые, темные волосы своего слуги.

— Какие у тебя мягкие волосы, слуге носить такие не подобает, придется остричь их покороче!

Он подавляет горькое чувство, охватившее его при этом замечании, и думает лишь о том, чтобы скорее добраться до места. Наконец, он, задыхаясь, доползает до него. Она грациозно соскакивает с его спины и потягивается на теплом солнышке, пока он, отойдя в сторону, приводит себя в порядок. Затем он становится на колени перед своей госпожой, осторожно вытирает тонким полотенцем ее ноги, бережно удаляет песок, все-таки забившийся между розовыми пальцами ее ног, натягивает выше колена чулок и одевает элегантную, изящную обувь. Госпожа лениво лежит на песке под зонтиком. Окончив с этим, Федор повторяет свой прежний прием. Он на четвереньках подползает за ее спину, и, когда она слегка приподымается, поднимает ее так, что она снова сидит на его спине. На этот раз красавица сидит, любуясь волнующимся перед прибоем морем.

Ей кажется, что в ее сапогах песок.

— Каким образом он попал? — морщась, спрашивает она своего слугу. — Я ведь нарочно так поставила сапоги, что ни одна песчинка не могла попасть. Не трогал ли ты их, Григорий?

Он вспоминает, как он целовал сапожки своей госпожи и как один сапог уронил в песок. Но он молчит об этом и отвечает:

— Нет, госпожа!

Его положение на четвереньках становится для него тягостным, ибо его повелительница может похвалиться большим весом. Но он должен еще служить скамьей, потому что баронесса Ада собственноручно снимает сапог и высыпает песок. При этом она слегка приподымается со своей скамьи, чтобы еще плотнее и удобнее усесться на спине своего раба. Наконец, она подымается, и Федор может свободно вздохнуть и следовать за ней с ее вещами. Но его обязанности еще не окончены. Его госпожа, по-видимому, полагает, что он скован из железа. Он должен поставить на пляж корзину и принести ей роман из кабриолета, охраняемого специально приставленным мальчиком и стоящего за зеленой насыпью у проезжей дороги. Он благодарит Бога, что никто не видит его на этом пустынном берегу, ибо, хотя его госпожа и сидит в корзине на удобном, мягком сиденье, курит сигару и читает, она все-таки не оставляет своего слугу в покое и заставляет его служить ей скамейкой для ног, несмотря на то, что могла бы поставить их прямо на песок.

— Скорей, Григорий, не ленись! Марш под ноги!

И он чувствует, как ее ноги выбирают на его спине наиболее удобное для опоры место. Под ее ногами Федор, наконец, отдыхает и может отдаться своим мыслям. Два часа он не смеет менять своего положения. Наконец он чувствует легкое нажатие ноги его госпожи. Можно встать и отправиться домой.

Теперь он будет отдыхать целый час и он спешит на чердак, в свою комнату.

На лестнице он встречает Сабину, которая вызывающе смотрит на него своими темными, лукавыми глазами. Он желает ей доброго утра; она благодарит его, ухмыляясь. Вдруг он вспоминает о поручении своей госпожи и, краснея, спрашивает экономку о значении «жестокой недели».

— Через день двадцать пять ударов и никакой еды! — нагло отвечает она.

В ужасе он подымается дальше и весь час мечтает о своей величественной, прекрасной и жестокой властительнице.

Дворец баронессы Бобровой представлял из себя большой серый замок времен феодализма. Остроконечные башни, широкие крепкие стены, множество зал, комнат и покоев — все остатки былого величия. Здесь баронесса — полная хозяйка: она распоряжается свободно и независимо. Вся прислуга дрожит перед ней. Даже седобородый дворецкий старается не попадаться на глаза своей повелительнице, когда он видит, что от гнева надуваются жилы на ее высоком лбу. Даже сама Сабина боязливо приближается к своей госпоже, с покорной готовностью исполнить малейший каприз баронессы.

С тех пор, как госпожа из Scherwo (так называется замок) стала вдовой, она ввела еще более строгий режим и широко пользуется своим правом произвольно наказывать своих подданных. Она сама установила такой порядок. Но горе тому, кто сопротивляется ее наказанию… Ему придется горько пожалеть о своем непослушании. Провинившийся всегда бывает наказан начальством, потому что баронесса имеет силу и влияние. А что означает расправа начальства — об этом в Польше знают слишком хорошо. Там обыкновенно наказывают розгами, для устрашения, публично, у церкви.

Об этом баронесса напоминает своему новому камердинеру Григорию каждый раз, когда он забывает, какую роль он добровольно взял на себя. Красивый, бледный слуга все переносит молча. Каждый каприз его прекрасной властительницы, каждое замечание из гордых уст, каждый угрожающий взгляд ее блестящих глаз, каждое назначаемое ею наказание становится для него наслаждением. По целым часам он служит скамейкой для ног восхитительной женщины. По целым часам сидит она в парке на его спине, если ей вздумается отдыхать там, где нет скамейки.

Но со временем жестокость его властительницы становится для него ужасной пыткой. Госпожа из Scherwo сидит в своем мягком кресле, в своем будуаре, отделанном красным плюшем. Ее голые ноги отдыхают на шкуре пантеры, густые волосы льются золотым потоком по голым атласным плечам. Ей жарко, она нетерпеливо сбрасывает с себя одежду, и ее мягкое, освобожденное от мешающего покрова тело потягивается в теплом воздухе комнаты.

Затем она надевает капот из нежного индийского шелка, через который просвечивает ее пышное тело. Босыми ногами шагает она своей эластичной поступью хищного зверя по дорогим мягким коврам, к полуоткрытой двери, ведущей в переднюю, и кричит:

— Г-р-и-г-о-р-и-й!

Он приближается к ней боязливо и у двери падает на колени, как раб, скрестив на груди руки.

Госпожа полуложится на chaise-Ionque[5], не смущаясь тем, что видны ее голые ноги. Ее душистые кружева вздымаются, как рой бабочек.

— Поцелуй меня, раб! — лепечут ее красивые полные губы.

Блаженный ужас охватывает коленопреклоненного раба. Тихо подходит он к отдыхающей госпоже, и его влюбленно-пьяный взгляд скользит по ее прелестям, скорее открытым, чем сокрытым.

Затем он наклоняется над ней и прижимает свои горячие уста к розовым пальцам ее ног. И снова он ждет, коленопреклоненный, дальнейших приказаний. Он чувствует и горячее дыхание госпожи и нежный запах духов, исходящий от нее. Лениво поворачивает баронесса свое тело к нему так, что ее пышные формы еще резче выделяются. Стальные серые глаза пронизывают насквозь глаза слуги. Ее рот с темно-красными губами вампира, звериным хищным прикусом острых зубов и презрительной усмешкой, имеет что-то манящее, нежное и вместе с тем жестокое.

— Когда же ты, наконец, образумишься, Григорий, и успокоишь свои глупые чувства?

Он вперился в нее горящими широко раскрытыми глазами и произнес усталым беззвучным голосом:

— Я не могу, госпожа, я не могу. Лучше умереть, чем умертвить свои чувства!

И его голова опять опускается на стонущую грудь. Ее большие глаза загорелись торжествующим блеском. Дикая демоническая улыбка появилась на ее полных губах, но лишь на момент. Ее лицо опять принимает привычное, неподвижно-холодное и строгое выражение, и она говорит надменным голосом:

— Тогда я тебя высеку, раб, чтобы ты, наконец, научился смотреть на меня, как на свою госпожу!

Он вздыхает и пугается, как бы чувствуя уже на себе еще только обещанное орудие пытки.

— Пощадите, госпожа, пощадите, — бормочет он в отчаянии.

Она тешится его страданиями.

— Нет, никакой пощады, раб! Моя милость исчерпана, и я хочу, чтобы тебя высекли, высекли беспощадно, и я назначила тебе целых двадцать пять ударов, чтобы ты не так скоро забыл этот урок!

— Госпожа! — вскрикивает он, и краска покрывает его красивое лицо. — Нет, госпожа, нет, этого не может быть, я не перенесу, сжальтесь надо мной. Я хочу….

— Молчи раб, — повелевает она строго, — у тебя нет воли!

Его губы болезненно сжимаются.

— О, госпожа, госпожа!..

Она гневно сдвигает брови.

— Ты замолчишь, раб?! Ты не смеешь говорить, когда я тебя не спрашиваю. Запомни же, наконец, что ты мой раб и не имеешь никакой воли.

Он дрожит, и, как дуновение, срывается с его уст:

— У меня нет воли!

— Скажи это громче!

— У меня нет больше воли!

— Еще громче!

— У меня нет больше воли.

Ярко вспыхивают ее глаза, и, видя, как подавлена его гордость, она довольно смеется.

— Готовь ванну, раб!

Он вскакивает и направляется в соседнюю комнату с белыми обоями и зеркалами. В ней стоит серебряная ванна, которую он и наполняет водой. Затем, с широкого туалетного стола с сотнями хрустальных флаконов, душистых пасту, светлых кусков английского мыла, духов и других принадлежностей туалета, он берет несколько пахучих эссенций и вливает их в теплую воду.

Ванна для розового пахучего тела его властительницы готова. Он снова спешит к ней для услуг.

— Ванна готова, госпожа!

Она развязывает бантик на плече и стоит перед ним нагая и прекрасная, как греческая богиня. Невольно он падает на колени и не смеет поднять глаз, когда гордая женщина проходит мимо него. Но, когда после ванны он укрывает ее тонким полотном и обтирает ее, его чувство закипает, он вздрагивает и отпускает край простыни. В тот же момент он чувствует пощечину и раньше, чем опомнился, вторую.

— Не зевай, глупый раб! — бранит она гневно. — Или ты, неуклюжий, хочешь, чтобы я побила тебя плеткой!

Он больше не владеет собой. Он падает к ее ногам, он обнимает колени и говорит, заикаясь:

— Да, бей меня, бей, моя госпожа!

А она громко и грубо смеется и исчезает в своем будуаре, оставляя его валяться на полу в отчаянии. Она возвращается закутанной в мягко облегающий ее фигуру и издающий острый возбуждающий запах ценный мех. Руки заложены за спину.

— Иди сюда, Григорий! — приказывает она равнодушным тоном. И он крадется к ней, как собака. — Еще ближе, совсем близко, так!

Он наклоняется. Его голова тесно прижата к ее меху. Он не жалуется; сладкая дрожь проходит по всему телу; запах меха бичует его нервы. Она медленно вытягивает из-за спины руку, в которой держит ременный хлыст, и медленно подымает его. Ее жестокий взгляд презрительно падает на спину раба, так часто служившую ей сиденьем. Немилосердно свищет первый удар. Раб стонет, не меняя своего положения. Она смеется, подымая руку и бьет, бьет так, что хлыст гнется.

— Подожди, я отобью у тебя охоту к моей плети, раб!

И еще быстрее, еще ужаснее засвистел хлыст. Федор корчится и защищается от ударов.

— Ты все еще хочешь, чтоб я била тебя? — хитро спрашивает она, подымая руку, чтобы продолжать пытку.

— Нет, госпожа, пощадите, пощадите! — стонет он, подняв руку кверху.

Она опускает руку с плетью и довольно смеется.

— Из тебя еще выйдет толк! — говорит она презрительно и бросает в сторону орудие пытки. — Целуй мою ногу в благодарность за заслуженный урок!

И она немного выдвигает свою голую ногу, которую Федор покрывает горячими поцелуями.

— Надеюсь, что, получив потом еще двадцать пять ударов, ты навсегда излечишься от своих глупостей, — говорит она, сердито глядя на него.

Он — в ужасе при мысли о новой пытке и на коленях — молит о пощаде. Но она высмеивает его и опускается в теплом меху на мягкое кресло.

— Я никогда не отменяю назначенного мною наказания, Григорий, а для тебя тем паче!

Он просит ее быть мягче, хочет поцеловать ее голые ноги, но она грубо пинает его голову ногой.

— Марш, вон, раб!

Он молча уходит. В тот же вечер госпожа приводит свою угрозу в исполнение. Все его мольбы, все обещания разбиваются о ее суровость. А когда он осмеливается напомнить ей о своем происхождении, она вспыхивает таким гневом, что он раскаивается в своей смелости, вызванной отчаянием.

— Что ты говоришь? — возбуждается она и бьет его несколько раз по щеке. — Ты еще смеешь напоминать мне о том, что ты должен был давно позабыть! О, я вижу, что тебя нужно дрессировать иначе. Подожди, это тебе не пройдет даром.

Она зовет Сабину.

Напрасно валяется он в ее ногах и молит о милости и пощаде. Она бешено топает ногой.

— Ты замолчишь, раб? — кричит она так, что он весь вздрагивает. И при входе Сабины она произносит гневно:

— Высеки его так, чтоб он своих не узнал! Поняла?

— Слушаю-с, милостивая баронесса! Сколько ударов?

— Сорок… нет, пятьдесят!

Взволнованно ходит она взад и вперед.

Между тем, Сабина приглашает слугу следовать за ней. Федор плачет, как ребенок. Он знает, как ужасны удары сильной руки Сабины… Его слезы все-таки укрощают гнев жестокой повелительницы.

— Зачем ты раздражаешь меня, раб? — говорит она, успокоившись. — На этот раз я буду милостива, Григорий, но это единственный раз, ты слышишь, Григорий?

— Да, госпожа!

— Ты можешь удовольствоваться двадцатью пятью, Сабина, и, так как я сегодня уже била его, ты можешь пощадить его, ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Слушаю-с, госпожа, — ответила злая черная ведьма с дьявольским хохотом.

Баронесса Ада стояла задумчиво перед лучшей картиной в своей элегантно обставленной уютной комнате. Эта картина изображала Самсона у ног Далилы. Неверная женщина срезала ножницами густые волосы заманенного в ее сети великана.

— Быть может, избыток волос делает тебя упрямым, Григорий? — обратилась баронесса к стоявшему подле нее на коленях слуге и повернула в его сторону свое бледное, холодное лицо.

Ее серые глаза смотрели необыкновенно презрительно.

Коленопреклоненный слуга посмотрел на нее с выражением глубочайшей покорности и молчал.

— Отвечай, ленивый раб! — гневно закричала она и топнула ногой.

— Госпожа, сжальтесь над моим безграничным мучением, — жалобно попросил он.

Она, как всегда, подошла к нему с победоносным видом. Шумящее шелковое платье рельефно облегало ее формы и скорее обрисовывало их, нежели скрывало. Она не спускала глаз с смущенного, не владевшего своими чувствами юноши.

Комната благоухала запахом сильных острых духов.

— Госпожа, госпожа, — вскрикнул он в отчаянии.

Она уже схватила большую собачью плеть, которую она в последнее время постоянно носила при себе. Одним движением она скинула с себя капот, оставшись лишь в шелковом, отделанном кружевами белье. Она стучала высокими каблуками своих туфель, которые она любила за мягкость кожи. Федор вздрогнул от муки и сладкого, неописуемого восторга. Ему казалось, что прекрасная, преступная Далила вышла из рамы картины и что он — порабощенный Самсон, отданный во власть ее милости и жестокости. Он застонал и еще раз взмолился о пощаде.

Прекрасная женщина покачивается на своих пышных бедрах, наклоняется над своим рабом и медленно кладет плеть за свою спину.

— Я еще раз спрашиваю тебя, отказываешься ли ты от своего упрямства и будешь ли ты слушаться?

— Да, госпожа, да!

— Я вижу, что я с большим усердием должна воспитать тебя для покорности и подчиненности, — говорит она презрительно. — Пойми же, наконец, что ты — только раб, существо, которое топчут ногами и бьют плеткой, когда оно не повинуется малейшему кивку или взгляду!

— Госпожа, милостивейшая госпожа, чем я заслужил это? — лепечет он.

Его колени трясутся, все тело дрожит в невыразимой тревоге. Ему хочется опереться на прекрасную женщину, обнять ее, бросить на землю и страстно целовать вместо того, чтобы валяться у ее ног, как побитая собака, и гибнуть в ужасных мучениях от ее жестокого, деспотического обращения. Но все же, чем властнее, чем строже и беспощаднее она обращается с ним, тем больше растет его страсть, тем сильнее вздрагивает его тело и волнуются его измученные страсти.

Она замечает его лихорадочное состояние и ее властолюбие удовлетворено видом его унижения. И она еще больше терзает этого мягкого, чувственного человека.

— До тех пор, пока ты будешь ставить вопросы без моего позволения, я должна буду, как мне ни жаль, наказывать тебя. Ты знаешь, я часто напоминала тебе об этом даже ударами, что ты должен молчать, когда тебя не спрашивают! Когда я бью плеткой свою собаку, то я могу быть уверенной в том, что она так скоро не сделает подобной провинности! Ты стоишь на более низкой ступени развития, чем моя собака, ты упорнее ее: получаешь побои и все-таки делаешь те же ошибки! Единственное, чего ты, по-видимому, боишься, это — побои Сабины, когда она подвязывает тебя к кольцу! Впрочем, она и сегодня может приняться за тебя, чтобы отбить у тебя охоту к сопротивлению!

— Пощадите, ради Бога, пощадите меня, госпожа! — умоляет он плачущим голосом, напуганный обещанием этого ужасного наказания, и все его тело трепещет от страха.

В серых, хищных глазах гордой, прекрасной женщины горит демоническое злорадство. Чем отчаяннее он сопротивляется, тем больше она наслаждается его мучениями и страхом. Но она унизит его еще более: он будет валяться в пыли, будет ползать, как собака, чующая плетку, и лизать ее ноги в покорном отчаянии. Какая-то неведомая сила заставляет ее истязать людей.

— Молчи, раб, собака! — кричит она на него и опять замахивается плеткой.

Она видит, что он раскрывает рот и, не дав произнести ни слова, хлещет плетью его голые плечи, оставляя на них темный, красный след.

Он вскакивает с криком. Ужасная боль возбуждает его нервы. Последний проблеск достоинства мужчины возмущается этим позорным обращением. Он хочет броситься на оскорбляющую его женщину, но холодный взгляд ее серо-зеленых глаз парализует его волю, и, разбитый, он падает на колени перед демонической женщиной и молит о пощаде.

Ответом ему служит ужасный, презрительный смех.

— Подожди, каналья, ты поплатишься за это! — угрожает она ему холодным, спокойным голосом.

Он весь вздрагивает.

— Ты увидишь, как я, твоя госпожа, справлюсь с тобой! — подзадоривает она свой стихший было гнев.

Она отступает на несколько шагов, повелительно указывает ему плеткой на красную туфлю и громко приказывает:

— Сюда, собака!

Он хочет подняться, но она грубо останавливает его:

— На колени, раб! Ты не знаешь, что раб, заслуживший побои, должен ползком приближаться к своей госпоже? Ползи ко мне на четвереньках, нет, лучше лежи на брюхе, как гад, и лижи мои ноги. Благодари меня, что я не избила тебя до крови, презренное создание!

Он не смеет промолвить ни слова. Он всецело в руках этой деспотической, жестокой женщины. Он больше не думает о своем положении и, как животное, подползает к своей сияющей красотой госпоже. Она стоит перед ним, как гневная, беспощадная богиня; ее бронзово-красные волосы спадают на голые атласные плечи; в правой руке, украшенной блестящими бриллиантовыми кольцами, она держит длинную плеть.

Он в страшных корчах лежит у ее ног и, наконец, осмеливается поднять на нее свои печальные глаза.

— Пощадите, — молит он слабым голосом.

Она долго смотрит на него своими дьявольскими глазами и заставляет его потупить взор.

— Ты пришел в себя? — издевается она. — Проси тотчас прощения за свою неслыханную дерзость!

— Да, госпожа, простите, простите!

— Не так! — говорит она гневно. — На колени предо мной!

Дрожа, он исполняет ее приказание. Ее величие опять покоряет его. Сладкий запах, исходящий от ее тела, опьяняет его.

— Сложи руки, — командует она. — Так, смиренно наклони голову! Так! Теперь почтительно проси прощения!

В смущении, снова покоренный ее демоническими чарами, он произносит прерывающимся голосом:

— Госпожа, простите меня за непослушание!

Она саркастически улыбается и торжествующе смотрит на валяющуюся в ее ногах безвольную жертву.

— Ты, по обыкновению, непонятлив, — говорит она. Мне придется по слогам подсказывать тебе, как маленькому мальчишке, формулу твоего извинения. Повторяй за мной! Милостивая, великая и строжайшая госпожа!

— Милостивая, великая и строжайшая госпожа!

— Я, жалкий раб, стою перед тобой в пыли, на коленях.

— Я, жалкий раб, стою перед тобой в пыли, на коленях.

— Я униженно прошу простить мне своевольство…

— Я униженно прошу простить мне своевольство…

— … которое я осмелился позволить себе лишь в безграничном ослеплении.

— …которое я осмелился позволить себе лишь в безграничном ослеплении.

— Простите мне, что я забылся на минуту…

— Простите мне, что я забылся на минуту…

— …что своим непослушанием и упорством…

— …что своим непослушанием и упорством…

— я вызвал гнев своей великой повелительницы.

— я вызвал гнев своей великой повелительницы.

— Будь милостива, о строжайшая госпожа, и прости своего смиренного раба.

— Будь милостива, о строжайшая госпожа, и прости своего смиренного раба.

— Накажи его со всей строгостью, как он того заслуживает.

— Накажи его со всей строгостью, как он того заслуживает.

— Окажи ему великую милость и исхлещи его жалкое, рабское тело твоей справедливой, карающей плетью…

— Окажи ему великую милость и исхлещи его жалкое, рабское тело твоей справедливой, карающей плетью…

— …дабы под твоей карающей рукой исправился его закоснелый, развращенный характер.

— …дабы под твоей карающей рукой исправился его закоснелый, развращенный характер.

После того, как Федор слово за слово повторил эту пространную формулу прощения, баронесса Ада сказала ему:

— Запомни, так ты должен держаться в подобных случаях, раб! Но я хочу надеяться, что ты никогда больше не проявишь такого безграничного упорства.

— Нет, госпожа!

— Посмотри на меня, раб!

Он поднял свое бледное лицо с выражением беспомощности, и она посмотрела на него менее грозно и менее строго.

— Таким, как сейчас, я желаю тебя видеть всегда: послушным, покорным и проникнутым страхом и любовью к своей госпоже. Любишь ты меня, Григорий?

Он не мог сдержать слез.

— Да, госпожа, я люблю тебя, я молюсь на тебя, постоянно подвергаясь опасности быть жестоко избитым тобой. О, я люблю тебя больше, чем когда-либо, госпожа, богиня, повелительница — смилуйся!..

Она улыбнулась, показывая свои белые зубы.

— Это хорошо, сказала она снисходительно, — раб может и должен любить свою госпожу, конечно, только такой любовью, которая необходима для заботы о ее личном благе. Ты ведь так любишь меня, Григорий?

— Госпожа, я люблю тебя беспредельно!

— Иначе, чем я думаю?

Злая, коварная улыбка появилась на ее полных, красивых губах.

— Да, госпожа, иначе…

— Это наглость, Григорий. Подумай хорошенько о том, что ты говоришь, чтобы не пришлось потом каяться! Подумай, смеешь ли ты любить меня преступно, меня, твою госпожу, ты — раб, ничтожество.

Он зарыдал и со стоном сказал:

— Госпожа, я люблю тебя. Не знаю, преступно или нет, но я люблю тебя всей пожирающей страстью моего сердца. Госпожа, моя богиня, о, небесная, грозная и прекраснейшая женщина, выслушай своего раба!..

Он обнял ее колени и умоляющим взором посмотрел на нее. Она прикусила острыми зубами нижнюю губу. Ее большие глаза бегали беспокойно. Она подняла руку с хлыстом и ударила его по рукам, которыми он обнимал ее колени.

— Прочь, раб, прочь! Ты опять забываешь о должной почтительности ко мне! Неужели ты не мог не провиниться тотчас после того, как я помиловала и простила тебя?! С тобой жаль тратить слова!

Он не обратил внимания на удар, все повторяя:

— Выслушай меня, госпожа…

— Да, я выслушаю, тебя, — насмешливо расхохоталась она, но с плетью в руке, безумный раб! — И она угрожающе подняла плетку. — Подожди, негодяй, я излечу тебя побоями от твоих глупых чувств. О, ты почувствуешь, как это больно. Моя святая обязанность воспитать и дрессировать тебя так, чтобы ты мог с пользой служить мне. Самое сильное наказание слишком слабо для тебя! Марш сюда, раб, нагнись!

Она опустилась в мягкое, удобное кресло и подалась вперед, помахивая взад и вперед кнутом.

— Ты скоро?

Он, как безумный, бросился к ней.

— Да, я заслужил плети, мучь меня, прекрасная; я ведь только раб, которого необходимо бить, чтобы он оставался рабом.

— В этом ты прав, — сказала она холодно и спокойно, — это и является причиной того, что я тебя мучаю! Ложись! Затылок под мою ногу! Так!

Она поставила обе ноги на его плечи.

— Сдвинь колени. Больше!

В дьявольском бешенстве она подняла плеть и удар за ударом посыпались на его спину.

— Да, негодяй, наслаждайся моими ударами. Отчего ты корчишься, отчего ты стонешь и жалуешься?! О, я научу тебя слепо повиноваться мне!

И она била и била, так что слышен был лишь свист режущего воздух кнута. Немилосердно часто падали удары, как бы желая отделить мясо от тела, пока она не устала, а он, хрипя, не взмолился о пощаде.

Все еще была поднята ее рука с кнутом.

— Ты оставишь, наконец, свои нахальные выходки, раб?

— Да, оставлю… да… да!

— Я хочу надеяться, что этот урок не пропадет даром! На, целуй в благодарность кнут!

И она равнодушно подала ему орудие пытки. Он поднес его к своим губам, после чего госпожа бросила его в угол и ушла, задев его пылающие щеки своими шумящими шелковыми dessous.

Вечером Сабина подвергла его ужасному наказанию. Он пытался молить свою деспотическую госпожу о пощаде, но безуспешно: она не знала сострадания и была неумолима.

— Неужели ты уже забыл, что ты не смеешь оказывать ни малейшего сопротивления моим приказаниям? Ты спятил с ума, что ли? Ты не смеешь издавать ни малейшего звука, когда я назначаю тебе наказание.

И она смерила его гневным взором.

Он, в присутствии Сабины, бросился пред ней на колени.

— Госпожа, я не ропщу, и прошу только об отсрочке наказании. Моя спина еще в крови!

Немного успокоившись, баронесса сказала:

— Правда, я больно наказала тебя сегодня, но я все-таки не могу освободить тебя от наказания. Ты слишком провинился, раб! В другой раз помни, что госпожа не позволяет шутить с собой! Впрочем, я хочу быть милостивой и освободить тебя на завтра от службы. Ты можешь использовать свободное время для того, чтобы подумать о своем исправлении! А теперь — вон, раб!

Он покорно склонил голову.

— Двадцать пять ударов, Сабина, — сказала баронесса с обычным равнодушием. — Ты можешь быть снисходительнее и ограничиться частью тела ниже крестца!

— Хорошо, милостивая баронесса!

Федор потерял последний остаток своей мужской силы. Блаженство мук, о котором он молил, стало со временем слишком горько для того, чтобы доставлять ему то наслаждение, которое рисовала ему в начале его разгоряченная фантазия. Но его не покидало безудержно горячее желание обнимать эту гордую, обольстительную женщину, испытать хоть раз счастье ее поцелуя и смотреть в ее глубокие, магические глаза, подобно влюбленному Селадону. И снова хочется пасть пред ней на колени, хочется молиться на нее без слов и в мучительном экстазе наслаждаться ее опьяняющей близостью, впивая в себя отраву ее красоты. Но его страстные волнение и любовь, казалось, совершенно не трогают его деспотическую красавицу. Чем сильнее он унывал в мучительной тоске, тем суровее и бессердечнее обращалась она с ним, рабом. Она не относилась к нему безразлично, иначе он давно наскучил бы ей и она прогнала бы его, как надоевшую собаку. Его страсть нашла отклик в ее сердце. Она часто прижимала его к себе, когда он изнывал в ее ногах, смотрела в его влюбленные, мечтательные глаза, но… лишь для того, чтобы безжалостно насмеяться над ним. Его мучения доставляли ей удовольствие. Она смеялась, когда он в отчаянии валялся у ее ног, наслаждаясь его беспомощностью, и мучила его до тех пор, пока он снова чувствовал, что между его великой повелительницей и им лежит пропасть. И, наконец, она истязала его плетью, чтобы надолго запечатлеть свое господство.

«Собак и рабов учат плетью», — говорила она с презрительной насмешкой, сводившей его с ума. Все проявления ее деспотизма Федор переносил терпеливо и безропотно. Ведь это самая красивая женщина, наложившая на него свое жестокое рабское иго. Это ее белоснежная рука наказывает и немилосердно истязает его. Она, его обожаемая госпожа, имеет право бить своего раба. И он действительно ее раб. Он добровольно подчинился ее строгому господству и на коленях клялся быть всегда послушным. Когда она равнодушно предложила ему продолжать службу или идти своей дорогой, он со слезами на глазах молил ее не гнать его. И даже тогда, когда она, повернув ему спину, пообещала обращаться с ним еще строже, даже тогда он остался служить у нее по-прежнему. Но не хватало физических сил переносить мучения, изобретаемые ее деспотической фантазией. Пытки Сабины, которую он буквально боялся, становились все чаще. Не проходило почти ни одной недели без того, чтобы он не был отдан в руки ужасной экономки, оказавшейся еще гораздо более жестокой, чем ее деспотическая повелительница.

Наконец дошло до того, что достаточно было малейшего повода, чтобы попасть под плеть Сабины. Стоило ему, например, обнаружить какую-нибудь неловкость или засмотреться на цветущую красоту своей госпожи, как тотчас же звали Сабину и прекрасная женщина равнодушно, безжалостно приказывала дать ему 25 ударов. Однажды, когда он коленопреклоненно посмел протестовать против страшно жестокого наказания, она удвоила число ударов и бросила, как будто речь шла о пустяке: «Дай ему пятьдесят ударов, Сабина. Я не терплю возражений». Она повелительно указала на дверь. Ее глаза посмотрели на него так холодно и бессердечно, что дальнейшее упорство было бы безрассудно: попытка умилостивить ее разбилась бы о твердыню ее насмешки и презрения.

Ведьма Сабина исполняла приказание своей госпожи более чем точно. Легче было бы смягчить камень, чем эту жестокую женщину. Он бросался на колени и унижался перед ней, на которую раньше он не обратил бы никакого внимания.

Сабина обращалась с ним еще суровее, чем его госпожа.

— Если ты не подчинишься сейчас же, я доложу о твоем непослушании баронессе и озабочусь о том, чтобы твое наказание было усилено. Впрочем, не думай, что я не могу удвоить наказания по своей воле. Доказать мне тебе это? Хорошо! За каждую минуту, которую ты медлишь, ты получишь на три удара больше! Поспеши, если ты хочешь уменьшить количество ударов. Я накажу тебя беспощадно: мой последний удар будет так же силен, как и первый; в этом ты можешь не сомневаться.

Напрасно он простирал руки пред этой черной ведьмой.

— Господи, чем я заслужил такое обращение? Пощадите меня! Ведь вы — женщина, чувствующая женщина, в вашей груди бьется сердце, а не камень. Как вы можете так ужасно мучить меня? Ах, сжальтесь надо мной. Я хочу все, все делать, что вы мне прикажете!

Но его мольбы не оказывали никакого действия на жестокую женщину.

— Жаль, что ты попусту тратишь слова. Мне даже кажется, что ты просто смеешься надо мной. Беда тебе, если ты осмелишься когда-либо сделать это. Я изобью тебя в десять раз хуже. Ты слышишь?

— Нет, нет, конечно, нет. Я не посмел даже подумать об этом, — сказал он и заставил себя еще более унизиться пред своим безжалостным палачом. Он бросился на пол и поцеловал ее голые ноги. Это ее несколько умилостивило и она впервые с тех пор, как он знал ее, улыбнулась без злорадства.

— Ну, я бы не посоветовала тебе лезть ко мне. Помни, что я буду тебя бить. Будь благоразумен и позволь наказать тебя! А так как ты не послушался тотчас же, то я должна тебе прибавить еще 12 ударов к назначенному числу. Ты сам виноват. В другой раз не упорствуй так долго и сразу исполняй то, что от тебя требуют!

И она привела свою угрозу в исполнение и действительно дала ему 12 ударов сверх нормы. Он не посмел пожаловаться своей госпоже на это жестокое самовольство; он боялся, что Сабина будет бить его еще больнее, чем до сих пор. Но, когда однажды баронесса Ада была необыкновенно мягка и милостива с ним, он стал просить ее о более человеческом обращении и, главным образом, о том, чтобы она избавила его от наказания руками Сабины, которая бьет его до потери сознания.

Красивая женщина ответила ему насмешкой и злорадством.

— Раб серьезно недоволен распоряжениями своей госпожи, — сказала она со злой иронией. — Это восхитительно! Если б я не была уверена в том, что ты говоришь это по своей глупости, я бы рассердилась на тебя. Ты сам видишь, как необходимы наказания Сабины. Лучшим доказательством их необходимости является то обстоятельство, что ты постоянно даешь повод для повторения таких наказаний! Я постоянно предостерегаю тебя от непочтительности, но ты, по-видимому, сам желаешь попасть, как можно скорей, под плетку Сабины! Можно подумать, что ты жаждешь плети, как чего-то чрезвычайно привлекательного! Ты мало ценишь мое терпение, раб! Другая госпожа давно бы стала наказывать тебя гораздо строже, я же, при своем терпении и милосердии, всегда довольствуюсь двадцатью пятью ударами. Что бы ты сказал, если б я, видя безрезультатность двадцати пяти ударов, ввела пятьдесят? В сущности, совершенно логично удваивать наказание, когда оно оказывается недостаточным! Впрочем, бывают и другие наказания, которые тебе и не снились. Какую смешную физиономию ты бы скорчил, если б я впрягла тебя в застеночный хомут, или положила тебя в железо и приковала бы крест-накрест твои руки к ногам. Полезно было бы посадить тебя на стул с гвоздями, где бы ты додумался до более умных вещей, мой мальчик!

Ему стало страшно и он сказал тихо и жалобно:

— Вы не можете желать мне таких пыток, госпожа!

Она засмеялась.

— Почему же нет, если ты их заслужил? Разве я наказывала тебя когда-либо беспричинно, хотя и имею на то полное право? Ведь ты — мой раб и я могу делать с тобой все, что хочу. Ты — моя собственность. Помни это! Меня именно и возмущает то, что ты не хочешь понять, что ты — раб! Войди же, наконец, в свою роль!

Он замолчал, подавленный. Затем он сказал тихо:

— Я хочу быть вашим рабом, вашей собственностью, госпожа. Я лишь прошу о том, чтобы не эта грубая Сабина била и истязала меня! Наказывайте меня сами, госпожа, молю вас об этом!

Она засмеялась еще громче.

— Сабина, видно, сильно досадила тебе, если ты так боишься ее! Но ты забываешь, что она действует по моему приказанию! Ты всегда должен помнить, что не Сабина наказывает тебя, а я — через Сабину. Я думаю, что эта мысль должна смягчать твои боли, раб! Я еще раз напоминаю тебе, что причиной каждого наказания являешься только ты сам. Будь же, наконец, послушным, безвольным и почтительным рабом, который не думает о своем положении, а всецело поглощен службой своей госпожи, подчиняется каждому ее кивку, каждому взгляду, и ты увидишь, что плетка Сабины будет применяться все реже.

Но ты все еще не выдрессирован так, как я того желаю! В тебе еще нет достаточно рабской покорности. Ты должен добровольно выслушивать каждое порицание, подчиняться, каждому наказанию. Ты не должен спрашивать, получив пощечину, за что ты ее получил. Ты должен, наоборот, служить своей госпоже вдвое усерднее и послушнее, чтобы разогнать ее гнев! Ты должен сам воспитывать себя в послушании. Не жди, пока я возьму плеть и проучу тебя!

Она замолчала и с удовлетворением заметила, что его отчаянное сопротивление сменилось полной беспомощностью.

— Хочешь ли ты всецело отдаться призванию раба? — спросила она, немного наклонившись к нему.

— Да, госпожа, я хочу этого.

— Поверни ко мне лицо, я чувствую непреодолимую потребность дать тебе пощечину, чтобы запечатлеть свои слова в твоей памяти!

Он немного приподнял свою голову и посмотрел на нее просиявшим взглядом. Она удобнее уселась в кресле.

— Руки за спину! — приказала она, улыбаясь. Придерживая одной рукой подбородок, она другой наделяла его звучными пощечинами.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он со спокойствием мученика переносил вызванные ее прихотью побои.

— Очень больно? — спросила она, прикусив зубами нижнюю губу.

— Я не чувствую боли, когда меня наказывает моя госпожа, — сказал он со слезами на глазах. Она засмеялась и перестала бить.

— Теперь плетку! — крикнула она надменно. Он поспешил принести это орудие пытки и передал его коленопреклоненно своей госпоже.

— Ты, в сущности, не заслужил побоев, но раб должен покорно терпеть даже тогда, когда госпожа наказывает его без особой причины, — сказала она в свое оправдание. — Ты понимаешь это, Григорий?

— Да, госпожа!

— Теперь я хочу испытать твою поворотливость, — смеясь, сказала она и поднялась с своего места. Затем она открыла дверь в переднюю. Посередине этой комнаты находилась широкая каменная колонна, окруженная скамьей.

— Принеси сюда мое кресло! — приказала она, указывая на место в некотором расстоянии от колонны.

Она откинула свой капот и села, шурша своим шелковым нижним бельем.

— Теперь беги, как можно скорей вокруг этой колонны, — приказала она, указывая плетью на каменную громаду. — Каждый раз, когда ты пробежишь мимо меня, я постараюсь ударить тебя. Если ты быстрее моей плети, ты уйдешь от удара. Марш вперед, раб!

Федор бежал, как сумасшедший, вокруг колонны. Она захохотала во все горло, когда ей удалось ударить плетью так, что он вскрикнул от боли и закрыл больное место обеими руками.

— Ты должен быть более поворотлив, — сказала она презрительно, а то я каждый раз буду попадать в тебя! Ну, дальше!

Он еще раз пробежал мимо, но она уже держала плеть наготове и снова ударила его. Он стерпел боль, она засмеялась еще громче, радуясь, как ребенок, своей бешенной выдумке.

— Еще, Григорий, быть может, тебе все-таки удастся избегнуть удара. Скорей, не заставляй свою госпожу ждать так долго!

Но мог ли он уйти от ее плети? Он споткнулся и упал и на него посыпался град ударов. Красавица, громко смеясь, наделяла своего раба ударами, нисколько не жалея его.

— Отчего ты так неуклюж и падаешь? Беги скорей, чтоб спастись от ударов!

И она продолжала хлестать его, пока эта ужасная игра не была прервана самым неожиданным образом.

Перед ними, как из-под земли, появилась совершенно молодая, стройная девушка, одетая в шелк и бархат. Она носила шляпу с пером и очень элегантную обувь. Платье рельефно обтягивало ее грациозную фигурку. Увидев страшную сцену, она очень испугалась и остановилась в недоумении. Ее темные, широко раскрытые глаза выражали удивление. Застенчиво покраснев, она нерешительно подошла к баронессе, быстро бросившей в сторону плеть. Та, слегка покраснев, поднялась ей на встречу.

— Герта, Герта! Ты ли это? О, как хорошо, что ты сдержала свое обещание и приехала ко мне в гости! Скажи, как ты появилась так неожиданно? Я, откровенно говоря, ждала тебя только на будущей неделе. Но меня тем более радует твой приезд. Раздевайся скорей и устраивайся поудобнее, милое дитя. Как я рада, что опять вижу тебя!

И она сжала ее в своих объятиях и поцеловала несколько раз в белый лоб. Молодая девушка пыталась улыбнуться.

— Тетя, тетя!

Ее все еще смущенный взгляд скользнул по лежащей на полу плетке и по слуге, сконфуженно стоящем в углу.

Баронесса отбросила ногой хлыст.

— Он провинился и я должна была наказать его, — извиняясь, проговорила баронесса. — Унеси плеть, Григорий, и будь впредь более послушен! Ты можешь взять вещи барышни. Ты позволишь, милая Герта? — и она взяла из рук своей племянницы дорожную сумку и передала ее смущенному слуге.

Молодая девушка постепенно успокоилась. Она сняла шляпу и поправила тонкими руками свои темные, пышные волосы, зачесанные низко узлом. Передавая Федору шляпу, она мельком взглянула на него и побледнела, как полотно. Шатаясь, она подошла к креслу, на котором незадолго перед этим сидела ее тетка, и медленно опустилась на мягкое сиденье. Взглядом, полным ужаса, она проводила удалявшегося слугу. Баронесса испуганно подошла к ней.

— Дитя, что с тобой? Ты больна? — и она заботливо обняла племянницу.

Та отстранила ее руку, грустно улыбаясь.

— Ничего, ничего, тетя. Мне немного нездоровится.

Она пыталась засмеяться; темная краска залила ее щеки. Баронесса тотчас же вышла, чтобы приготовить прохладительный напиток. Федор на коленях поднес его даме. Его лицо было бледно, губы плотно сжаты. Он не смел поднять глаз. Дрожащими руками молодая девушка взяла с серебряного подноса стакан лимонада. Отпив глоток и поблагодарив, она поставила его обратно, уверяя тетку, что она уже чувствует себя лучше и что, вероятно, она просто устала с дороги. Бледность Федора не ускользнула от пристального взора баронессы. Но она объясняла это действием плетки и смущением перед девушкой, свидетельницей его унижения. Эта мысль вызвала презрительную улыбку. Впрочем, ей было очень неприятно, что ее двадцатилетняя племянница видела эту сцену. Она надеялась на то, что молодая девушка скоро забудет виденное. Но она может думать, что угодно: не дело племянницы вмешиваться в дела тетки. Она опять приняла гордый вид госпожи из Scherwo и повела свою милую племянницу в предназначенные для нее комнаты.

— Кто этот красивый, бледный юноша? Почему он так покорен, так почтителен?!

— Это мой слуга, — ответила баронесса на вопрос племянницы. — Ты находишь его красивым?

— Для слуги — безусловно! — сказала молодая девушка, слегка краснея. — И как он почтителен: передавая что-нибудь, он становится на колени.

— Ему так приказано, мое дитя.

— И он так спокойно позволяет бить себя?

— Конечно, дитя. Я не позволю никому оспаривать мое право бить плеткой слуг, которые не подчиняются!

Она прервала тему разговора посторонним вопросом. Молодая дама поняла, что это означало.

— Это твои комнаты, милая Герта. В твоем распоряжении две девушки и, если хочешь, этот красивый, бледный Григорий.

Она поцеловала свою хорошенькую племянницу в обе щеки и оставила ее наедине, чтобы дать ей возможность привести в порядок свой туалет.

Григорий вошел в комнату Герты фон Геслинген, прекрасной племянницы баронессы. Молодая девушка уже успела переменить свой туалет: на ней была красная шелковая блузка и короткая юбка, из-под которой виднелись грациозные ножки в узких бронзовых туфельках. Герта была очень красивая девушка с милыми, красивыми чертами лица, мягкими, золотисто-каштановыми волосами и нежными, благородными руками. Вся ее стройная, элегантная фигурка дышала бесконечно пикантной привлекательностью.

— Что прикажете, милостивая барышня?

Она посмотрела на него полусострадательно, полухолодно и насмешливо своими черными бархатными глазами, окаймленными длинными, шелковыми ресницами.

— Неужели и я должна приказывать вам? Неужели вам недостаточно быть слугой моей тетки?

Укоризненный тон ее вопроса заставил его вздрогнуть. Краска залила его бледное лицо.

— Имейте ко мне сострадание, — глухо попросил он.

Она смерила его с ног до головы и сказала презрительно:

— Как могли вы опуститься до такой унизительной роли? Где ваше человеческое достоинство, где ваша сословная гордость? Как можно так унижаться? Или вы забыли, кто вы и к какому обществу принадлежите?

— Герта, не мучьте меня! Я знаю, что я виноват и перед вами. Простите меня! Вы видите, как я жалок!

Она пожала плечами.

— Мне нечего прощать вам, — сказала она резко, но со слезами на глазах, и повернула ему спину, чтобы скрыть охватившее ее волнение.

— Вы презираете меня, — сказал он, тихо вздыхая. — И вы правы: я не заслуживаю ничего другого!

Затем он продолжал настойчиво:

— Я прошу вас видеть во мне лишь то, кем я являюсь в настоящее время — Григория Бранда, слугу баронессы из Scherwo. Предположите, что бывший юнкер фон Бранд, поднявший в припадке отчаяния руку на своего начальника и вследствие этого дезертировавший, тот самый юнкер, который осмелился ухаживать за прекрасной Гертой фон Геслинген одновременно со своим начальником, — представьте себе, что этот самый юнкер пропал без вести, умер и забыт, а перед вами — слуга Григорий.

Она медленно повернулась к нему, холодная и спокойная.

— Как вам будет угодно, господин Григорий! И, чтобы привыкнуть поскорее к надлежащему с вами обращению, я попрошу вас принести мне холодной воды. Пожалуйста, поскорее!

В первый момент он изумился, но затем покорно проговорил: «Слушаю-с, барышня» и ушел.

Как только он вышел, она в изнеможении упала на один из красных плюшевых стульев, которыми была обставлена ее комната. Инстинктом женщины она угадала, что Федор, ее бывший поклонник, попался в сети ее красивой тетки, по слухам, очень опасной женщины. Она сама была свидетельницей его унижения. Только дурак мог бы терпеть от своей госпожи такие пытки и унижения. Очевидно, что он подпал под иго своей госпожи и позволяет себя истязать лишь потому, что любит, обожает ее. Герта знала о его странных наклонностях, знала, что он был мечтательным и необыкновенным человеком. Он промотал свое, доставшееся ему от родителей, состояние. Его дядя, назначенный над ним опекуном, спрятал для Федора, без его ведома, небольшую часть этого громадного состояния. Дядя устроил его в полк строгого начальника, но юнкер не пожелал подчиняться военной дисциплине. Однажды в полк, где служил Федор, приехала погостить Герта, дочь старшего офицера. Они познакомились. Легкомыслие Федора было в то время злобой дня, но все же этот красавец пользовался неоспоримым успехом у барышень. За Гертой ухаживал молодой кавалерист, начальник Федора. Ревность юнкера вспыхнула так сильно, что он оскорбил своего соперника. Этот случай, повлекший за собой приговор к долголетнему заключению и совершенно погубивший его карьеру, заставил его дезертировать. Никакие розыски не навели на его след; он точно канул в воду.

Герта, охотно допускавшая ухаживания молодого красавца, должна была вернуться к своим родителям. Вскоре после того она, по приглашению тетки, сестры матери, приехала в Scherwo, где и встретила своего поклонника в таком жалком состоянии. Она догадалась, как он попал на службу к тетке. Она знала, что баронесса после смерти мужа бывает ежегодно в голландском курорте. Очевидно, здесь и познакомился с ней дезертировавший юнкер, страстно влюбился в эту гордую, прекрасную женщину и предложил ей свои услуги. Герта и не подозревала, что тетя Ада знает о том, кто скрывается под ливреей ее слуги. Такое предположение казалось ей неправдоподобным, несмотря на то, что ей всегда описывали ее тетку, как эксцентричную, властолюбивую женщину. Впрочем, для нее не существовал больше этот сумасбродный человек, который мог так унижаться. Но не отсутствие ли денег заставило его принять эту унизительную службу? Но Герта отказалась от этого предположения, вспомнив ужасную сцену с плеткой, в которой молодой человек играл такую унизительную роль. Нет, очевидно, его собственная воля довела его до плети. И, чем более молодая девушка убеждалась в этом, тем возмутительнее казался ей этот безвольный раб своих безудержных страстей. Она не чувствовала больше сострадания к нему. Она презирала его и не хотела обращаться с ним иначе, чем он того заслуживал. Да и он сам просил ее об этом. Пусть до дна изопьет чашу, которую он сам себе приготовил. И все же, когда он снова стоял пред ней на коленях, подавая на подносе стакан воды, ее опять охватило непонятное сострадание к его участи. Да и как можно не пожалеть человека, гибнущего жертвой своей слепой страсти? Ей хотелось открыть ему глаза, хотелось спасти его из опасных сетей, в которые завлекли его ослепленные чувства. Ей сразу же стало ясно, каким способом его можно спасти. Надо пристыдить его и насмеяться над теткой в роли его госпожи: это лучше всего покажет ему унижение и позор его положения.

Дрожа всем телом, Федор подал молодой девушке воду. Она взяла стакан с чопорной важностью.

— А отчего вы дрожите, Григорий? — спросила она удивленно.

Он не сказал ни слова и посмотрел в сторону.

— Если я вас спрашиваю и вы мне не отвечаете, я должна назвать такое поведение нахальным, — сказала она, сдвинув брови, делая вид, что гневается.

— За что вы мучаете меня так? — проговорил он тихо.

Она поставила стакан на поднос и удобно откинулась в кресле.

— Откровенно говоря, я не понимаю вас, Григорий. Вы просите меня не вспоминать о прошлом и обращаться с вами, как с слугой Григорием. Я исполняю вашу просьбу, и вы упрекаете меня в том, что я вас мучаю. Отчего?

— Оттого, что вы делаете все это несерьезно, Герта, сказал он грустно.

Молодая женщина вскочила, как ужаленная.

— Как несерьезно? О, только этого не думайте. Даже очень серьезно, и, чтобы доказать вам это, я навсегда запрещаю вам называть меня Гертой. Для вас я — «милостивая барышня». И, если вы еще раз осмелитесь вести себя непристойно и непочтительно, я найду пути и средства, чтобы удержать вас в границах приличия. Я ведь видела при своем появлении в этом доме, как тут обращаются с непокорными слугами!

Она презрительно засмеялась и посмотрела на него испытующим взглядом.

Он встал и отступил в смущении. Неужели и эта молодая, двадцатилетняя девушка будет обращаться с ним так грубо, так презрительно? И он вспомнил, как часто он танцевал с ней, как часто сидел рядом за столом, как ломал с ней Vielliebchen[6] и признавался ей в любви. Он вспомнил, как однажды он хотел поцеловать ее в свежие губы, и она, краснея, отстранила его, но он все-таки поцеловал ее. А теперь? Неужели это мыслимо?

Герта с удовольствием заметила, что ее план начинает удаваться, и она тотчас же воспользовалась своим успехом.

— Да, смотрите на меня с удивлением. Я говорю совершенно серьезно. Я обращаюсь с каждым по его заслугам и не иначе. Для меня вы — слуга. Если б я хотела вспоминать о прошлом, я должна была бы рассказать об этом тете, но этого позора я не хочу вам причинять!

Федор горько улыбнулся. Сказать ей, что баронесса уже все знает? Но к чему? В конце концов, он считает в порядке вещей и то, что она, бывшая дамой его сердца, попирает его ногами. Ведь он сам просил ее об этом.

Почтительно кланяясь, он обратился к ней:

— Не прикажете ли, барышня, еще чего-нибудь?

— Нет. Вы можете идти!

Ах, как ей трудно было заставить себя хорошо играть эту роль. Она не знала, как хватило у нее духа так резко говорить с ним. И как это на него повлияло! Как удивленно посмотрел он, когда она пригрозила ему наказанием. О, она еще покажет себя! Он должен подумать о своем позоре, он должен опомниться. Когда же он раскается, она скажет ему, что у него есть средства и что он может начать новую, хорошую жизнь. Она решила как можно скорее взяться за дело, чтобы поскорее избавить его от его ужасного положения. По отношению к тетке она сделала вид, что ничего не замечает, и баронесса радовалась, что ее милая племянница примкнула sans gêne[7] к введенному ею обращению с Григорием.

Но у Герты не хватало духа осуществить свои угрозы по отношению к Федору. Она решила оклеветать молодого человека перед теткой.

— Знаешь, тетя, — начала она однажды, прогуливаясь под руку с баронессой в ее большом парке, — я недовольна Григорием. Я думала, что он более пригоден к службе!

Баронесса сдвинула брови.

— Ты имеешь основание быть недовольной, Герта? Только этого недоставало! Чем он провинился? Он, вероятно, ленив и невнимателен. Не правда ли?

Герта покраснела.

— Не только это, тетя. Мне кажется, что он недостаточно почтителен. Он ведет себя не как слуга, не обращает внимания на приказания, которые ему дают. Он смотрит томными глазами, как бы желая упрекнуть того, кто дает ему поручение, постоянно забывает то, что ему приказывают, или исполняет неверно приказание. Но, быть может, я несправедлива к нему, быть может — это его причуды…

Баронесса Ада рассмеялась иронически.

— Хороши причуды! Недоставало только, чтобы слуга имел причуды. Нет, я знаю, чего недостает этому молодцу. Я очень благодарна тебе за твое сообщение. Ты увидишь, что с завтрашнего дня его поведение изменится к лучшему!

Молодая девушка испугалась.

— О, тетя, что ты хочешь этим сказать? Ты ведь не хочешь…

Она покраснела еще больше, потому что догадывалась, что ожидало оклеветанного ею Григория.

— Да, конечно, милое дитя, — сказала баронесса уверенным голосом, — он еще сегодня получит свои двадцать пять ударов. Они его излечат, поверь мне!

Яркая краска залила ее лицо.

— Ах, — нет, тетя, нет. Я не хотела бы этого. Такого сурового наказания он все-таки не заслужил и мне бы не хотелось быть причиной его пытки! Ты не должна так строго наказывать его. Ты слишком серьезно отнеслась к его вине. Быть может, поможет строгий выговор! — Она ласкалась к баронессе и просила о смягчении наказания. — Ты согласна, тетя?

Баронесса презрительно посмотрела на племянницу.

— Зачем ты заступаешься за этого негодяя? Он не привык к этому, дитя! Поверь мне, эти люди созданы только для плетки! И если ты сегодня просишь меня пожалеть его и ограничиться только выговором, то завтра или послезавтра ты сама будешь настаивать на более тяжелом наказании. Ты напрасно думаешь, что слова могут иметь на него какое-либо влияние: помогают только розги.

Каждое слово ее тетки врезалось в сердце молодой девушки. С красавцем-юнкером фон Брандом, ее бывшим поклонником, тут обращаются хуже, чем с собакой. Она должна была взять себя в руки, чтобы сохранить равнодушие.

— Но на этот раз, тетя, я все-таки прошу тебя ограничиться выговором, которого я, к сожалению, не успела ему сделать. Если это средство не поможет, ты еще успеешь наказать его построже! Я прошу тебя, тетя, сделать этот выговор при мне. Он должен знать, что моя жалоба является причиной выговора. Не забудь пригрозить ему плетью, если он посмеет провиниться еще раз. Тогда он поймет свою вину и постарается в будущем исправиться.

Баронесса засмеялась и сказала:

— Хорошо, пусть будет по-твоему, дитя!

Она вынула серебряный свисток. Послышались три свистка — сигнал, установленный для Григория. Прошло немного времени и слуга уже стоял перед дамами на коленях, скрестив на груди руки. Присутствие Герты смущало его и стыдливая краска бросилась ему в лицо. Баронесса тотчас же заговорила:

— Я позвала тебя сюда, Григорий, чтобы сделать тебе строгий выговор. Госпожа фон Геслинген серьезно недовольна твоими услугами. Ты не только ленив и непочтителен, но ты ведешь себя прямо непристойно! Еще одно: если я услышу еще одну подобную жалобу, то свои двадцать пять ударов ты получишь наверное. Запомни это. Ты меня знаешь!

Трудно было различить, кто покраснел больше: Федор, потупивший взор, или госпожа фон Геслинген, спрятавшаяся в смущении за спину своей тетки. Смущение Герты возросло еще более, когда баронесса приказала все еще стоявшему на коленях Григорию поцеловать ножку барышни в благодарность за то, что она освободила его от плетки. Но она овладела собой, важно протянула ему ногу и с трудом сказала:

— Я хочу надеяться, Григорий, что вы больше не дадите мне повода к неудовольствию! Иначе я буду принуждена настаивать на более суровом наказании.

Баронесса улыбнулась и обратилась к племяннице:

— Говори ему «ты», милое дитя. Не избалуй мне этого негодяя.

Затем она подозвала Григория.

— Иди-ка сюда, я хочу отдохнуть. Прости, Герта, я немного устала от ходьбы и хочу присесть на несколько минут.

— Пожалуйста, дорогая тетя!

Но Герта, в сущности, недоумевала, где ее тетка собиралась отдыхать, ибо нигде поблизости не было ни одной скамьи. Она не хотела верить своим глазам, когда Федор встал на четвереньки и, в качестве скамейки, предложил своей госпоже спину. Она чуть было не рассмеялась, но гнев на этого раба, действительно не заслуживавшего сожаления, был сильнее удивления.

Возмущала ее и тетка: как могла она сидеть на человеке, как могла так презрительно давить тяжестью своего тела эту живую скамейку, не чувствуя никакого сострадания к этому несчастному юноше! Как глубоко пал этот человек, если он дозволяет самодурствующей женщине попирать ногами свое человеческое достоинство. Герте было больно смотреть на унижение своего бывшего поклонника и она медленно пошла по парку. В конце тенистой аллеи стояла полуразрушенная временем статуя, изображавшая Геркулеса во всей его могучей силе. При виде этого каменного великана молодая девушка невольно подумала о Федоре, жалком рабе женщины, потерявшем всякое мужское самолюбие. Горькое чувство охватило ее при этом сравнении. Она обернулась и снова посмотрела на сцену, от которой только что отвернулась. Она видела, как баронесса поднялась со спины своего Селадона. Тот растянулся в пыли, чтобы поцеловать ногу своей госпожи. «Бедный, бедный дурак!» — подумала <она>.

Весело улыбаясь, подошла тетка к своей племяннице.

— Ты довольна? Я достаточно пригрозила ему?

И она показала свои блестящие, белые зубы. Герта кивнула головой и промолчала. У нее на душе было так грустно, так тяжело, что она охотнее всего прекратила бы прогулку и вернулась домой. Баронесса заметила настроение племянницы и сама предложила вернуться. Герта охотно согласилась. Задумчиво подымаясь по ступенькам в первый этаж, где помещались ее комнаты, молодая девушка обдумывала план освобождения Федора из его нечеловеческого состояния. Оскорбления, которые она сама нанесла ему сегодня, оказались недостаточными для его усыпленного самолюбия. Она должна приготовить ему такой позор, который действительно ясно покажет ему, как глубоко он пал, перед какой пропастью он стоит. Чтобы довести его до сознания своего падения, она не должна щадить его; она должна, наперекор своей женственности, обращаться с ним так же жестоко и презрительно, как ее тетка. Да, она сделает это сейчас же. О, она может быть бессердечной и жестокой, когда захочет этого. Этот презренный человек должен узнать ее и с другой стороны.

Придя в свою комнату, она, под каким-то предлогом, позвала Григория. Решив обращаться с ним свысока, она приказала ему с снисходительной важностью:

— Встань в угол на колени, раб! Жди, пока я приведу в порядок свой туалет!

Он хотел что-то возразить, но она так повелительно указала на угол комнаты и так грозно посмотрела на него своими темными глазами, что он тотчас же подчинился ее приказанию и встал на колени.

Герта фон Геслинген пошла в спальню и намеренно оставила полуоткрытой дверь, так что Федор мог слышать каждое движение в соседней комнате.

Он слышал шелест шелковых юбок, упавших одна за другой, соблазнительное потрескивание корсета, шум падающих подвязок, наконец, стук падающей элегантной обуви и шуршание négligé, которое накинула на себя молодая девушка. И вспомнились ему те времена, когда он имел право, не вызывая особенного гнева, обнимать это милое создание, которое так презрительно обращается с ним теперь. Неужели возможна такая внезапная перемена в ее характере? Не объясняется ли это скверным влиянием ее бессердечной тетки, приказавшей ей обращаться с ним, как с рабом? Горькая ирония! Он унижается перед этой двадцатилетней девушкой, за которой он когда-то ухаживал, которую радовали подаренные им цветы, руку которой он целовал, объясняясь в любви, — перед ней он стоит теперь на коленях и унижается. Неужели не безумство заставить его стоять на коленях тут, в углу, в то время, когда она меняет свой туалет и даже не стесняется оставить дверь полуоткрытой? Она обращается с ним, как с рабом, как с внеполым индивидуумом. Иногда она бывала капризнее самой баронессы. Как могла она так унизить его в присутствии тетки! Казалось, что ей доставляло удовольствие мучить его и пользоваться его ролью слуги. Значит, она действительно забыла все, что было между ними; она видела в нем только раба. Впрочем, это и неудивительно. Ведь он сам просил ее видеть в нем только слугу, раба и ничего больше. Изо дня в день она становилась все суровее в обращении с ним. Она заменила обычное обращение «Григорий» и «вы» тираническими «раб» и «ты». Она требовала, чтобы он, войдя в ее комнату, тотчас же вставал на колени. Это тетка научила ее так издеваться над ним! О, ему и во сне не снилось, что в этой молодой груди дремали такие жестокие наклонности, разбуженные его жалким, достойным сожаления состоянием. Но ведь он когда-то был близок ей и мог ждать от нее пощады. Или она презирала его за его падение? Может быть, она хотела показать ему своим намеренно-деспотическим обращением всю глубину его падения? Но к чему это? Ведь он добровольно сделался рабом прекрасной госпожи из Scherwo и теперь вполне примирился с своей участью. Для чего эта молодая девушка вмешивается в его дела? Отчего она считает себя вправе распоряжаться его участью, которую он сам избрал и в которой решительно не желал никаких, перемен. «Я попрошу ее отказаться от моих услуг, опишу ей свое состояние и буду апеллировать к ее состраданию», — решил он про себя.

Герта фон Геслинген стояла перед ним в своем легком décolleté[8], которое обтягивало ее молодую, грациозную фигурку со стройными, гибкими формами и обрисовывало ее молодые прелести. Впервые он посмотрел на прекрасную девушку чувственными глазами. Трудно было сказать, что было лучше в ней: безупречная, элегантная фигура, темные, испытующе-строгие глаза, пикантное, нежное, розовое личико с прелестными ямочками, или полный пунцовый ротик с блестящими, как перлы, зубами. Эта привлекательная девушка дышала очарованием юной свежести. Природа обильно наделила ее своими дарами.

Он вдруг почувствовал свое ничтожество и беспомощность в сравнении с этой прелестной, гордой девушкой и сознался, что она имела право сделать его, раба ее тетки, и своим рабом.

Увидев его, она сморщила белый лоб и даже повернула ему спину, как будто ей было неприятно его видеть, но тотчас опять повернулась к нему и, приняв какое-то решение, сказала необыкновенно резким голосом:

— Я буду коротка, Григорий. Несмотря на мое точное поручение, ты опять купил не ту пасту для моих сафьяновых туфель и этим окончательно испортил кожу! Я вижу, что выговоры и просьбы на тебя не действуют. Мне не остается ничего другого, как наказать тебя другим способом! Отвечай мне сейчас же, подвергнешься ли ты наказанию добровольно, или мне придется связать тебя? Решай, у меня мало времени.

Ее благородное лицо выражало теперь лишь холодное равнодушие. Только прикрытая наполовину легким платьем грудь сильно колыхалась, выдавая внутреннее волнение. Ее глаза дико и решительно вспыхнули. По выражению ее лица можно было судить о серьезности принятого ею решения.

Он покраснел до корня полос от стыда и позора и в недоумении посмотрел на нее, как бы не постигая ужаса ее слов. Он не в силах был оставаться далее в своей унизительной позе, вскочил и хотел броситься на нее, но неописуемо жестокий взгляд ее блестящих глаз парализовал его.

— На колени, раб! — приказала она, делая повелительный жест, — или тебя постигнет мой гнев и я усилю наказание! Осмелься еще раз встать без позволения! Впрочем, я не желаю долго возиться с тобой, — и она взялась за сонетку, чтобы позвать на помощь.

Но он мгновенно остановил ее.

— Подождите, пожалуйста, подождите! — почти закричал он. — Ради Бога, имейте же ко мне сострадание, Герта!

Медленно и властно она повернулась к нему.

— Значит ты добровольно подчинишься, раб?

— Да, но, ради Бога, выслушайте меня! — умолял он.

Она подбоченилась.

— Прежде всего, твердо запомни, раб: если ты еще когда-нибудь хоть один раз осмелишься непочтительно обратиться ко мне и назвать меня иначе, чем «милостивая барышня», — ты сам казни себя за последствия. Я ни в коем случае не согласна терпеть от раба таких вольностей. Запомни это!

От гнева и стыда ему хотелось провалиться сквозь землю.

— Ну, скорей, — продолжала она неумолимо. — Если ты не позволишь мне тотчас же связать тебя, — это сделает Сабина. Слышишь?

И она посмотрела на него подозрительным, вызывающим взглядом.

В отчаянии он заскрипел зубами.

— О, Господи, чем я заслужил это? Я терпеливо перенесу какие угодно прихоти, но только не это, только не это!

— Ты, значит, хочешь, чтобы я позвала Сабину? — спросила она, кладя руку на сонетку.

— Нет, нет, я подчиняюсь добровольно, — крикнул он в бессильной ярости.

Удовлетворенная улыбка скользнула по ее искаженным насмешкой губам. Затем она принесла из спальни веревки.

— Руки вверх!

Она связала ему руки и ноги прочными бечевками. Он не сопротивлялся, но охал и стонал и, наконец, в изнеможении свалился на пол. Так прошло четверть часа. Связанный по рукам и ногам, он не мог больше двигаться; он поднял к ней свое бледное лицо и сказал слабым голосом:

— Значит, вы действительно хотите меня бить?

Она недовольно отвернулась. Горячая кровь прилила к ее лицу. Он повторил свой вопрос и прибавил тихо:

— Бейте меня, если это доставляет вам удовольствие!

Она посмотрела на него очень презрительно.

— Ты не заслуживаешь ничего другого, кроме плети, — сказала она насмешливо и безжалостно посмотрела на его беспомощное положение.

— Вы скоро забыли, что я — член вашей среды, — проговорил он с горькой иронией.

Она, как кошка, нагнулась над ним и резко рассмеялась ему в лицо.

— Член моей среды? Да ты с ума сошел? Напомнить мне тебе, кто ты? Ты — ничто, ты раб, червь, жалкое существо, трепещущее перед плеткой своей госпожи и ползающее перед ней в пыли. Ты не человек, ты — собака, ужасная собака, привыкшая к побоям. И тебя нужно бить, чтобы ты слушался и не грубил, раб. Подожди, ты еще испробуешь от меня это.

Она поспешила в свою спальню и вернулась с каучуковой плетью.

Он в ужасе посмотрел на нее.

— Герта, Герта, пожалейте!

Дико и некрасиво вспыхнули ее глаза.

— Герта? Скажи, собака, кто это такая? Быть может, это я? Подожди, я проучу тебя… Но с какой стати я стану сама дрессировать тебя? Пусть это делает Сабина. Она лучше сумеет отхлестать тебя так, как ты того заслуживаешь!

И она опять сделала попытку позвать служанку. Он снова стал просить ее отказаться от этого, с трудом выговаривая каждое слово, и жалобно умолял избавить его от этого страшного позора.

— Если в вас есть хоть искра сострадания, пожалейте меня! Бейте меня! Я молча перенесу все наказания, какие вы сочтете себя вправе назначить, но избавьте меня от позора быть наказанным этой скверной женщиной! Ах, отчего вы так бессердечны, так суровы! Зачем вы хотите терзать меня, когда я заслуживаю только сожаления? Неужели вы забыли, что было между нами?

Слезы заблестели на его томных глазах и глубокий вздох вырвался из его измученной груди.

Она видела жалкое состояние этого несчастного человека, но не чувствовала к нему никакого сострадания. Она только хотела привести в исполнение задуманный план и испробовать с этим падшим человеком последнее средство. Она устало опустилась в кресло так, что он очутился у ее ног.

— Я хочу на минуту забыть о том, кто ты, Федор. Хочу перенестись в прошлое, хотя во мне и убито всякое сочувствие к тебе. Подумай, ведь ты сам довел меня до этого. Неужели ты воображаешь, что можно иметь сожаление к рабу, стоящему под плетью, что можно вспоминать, кем этот раб был когда-то? Ты мог бы рассчитывать на человеческое сочувствие и сожаление лишь в том случае, если бы ты находился в таком положении случайно. Впрочем, и тогда ты должен был бы проявить больше мужества и выйти из своего недостойного положения! Подумай, кто может сжалиться над человеком, который потерял мужскую гордость и в непонятном ослеплении бросился под ноги жестокой женщине? Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Я смотрю на свое настоящее положение, как на искупление за свое прежнее легкомыслие и преступление, — сказал Федор с горькой усмешкой.

Она запальчиво закричала на него:

— Избавь меня от таких смешных отговорок. Лучше постыдись своего недостойного положения. Неужели ты совершенно не думаешь о будущем, неужели для тебя безразлично общественное мнение?!

— Я никому не обязан давать отчет в своих действиях, и, так как мне теперь ясна причина вашего жестокого обращения, я настоятельно прошу вас оставить всякую попытку обратить меня на путь истины. Это — напрасный труд! Я буду вам очень благодарен, если вы освободите меня, как можно скорей, от мучительных пут!

Она гневно посмотрела на него.

— Правда, ты не заслуживаешь сострадания, — сказала она недовольно. — Хорошо, я отказываюсь напомнить тебе таким способом, что ты — юнкер Федор фон Бранд! Когда ты был юнкером, я могла любить тебя. Теперь, когда ты, падший, презираешь мою спасающую руку, я к тебе равнодушна! Но я все-таки решила насильно вырвать тебя из твоего ослепления. И только по этой причине ты лежишь связанный тут, в моих ногах. Ты убежишь еще этой ночью как можно дальше и начнешь где-нибудь в другом месте порядочную жизнь. У тебя ведь есть штатское платье, которое делает тебя неузнаваемым, как слугу?

— Да, но….

— Необходимые средства я дам тебе от имени твоего опекуна, который, — ты можешь теперь узнать об этом, — спас для тебя часть твоего состояния. Я хочу помочь тебе в твоем бегстве и доставлю тебе чужих лошадей и экипаж…

Федор отрицательно покачал головой.

— Не утруждайте себя. Это бесполезно: я останусь, я должен остаться!

Минуту она смотрела на него с удивлением. Она никак не ожидала встретить такое упрямство. Затем она сказала очень холодно:

— Хорошо, тогда оставайся, будь опять рабом. И я не хочу откладывать твое наказание!

Она поднялась и в четвертый раз взялась за сонетку.

— Нет, нет, только не это! — крикнул он, как сумасшедший.

Она обернулась к нему, не отнимая руки.

— Одно из двух! — сказала она с ужасным спокойствием. — Время еще терпит!

— Пощадите, сжальтесь!

— Нет ни жалости, ни пощады!

— Я не могу уйти. Имейте же сострадание!

Она сердито топнула ногой.

— Ты согласен или нет?

— Я не могу, я не могу!

— Ты с ума спятил? — рассердилась она. — Отчего ты не можешь? Говори!

— Потому что, — потому что я люблю свою госпожу.

Страшная бледность покрыла лицо Герты фон Геслинген.

— Дурак! — прошипела она в бешенстве. — Ты любишь женщину, которая на десять лет старше тебя, которая обращается с тобой, как с собакой? Неужели ты совершенно потерял ум?

— Я не могу иначе, — прошептал Федор.

Девушка еще раз гневно топнула ногой.

— Теперь во мне действительно нет к тебе ни капли сострадания! Ты согласен последовать моему совету или нет? Пусть же заговорит в тебе, наконец, благоразумие. Пойми же, что ты — человек. Слушай, что тебе советуют, Федор — юнкер фон Бранд — дворянин!

Она опять подошла к нему. Ее прекрасные глаза выражали нежную просьбу. Но его сопротивление раздражало ее и она гневно сжимала руки.

— Федор, ты не знаешь меня. Я совершенно серьезно предостерегаю тебя. Клянусь тебе, что я не буду знать пощады, если ты не последуешь моему совету! Это не пустые угрозы! В последний раз, Федор, я спрашиваю тебя, хочешь ли ты меня послушаться и выйти из своего позора — или же ты настаиваешь на своей безумной мысли и отказываешься от моей помощи?

Она зашагала взад и вперед в лихорадочном волнении, затем остановилась около сонетки.

— Ну?

— Зачем мучить меня, если я не могу и не хочу иначе?! — сказал он глухо и решительно.

Она вздрогнула и сжала губы. Легкая бледность покрыла ее холодное, строгое лицо. Она сильно дернула сонетку.

— Ты сам отвечаешь за последствия, ослепленный! — сказала она, пожимая плечами.

— Герта, Герта, о, Господи!

Дикой злобой вспыхнули ее глаза.

— Молчи, презренная тварь, и трепещи пред наказанием, которое тебя ожидает. Наслаждайся под кнутом, который исполосует твое рабское тело! Ты же хочешь этого, раб!

В дверях, ухмыляясь, стояла Сабина.

— Что прикажете, милостивая барышня?

Герта овладела собой. Величавым и, вместе с тем, презрительным жестом она указала на связанного и проговорила громко и ясно:

— Стащите этого негодяя куда-нибудь подальше, чтобы ничего не было слышно, и побейте его там плетью! Я желаю, чтобы наказание было особенно жестоко! Возьмите каучуковую плетку там, на стуле!

С дьявольским смехом схватила женщина орудие пытки и вытащила связанного осужденного за дверь.

— Сколько ударов прикажете, милостивая барышня? — спросила она оборачиваясь.

Герта фон Геслинген отвернулась.

— Пятьдесят! — сказала она машинально, и отправилась в спальню.

Одетая в легкое, прозрачное одеяние, баронесса из Scherwo сидела в мягком кресле у письменного стола. Большой полуисписанный лист бумаги лежал перед ней. В стороне от нее, в почтительном расстоянии, стоял на коленях Федор, устремив пылающий взор на полуоткрытые формы тела своей красивой повелительницы.

— Ты сказал всю правду, Григорий? Ты ничего не прибавил и ничего не утаил? Помни, что твое обвинение направлено против дворянки, моей родственницы!

— Я сказал святую правду, госпожа! Моя клятва — служить верой и правдой своей госпоже — вынудила у меня это признание и я думаю, что я доказал этим, как я уважаю свою милостивую госпожу, как я предан ей в покорности и послушании! Ах, госпожа, повелительница!

— Почему ты вздыхаешь, Григорий? Тебе трудно служить у меня?

— Нет, нет! Но я теряю разум при виде такой красоты. Ваше гордое величие и могущество одурманивают меня. Приятный запах вашего благородного тела возбуждает во мне горячее желание. Я хотел бы по целым часам лежать в ногах моей прекрасной госпожи, ощущать в немом обожании вашу святую, сладостную близость, великое, таинственное и бесконечно-прекрасное очарование вашего существа и доказывать свою бесконечную любовь несвязными, жалкими словами и горячими, покорными поцелуями ног моей госпожи, которые она ставит в знак могущества и славы на затылок раба!

Баронесса Ада сладострастно улыбнулась и поднялась, чтобы взять с полки турецкую сигару. Ее газовое платье позволяло Федору ясно различать очертания ее красивой фигуры, и в нем вспыхнуло сильное, страстное желание.

— В сущности, я должна была снова рассердиться на тебя, Григорий, — сказала красавица, опять усаживаясь в кресло. — Но я хочу быть милостивой за то, что ты доказал мне свою преданность! Однако, о своих чувствах ты должен молчать: знай, что для раба великий грех смотреть на свою госпожу похотливыми глазами. Самое строгое наказание — слишком ничтожно за такую дерзость!

И она посмотрела на своего коленопреклоненного раба полузадорным, полусерьезным взглядом и громко рассмеялась над его смешным отчаянием.

— Что ты за повеса, Григорий! Ну, я хочу наградить тебя за привязанность и поцеловать тебя. Да, да, дивись только, настоящий поцелуй в губы, мой мальчик!

Она забавлялась его смущением и смеялась еще громче.

— Подойди, мой пылающий раб! Отчего же ты так неуклюж теперь, когда твоя госпожа наделяет тебя такой большой милостью?

Она отодвинула кресло от письменного стола и повернулась к нему. Федор не мог дольше устоять, вскочил, встал на колени вплотную к прекрасной, гордой женщине и в горячем, безумном желании обнял ее соблазнительную фигуру. Улыбаясь, она нагнулась к нему и обожгла его пылающие страстью губы горячим поцелуем. Затем осторожно освободилась от его объятий.

— Итак, Григорий, это был поцелуй признательности. Будь же и впредь моим послушным рабом, умеющим ценить милость своей госпожи!

Вздохнув, он опустился на колени, и она стала гладить рукой его волнистые, мягкие волосы.

— Приготовь мне ванну, Григорий!

Он нехотя поднялся и направился через длинный ряд комнат в спальню и находящуюся рядом с ней ванную. Окончив свою работу, он доложил об этом баронессе, все еще сидевшей у письменного стола и перечитывавшей только что снятое с слуги показание.

В нем сообщались события последнего времени: попытки Герты фон Геслинген освободить раба ее тетки, его отказ подчиниться этому и наказание за ослушание.

— Она поплатится за это, глупая девчонка. Как она смеет вмешиваться в дела, которые ее не касаются, — едва слышно сказала баронесса.

Затем она заперла лист в один из ящиков письменного стола и обратилась к Григорию:

— Я устала, Григорий, снеси меня!

Он удивился:

— Как вы изволили приказать, госпожа?

— Ты должен снести меня в ванну. Разве ты не слышишь?

Он быстро вскочил и осторожно поднял ее. Она села к нему на руки и обняла его шею. Федор, трепеща от восторга, снес свою прекрасную повелительницу в ванную и бережно посадил ее в мягкое кресло.

— Приготовь простыню! — приказала она, сбрасывая свое легкое одеяние. — Сегодня я недолго буду сидеть в ванне, — и, прекрасная, как богиня, она вошла в теплую воду.

Немое восхищение охватило Федора, когда он, закутав свою прекрасную госпожу в мягкое полотно, вытер ее красивое тело и набросил на ее прелестные плечи длинную, мягкую шубу, которую она всегда одевала после купанья. Затем он встал на колени у мягкого кресла, в котором она отдыхала, и, в смирении, приник губами к ее голым ногам, прежде чем одеть на них сандалии.

— Григорий, пойди к барышне и скажи ей, что я прошу ее прийти в гостиную! — приказала баронесса, приводя перед зеркалом в порядок свои прекрасные, золотистые волосы.

— Слушаю-с, госпожа!

Напоминание о его молодой истязательнице вызвало в нем дрожь.

Он ненавидел эту жестокую, надменную девушку, приказавшую несколько дней тому назад избить его с изысканной жестокостью. Он боялся ее близости.

Герта фон Геслинген приняла его не особенно милостиво. Она, по-видимому, собиралась на прогулку верхом. На ней было черное, туго облегавшее ее грациозную фигуру платье и мягкая фетровая шляпа. У нее в руке был хлыст. На ее маленьких, узких ногах красиво сидели элегантные сапожки амазонки с блестящими шпорами и высокими каблуками. Она слушала коленопреклоненного слугу, нахмурив лоб: ей очень не хотелось идти теперь к тетке.

— Ты пришел кстати, парень! — крикнула она, махая хлыстом. — Нагнись и посмотри, почему качается левая шпора. Скорей, негодяй!

Она нетерпеливо топнула звенящим сапогом, и он тотчас же подчинился приказанию молодой дамы.

— Ну, поспеши же, лентяй.

Федор осмотрел шпору и нашел, что был сломан язычок, которым шпора прикрепляется к каблуку. Он лежал в ногах молодой девушки и поправлял ее элегантную обувь, а она стояла, жестокая и прекрасная в своем платье амазонки. Глядя на ее стройную фигурку, он впервые ощутил смущение от ее близости и не мог отделаться от какого-то смешанного чувства страха и наслаждения.

Герта фон Геслинген поглядела нетерпеливо на слугу, все еще возившегося с сапогом.

— Скажешь ли ты мне, наконец, что случилось? — спросила она гневно.

Он объяснил ей.

— Отломан? — сказала она в прежнем тоне. — Не мог ты мне раньше сказать об этом, невнимательный негодяй? Ты ведь знал, что я на днях поеду кататься? Ты опять хочешь порки? — И она в бешенстве ударила его несколько раз хлыстом по спине. — Подожди, лентяй, я отучу тебя от забывчивости, — и еще раз хлыст свистнул в воздухе. — Оторви обе шпоры и принеси мне их в полном порядке через полчаса, а то я позову Сабину с каучуковой плеткой. Ты меня знаешь!..

Она откинула голову и пошла к тетке, подобрав шлейф своего платья.

На баронессе Аде было бархатное платье, плотно облегавшее ее пышный стан. Она не особенно приветливо поздоровалась с племянницей и тотчас же приступила к делу.

— Это очень неприятная история, Герта, — сказала она, строго сдвинув брови, и села в широкое кресло, указывая молодой даме на мягкий пуф. — И самое скверное в этом деле, дитя, то, что я не могу взять тебя под свою защиту! Но я прежде всего хочу выслушать тебя.

И баронесса начала обсуждать все происшествие между племянницей и Григорием и ее строгое наказание за его отказ от бегства.

— Ты понимаешь, дитя, — заключила баронесса, — что я должна буду признать твое поведение весьма странным и непонятным, если сообщение Григория соответствует истине!

Госпожа фон Геслинген слушала свою тетку, не прерывая ее. Когда баронесса кончила, Герта стала возражать. В самых ярких выражениях она описала свое чувство жалости к Григорию.

Ее поведение по отношению к нему не зависело ни в коем случае от того, знала ли тетя о происхождении молодого человека, поступившего к ней в услужение, или нет. Она, конечно, не упрекает тетю за то, что она сделала этого безумного человека орудием своей воли, превратила его в настоящего раба: его собачьи наклонности и не заслуживают другого, более человеческого обращения. Но она полагала, что тетя ни в каком случае не могла догадываться о том, кто скрывается под личиной раба. В противном случае, она ни минуты не сомневается в этом, баронесса отпустила бы сейчас же дезертировавшего дворянина-юнкера. Единственная ошибка, которую она, Герта, допустила, состояла в том, что она скрыла от тетки свои прежние отношения к ее слуге. Но это замалчивание становится понятным и простительным, если принять во внимание то обстоятельство, при котором произошла ее встреча с этим, занимающим такое недостойное положение, человеком.

— Я убедилась, — продолжала молодая девушка, что этот человек не заслуживает никакого сочувствия и решила не тратить с ним попусту слов. Пусть он снова почувствует плеть, к которой так привыкло его рабское тело. Пусть гибнет он в своем унижении. Существовать могут только господствующие и подчиненные. Он сам себя обрек на участь последних, и я потому смотрю на него теперь — как на раба! Прости, милая тетя, что я с самого начала не рассказывала тебе о своих прежних отношениях к этому субъекту. Стыд удерживал меня от этого.

Баронесса Ада зло улыбнулась.

— Я охотно прощаю тебя, мое дитя, но, к сожалению, я уже не могу предотвратить одно последствие твоего поступка. Ты можешь иметь крупные неприятности!

— Какое последствие? спросила Герта удивленно.

— Григорий подал местному судье жалобу на несправедливое обращение, и ты должна будешь дать показание. При этом, конечно, обнаружатся все причины твоего образа действий. Ты увидишь, что тебе предстоят большие неприятности, но я бессильна что-либо сделать: Григорий — не крепостной и имеет право обращаться к защите суда.

Такая перспектива весьма беспокоила молодую даму.

— Нет, тетя, — сказала она, вставая, — я не желаю ни в коем случае предстать пред судом с этим жалким человеком, и очень прошу тебя воспрепятствовать этому каким-нибудь образом. Если же это невозможно, я сейчас же отправлюсь в обратный путь….

Баронесса прервала свою племянницу. Лукавое злорадство промелькнуло в ее лице.

— Ради Бога, дитя, только не это. Тебя непременно будут преследовать и жалобе Григория придадут большее значение, чем она имеет. Впрочем, вся эта история не так опасна, как ты себе представляешь! Ты не встретишься с Григорием. Ты дашь свои показания глаз на глаз со старым почтенным судьей, который выслушает после этого Григория и вынесет приговор. Возможно, что и меня призовут в свидетельницы!

Герта подумала и сказала решительно:

— Он должен взять обратно свою глупую жалобу, тетя! Если ты ему прикажешь, он сделает это беспрекословно. Пригрози ему со всей строгостью, если он осмелится сопротивляться!

Баронесса наслаждалась некоторое время беспокойством молодой девушки. Затем она сказала, качая головой:

— Нет, Герта, это не удастся. Жалоба, поданная в суд, идет своим путем. На этот счет в этой стране особые законы. Подумай, местный суд — это единственная защита, к которой может обратиться слуга. Впрочем, я и не хочу, и не могу позволить себе такое попустительство! Подумай, как бы пострадал мой авторитет, если б я заставила его объявить жалобу недействительной.

Госпожа фон Геслинген согласилась с этим и сказала надменно:

— Хорошо, пусть жалуется, сколько хочет. Я надеюсь, что не станут слишком беспокоить дворянку только за то, что она наказала своего слугу!

— Я тоже так думаю, мое дитя, — согласилась баронесса со скрытым злорадством. Затем она равнодушно спросила:

— Ты поедешь кататься?

— Да, тетя, в Броцни!

Лицо баронессы Ады покрылось легкой краской.

— Да хочешь отбить у меня графа? — надменно засмеялась она, оглядывая не без зависти стройную фигуру своей хорошенькой племянницы. Герта также рассмеялась и сказала:

— Это было бы напрасным старанием, тетя. Кто попал в твои сети, тот пропал! Передать мне от тебя привет графу Магнусу?

— О нет, спасибо. Мужчин нельзя баловать, милое дитя!

Герта фон Геслинген удалилась, кланяясь. В сенях она нашла Федора со шпорами. Ее лицо омрачилось при виде его. Слуга смиренно встал на колени перед молодой девушкой. Она встала спиной к нему и положила кончик сапога на его руку.

— Скорей прикрепи шпоры!

Он поспешил исполнить приказание.

— Теперь они сидят крепко? — спросила она, угрожающе сдвинув брови.

— Вполне, милостивая барышня!

— Твое счастье, прохвост! Если что-нибудь случится, я по возвращении заставлю Сабину отсчитать тебе двадцать пять ударов.

Она надменно прошла мимо, задев его по лицу хлыстом.

Баронесса Ада имела продолжительный разговор с глазу на глаз с местным судьей. В Польше, стране произвола, где возможно многое, что совершенно недопустимо в других культурных странах, в этой стране решения суда чаще всего предопределяются заранее.

— Чем могу быть полезен, милостивая государыня? — спросил почтительно судья.

Красивая женщина посвятила судью в свой план. Судья брал взятки, несмотря на свою долголетнюю службу. Большое денежное вознаграждение ему и присяжным — суд был подкуплен и приговор произнесен над обоими клиентами à priori. Оба, и надменная госпожа фон Геслинген и бедный Григорий, услуги которого надоели взбалмошной госпоже из Scherwo, должны были быть наказаны. Так хотела деспотическая женщина.

Григорий с ужасом замечал начинающуюся связь между баронессой и графом Магнусом Броцни, часто бывавшим у нее за последнее время. Он вполне основательно боялся, что эта связь будет иметь для него печальные результаты. Так и случилось. Его прекрасная повелительница гораздо больше заинтересовалась знатным и, между, прочим, богатым поклонником, который не обожал ее рабски, а, наоборот, нисколько не скрывал своих деспотических наклонностей. Его характер во многом походил на характер его избранницы. Федор ненавидел этого высокого господина с насмешливой улыбкой и надменным выражением глаз. Его ненависть еще более усилилась с тех пор, как граф дал ему однажды пощечину из-за какого-то пустяка, что привело в восторг баронессу Аду: она рассмеялась безудержным смехом. Когда граф уехал, оскорбленный слуга бросился баронессе в ноги, умоляя защитить его от произвольного обхождения графа. Но баронесса высмеяла его и запретила говорить об этом. С тех пор, зная, как страдает ее слуга от надменного обращения графа, она не пропускала ни одного удобного случая для унижения и наказания Григория графом. Когда этот приезжал верхом, молодая женщина давала пинок ногой своему рабу, на котором она сидела, и приказывала ему принять лошадь графа и увести ее в конюшню.

— Прошу вас распоряжаться моим слугой, как своим собственным, граф, — сказала однажды баронесса своему ухаживателю.

И граф широко пользовался этим разрешением. Разглаживая перед зеркалом в передней кончики своих густых усов, он приказывал: «Марш, счисти пыль с моих сапог», или «Марш, почисти мой костюм». И, когда Федор, охотнее всего избивший бы поклонника своей госпожи, не исполнял сразу приказаний графа, тот хватал стек, чтобы, в случае надобности, придать своим приказаниям больше веса.

Баронессу Аду очень забавлял страх раба перед ее сиятельным поклонником. И, когда однажды граф в сильном гневе приподнял одной рукой дрожащего Федора и сильно хлестнул другой своим хлыстом, красавица расхохоталась серебристым смехом и перегнулась через открытое окно, чтобы яснее видеть сцену, происходившую во дворе.

— Простите меня, моя уважаемая, за то, что я немного почистил inexpressibiles[9] вашего грума, — проговорил граф, извиняясь за свой образ действия, — но этот прохвост обрызгал меня с ног до головы водой, которую приготовил для моей лошади.

Баронесса Ада рассмеялась еще веселее и проговорила:

— Продолжайте, продолжайте, не жалейте его, ему полезно почувствовать и мужскую руку.

И граф стал продолжать пытку, все сильнее и сильнее бичуя хлыстом.

После этого происшествия Федор возобновил свои просьбы, на что баронесса равнодушно ответила:

— Прислуживай графу так, как подобает послушному лакею, и ты избавишься от многих неприятностей. Не забудь, что ты — раб!

— Когда мне приказывает моя госпожа! — возразил Федор, бросаясь на землю.

— И тогда, когда твоя госпожа тебе приказывает служить другим, — прибавила баронесса.

— Пощадите, госпожа, пощадите!

Гордая женщина жестоко рассмеялась.

— Ты хочешь, чтобы я, для разнообразия, отхлестала тебя, Григорий, или ты образумишься наконец?

— Я не могу прислуживать графу, — упорствовал он.

Глаза Ады зло заблестели.

— Ну, в таком случае, принеси плеть. Скорей!

— Госпожа, пощадите!

— Ты будешь слушаться! — крикнула она, гневно топая ногой.

Он принес орудие пытки и она в бешенстве выхватила его из его руки.

— Недоставало только, чтобы раб учил меня!

— Смилостивьтесь! — просил он, корчась у ее ног.

— Нет, — рассмеялась она презрительно, — ты ежедневно заслуживаешь побои! Голову под мои ноги, раб!

Она крепко поставила каблук своей сафьяновой туфли на его затылок и стала беспощадно бить его плетью. Наконец он начал стонать и даже кричать от боли.

— Ты будешь слушаться, раб?

— Да, госпожа, да, пощадите!

— И графа?

— Да, и графа!

И все-таки, несмотря на его согласие, она некоторое время продолжала свое варварское истязание.

— Я надеюсь, ты понял, что добиться чего-нибудь упрямством у меня нельзя. Привыкни же, наконец, к смирению, раб! Поцелуй плеть в знак благодарности за заслуженное, наказание! Так, теперь — мою ногу!

Затем баронесса дернула сонетку.

— Сабина, посади его в карцер и в течение суток не давай ему никакой пищи. Быть может, он образумится, если ему дать время на размышление!

Служанка кивнула, ухмыляясь, и увела своего пленника. Он бросил последний грустный взгляд на свою госпожу, которая лишь расхохоталась ему в ответ.

Рихард Бремек (Bröhmeck, Bröhmek, Bröhneck, R. В.) — имя либо, возможно, псевдоним автора целого ряда опубликованных в Германии 1900-х гг. мазохистских и флагеллантских сочинений («Молодая выпускница», «Пансион мадам де Ламелин», «Демонесса», «Доминатрикс», «Раб прекрасной деспотки», «Агония и восторг», «Часы боли», «Типы мазохизма» и пр.). Многие из них были изданы приватно и конфисковывались властями.

Данный русский перевод, впервые выпущенный петербургским издательством «Унион» в 1908 г., в том же году подвергся в России уголовному преследованию.

Текст печатается по первоизданию. Орфография и пунктуация, как и деление на абзацы, приближены к современным нормам. Постраничные примечания принадлежат редактору.

Издательство Salamandra P.V.V. благодарит Д. В. Лунева за предоставленный экземпляр оригинального издания.

Белье (фр.).

Домашнее платье (фр.).

Визави, собеседник (фр.).

Нем. «Теодор».

Шезлонг (фр.).

Ломать орех с двумя ядрами или половинками (нем. Vielliebchen) — старинная забава, сопровождающая любовное ухаживание.

Без смущения (фр.).

Декольтированное платье (фр.).

Невыразимые (фр.).