В помещении московской охранки, что в Гнездниковском переулке, шло жаркое обсуждение не совсем обычного происшествия. В просторном, с низкими потолками кабинете стояли длинный стол для совещаний и с обеих сторон дюжины две массивных стульев. Вдоль стены — шкафы с бумагами и каталожными ящиками.

Видавший виды филер Геннадий Волков, имевший должность старшего разведчика, за свою неутомимость получил кличку Волчок. Упершись ладонями в край обитого зеленым сукном стола, с ангельской невозмутимостью глядя в лицо легендарного начальника московской наружной службы Евстратия Медникова, Волчок рассказывал о том, как вчера он с двумя помощниками упустил фигуранта по кличке Толстый.

Проступок был тяжелым, однако в голосе Волчка звучали не нотки раскаяния и вины, а скорее удивления.

— В девять семнадцать утра Толстый вышел из гостиницы «Альпийская роза», крикнул лихача с номером на коляске сто семь, погрузился и покатил вверх по Тверской. Мы с Федуловым и Загоровским тоже взяли лихача — номер триста восемьдесят — и проследовали за объектом. У магазина Елисеева коляска остановилась, Толстый покрутил, покрутил головой, как я понимаю, насчет слежки: нет ли? На нас он внимания не обратил, потому как мы встали за подводой, груженной пустыми пивными ящиками. Затем Толстый спрыгнул на тротуар, витрину зеркальную изучал, а глазищами — зырк, зырк — во все стороны. Но нас на мякине хрен два проведешь — мы среди людей в толпе растворились. Толстый потопал внутрь «Елисеевского», я — за ним.

Медников, пятидесятилетний человек с густыми усами-палками, с серыми усталыми глазами и мужественным лицом римского гладиатора, разглядывал «Карту наблюдения». На небольшого формата плотном листе — десять сантиметров на двадцать — написано: «Фамилия. Азеф. Имя. Евно. Отчество. Фишель. Звание. Мещанин местечка Лысков Гродненской губернии. Вероисповедание. Православный. Революционные клички. Француз, Плантатор, Гастон Леви, Иван Николаевич, Валентин. Клички наблюдения. Раскин, Толстый. Организация. Социал-революционер. Аресты и обыски. Не подвергался. Агентурные сведения. Весьма серьезный активный представитель партии эсеров, ее Боевой организации. Принадлежал к кружкам Юделевича, Мееровича, Аргунова. Принимал весьма деятельное участие в рабочей пропаганде. Имея возможность постоянно разъезжать под видом торговых дел в разные города империи, оказывал немаловажные услуги „Ростовскому кружку“ доставлением нужных сведений. Крайне опасен».

Медников раскрыл другой рабочий документ-гармошку — «Альбом филера», пробежал взглядом фотокарточки наблюдаемых лиц, нашел Азефа. С фото — что в профиль, что анфас — глядело странное лицо, весьма широкое, полное, с мясистыми губами, с крупными, навыкате маслинами глаз, с короткой шеей и двойным подбородком.

В альбом заглянул Волчок.

— Евстратий Павлович, это он, Толстый. — Расхохотался. — Ну и рожа!

Медников пресек:

— Ты, братец, на свою полюбуйся! И мозги мне не конопать.

— Слушаюсь! Попить можно? — Волков налил из сифона шипучей воды и большими глотками осушил стакан.

Медников поторопил его:

— Итак, Толстый зашел в магазин, а что вы, гении прослежки, сделали?

Волков бодро отвечал:

— Как вы, Евстратий Павлович, учили: заняли наблюдательные позиции: Загоровский со стороны Тверской, а Федулов побежал в Козицкий переулок. Я — за Толстым в магазин. Он прошел мимо колбасного ряда и отправился вправо к винному разделу, что ближе к выходу в Козицкий. Я, значит, осторожно продвинулся за Толстым. Тот нырнул в служебное помещение. Думаю: «Буду тут ждать, все равно обратно выйдет, потому как хода ему никакого другого нет!» А в витрину вижу Носа, то есть Федулова, — он с подворотни глаз не спускает. Ведь мы, Евстратий Павлович, «Елисеевский» во как отшлифовали, — показал ладонь, — вдоль и поперек все излазили, каждый кирпич по имени-отчеству знаем.

Медников оборвал:

— Хвастать нечего! Что дальше?

— Я, значит, контролировал выход Толстого. Ждал полтора часа, нет и нет. И Федулов, вижу, киснет. Что за оказия? Отправился в служебную дверь, вслед за Толстым.

— И чего, Волчок, любопытного увидал там? — ядовито усмехнулся Медников.

— Там коридор и несколько кабинетов — бухгалтерия и приказчики. На меня никто внимания не обратил, потому как за поставщика приняли.

— А еще там старший кассир — вторая дверь слева, а дальше — кабинет главного бухгалтера. В торце коридора — чуланчик, где уборщики инструмент оставляют, а прямо — выход во дворик! — уточнил Медников, и все филеры с удовольствием посмотрели на начальника: все знает!

— Так точно, Евстратий Павлович! Я, значит, во все двери сунулся. Что за наваждение? Сгинул Толстый, испарился. Прошел я, значит, до конца, заглянул даже в чулан — нету нашего персонажа! Вышел во дворик. Дворик маленький такой, со всех сторон домами замкнутый, ни одной двери, ни даже пожарной лестницы. Там были две арки — слева и прямо, но там давно склады, и они закрыты. Тьфу, что ж это такое? Верите, Евстратий Павлович, в своем разуме даже сомневаться начал: истинно наваждение! Вы правильно подметили: деться Толстому некуда, но ведь нет же его! Справа — арка, проход в Козицкий, а там на точке Нос, то есть Федулов. Он мне знак подает: Толстый не выходил! Я, значит, обратным путем, снова во все двери заглянул — исчез, паразит, как под землю провалился.

Два других филера (по штатному расписанию — разведчики), Загоровский и Федулов, дружно подтвердили:

— Коли бы Толстый вышел, мы его не упустили бы, да и пиджак на нем в полоску, издали приметный.

Медников с ехидством протянул:

— Надо же, какой паразит этот Толстый, не вернулся к вам! Ай-яй-яй! Ночевать, может, у Елисеева остался, а?

Филеры, которых разбор не касался, заржали. Они почитали Медникова за отца родного и все его нагоняи воспринимали без обиды. Медников свел брови:

— Цыц! Что тут, цирк, что ль?

Провинившиеся молча засопели. Волчок вздохнул, утупил взгляд, обреченно повторил:

— Объект не выходил, вот истинный крест, — перекрестился. — Когда что, мы все по правде докладываем, а тут — фокус и истинное наваждение.

Филер Загоровский задумчиво разглядывал потолок и докладывал:

— Извозчик, который Толстого доставил, выражался, дескать, не господа нынче пошли — змеи гремучие. И впрямь, какая-то загадка натуральная…

Медников верил рассказу своего любимого филера — Волчку и сам был весьма озадачен. Он ткнул кулаком Волчка в нос:

— Чем пахнет, ну?

Волчок понял: простил! Радостно крикнул:

— Евстратий Павлович, смертью, значит, пахнет!

— Правильно, Геннадий Иванович! В другой раз я тебе нос лепешкой сделаю, будешь как гиппопотам африканский. — Повернулся к филерам: — Конечно, эта тройка виновата, но в нашем деле честность — главное. Прошляпил фигуранта — прямо скажи, винись, кайся, а не юли — пойму. Я сам в вашей шкуре не одну пару сапог стесал, знаю, как вам трудно бывает. Но обязаны быть внимательны, действовать — как учу вас, балбесов. Уразумели?

Филеры дружно загудели:

— Обязательно, Евстратий Павлович! За науку вашу весьма обязаны и потому по службе усердствуем.

Медников продолжил:

— Я вас так не учил — бросать фигуранта. Он в магазин — и ты за ним, он в служебный коридор — и ты туда же, он в сортир — и ты садись рядом, кряхти. Может, в магазине за дверями у него важная встреча, может, он динамит кому передал? А ты в торговом зале окусываешься и ворон считаешь. Ты понял, Волчок? Да гляди мне, засранец, в глаза, я с тобой разговариваю, а не с памятником Минину и Пожарскому. Ты старший группы, ты и отвечаешь.

Волчок покорно глядел в лицо начальника. Тот продолжал:

— К наблюдаемым не приближайся, разговоров их не подслушивай, дабы не провалить наблюдение. Коли следуешь пешком, так смешайся с толпой, а лучше того — следуй по другой стороне улицы. В вагон конки вспрыгнул, стой на площадке у дверей, а внутрь не лезь, издали осуществляй визуальный контроль. Поняли?

— Так точно, Евстратий Павлович! — кивали головой филеры.

— Скажи-ка, Волчок, если фигурант зашел, скажем, в трактир или ресторан, ты что будешь делать?

Филер резво поднялся со стула и отчеканил:

— Останусь, значит, на улице и буду наблюдать за выходом!

— А если у фигуранта встреча за графином водки с подельником-террористом?

— Зайду внутрь и займу место поодаль от наблюдаемого. — Улыбнулся. — Но это только в том случае, ежели вы, Евстратий Павлович, приказали кассе выдать мне деньжат на трактир. Но вы экономию теперь наблюдаете!

Филеры дружно раскатились смехом. Медников отмахнулся:

— Ну, шастать по трактирам вы мастаки. Волков, тебя, как старшего, для начала штрафую на трешник, а другой раз накажу крепче. — Задумчиво оглядел соратников. — Жаль, мы никогда не узнаем, как Толстый от прослежки соскочил. Я-то посрамил бы вас, ибо уверен: Толстый вернулся из служебного коридора обратно в магазин, может, шляпу или пиджак другой надел, очки на нос нацепил, то есть сделал маскарад, а ты, Волчок, лопухнулся. Понял?

Волчок упорствовал:

— Маскарада не было, я всех выходивших по ботинкам проверял, у Толстого светлый нос на коричневом штиблете. Трешник напрасно реквизировали…

Медников успокоил:

— Если, Геннадий Иванович, докажешь, что Толстый на небо вознесся или под землю провалился, трешник верну.

В этот момент дверь приотворилась, и в кабинет вошел Зубатов, начальник Московского охранного отделения. Медников крикнул:

— Встать!

Филеры, поднимаясь, задвигали тяжелыми стульями по натертому до зеркального блеска паркету.

Зубатов совершенно не был похож на военного человека. Все в нем было скромно, неброско: среднего роста, небольшая бородка на умном, интеллигентном лице, гладко зачесанные назад каштановые волосы, серые смеющиеся глаза, чаще всего спрятанные за дымчатыми очками. Попав однажды в ряды полицейских, Зубатов сразу же выделился неуемной энергией и исключительными способностями. Сделал карьеру, стал начальником Московского охранного отделения. И тут Зубатов развернулся вовсю. Он ввел фотографирование всех арестантов, первым в России стал применять дактилоскопию, разработал и привел в систему наружное наблюдение и вообще поднял технику раскрытия преступлений на небывалую до того высоту. Европа вполне могла завидовать.

Зубатов махнул рукой:

— Садитесь! Слышу, весело у вас тут. Думаю, надо зайти, узнать, чему разведчики радуются.

— Это смех сквозь слезы. На ошибках учимся, Сергей Васильевич! К сожалению, не на чужих, а на собственных, — отвечал Медников.

— Вы заканчиваете летучку? Наряды на прослежку раздали?

— Так точно! Наряды раздали, дела обмозговали, теперь свободные от дежурства по домам пойдут.

— Вот и хорошо! Евстратий Павлович, мне с тобой двумя словами надо перекинуться. — Голос Зубатова звучал подозрительно ласково.

Медников сказал филерам:

— Все свободны.

Филеры дружно поднялись, переговариваясь, посмеиваясь над опростоволосившимися товарищами, поспешили из кабинета.

Зубатов продолжал все тем же медовым голосом:

— Ну как, Евстратушка, поживаешь? Что твое здоровье?

Медников устало потянулся, хрустнув ревматическими суставами, и произнес:

— Эх, Сергей Васильевич, вчистую замучился на службе государевой, а годы мои немолодые, скоро пятьдесят справлять буду, коли доживу.

— Доживешь, обязательно доживешь, гордость ты наша, Евстратушка.

— Потому и терпим, что государю служим. Люди словно обезумели, бояться перестали. Нынче повсюду недовольство, не таясь ругают государя, проклинают полицию. А что вытворяет интеллигенция? Деньгами субсидируют социалистов. Вон, в газетах пронюхали, напечатали: сынок чайного короля Цетлина эсерам-террористам громадные тысячи передал. Я бы таких господ за шкирку и этапом в Сибирь, на вечное поселение.

— Не помешало бы! — поддакнул Зубатов. Он вкрадчиво запел: — Дорогой Евстратушка, сделай доброе дело, прими, как сына родного, одного человечка…

— Куда принять? — буркнул Медников. — К себе на службу?

Зубатов усмехнулся:

— Нет, он уже служит! Дай несколько уроков наружного наблюдения. Он должен освоить азы науки, которой ты, Евстратий Павлович, владеешь в совершенстве: умением распознать прослежку, избавиться от нее… Ты ведь у нас профессор наружной службы.

Медников, с начальством безропотный, вдруг заартачился:

— Сергей Васильевич, мне дыхнуть некогда, не то что кого учить. Я, пардон, в туалет бегом бегаю, обедать забываю — нету времени, а тут, видите ли, филерскую школу для одного неграмотного открыть должен. Могу посоветовать кого-нибудь из своих ребят, того же Волчка, он научит нашим премудростям.

Голос Зубатова вмиг переменился, обрел жесткие, начальнические нотки.

— Я не могу этого человека раскрывать перед рядовыми филерами. Два-три урока, и все! Он очень способный, все схватывает на лету. Дело требует этого. Как думаешь, кто отдал приказ этого ученичка направить именно к тебе? Тебе кланяется просьбой сам директор Департамента полиции…

— Лопухин? — изумился Медников. — А он не приказал мне жалованье увеличить?

— Я сам тебе за этот месяц премию выпишу…

Медников задумчиво протянул:

— Во-от оно что! Птица, поди, важная?

— Не обычный ученик! От твоей учебы зависит не только жизнь этого человека, но, быть может, государственное спокойствие. Ты, Евстратий, масштаб осознай. Его зовут Иван Николаевич.

— Хоть Иван Васильевич Грозный. — Медников с молодых лет взял себе за правило: начальству не перечить, от службы не бегать. — Пусть войдет!

Зубатов широко улыбнулся, с чувством пожал Медникову руку:

— Спасибо, Евстратушка! Вот за что тебя уважаю — за понимание государственных интересов. — Он поднял вверх палец. — Еще раз прошу, пожалуйста, ничему не удивляйся. Приказ начальства не подлежит обсуждению и удивлению. — Заливисто рассмеялся.

Не прошло и минуты, как дверь открылась. В кабинет вплыла фигура вида необычного. На вошедшем был дорогой костюм, в одной руке — небольшой кожаный портфель, в другой — трость с серебряным набалдашником в виде человеческого черепа. Темные маслины умных выпученных глаз настороженно глядели исподлобья.

Глава филеров, видавший виды, на сей раз испытал потрясение. Если бы в его кабинете застучал копытцами с хвостом и рогами, пахнущий серой нечистый, то знаменитый филер удивился не больше. Подумалось: «Господи, это что, у меня уже грезы начались?»

Этого человека он знал по филерским фотоальбомам. По многолетней привычке сличать натуру с описаниями примет моментально вспомнил запись в полицейской картотеке: «Толстый, сутуловатый, выше среднего роста, ноги и руки непропорционально маленькие, шея толстая, короткая. Лицо круглое, одутловатое, смуглое, череп кверху сужен, волосы темного цвета, прямые, жесткие, обыкновенно подстрижены коротко. Лоб низкий, брови темные, густые, глаза карие, навыкате. Нос большой, чуть приплюснутый, скулы выдаются. Губы толстые, выпяченные, чувственные. Бороду обычно бреет, усы носит подстриженными». Подумалось: «Монументален, словно гиппопотам».

Сомнений не было — перед Медниковым стоял тот самый наблюдаемый по кличке Толстый, за потерю которого Волчок и его двое товарищей только что получили взбучку. Настоящее имя — Евно Азеф, один из руководителей эсеров-террористов, член ЦК.

Азеф держался уверенно, с апломбом.

— Позвольте, сударь, представиться — Иван Николаевич. — И не протянул руки.

— А меня — Евстратий Павлович. — Тягостная мысль испортила настроение: «Это дурной сон! Я должен сообщать секреты наружного наблюдения махровому бомбисту! Ничего не понимаю… Но ведь начальство приказало! Что ж, стану исполнять».

Азеф полез в брючный карман. Медников с напряженным вниманием следил за гостем. Азеф рассмеялся:

— Это не револьвер! Такой важный учитель мне пока нужен живым. — И наконец вытянул большой носовой фуляр, вытер потное лицо и тяжело опустился на диван.

В предвкушении интересного разговора эти люди с любопытством разглядывали друг друга. И разговор, который вошел в историю криминалистики, начался… Впрочем, к встрече этих замечательных людей мы еще вернемся.

С этой удивительной персоной — Евно Азефом — нам предстоит провести значительное время. Так что бросим беглый взгляд на его младые годы, на те скромные истоки, которые в конце концов ввергли эту замечательную личность в бушующий океан смертельных приключений и мировой славы.

И начать ее стоит с папаши Азефа — Фишеля, которого даже в захолустном еврейском местечке Лысков Гродненской губернии до поры до времени держали за фуфеля, то есть за пустякового человека.

Это был тощий старик в чесучовом, выгоревшем до седого цвета лапсердаке, который он носил так долго, что казалось — родился в нем вместе с седыми пейсами, угрями на тощей шее и глазами, в которых будто отражались все мировые несчастья со времен Ноя.

У Фишеля была, кажется, профессия. По крайней мере, сам себя он называл портным. Более того, он целыми днями сидел на столе с согнутыми ногами в своем логове, полном нищей безысходности, что наискосок от Старого базара, и что-то шил иглой. Он шил иглой потому, что если у него что и было, то это геморрой и язва, но «Зингера» никогда не было. Его заработков едва хватало на прокорм жены Сары, а швейная машинка была недоступной роскошью и мечтой, как, скажем, двухэтажный дом с колоннами местного полицмейстера Викентия Буракевича.

Фишель окидывал взглядом свои нищенские углы и тяжело вздыхал:

— Конечно, Бог очень любит бедных, но помогает почему-то богатым.

Но, видимо, Фишель иногда отрывался от шитья, ибо цветущей весной 1869 года у Сары родился младенец (в конце концов, их станет семеро!), и этого младенца назвали Евно. Согласно обычаю, на восьмой день этому ребенку искусный моэль Герцик, у которого осложнения и заражения хотя и случались, но не так, чтобы каждый раз, обрезал Евно крайнюю плоть. Это означало заключение союза между еврейским младенцем и праотцем Авраамом. Это уже было что-то, на это можно было надеяться.

Как другая знаменитость, Яша Хейфиц, едва в младенчестве прикоснулся к скрипке, так сразу обнаружил яркое дарование, так и наш герой Евно уже в пять лет блеснул талантом, который вовсю развернулся позже и сделал его имя знаменитым на десятилетия вперед.

Случилось это так. Папа Фишель однажды пригласил в гости каких-то знакомых и по этому случаю в лавке Соломона Ниточкина на последние деньги купил фунт хороших конфет. Конфеты от голодных детей были спрятаны на кухне в пустую кастрюлю, но разве от смышленого не по возрасту и всегда голодного Евно можно чего утаить?

Тот тайком слопал все конфеты. Возмездие родителей готово было пасть на его голову, как на грешников пламя, сошедшее с небес, но на умного Евно снизошла благая мысль. Все фантики он загодя спрятал под подушку трехлетнего братца Натана. Подозрение все же пало на Евно, который в тот день почему-то много пил воды и имел подозрительно сытый вид. Когда отец с ремнем в руках начал следствие, Евно ему шепнул (в детстве он всегда почему-то говорил громким шепотом):

— Натан жрал, я сам видел!

Обыск быстро обнаружил под подушкой младенца вещественное доказательство преступления — фантики и одну слегка обсосанную конфету. Натан был выдран, тем более что по причине задержки речи он не мог сказать в свою защиту оправдательного слова.

Но тут случилось чудо. Маленький Натан, возмущенный человеческой несправедливостью, вдруг крикнул сквозь слезы свои первые слова:

— Не я! Это Евно…

Мать Сара была приятно удивлена прорезавшейся речью Натана и поцеловала его. Зато старый Фишель на всякий случай выдрал и Евно, хотя последний был достоин поощрения: с его легкой руки брат начал хорошо говорить.

Евно пожалел невинно пострадавшего братца и отдал ему припрятанную конфету:

— Лопай, обжора!

Вскоре Евно вновь блеснул мудростью. С не детской наблюдательностью он как-то философски заметил:

— Хорошо тем, кто чем-нибудь торгует! У них и товар есть, и деньги им несут…

Отец Фишель услыхал эти слова и был ими поражен не меньше, чем услыхал бы с неба глас Иосифа Египетского. Именно тем утром Фишель получил письмо от родственницы, которую, как и жену, звали Сара. Она вдовствовала в Ростове-на-Дону, и у нее был сын Нисан, ровесник Евно. Сара писала, что хочет продать свою лавку красных товаров.

Фишель решил круто изменить судьбу и разбогатеть. Он побежал на почту, и телеграфист под его диктовку передал текст: «Сара перестаньте продавать лавку сам куплю». Фишель получил какие-то деньги за свой домишко и перебрался в хлебный город Ростов-на-Дону. Портняжную иглу он с удовольствием сменил на лавку под живописной вывеской «Красный товар». Однако и тут, кроме головной боли, ничего не нажил. Разоренный нелегкой жизнью, но обогащенный мудростью, старый Фишель наставлял своих чад:

— Дети, запомните: если вы родились евреями, то гораздо лучше быть богатым и ученым, чем нищим и презираемым! И зарубите на собственном носу: от гоев добра не ждите — никогда! Или вы хотите со мной спорить?

Никто с этим не хотел спорить. И тогда Фишель добавлял:

— Очень замечательно, когда еврей изучает Тору и Талмуд. Прекрасно дитя, читающее по вечерам возле керосиновой лампы своему отцу откровения Гемары. Но если вы хотите жить в радости, то думайте, как заработать гелд. А я вам скажу: чтобы иметь хорошее богатство, надо усердно учиться. Вы меня поняли или что?

Старый Фишель выбивался из последних сил. Он ходил к директору Петровского реального училища, он бесплатно сшил для него две жилетки в цветочек, он падал на колени, он умолял, но своего добился. Теперь все четверо сыновей обучались за государственный счет, а самый умный — Евно — всех поражал способностями.

У мальчика были внимательно глядевшие выпуклые блестящие глаза, а ум был жадным до знаний.

Этот ребенок умел слушать учителей, ни на мгновение не отвлекаясь. Когда приезжали инспектора, то учитель непременно вызывал к доске Евно, и тот поражал памятью и математическими способностями.

Когда Евно учился в четвертом классе, на урок пожаловал среднего роста человек с бритым лицом, в очках и с тростью в руке. Это был профессор математики из Оренбурга, университетский товарищ директора гимназии, и директор не мог упустить такую возможность — показать своих учеников. Сияя, словно самовар, начищенный к Пасхе, директор обратился к классу:

— Дети, запомните это мгновение. К нам пожаловал знаменитый на весь мир математик, ученик великого ученого Николая Ивановича Лобачевского — Виктор Иванович Ломакин.

Гость оказался добрым, он никого не ругал и не вызывал к доске. Он рассказывал всякие интересные истории о математиках и математике.

— Я сейчас вам дам остроумную задачу, для решения которой нужна смекалка.

Ученики перестали дышать, а Ломакин сказал:

— Дети, сколько получится, ежели сложить все числа от одного до ста?

Весь класс лихорадочно заскрипел перьями, лишь Азеф задумчиво глядел громадными черными глазищами на ученого. Тот спросил:

— Мальчик, тебе непонятно условие?

Азеф поднялся из-за парты:

— Нет, господин ученый, условие мне понятно. Мне непонятно, зачем целый класс так долго решает столь легкую задачку.

Ломакин удивился:

— А ты уже решил? Где твои записи?

— Записей не надо. Задачку легко решать в уме, разве вы не знаете?

— Хм! И сколько же у тебя получилось?

— Пять тысяч пятьдесят.

— Верно! — воскликнул Ломакин, удивленный так, будто встретил живого Ломоносова. Обратился к классу: — Дети, этот мальчик — как тебя зовут? — Евно Азеф дал правильный ответ. Евно, как тебе удалось решить? Дети, внимательно слушайте — это очень занимательно.

Азеф бойко отвечал:

— Если к единице прибавить сто, получится сто один. Далее к двум прибавляем девяносто девять, в результате имеем опять сто один, к трем — девяносто восемь — тоже сто один. И так до конца. Понятно, что всего получится пятьдесят пар по сто одному. Если пятьдесят умножить на сто один, то результат — пять тысяч пятьдесят.

Дети не любили Азефа, но и они не удержались от восхищения:

— Какой ты умный, Евно!

Ломакин достал из своего портфеля книгу, торжественно произнес:

— Первым показал такое решение знаменитый немецкий математик Карл Фридрих Гаусс. Я тебе, Евно Азеф, дарю труд Гаусса о теории чисел, посвященный квадратичным вычетам. Он, к сожалению, на немецком языке, да и сложен пока для тебя, но ты когда-нибудь изучишь язык Гете и Канта и прочтешь эту книгу.

Директор гордо вскинул подбородок:

— Азеф прекрасно владеет немецким языком.

Евно сказал по-немецки:

— Я люблю этот прекрасный язык! Он прост и чист, как идиш.

— И где вы, мой юный друг, успели выучить его?

— Напротив нашего дома живет госпожа Елена Цыбина. Она сказала: «Евреи могут иногда между собой не ладить, но они всегда должны помогать друг другу». Вот тетя Лена уже третий год бесплатно занимается со мной немецким.

Ломакин был восхищен:

— Миром управляет математика. Тщательный анализ собственных обстоятельств и точный расчет последствий наших поступков помогут обрести жизнь совершенную. Так что, маленький Азеф, правильно высчитывайте последствия собственных решений, и вы сумеете достичь в своей жизни максимального успеха.

После урока знаменитый математик передал директору училища некоторые деньги и сказал:

— Пожалуйста, это для родителей Азефа. Я вижу, ребенок из бедной семьи, пусть родители купят ему что-нибудь из одежды. Мне кажется, его ждет великое будущее.

…История с решением задачи прокатилась по всему городу. На какое-то время учащийся Евно Азеф сделался популярной личностью. Но потом все стало, как прежде: товарищи по учебе при всяком случае норовили обидеть некрасивого, стремившегося к уединению мальчугана Евно Азефа. Тот тихо плакал по ночам, зарывшись головой в подушку.

Что касается великого ученого Ломакина, то Азефу еще предстояло встретиться с ним совсем в другие времена и совсем в другой стране.

С блеском окончив гимназию, Евно ринулся в погоню за капиталом: давал уроки, был репортером местной газетки, служил писцом, ссужал небольшие деньги под хорошие проценты, но это были копейки. Настоящий капитал упорно шел в другие руки, например владельцу большого продовольственного магазина Фишману, с сыном которого, Димой, он дружил.

…Счастье всегда приходит нежданно, когда его совсем не ждешь. Там, где для других была тюрьма и позор, Евно поджидало большое счастье. Все началось в начале девяносто второго года, когда его лучший друг Дима Фишман сказал:

— Евно, я имею вам сказать пару слов! Пришла пора взяться за дело.

Азеф оживился:

— Да? Какой будет гешефт?

— Гешефт будет таким, что его и сосчитать невозможно. Евреи — народ великий, но порабощенный проклятым царизмом. Надо сражаться за свои права.

Услыхав слово «сражаться», Азеф сразу же заскучал и хотел уйти. Фишман успокоил:

— Подожди бояться! Неужели ты не устал носить ярмо проклятого самодержавия? Оно, это ярмо, пьет из нас все соки!

Азеф подумал: «Ну, Фишман, из тебя много не пили, вон какую ряшку отожрал!» — и ничего не отвечал. Фишман настаивал:

— Так что вы скажете за это несчастье?

— Я, конечно, скажу, но кто будет кормить моих стариков, если меня в цепях отправят на каторгу?

— Авось не отправят! Сегодня в восемь вечера собираемся у Мееровича, прибегай посмотреть. И приводи Нисана, сына тети Сары.

— Приду! — согласился Азеф, и сердце почему-то забилось в тревожном предчувствии.

Собственно говоря, этот кружок вовсе не был собранием серьезных революционеров, и ничего там подрывного не происходило: дело ограничивалось пустой болтовней да раз прочитали какую-то непристойную книжульку «Как поповская жена мужику горизонт показывала», так что все едва не померли от смеха.

Молодым людям хотелось быть смутьянами. По этой причине решили на деле показать ненависть к самодержавию: коллективно составили прокламацию, которую назвали бойко, но не оригинально — «Долой самодержавие!». Каждый из революционеров переписал по три экземпляра и сам же их тайком развесил на заборах и воротах.

Азеф и тут проявил смекалку: свои экземпляры он на всякий случай писал печатными буквами, а потом тщательно разорвал и выбросил в сортир: а то мало ли чего! Листовки сорвали обыватели, а вскоре разнеслась ужасная новость: арестован Нисан! Конечно, можно было надеяться, что он не расскажет о приятелях, но это все равно что надеяться на богатое наследство из Америки.

Азеф боялся страшных российских законов, а еще больше их исполнителей. Он заметался по городу, ища надежного убежища. Такое нашлось в доме Фишмана. Старик сам сходил куда надо, дал денег, сколько надо, и там обещали: «Твоего сына, жидовская морда, пока не тронем!»

Азеф жил в чужом доме, вкусно ел, но это очень тяжело — жить в чужом доме. Азеф сказал себе: «Евно, в России жить можно, но только если тебя не ищет полиция! Гораздо лучше из нее бежать. — И тут же задал вопрос: — А где взять гелд? Денег взять совершенно негде. На свете очень много денег, боюсь, что их такие горы, что страшно представить. Но у меня их нет даже чуть-чуть. Впрочем, если подумать лучше, таки эту задачку я могу решить…»

Математическая голова не подвела своего владельца. Азеф все правильно просчитал. Он познакомился с каким-то купцом из Мариуполя, обвел его вокруг пальца, получил кредит на восемьсот рублей и с помощью этих денег и старого Фишмана выправил заграничный паспорт. Путь на Запад был открыт.

Теперь у Евно Азефа начиналась совершенно новая жизнь.

Столь приятное событие — бегство в Германию — произошло весною девяносто второго года.

Беглец разместился в столице герцогства Баденского, курортном местечке Карлсруэ. Здесь были, как положено, старинный замок и Шлоссплац — площадь, от которой во все стороны шли тридцать две улицы. Но главной площадью была Фридрихсплац. В обширном кирпичном здании находились громадная библиотека со ста пятьюдесятью тысячами книг и с хранилищем древних рукописей и, кроме того, театр драмы и оперы, а еще были политехникум и бронзовая пирамида-памятник основателю города маркграфу Карлу.

Азеф поселился в гостинице «Виктория», в самом дешевом номере, возле туалета. Нехороший запах проникал в жилище беглеца, но тот словно не замечал этого неудобства. Азеф усердно принялся за учебу в политехе и стал ежедневно посещать библиотеку. Вечера он весело проводил с молодежью, по разным причинам покинувшей Российскую империю и теперь получавшей заграничное образование. Почти каждый что-то натворил политическое и теперь издали показывал язык охранке.

Тут, среди прочих, были друзья Азефа из Ростова-на-Дону, именно те, что увлекались романтикой революции и которые успели убежать, прежде чем их отправили на тюремные нары.

Каждый вечер приятели собирались в пивнушке, кружками употребляли хмельной напиток и жарко спорили.

Азеф никогда не лез в дебаты, лишь молча пил пиво, если были деньги, да согласно покачивал громадной головой. Его товарищи глотали табачный дым и, перебивая друг друга, размахивали руками и выплевывали гневные слова в адрес проклятого русского самодержавия.

Любитель гимнастики по системе Мюллера Юделевич вдруг сказал:

— Только что я получил коллективное письмо из Ростова-на-Дону. Вот что пишут наши товарищи Дмитрий Фишман и Василий Алабышев: «Самое ужасное, что русский народ в своей массе доволен своим скотским существованием. Все его интересы сводятся лишь к тому, чтобы вкусно жрать и пить водку, а духовных запросов нет никаких. Правда, в интеллигентской среде все больше зреет ненависть к самодержавию, даже учителя гимназии говорят о необходимости свободы и равенства».

Ядовитый Меерович ехидно рассмеялся:

— Евно, тебе тоже, кажется, свобода не нужна. Ты счастлив, когда можешь свое брюхо досыта набить…

Юделевич криво усмехнулся:

— Если брюки продаст, то загул для нас всех устроит!

Тут все грохнули смехом, Азеф же с трудом сдержал себя, чтобы не стукнуть обидчика.

Дело было в том, что брюки и впрямь так износились, обтерхались, что их давно надо было пустить на тряпки, и они уже стали предметом бесконечных насмешек. Вот и теперь Самойлович, изображая юродивого, встал перед Азефом на колени и протянул жалобным голосом:

— Позволь, о, могущественный Крез, в твоих брюках к любимой девушке на свидание сходить, свести ее с ума!

И снова все загоготали, но Азеф оставил и эту насмешку без внимания. Он вынужден был терпеть словесные экзекуции, ибо покажи, что обидные слова его ранят, так товарищи его бы заклевали окончательно. Поэтому Азеф, стараясь сохранять спокойствие, заговорил о другом:

— Теперь, товарищи, поговорим о важнейшем деле — о переводе на русский язык сочинения Каутского «Программа социал-демократической партии». Мне приятно, что на мое предложение охотно откликнулись товарищи Меерович, Петерс, Самойлович, Юделевич и Хуня Гольштейн. Каутского я разбил на фрагменты, и все названные товарищи сдали мне свои переводы. Задерживает нас лишь один — Самойлович. Мы в Германии отпечатаем этот труд и отправим нелегальным транспортом в Россию. Голосуем, все за?

Никто не возражал, все продолжали пить пиво. И в заключение вечера хором исполнили «Дубинушку», которая по какой-то причине считалась ужасно революционной, а затем полюбившуюся песенку «Письмо раввину Шнеерзону»: «У местечку Лядыню, Могилевской губерню, господину раввину, ай-ля-ля-ля-ля-ля! Шнеерзону!..»

Луна стояла высоко в небе. У кого были подруги — пошли на свидание, у кого не было подруг, но водились деньги — пошли в публичный дом. У кого не было ни того ни другого — как у Азефа — отправились в свои углы изучать библию пролетариата — «Капитал» Карла Маркса.

Азеф часа два сидел за «Капиталом», и ему в нос лез тошнотворный запах. Было скучно и противно. Затем в свете керосиновой лампы он долго глядел на себя в зеркало. Большой любитель сочинять афоризмы, он произнес:

— Нет, у меня не лицо, а ошибка анатомии! — Подумал и добавил, развеселившись: — Но есть верное средство, чтобы женщинам казаться красавцем: надо их глаза закрывать крупными купюрами. Придет день, и меня станут любить первые красавицы.

Часы на ратуше пробили двенадцать ночи.

По странной причине почти все студенты-революционеры были из богатых семей и имели деньги, а Азеф с горьким юмором повторял:

— Я имею ангела-хранителя, но, стыдно сказать, я не имею шести марок на публичную девушку!

Азеф если и мог что получить от своего неграмотного папаши, так это лишь письмо, написанное каракулями. И снова Азеф сказал себе: «Почему все люди живут как порядочные, а меня, как этого, хотят выселить из гостиницы за неплатеж? Прелестная Анхен стоит за целый вечер шесть марок, да еще четыре марки уходят на ее угощение. Но она дарит свои ласки другим мужчинам, и я сгораю от ревности, и все лишь потому, что карман мой пуст. Тот же Меерович вчера вечером ушел к Анхен, а вернулся домой только утром, да еще, чтобы зенки его повылезали, расхваливал достоинства моей девушки. Я не глупей других, но товарищи меня презирают за бедность, не дружат. Что делать? Где все же взять денег? Карманные часы с серебряной цепью, которые мне подарил при расставании папа, я уже продал. Золотое колечко, которое мне для красоты отдала мама, я уже продал. Даже новую фуражку с лакированным козырьком я тоже продал. Я был бы рад продать последние брюки, тем более что они светятся и мои приятели смеются на мою бедность. Но что тогда продать? А продать надо, потому что без денег жить уже никак нельзя и все время есть почему-то хочется. Если бы я остался дома, то там мог зарабатывать приличные деньги. Ах, зачем я связался с этими аферистами-революционерами? А что, если…»

И тут в математическую голову пришла замечательная мысль: торговать теми, кто вовлек его в нынешнюю собачью жизнь и кто издевается над его рваными носками и стоптанными башмаками!

Азеф взял лист бумаги и прочертил вертикальную линию. Слева он вносил все то хорошее, что принесет ему задуманное предприятие; справа — то, что может стать плохим. Выходило, что выгода была очевидной. Многократно взвесив то и другое, решил: если торговать, то это не только прибыльно, но и очень увлекательно, поскольку напоминает игру в рулетку: есть риск потерять все, вплоть до собственной головы, но если этой головой хорошо думать, так можно остаться при хорошем гешефте. И он сказал себе: «Евно, в своем деле ты должен стать Наполеоном, но без Ватерлоо! Тебе ненавистны идеи революции? Так надо бороться с теми, кто жаждет кровопролития и беспорядков, — дело заманчивое! А теперь что? Даже нельзя в Россию нос сунуть и съездить к родителям, потому что уже на границе схватят».

Он тщательно разорвал листок, на котором определил свою судьбу, пошел в соседнее помещение и спустил его в унитаз.

…Ночью он спал тревожно, ибо в голову лезли разные мысли. На другой день Азеф ходил как в лихорадке, на вопросы приятелей отвечал невпопад, со всех сторон обдумывая стратегические маневры. Вечером, закрывшись на ключ в номере, приступил к исполнению гениальной задумки.

Историческая дата: 6 апреля 1893 года. В этот день состоялся дебют Азефа.

Вставив в ручку новое перо, после пяти или шести черновиков он со всей старательностью заскрипел по бумаге (соблюдаем все особенности оригинала):

«В жандармское управление г. Ростова н/Д

Заявление

Сим имею честь довести до сведения Жандармского управления, что в Ростове-на-Дону имеется кружок рабочих-социалистов, предводительствуемый некоторыми интеллигентными лицами, из которых гг. Фишман Дмитрий, Алабышев Василий состоят в переписке с здешним карлсруйским кружком революционеров, задающихся целью соорганизовать революционные силы как за границей, так и в России, для таковой цели отсюда посылается в Ростов-на-Дону перевод сочинения Каутского „Программа социал-демократической партии“. Переписка ведется непосредственно с лицами Мееровичем, Самойловичем и Козиным. Если мои сведения окажутся Вам необходимыми в дальнейшем, то я не откажусь их сообщать.

Готовый к услугам покорный слуга W. Sch. (poste restante)».

Каждое утро, когда золотые солнечные лучи разбивались о могучие башни средневекового замка, Азеф заходил на почту — он с нетерпением ждал известий из Петербурга. И вот старый почтальон Гуго, с лицом замученной лошади, молча протянул конверт и, как показалось Азефу, с укоризной посмотрел на него.

Азеф теперь везде, повсюду, всегда видел подвох, кривую усмешку, испытывал неодолимый страх разоблачения. И этот страх заставлял его вполне искренне ненавидеть тех, на кого он доносил.

Азеф быстро спрятал конверт в карман, заспешил в «Викторию». Закрывшись на задвижку, два раза перечитал послание. Департамент полиции уже откровенно писал о своей заинтересованности в «фактических сведениях о революционерах» и обещал ничего не делать такого, что бросило бы тень на своего агента. И еще: департамент просил возможно подробнее обрисовать всех, кто входил в революционный кружок в Карлсруэ.

Азеф решил: «Сегодня пропущу занятия, надо срочно ответить на письмо! Дело ясное, скоро пришлют деньги».

Напрягая все литературные способности, тщетно пытаясь местечковый язык перевести на высокий слог, он водил пером по бумаге. И вот вышел потрясающий документ. Одним словом, умри, Шекспир, замолкните, Музы, сам Евно с вдохновением творит!

«Милостивый государь Николай Петрович!

Письмо Ваше от 31 мая сего года получено и содержание замечено. Сведения по возможности буду доставлять достоверные и фактические, касающиеся сношений всяких местностей, как в России, так и в Западной Европе, и периодически. Деньги прошу высылать мне каждое 15-е число всякого месяца.

Из Ростова-на-Дону господином Фишманом (вероятно) доставлено сведение о том, что там, в Ростове, были обыски вследствие сообщения сведений, вероятно, из Карлсруэ; и обещано им, Фишманом, разузнать все точнее. Сообщал он члену кружка Мееровичу. Дабы не допустить проникнуть сюда более точных сведений, если таковые будут у г-на Фишмана, советую письма, адресованные в Карлсруэ на какое-нибудь имя из перечисляемых мною членов кружка: Мееровича, Самойловича, Петерса, Розенцвейга, Гольштейна (о нем у Вас сведений нет, — он кончил, живет здесь так), Баранова (вольнослушатель), Юделевича, — просматривать, если возможно, и сведения, может быть, обо мне — не допускать. К следующему разу я приготовлю Вам краткие характеристики членов кружка, согласно Вашему желанию. Е. Азеф».

С июля девяносто третьего года Азеф стал получать за свой тяжкий труд жалованье штатного сотрудника Департамента полиции. Почтальон Гуго тщательно отсчитал деньги. В переводе это составляло более ста шестидесяти марок — и на пиво, и на Анхен хватит.

Получив первый гонорар, Азеф объяснил товарищам:

— Деньги прислал один добрый человек по фамилии Тимофеев. Это сын богатых купцов из Москвы, гостил у нас в Ростове, когда я еще в гимназии учился. Вот я назвал его, а он очень скромен, просил имя его не разглашать.

Друзья не возражали: скромность украшает доброго человека. Азеф продолжал вдохновенно сочинять:

— И у отца дела в гору пошли, двадцатку прислал и обещает теперь слать ежемесячно. Теперь моя очередь всех вас напоить. Айда в трактир Карла Земпера!

Загул устроили широко, по-русски — натура Азефа была купеческой. Он сиял счастьем.

Меерович поднимал кружку вверх и кричал:

— Мы высоко держим красное знамя русской революции!

Юделевич добавлял:

— Придет праздничный день, когда люди выйдут на улицы не с хоругвями и иконами, а с нашими портретами!

Стены трактира наполнились гимном революционеров, исполняемым, правда, с местечковой особенностью: «Многих песен слыхать на родной стороне, в них за радость и горе мне пели…»

И когда уже ноги нетвердо держали молодых смутьянов, они с нетрезвым воодушевлением исполнили традиционное «Письмо раввину Шнеерзону». Тут подоспели девушки, веселье забило через край.

Время бежало. Азеф писал в департамент, оттуда шли гонорары. Азеф однажды заявил друзьям:

— Я долго думал и понял, что надо перебираться в Дармштадт. В тамошнем электротехническом училище дают серьезные знания. А тут чему я могу научиться у профессоров, которые порой знают меньше меня?

Друзья задумчиво качали головами:

— Да, Евно, ты прав! Ты учишься превосходно.

Меерович протянул руку:

— И я с тобой!

Юделевич произнес:

— Надо нам держаться вместе!

…Вскоре Азеф оформил перевод, простился с Анхен и обещал любить вечно. Партийные товарищи потянулись за ним в Дармштадт.

Дармштадт, столица герцогства Гессен-Дармштадтского, утонул в весеннем буйстве зелени виноградников, гор и холмов, поросших лесом и кустарником. Порой пролетал теплый, напитанный солнцем ветерок, и тогда особенно остро чувствовался запах молодой клейкой листвы.

На вершине горы, на Луизенплац, напротив памятника герцогу Людвигу, в маленьком чистеньком домике с островерхой крышей, покрытой красной черепицей, весной девяносто пятого года жил дворянин и пылкий революционер по фамилии Петерс.

Как сучки и кобели во время течки ищут встречи, так смутьянов и террористов всегда тянет друг к другу. В исторический для Азефа день 22 апреля упомянутый Петерс собрал у себя сообщников. Много пили виноградного вина, громко спорили по любому поводу и вообще радовались жизни.

Серьезными оставались лишь супруги Житловские. Они были людьми с большими амбициями, потому как дело сделали: сбили в кучку десяток-полтора единомышленников и кучку эту назвали партией — «Союз русских социалистов-революционеров за границей».

Хаим Житловский был в кружке старшим по возрасту и по ученому званию. Он родился в шестьдесят третьем году в Витебске и окончил Бернский университет со степенью доктора философии.

Теперь Житловский тянул в свои ряды всех, кто подворачивался под руку, полагая, что из количества образуется качество. Подвернулся и Азеф. Житловский зазвал его на вечеринку к Петерсу, и Азеф, надеясь извлечь из этого знакомства некий капитал, уклоняться не стал.

Никто не знает наперед, где обретет свою любовь. Так случилось и с Азефом. Среди немногочисленных гостей его внимание привлекла невысокого роста девица с густыми рыжеватыми волосами, у висков переходившими в мелкие завитки, веснушками на румяных щеках, с круглой мордашкой, крепкими грудями, округлостями бедер, заливистым смехом и лукавыми изумрудными глазами, то и дело с интересом останавливавшимися на Азефе.

Когда зашла речь о благородной жертвенности тех, кто ступил на тропу революции, почти всегда хранивший молчание Азеф вдруг поднялся с бокалом в руке. Он горою возвышался над столом, заставленным бутылками, фруктами и печеньем. Взглядом он то и дело встречался с рыжей девицей, и речь его была вдохновенна:

— Друзья, вслед за покойным поэтом воскликнем: «Священен наш союз!» По разным причинам сходятся люди. Чиновники объединяются в департаменты, чтобы лучше служить царю и чтобы удобнее было брать взятки. Капиталисты объединяются в картели и синдикаты, чтобы сподручней было сосать кровь из пролетариев. Разбойники сбиваются в шайки, чтобы лучше грабить и убивать на больших дорогах. А наш союз священен потому, что цель мы поставили великую, святую — освобождение народа от преступного самодержавия. Много мук терпели наши деды, начиная с декабристов. Их, передовых людей, вешали, расстреливали, гноили в тюрьмах… — Подумал и для образности добавил: — Подвешивали на дыбе и коптили на огне. Возможно, и нас теперь ожидают эти ужасные муки, но каждый из нас готов твердой поступью идти на плаху во имя равенства, свободы и братства.

Присутствующие, в едином порыве восторга, захлопали в ладоши. Рыжая девица даже крикнула:

— Это прекрасно!

Азеф с еще большим напряжением в голосе возглашал:

— Мы продолжим то великое, что создано блестящими умами наших великих предшественников — Герценом, Чернышевским, Добролюбовым, Лавровым, Михайловским и остальными. Выпьем за всех, кто презрел личное благо во имя общего счастья! Ура, товарищи!

— Ура! Ура! — отозвались гости.

Все выпили, Азеф в очередной раз бросил взгляд на рыжую девицу, и — боже! — впервые за двадцать пять лет жизни этот некрасивый человек увидал направленный на него взгляд, полный лучистого восторга, полный любви.

В груди все всколыхнулось: «Боже, как она прекрасна! А сколько в улыбке жажды телесного наслаждения… Все отдам за обладание ее сладким телом!»

Спустя несколько минут они вышли вместе в сад, уселись на дальнюю скамейку. Они прижимались друг к другу плечами и оживленно болтали. Выяснилось, что девушку зовут Любовь Григорьевна Менкина. Хотя Люба не бедна — ее папа владелец хорошего магазина писчебумажных принадлежностей в Могилеве, — она служит портнихой в мастерской — чтобы быть ближе к пролетариату. Теперь, послушав речь Азефа, она твердо решила стать революционеркой.

Азеф отправился провожать Любу. Они болтали не умолкая. Они бродили под каменными аркадами, гуляли возле украшенных старинными фигурами фонтанов, стыли от любовного восторга на мосту через горную речушку, грозно шумевшую в темноте.

Азеф вдруг привлек к себе Любу и поцеловал ее в щеку. Она не рассердилась. Она безумным взглядом заглянула в его глаза и, словно выбирая судьбу, притянула его к себе и надолго впилась в него жадными губами. Затем решительно сказала:

— Вы, товарищ Азеф, кажетесь мне замечательным революционером, который ставит для себя те же цели и задачи, что и я: свержение проклятого царизма в России. Вы позволяете мне, товарищ, быть полностью откровенной?

— Конечно, Любовь Григорьевна! Скажите мне всю правду…

— Товарищ Азеф, я слыхала о вас разное. Супруги Житловские считают вас человеком острого ума, исключительной честности и испытывают к вам беспредельное доверие. Но, не скрою, есть и другие мнения. Недоброжелатели и завистники называют вас злым на язык, а другие вас подозревают, не обижайтесь, в доносительстве. Теперь ясно вижу: вы, Евно, человек кристальный! — Протянула Азефу маленькую крепкую руку с короткими ногтями.

У Азефа, по склонности к анализу, мелькнула мысль: «Грызет ногти, неврастеничка! Но чертовски аппетитна, возбуждает».

Люба решительным тоном добавила:

— Давайте дружить! Вы мне очень нравитесь, товарищ Азеф!

Это прозвучало как «давайте спать вместе!». Азеф первый раз в жизни влюбился (публичная Анхен не в счет). Ночь они провели вместе в гостиничном номере Азефа.

Признание Любы, что некоторые из сподвижников считают его доносчиком, встревожило Азефа. Еще лежа в постели и с вожделенным любопытством поглаживая ее чуть полноватое тело, стал осторожно выведывать:

— Кто именно и что именно говорит?

Люба, положив голову на его плечо, охотно поведала:

— Клевету распространяет Петерс. Он получил письмо из Ростова. Ваши бывшие товарищи утверждают: аресты местной революционной молодежи произведены исключительно по доносу Азефа.

Азеф закусил губу. Он подумал: «Ну, тупоумные головы из полиции! Что же они делают со мной? Ведь эти „товарищи“ могут мне глотку перерезать, ума у них хватит!» Стараясь быть как можно спокойнее, произнес:

— Ну а доводы, какие доводы у этого Петерса? И если я предатель, зачем он пригласил меня к себе?

— Я, мой друг, не умею объяснить ни слова Петерса, ни его поступки. Я вам скажу нечто, если вы поклянетесь об этом, — она прижала пальчик к губам, — ни гугу.

Азеф стукнул кулаком в грудь:

— Клянусь, Люба!

— Петерс на прошлой неделе в присутствии Житловского предлагал совершить над вами, Евно, революционный суд: зазвать в горы и столкнуть в пропасть, а потом заявить в полицию: «Наш товарищ сам упал, боже, какой несчастный случай!» Мы с Житловским возражали: «У нас нет доказательств предательства Азефа! Если по первому подозрению толкать людей в пропасть, так и революцию делать будет некому!» Однако Петерс повторял: «Аресты в Ростове произведены на основании доноса из-за границы!»

Азеф нашелся, рассмеялся:

— Если б Создатель жил на земле, люди выбили б ему все окна. — Это была еврейская поговорка. — Хорошо, что у меня нет своего дома с окнами.

Люба прижалась к Азефу:

— Ах, как я счастлива с вами!

Азеф решил: надо самому быть умнее и сообщать полицейским ищейкам только такие сведения, которые они при всем своем разгильдяйстве не сумеют использовать своему сотруднику во вред. Деньги, конечно, это всегда хорошо, но молодая жизнь гораздо лучше.

С того дня свои сообщения Азеф тщательно обдумывал. Словно шахматист хитрую комбинацию, он просчитывал дальнейшие ходы — свои и полиции. Порой его манипуляции напоминали действия шустрого человечка, ловко бегающего между дождевых струек и остающегося сухим под проливным дождем.

Но страх разоблачения, появившийся после первого доноса, навсегда поселился в сердце этого человека. И даже столь необходимые пятьдесят рублей, ежемесячно поступавшие из Департамента полиции, и еще столько же к православной Пасхе, не заглушали тревогу.

К счастью для Азефа, расследованием невыгодных для него слухов никто серьезно не занимался. К тому же соратники постоянно менялись. Одни бросали учебу и уезжали, другие оканчивали политех и тоже отбывали восвояси.

Прибывали новички, становились на казавшийся им романтическим путь революционеров и с восторгом слушали речи старших товарищей, проникнутые пафосом борьбы против загнившего царизма. Азеф предпочитал отмалчиваться.

Он времени не терял: изучал электротехнику, русский язык и литературу, философию, историю. Поразительно быстро он научился грамотно писать и полностью избавился от местечкового произношения.

Однажды случилась новая крупная неприятность, которая могла бы сломать не только карьеру, но и жизнь Азефа.

В Карлсруэ появился новенький студент-украинец, ему было семнадцать лет, а его фамилия была Коробочкин. Он был сытенький, чистенький, ровненький, с румяной мордашкой и глазами, сиявшими наивностью и молодым счастьем.

У него были хорошие рекомендации от социалистов Киева и Харькова. По этой серьезной причине новичок был приглашен в пивнушку. Когда Коробочкин явился туда, студиозусы гуляли уже вовсю.

Малость захмелевшие товарищи приняли его тепло, всем хотелось знать свежие новости с родины. Все желали новичка посадить к себе поближе, налили шнапса. Юделевич обнял гостя:

— Познакомьтесь, это Люба Менкина, а это, рядом, ее друг и душа общества Евно Азеф.

Азеф, добродушно улыбаясь, поднялся со стула.

Коробочкин, словно увидал прокаженного, отпрянул:

— Евно Азеф?

У Азефа внутри все похолодело. Меерович с удивлением спросил:

— А почему это вас удивило?

Азеф, стараясь скрыть волнение, улыбнулся:

— Моя слава так велика? — и протянул Коробочкину руку. Пухлая ладонь осталась висеть в воздухе.

Коробочкин сжал губы, подбоченился и вдруг нервным срывающимся голосом крикнул:

— Товарищи студенты! Знаете ли вы, что этот самый Азеф, — ткнул пальцем тому чуть не в глаз, — гнусный предатель? Именно он донес на группу социалистов в Ростове-на-Дону, именно он регулярно извещает Департамент полиции обо всем, что у вас происходит. Например, о том, что вы месяца два назад читали Кропоткина и Бакунина. Было это или, может, нет?

Все, крайне озадаченные, закивали согласно головами:

— Это было! Но откуда такие сведения у вас?

Коробочкин гневно продолжал:

— Вы думаете, что Азеф — друг? Вы ошибаетесь! Это законченный негодяй, потому что он фискал. Он ведет себя в высшей степени непорядочно!

Наступила тяжелая тишина. Азеф нервно сглотнул, прохрипел что-то невнятное, зато Меерович стальным тоном повторил:

— Сударь, я интересуюсь знать: откуда у вас такие сведения? Назовите источник, или вам придется отвечать за клевету.

Коробочкин сквозь нервические слезы выдавил:

— Простите, но я не могу вам сказать… Я дал слово… Но это сообщил очень осведомленный человек, это правда — Азеф доносчик. — Обличитель очень волновался и, видимо, по этой причине стал грызть ногти.

Теперь все вопросительно глядели на Азефа. И он сказал:

— Молодой человек, здесь принято грызть гранит науки, а не ногти!

После секундной паузы молодые революционеры разразились громовым хохотом, который, едва начав стихать, вдруг возобновлялся с новой силой. Меерович, держась за живот, едва не катался по полу:

— Ох, умру от смеха! Приехал сюда грызть ногти! Уф!..

Люба Менкина не смеялась, она презрительно смотрела на Коробочкина:

— Хорош гусь, оболгал, а доказать не желает! Так что это значит — ваши обвинения?

Азеф весело ответил:

— А это значит то, что этот славный господин связан с охранкой, имеет там друзей. И много, Коробочкин, вам там платят?

Коробочкин не обращал внимания на Азефа. Он, несколько успокоившись, произнес, глядя на Мееровича:

— И все же вы должны, товарищи, мне поверить! Мне сказал очень надежный человек, он хоть и полицейский, но сочувствует революции.

Люба прокурорским тоном крикнула:

— Фамилию полицейского назови!

Коробочкин вздохнул:

— Простите, назвать его не могу… Я дал слово.

Меерович, презрительно глядя на обличителя, сурово сдвинул брови:

— Последний раз спрашиваю: ничем свое обвинение подтвердить не можете? Евно Азеф — лучший среди нас, убежденный социалист. И сведения, которыми вы здесь оперируете, могут исходить только от охранки — с провокационной целью, чтобы в наших рядах посеять смуту. Приемчик старый!

Обличитель отрицательно помотал головой:

— Товарищи, я сказал правду! Придет день, и вы станете жалеть, что меня не слушали…

Юделевич указал на дверь:

— Как раз мы вас слушали. И заявляем: вы оболгали святого человека. Уйдите, клеветник! Мы не желаем общаться с агентами охранки!

Люба посоветовала:

— Грызите ногти в другом месте!

И вся компания опять весело загоготала.

Коробочкин положил на стол деньги за шнапс и пиво, к которым не успел притронуться, и безропотно направился к дверям. Теперь все глядели на Азефа, кто сочувственно, кто вопросительно. Азеф успел обрести внутреннее равновесие и вдруг вслед уходящему обличителю запел:

— Гадина, гадина! Сколько тебе дадено?

Общий хор подхватил, несколько раз повторил эти уничижительные слова. Так наивный обличитель был с позором изгнан из дружных рядов революционеров. Всякая правда должна быть своевременна, как снег зимой, а жара летом.

…Спустя несколько дней в складчину отметили брачный союз двух влюбленных сердец — Евно Азефа и Любы Менкиной. Много пили, всячески дурачились и веселились. Потом Меерович привел уличного скрипача. Тот играл веселую песенку. Молодые отчаянно выплясывали, и все дружно подпевали:

Свадьбу отгуляли, и, как часто бывает, наступили тяжелые дни.

Азеф пребывал в не проходящей меланхолии. Оставив дома молодую жену, он сидел в одиночестве в пивнушке, пил янтарное баварское, горько ударявшее в нос хмелем, и рассуждал: «Еще один такой скандал, как с этим прохвостом Коробочкиным (ну и фамилия, почти по Гоголю!), и мне несдобровать. Эта революционная рвань словно с цепи сорвалась, ничего святого. Им бы в психиатрическую клинику, а они, вишь, обо мне могут рассуждать: „предатель — не предатель“! Болваны! Однако обстановочку освежить следует, бежать, бежать отсюда поскорей, целее буду! Но куда? Учебу бросать нельзя: диплом инженера всегда пригодится. Нет, надо здесь окончить училище, а потом устраиваться на хорошее место. И быть осторожней…»

В девяносто восьмом году Азеф окончил учиться на инженера-электротехника и был готов навсегда остаться в Германии. Ему предложили приличное место инженера в солидной фирме Шуккерта в Нюрнберге, и он не отказался.

Охранное отделение всполошилось. Революционеры, словно тараканы под печкой, плодились и множились, и число их прибывало с удивительной быстротой. С ними следовало бороться еще усиленнее, нежели прежде. А тут такой важный борец, как Азеф, видите ли, захотел мирной жизни. Нет, он нужен в России, этот крупный специалист, но не в электротехнике, а совсем в другом, государственной важности, деле!

Ключ к сердцу секретного сотрудника был известен — деньги. Решили: вызвать на родину и вдвое увеличить жалованье. Теперь оно составило сто рублей в месяц да премии в размере оклада к Рождеству, Пасхе и Троице, а еще были обещаны любовь и взаимопонимание. Плохо ли?

Азеф задумался. Служба у Шуккерта оказалась утомительной, и он уже успел поменять ее на временную работу в какой-то конторе. И все же в Россию возвращаться не хотелось — в Германии было спокойнее.

Из охранки снова писали, и в гораздо более жестких тонах. Азеф, верный привычке просчитывать последствия каждого поступка, с тоскою размышлял: «Ведь если я откажусь от требования охранки, так что получится? Эти негодяи очень могут сообщить о моей деятельности социалистам, а те… Да, у этих сумасшедших революционеров нет ничего святого. Если они собираются сотнями убивать чиновников, то меня прихлопнут, как блоху. Может, уехать в Америку? Прекрасная для еврея страна, только враги и там меня достанут. А у меня на руках Люба с ребеночком. Совершенно ужасный случай, потому что я в западне. Так что мне делать? И совет спросить не у кого».

Еще несколько дней ходил Азеф как потерянный, почти не ел, не спал. Наконец, не пренебрегая ни малейшей деталью, взвесив все за и против, принял решение и объявил его любимой супруге, кормившей грудью первенца:

— Люба, что нам эта Германия, что нам этот Нюрнберг? Тут нет никакой борьбы против самодержавия. Немцы жрут сосиски, дуют пиво, и о борьбе у них нету мыслей. А я, мой друг, хочу окунуться в самое, так сказать, пекло.

Любовь Григорьевна, погрузневшая от сытой жизни, несколько остывшая от безумных порывов революционной юности, возражала:

— Радость моя, вы соскучились по погромам? Разве мы снова хотим слушать оскорбление жидом? Нам, мой друг, не нужно пекло, нам нужна ваша большая зарплата…

Азеф раздул щеки, подыскивая необходимые слова для своей красавицы: не мог же он ей сказать, что революционеры нужны им как раз для того, чтобы иметь хороший гешефт. Прижал супругу к животу, страстно зашептал:

— Тебя хочу, Люба!

Та стала брыкаться:

— Какой ненасытный, сколько можно! Уже один раз сегодня утром лежали, а маленький обжора опять сейчас станет грудь просить, заплачет, потерпите до вечера… Вы лучше мне скажите, почему категорически не желаете, чтобы нашему Леониду сделали обрезание?

Азеф вдруг взбеленился. Он размахивал руками, наступал на Любу и, казалось, вот-вот ее ударит:

— О чем ты говоришь, женщина? Зачем эта ритуальная дикость? Ты готова, чтобы твоему малышу причинили страшную боль? Чтобы у него началась гангрена? Ты этого хочешь, глупая женщина?

Люба очень чтила традиции своего народа. Она смело возразила:

— Ведь вы, Евно, крещены в иудейской вере, зачем же…

Азеф оборвал жену:

— Я уже крещен в православной вере. Правда, крестик не ношу, потому что вращаюсь меж иудеев.

Любе показалось, что на нее падает небо. Она схватилась за голову, застонала:

— Это разве правда? Зачем вы издеваетесь так?

— Ну сама рассуди: мы с тобой собираемся в Москву, а я, как иудей, не имею права на проживание там. А как православный — милости просим! У меня есть справка из православного храма в Карлсруэ.

Люба упала на кровать, закрыла лицо руками, ее плечи сотряслись от рыданий. Азеф сел рядом. Он долго и сладострастно гладил спину супруги, потом сказал:

— Не лейте понапрасну слезы! Я пошутил. Ну, что скажете насчет полежать?

Люба отмахнулась, как от назойливой мухи:

— Вы столько мне наговорили, и я уже совсем запуталась. Одно ответьте: для чего надо возвращаться в Россию? Я туда не желаю, мне там нехорошо.

Азеф был настоящим стратегом, и амурное предложение явилось лишь отвлекающим маневром. Азеф поцеловал супругу в губы и сказал:

— Птичка моя, маленькая, крошечная птичка! Ты права, если еврею сказать: «Ты что хочешь: вернуться в Россию или сидеть на колу?» — и, если еврей не убежал из сумасшедшего дома, он скажет: «Пусть лучше я буду мучиться на колу, тем более что поначалу будет неплохо!» И он будет прав. Но мы поедем туда. В Москве я сумею защититься в электротехническом институте, и у меня будет российский диплом. Но главное — в Москве обещают теплое место и солидное жалованье. — Прижался носом к уху: — Там начальник — знакомый еврей-революционер, он все сделает.

— А, тогда совсем другое дело! — согласилась Люба. — Если, конечно, хорошее жалованье. И потом всегда надо помнить: вы, Евно, выдающийся революционер. Вам нельзя погрязнуть в мещанском болоте.

— Да, мне простор нужен, как большому кораблю Черное море.

Люба потянула мужа за руку:

— Ну, вы что говорили насчет полежать? Идем, пока малыш уснул. Только осторожней, не сломайте кровать, как на той неделе.

Москва театральная знает своих кумиров на сцене, знает и героев в партерах, ложах и за кулисы приходящих со сторублевыми букетами в корзинах с шелковыми лентами.

Один из первых в закулисном мире — всегда с иголочки одетый, благоухающий изысканным одеколоном, красавец-мужчина, о подвигах которого боевым кавалеристом легенды ходят, а об амурных подвигах соперники с завистью говорят, — Леонид Александрович Ратаев.

Но ресторанные загулы, любовные приключения и театральные премьеры — одна сторона медали. Другая, куда более важная и постороннему взгляду недоступная, — деятельность служебная. Ратаев занимает пост важный — он заведует Особым отделом Департамента полиции, проще говоря — руководит всем делом политического сыска в империи.

И общаться Ратаеву приходится с самыми различными персонами. Одной из них с начала 1899 года стал проживающий в Германии Азеф. Донесения он теперь подписывал так: «Сотрудник Филипп Виноградов», а порой короче: «Иван». 3 февраля он писал:

Азеф, чувствуя искреннюю признательность и даже любовь к руке дающей, с особым усердием принялся за дело. А это дело и Ратаев требовали пребывания Азефа в империи.

Азеф стал собираться в путь-дорогу.

Хаим Житловский на прощание сказал:

— Нам не будет тебя хватать, Евно! Мы давно думаем насчет организовать боевой отряд! Но это опасно — идти с бомбой и взрывать человека. — Подумал, добавил: — Впрочем, взрывать будем не «человека», а чиновников-антисемитов, к тому же исключительно по приговору партии.

— Ну, если по приговору, тогда оно конечно, — усмехнулся Азеф. — А без приговора — ни-ни! — Он поднял взор к потолку. — Я готов стать метальщиком, броситься под ноги какого-нибудь тирана или даже сатрапа. Пусть моя кровь разбудит гнев миллионов трудящихся.

Житловский от умиления достал платок и вытер еще с минувшей весны слезящийся красный глаз. Он сказал:

— Я об тебе беспокоюсь, друг, и уже написал две рекомендации. Одна к руководителю Северного союза и Московской организации социал-революционеров Андрею Александровичу Аргунову.

Азеф подозрительно прищурил глаз:

— Я слыхал о нем. Но надежен ли, не выдаст меня полиции?

— Надежней не бывает, прошел царскую тюрьму и ссылку, в Москву вернулся легально. Если я кому по-настоящему доверяю, то это только Аргунову и тебе, Евно. Запомни его адрес: улица Добрая Слободка, дом под номером три, владение Анны Петровны Фоминой. Это между Чистыми прудами и Садовой-Черногрязской, недалеко от Земляного вала. Трехэтажный дом. Возьми литературу, десятка два наших брошюрок, передашь Аргунову. Он испытывает острую нужду в революционной литературе и будет рад. Только соблюдай осторожность… Что побледнел? Испугался?

Азеф потряс кончиками пальцев, сухим голосом прошептал:

— Дай попить! — и опрокинул в красную пасть стакан. — Н-нет, я не боюсь. Я готов на любой подвиг ради освобождения трудящихся… — И с удовольствием подумал: «Каково я разыграл сценку! Хоть в Императорском театре выступай!»

Житловский успокоил:

— Не волнуйся, я тебе дам фибровый чемодан с прекрасным двойным дном. Чемодан неоднократно проверялся в деле и оправдал себя. Царские ищейки литературу не найдут.

Азеф отозвался:

— Это хорошо, если проверялся. Дорогой товарищ, я готов ради нашего дела идти на любые страдания, но хочется жизнь отдать дороже. Моя мечта, — сладострастно потер ладони, — ты сам знаешь, стать метальщиком. Давай рекомендации, — протянул пухлую руку с тонкой, чистой кожей.

— Рекомендацию направил Аргунову по почте. Он уже, поди, получил ее.

— Как — по почте?

— Да не пугайся, письмо шифрованное. Дал тебе кличку, запомни — Плантатор. Ты всем видом похож на плантатора! — Громко захохотал. — Тебе еще бы в руку хлыст. Когда назовешься этим именем — Плантатор, Аргунов удостоверится в твоей личности.

Азеф спросил:

— А вдруг Аргунова в Москве не окажется?

— Я уже все за тебя обдумал. В любом случае посети девицу Евгению Александровну Немчинову. Живет она в Москве на Остоженке, что тебе царица шамаханская — в собственном роскошном доме со слугами, поварами и выездом. Она, конечно, круглая дура, хоть и сочиняет сладенькие рассказики из жизни крестьянских детишек. Но тебе с ней труды Кропоткина не изучать. Главное — она очень красива. А что насчет нравов, так они у нее вовсе не строгие. — Подмигнул игриво. — Можешь пощекотать ей нежные места. Главное — девица она богатая, в голове у нее гуляют передовые идеи, а потому помогает нам денежно.

— Без хороших денег революцию не сделать! — согласился Азеф.

— Среди любовников Немчиновой — великий князь Константин Константинович Романов. Как вам такое нравится?

Азеф стукнул себя по лбу, кровожадно прошептал:

— Прекрасный случай — хлопнуть его прямо в постели с любовницей! Все узнают: такой бесстыжий тип! А? Совсем тиран разложился…

Житловский укоризненно покачал головой:

— Ты думай, Евно, что несешь! Это же гордость нации, знаменитый поэт К. Р. В журналах пишут, что талантом он не уступает нашим лучшим классикам. А ты «хлопнуть»! Тут вся империя на дыбы встанет: «Вот как жиды над русскими измываются! Бей пархатых, спасай Россию!»

— Это меняет дело, — тяжело вздохнул Азеф. — Пусть живет и сочиняет.

Житловский назидательно сказал:

— Всякому овощу свое время! Надо обстановке созреть, так сказать, подготовить причины объективные и субъективные. А то живут михрютки, хлеб жрут, водку пьют, а об недовольстве у них полное отсутствие мыслей. — Погрозил куда-то в сторону двери кулаком. — А мыслей надо будить! Для этого следует издавать и распространять нелегальщину. Когда Россия забурлит, вот тогда и до царя доберемся. Это обязательно!

Азеф протянул собеседнику руку, восторженно произнес:

— Сколько в тебе, Хаим, мудрости! Ну, прощай! Давай письмо к этой самой Немчиновой.

— Нет, подожди. — Житловский помялся, словно раздумывая: говорить или нет, и решился: — У меня есть сильное подозрение на Аргунова, что он не всё мне, то есть партии, пересылает. Даже наверняка часть пожертвований Немчиновой прикарманивает.

— Так это будьте уверены! — воскликнул Азеф. — Там, где речь об гелде, революционное кипение слабеет. Даже удивительно, до чего бесстыжий народ пошел.

Житловский продолжал:

— Вот ты человек умный, понимаешь! — Испытующим, долгим взглядом уставился на Азефа. — Что, если тебе, Евно, поручить это серьезное дело — деньги получать?

Азеф скромно потупил взор:

— Доверие партии оправдаю!

— Не сомневаюсь, Евно. У меня на людей нюх собачий: сразу отличаю подлеца от порядочного. Мне больше сердце болит за Немчинову, — он помахал в воздухе конвертом, — чтобы она отправляла деньги только через тебя, а про Аргунова забыла. Наговори тары-бары, ручку чаще целуй или еще чего и деньги, которые она будет через тебя давать партийной кассе, переводи в банк сюда, на мое имя. Вот моя рекомендация. Я характеризую тебя положительно, а еще пишу о нашей нужде, которая сдерживает поступь революционного движения. Все понял?

— Как не понять! — Выдернул из рук Житловского письмо, быстро спрятал его в карман.

Азеф, довольный разговором, впился в губы товарища по партии затяжным прощальным поцелуем. Уж очень он любил целоваться!

Москва жила полной жизнью. Повсюду: на гигантском Садовом кольце, в купеческом Зарядье, на респектабельной Волхонке, на шумной Тверской — дома стояли в строительных лесах. Даже из дальних губерний на паровиках в древнюю столицу катили люди в чуйках, сапогах, лаптях: крестьяне решили поменять свою жизнь на жизнь городскую, сладкую.

Ехали в одиночку, ехали семьями — большой город манил властно.

Люди были нужны везде, промышленники не отставали от строителей, норовили высоким жалованьем переманить пролетариев к себе. Но строительный труд на воздухе был все же ближе крестьянскому сердцу. Овладевали новым делом: кирпич класть, раствор готовить, отвес ставить, кровлю железом крыть. Русский человек, когда нужда подопрет, умеет ловко перенимать дело и хорошо трудиться, а терпения и привычки к физическому труду было не занимать.

Нескончаемые подводы подвозили каменные блоки, кирпичи, щебенку, мешки с портланд-цементом. Люди, как муравьи, шевелились, бегали, переругивались, но дело знали и трудились на совесть: то ли Бога боялись, то ли начальства опасались. Вот и вырастали дома-красавцы, от которых глаз не отвести: по пять, по шесть этажей, с балконами за узорчатыми решетками, с роскошными карнизами, лепниной, колоннами, пилястрами, причудливыми маскаронами на богатых фасадах.

Богатела империя, развивалась во всех направлениях. Работящие и трезвые люди богатели, все больше думали о грамотности и образовании, о просветлении души науками.

Смутьяны, называвшие себя революционерами, понимали: легко уловить сердце бродяги и ушкуйника, подбить на дурное дело — на воровство, убийство, неподчинение властям. И трудно охмурить, затянуть в свои пагубные тенета, увлечь зазывными ложными речами человека сытого, знающего цену своей голове и своим рукам.

Вот и усиливали революционеры дьявольскую, нечеловеческую энергию. Все больше от слов норовили перейти к делу. Тут и крестьянская жадность ко всякой копейке пригодилась, агитаторы знали, чем тронуть душу чернорабочего: «Мало платит тебе душегуб-хозяин, требуй прибавки к жалованью! Не захочет он простоя производства, себе в убыток станет с рабочим тягаться, вот и будешь в два раза больше получать, а работать меньше!»

Случалось, рабочие агитатору морду били, пенсне его на стеклышки разлеталось, а самого в участок отводили. Но в ином месте с любопытством лукавые речи слушали, и в сердце алчная надежда просыпалась: «А что, может, и правду козлобородый буровит? Может, к рублику полтину еще прибавят, если забастовку устроить? Где наша не пропадала, бастовать так бастовать!»

И бастовали, и полтину из хозяина вышибали, не понимая и не интересуясь тем, что эти полтины пошли бы на развитие промышленности, на строительство домов призрения для стариков, на строительство больниц и жилья для самих же рабочих.

Но не жалованье рабочих волновало смутьянов. Действительно, с какой стати им благо этих людишек с грубыми душами и заскорузлыми руками? У смутьянов была своя цель, сладкая, манящая, как греза юноши о прелестной красотке. Им страстно хотелось возвыситься над серой толпой, им хотелось власти.

Вот и мутили народ, и собой рисковали, и неопытную, с болезненной душой молодежь подбивали на дело страшное, кровавое: на убийство чиновников. Это вам уже не полтинничек, это уже потрясение умов, до полного затмения разума и совести!

И благополучная империя, одна из самых богатых и быстро развивающихся в Европе, если пока не закачалась, то почувствовала болезненные толчки.

Тем, кто был призван охранять устои государства, пришлось напрягать ум, усиливать деятельность в борьбе со зловредными элементами.

Москва понравилась Азефу. Беспрерывное движение саней, карет, куда-то несущиеся толпы людей — просто замечательно, здесь легко раствориться, это не захолустный Карлсруэ, где живешь словно в аквариуме — весь на виду.

Уже в первый день пребывания в старой столице Азеф позвонил в охранное отделение, где как раз находился его непосредственный начальник — руководитель Особого отдела Ратаев. В Особом отделе служили двенадцать чиновников и три «машиниста», которые печатали материалы на пишущих машинках. Документов был океан, только секретных и совершенно секретных более двадцати тысяч в год, и поток их возрастал.

Ратаев сказал:

— Вам отведены конспиративные апартаменты в гостинице «Альпийская роза» на Софийке. Портье назовете имя: Виноградов. Я буду у вас после шести. Ждите.

Ратаеву не терпелось поговорить с Азефом, но разговор с интересным агентом пришлось отложить до вечера. Дело в том, что Зубатов назначил совещание, на котором обещал присутствовать сам министр МВД Сипягин, прибывший из Петербурга для встречи с градоначальником великим князем Сергеем Александровичем.

Когда-то, за полтора десятилетия до описываемых событий, Зубатов, еще гимназистом, примкнул к революционному кружку, был задержан охранкой и быстро образумился. Поняв зловредность революционеров, он с легким сердцем поспешил всех их сдать.

Сережа Зубатов по окончании последнего, то есть седьмого, класса гимназии поступил на службу в полицию. Зубатов оказался человеком умным, страстно полюбившим полицейскую службу, а главное — он блистал великолепным организаторским даром.

Сам государь ставил в пример Зубатова, отличал его. И вот теперь в его кабинете появились важные персоны — Сипягин и его товарищ (заместитель) фон Плеве. За столом сидели еще с десяток чиновников.

Зубатов глядел в лицо министра и не опускался в кресло.

— Мы говорили о том, что, вопреки усилению работы по ликвидации, революционная обстановка накаляется, антиправительственное движение становится массовым, в недрах партий зреет террор. Надо что-то менять в нашей деятельности, иначе неизбежно грядет революция — страшная, кровавая, бессмысленная!

Сипягин был добродушным человеком. Вот и теперь он улыбнулся в пушистые седые усы:

— Террор — явление страшное, варварское. Но хочу слышать главное: что мы должны противопоставить? Усилить репрессии?

— И это тоже! Однако время упущено, теперь одними репрессиями не справиться. Толпа готова взбунтоваться, теперь нужны иные меры, более тонкие.

Сипягин шевельнул бровями:

— И что, Сергей Васильевич, вы предлагаете?

— Первое: необходимо разлагать революционное движение изнутри. Пусть возникнет взаимное недоверие, пусть пойдут склоки. Мы должны знать все, что происходит в революционных рядах, и предупреждать преступные намерения. Осознав свое бессилие и бесперспективность борьбы, многие отойдут от революции.

— А второе?

— Надо вбить клин между социалистами, которые замахиваются на святое — на самодержавный строй в России, и пролетариями. Этих прежде всего волнует экономическая сторона. Накорми досыта рабочих и крестьян, поддержи их требования по охране труда, сократи рабочий день, и революционеры останутся в одиночестве, без поддержки масс.

— А вы не пробовали вербовать или подкупать социалистов, вышедших из среды интеллигенции? — спросил хранивший до этого момента молчание Плеве.

— Чем интеллигентней человек, тем труднее с ним работать. А что делать, скажите, с людьми творческих профессий? Ведь порой, как поэт Бальмонт, напрямую призывают пролетариат к оружию. Теперь вообще стало поветрием, стадным инстинктом, гнусить по поводу «затхлой обстановки в обществе», вздыхать о якобы бесправных трудящихся.

Сипягин согласно кивнул:

— Да, такие, как Максим Горький, откровенно воспевают деклассированную рвань, которая якобы тоже задыхается «в душной атмосфере самодержавия». Хотя отлично знают, что подонки и уголовники будут существовать во все времена.

— И еще громадные гонорары получают за писанину, — поддакнул Ратаев.

Сипягин вопросительно посмотрел на Зубатова:

— И что конкретно вы намерены предпринять?

— Надо резко увеличить ассигнования на работу охранных отделений!

— Асси-гно-ва-ния! — протянул Плеве. — Каждый год в смету охранных отделений закладываются большие деньги, но агенты ваши слишком быстро идут в расход, ибо их разоблачают революционные товарищи. Только что в Тифлисе революционно настроенные рабочие расправились с двумя своими коллегами, осведомлявшими полицию, подобное произошло в Москве, Баку, Екатеринбурге, Саратове…

Сипягин согласно кивнул:

— Я тоже знаком с печальным списком разоблаченных агентов — он велик. Редко кто год-два осведомляет, а потом неизбежно следует провал: преступники получают достаточно фактов, чтобы высчитать агента. Стоит ли в них много вкладывать?

Зубатов рассмеялся:

— Вы, Дмитрий Сергеевич, и мой пример могли бы привести, я был быстро разоблачен. А знаете почему? Потому что наши следователи, желая добиться полного признания вины, выкладывают арестованным такие сведения, которые сдирают маску с агентов. Да, да, полицейские чины по скудоумию и неосторожности сами разоблачают секретных агентов. — И задушевным тоном продолжил: — Я учу подчиненных: вы должны смотреть на секретного сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите.

Ратаев поддержал:

— Именно так! Надо вербовать (или засылать) в революционные партии и кружки как можно больше секретных агентов и работать с ними с возможной осторожностью. Идеальный сотрудник — находящийся возле руководителей революционных партий, в полной мере владеющий их замыслами, но сам не входящий в это руководство.

— А почему не входящий в руководство? — спросил Плеве у Зубатова.

— Потому что мы в принципе против провокаций, а руководителю этого не избежать. Получится, что наш сотрудник назначает террористический акт, а мы арестуем исполнителей. Они, как чаще всего случается, все на следствии выкладывают и показывают на сотрудника. Что мы должны делать? Его, чтобы он не был разоблачен партией, тоже бросать за решетку? Нет, наш человек должен быть рядом, но не должен принимать решений и отдавать приказы. Такой сотрудник имеет шансы долго оставаться неразоблаченным.

В кабинете повисла тишина, все переваривали заявление Зубатова. Наконец, Сипягин отозвался:

— Запомните, господа, эти слова, в них много мудрости! Энергично работайте в этом направлении, и я в ближайшее время доложу государю о состоянии дел. Успехов вам на благо России. — За руку простился с Зубатовым, остальным отвесил поклон и вместе с Плеве удалился.

— Провожу начальство до саней! — сказал Ратаев.

Ратаев вернулся в кабинет Зубатова. Тот пил чай, вылавливая ложечкой карамель из красной банки, увешанной золотыми гербами и украшенной надписью: «Товарищество А.И. Абрикосова и сыновей в Москве». Пригласил:

— Садитесь, выпейте чашечку.

— Спасибо, Сергей Васильевич, нет времени. С вашего позволения, отправлюсь на встречу с агентом…

— Кто такой?

Ратаев помялся, но произнес:

— В «Альпийской розе» меня ждет агент по кличке Иван Николаевич Виноградов.

— А, это тот самый, которому мы много платим? Постарайтесь выяснить через этого Виноградова, сколь успешно идет объединение эсеров, как построена партия, начиная с низов и кончая верхом? На какие низшие группы и ячейки она распадается? С какими партийными учреждениями находится в непосредственной связи? И главное: как обстоит с подготовкой терактов, на какой стадии и кто готовит?

Ратаев расхвастался:

— Да, я работаю в этом направлении, и мой агент дает очень любопытные сведения. И вообще, фигура эта весьма неординарная. Птица высокого полета!

Зубатов подумал: «Надо посмотреть, что это за фрукт». Вслух произнес:

— Леонид Александрович, не станете возражать, если мы вместе явимся на эту встречу? Не помешаю?

Ратаев положил себе правилом: со своими агентами начальство не знакомить, но изобразил на лице высшую степень счастья:

— О чем речь, Сергей Васильевич, буду рад! Кстати, агент требует премию за два месяца, а касса не дает, говорят: «Нынче денег нет!»

— Скажите, что я приказал выдать.

Полицейские начальники развалились в казенных санях, и старый извозчик Флегмон, лет сорок служивший в полицейском ведомстве, старательно укутал их ноги меховой полостью.

— На Софийку! — негромко приказал Ратаев.

Кучер все понял: к «кукушке», то есть к конспиративной квартире. Флегмон дернул вожжи, хлопнул по бокам сытого каракового жеребца. Тот, застоявшись, соскучившись по бегу, рванул с места, толкнул грудью валек, стремительно понесся мимо трактиров, портерных, ресторанов, лавок, выбивая копытами частую дробь, швыряя задними ногами снежные комья, ритмично и весело затряс дугой.

Огромная людная Москва утопала в рождественском снегу, морозный ветер приятно трепал усы, холодил щеки. Витрины магазинов были ярко освещены, в канун праздника особенно красиво украшены. Наряженные в меха дамы, бережно поддерживаемые под локоть кавалерами, шли по тротуару. Сани с шумом скользили по Тверскому бульвару, подпрыгивая на ухабах и с коротким звуком хлопаясь на полозья. Мальчишки, выскочив на проезжую часть, норовили зацепиться за задок, и кучер притворно сердитым голосом кричал:

— Вот я вас, шельмецов! — и грозил кнутовищем.

Мальчишки с веселым визгом бросались врассыпную.

Зубатов, повернув голову к спутнику, сказал:

— Как прекрасна жизнь! И почему люди не хотят жить в мире, спокойствии, дружбе? До чего же мы нация беспокойная!

В «Альпийской розе» было чисто, благопристойно, хорошо освещено, большие зеркала на этажах заключены в красивые резные рамы. На втором этаже три номера арендовал Департамент полиции.

В угловом номере стол был придвинут к кожаному дивану с высокой спинкой и заставлен крымскими винами и фруктами: виноградом, ананасами, бананами. На диване, развалясь, сидел Азеф в шелковой цветастой жилетке. Он попыхивал гаванской сигарой. При виде гостей не торопясь, медленно поднялся.

Зубатов подумал: «Азеф — образина жуткая. Неужели женщины его могут любить? Впрочем, нет такого страшилища, которого не полюбила бы женщина, особенно если страшилище денег не жалеет». Протянул руку:

— Приятно познакомиться! Люблю вино, с вашего позволения, выпью бокал массандры…

Ратаев засуетился:

— Сергей Васильевич, вам «Ай-Сереза»? Хорошего урожая, семьдесят пятого годика.

— Наливайте, Леонид Александрович, да Ивана Николаевича не забывайте. Ах, какой прекрасный рубиновый цвет! — Пригубил, почмокал губами. — Вкус полный, с мягкими тонами кофе. Давайте выпьем за ваши успехи, дорогой Иван Николаевич, — звякнул о бокал Азефа.

Азеф сунул в бокал нос, долго сладострастно втягивал запах и затем медленно, с явным наслаждением выпил. Настроение у него было отличным: Ратаев выплатил свою задолженность. Глядя задушевно в глаза Зубатова, Азеф сказал:

— Времена наступили тяжелые! Социалисты научились конспирации. Друг друга подозревают, в постели с женой небось слова лишнего не скажут.

Ратаев согласно закивал:

— Разумеется, после стольких провалов революционеры ходят напуганными. Так что, сударь, ведите свою линию аккуратно, вопросов никогда не задавайте, явным образом к их разговорам не прислушивайтесь. Делайте вид, что вы относитесь к их партийным делам, как к детской забаве.

— Сейчас пытаются объединить все идеологически близкие кружки под эгидой Центрального комитета партии.

Зубатов встрепенулся:

— Вот-вот! Процесс этот крайне нежелателен. Убеждайте сподвижников, что идея объединения обречена на провал: чем крупнее партия, тем больше амбиций и склок, тем больше провокаторов и особенно возрастает риск провала.

Ратаев, желая напомнить о своей значимости, вставил слово:

— Влияйте в том направлении, чтобы социал-революционеры свой штаб вынесли за пределы империи. — Посмотрел на Зубатова. Тот согласно кивнул. — В этом случае руководить партией будет труднее. И повторяю: Иван Николаевич, будьте как можно осторожнее.

Азеф улыбнулся:

— Осторожность с террористами, как с женщиной, хороша лишь до определенных пределов! К успеху ведет решительность и смелость. — Подумал, добавил: — Но если от женщины можно схлопотать по физиономии, то террористы сразу головы лишат.

Зубатов рассмеялся, Ратаев интересовался новостями, Азеф отвечал.

Зубатову этот разговор доставлял истинное наслаждение. Он спросил:

— Кого сейчас эсеры подозревают в доносительстве?

— Александра Алексеевича Чепика.

— Кто такой?

— Один из руководителей московской группы эсеров. Сын, если не ошибаюсь, чиновника. Ему лет тридцать с небольшим. Несмотря на солидный возраст, он все еще студент Демидовского лицея. Это очень энергичный парень, ловкий конспиратор. Он все время болтается по Европе, встречается с революционерами, во все вникает. Я уже писал Леониду Александровичу, — кивнул на Ратаева, — что следить за Чепиком почти невозможно, у него словно на спине глаза. Впрочем, Чепик собирается в Россию. Было анонимное письмо, в котором Чепик назывался «провокатором». Хаим Житловский пытался устроить за ним слежку, но тот сразу ушел от хвоста. Это еще более усилило подозрения. Об этом мне сам Житловский говорил.

Зубатов улыбнулся:

— Чтобы снять с революционера подозрения, его надо в тюрьму посадить.

— А еще лучше — повесить, — добавил Азеф. — У нас в Ростове жила тетя Циля. Она постоянно жаловалась на болезни, но ей никто не верил. Тетя Циля вдруг умерла. Тогда люди сказали: «А ведь и впрямь болела!»

Полицейские хохотнули: остроумие агента им пришлось по вкусу.

Доклад осведомителя нередко напоминает рассказ охотника: то же хвастовство, то же постоянное привирание, то же недоверие слушателей, которое они старательно скрывают, и большой общий интерес к этому самому разговору. Зубатов сыпал вопросами, как любознательный младенец:

— Не было ли слухов об организации каких-либо преступных актов? Где и какие образцы партийной литературы печатают или собираются печатать? Кто помогает эсерам деньгами? Нет ли у вас случайных сведений о замыслах уголовного порядка: о подготовке экспроприаций, убийств и прочего?

Азеф отвечал очень толково и кратко. Зубатов продолжал расспрашивать:

— А как, Иван Николаевич, у вас сейчас складываются отношения с руководством эсеров?

Азеф весело улыбнулся:

— Так они меня уже прозвали «бомбистом»! Я им объясняю: террористические акты — это самый короткий путь к свержению самодержавия! А у них уже только от этих слов сердце в пятки уходит, и смотрят на меня, как на безумца.

— Замечательно! Будьте другом революционеров, но сами таковым не становитесь.

Азеф согласно кивнул:

— Можно лечить холеру, но не надо ею заражаться!

— Нас больше всего интересуют два аспекта: организация террористических актов и создание подпольных типографий, — продолжал Зубатов.

Азеф закусил нижнюю губу, завел глаза к потолку, вдохновенно сочинял:

— Понимаю, понимаю… К примеру, Хаим Житловский, эта еврейская морда, подбивал меня пойти на убийство великого князя Константина Романова, это который поэт.

Ратаев удивился:

— К. Р.? Зачем? Великий князь так далек от политики…

— Я то же самое сказал Житловскому: «Это же национальное достояние, не хуже Семена Надсона!» Вроде пока что убедил. — Сделал страшную мину, вновь перешел на шепот: — И еще мне удалось Житловского напоить, и он проболтался: организация социалистов планирует убийство самого государя.

Зубатов весь подался вперед:

— Когда планируется акт? Каким образом? Кто? Где?

Азеф развел руками:

— Хотят купить аэроплан и сбросить на царя бомбу. — Поднял умные черные, как южная ночь, глаза на Зубатова. — Я собрался перевезти в Москву жену и сына, они пока в Берне. Однако у меня самого нет пока ни службы, ни разрешения на жительство, а я хочу сдать экстерном экзамен в электротехнический институт, чтобы иметь и российский диплом, а не только германский. — С укоризной произнес: — Когда меня в Германии на работу в контору Шуккерта на хорошую зарплату приглашали, так вы обещали теплое местечко в Москве. А теперь…

Азеф хитрил. Любе надо было закончить учебу в Берне, и они решили, что она вернется в Россию немного позже. Что касается Шуккерта, то читатель помнит, Азеф сам сбежал с этой службы.

Зубатов вопросительно взглянул на Ратаева. Тот утвердительно помотал головой:

— Устроим, на приличное место…

Ратаев обратился к Азефу:

— Вы привезли из Германии рекомендательные письма, которые помогут вам проникнуть в ряды местных социалистов?

— Я Хаиму Житловскому все уши прожужжал: хочу в Москве серьезно изучать марксизм! При моем отъезде он дал мне письменную рекомендацию к какой-то Немчиновой, что на Остоженке в своем доме живет, сказал, что у нее организован серьезный марксистский кружок. К ней приходит разнообразная интеллигентная публика, даже вице-губернатор Москвы бывает, устраиваются рефераты, диспуты.

Зубатов и Ратаев весело переглянулись. Последний сказал:

— Молодец, Иван Николаевич! Нас этот кружок очень интересует. Туда, скажу вам по секрету, порой заглядывает один из великих князей. Девица Немчинова очень собой хороша, вот бы вам к ней пролезть.

Азеф приосанился:

— Под юбку? Если начальство прикажет, готов выполнить любое задание!

Ратаев счастливо улыбался, а Зубатов спросил:

— А других рекомендаций получить не удалось?

— А как же! — крякнул Азеф. — Обязательно удалось! Житловский мне сказал: «Человек вы, Иван Николаевич, серьезный, делу революции преданный. В самую главную точку направляю вас — к мозговому центру и руководителю Северного союза социалистов-революционеров Андрею Александровичу Аргунову. Я дал вам лестную характеристику. Учитесь у Аргунова, перенимайте опыт. За его плечами тюрьмы, каторги, ссылки. Трудности его закалили, он сделался крепким, как кремень. Вы наша молодая смена. У вас все еще впереди — и допросы, и казематы, и эшафоты. Если мы не доживем, то вы обязаны увидеть светлое будущее!» — Азеф рассмеялся. — Я тут пошутил: «Увидим светлое, если нам царские сатрапы не сделают темную». Ха-ха! Этот Аргунов, как понимаю, в Москве социалистами хороводит, главный заправила.

— Рекомендательные письма при вас? — спросил Ратаев.

— К Немчиновой лежит между первым и вторым дном в чемодане. Там, кстати, и подрывная литература, которую я должен передать Немчиновой и Аргунову.

— Интересненько, очень интересненько! — потер руки Ратаев. — Передайте, а потом заберите, хотя бы часть, якобы для распространения. Мы сложим эти брошюрки в полицейскую библиотеку.

Азеф продолжал:

— А что касается письма к Аргунову, так его Житловский отправил по обыкновенной почте. Письмо, понятно, шифрованное, но у меня есть ключ. Я однажды дожидался Житловского, его жена меня чаем поила, а на столе, среди бумаг, увидал ихнюю секретную переписку и ключ. Я не удержался и переписал.

— Вот это зря! — поморщился Зубатов. — Слишком рискованно, и Житловский ведь мог проверять вас. Вы, скажем, переписывали шифр, а его жена наблюдала за вами через портьеру.

— Да, это моя оплошность! Но все от усердия, вот привез этот самый ключ к шифровкам.

Зубатов хитро посмотрел на Азефа:

— Иван Николаевич, хотите почитать собственную характеристику?

Азеф выкатил глаза:

— Как это?

— Мы сняли с письма, адресованного Аргунову, копию и расшифровали. — И стал открывать свой портфель. — Любопытно небось?

Азеф загорелся, аж заерзал на кресле:

— Желаю! Ведь это ужасно любопытно — секреты чужие узнавать. У меня это в крови сидит. Однажды, когда я был еще женихом своей нынешней супруги Любы и она жила отдельно от меня, к ней погостить приехал из Крыма пятнадцатилетний племянник. Такой малолетний выжига! Я знал, что Люба ведет дневник, и готов был отдать полжизни за то, чтобы заглянуть в девичьи секреты. Я подружился с племянником, показал десять франков: «Янкель, хочешь эти большие деньги? Вижу — хочешь! Люба ведет свой дневник и прячет в стол. Этот дневник принеси мне на час-другой завтра утром, когда Люба уйдет на учебу. А потом ты положишь его обратно. Вот и получишь денежки!» На другое утро этот сопляк притащил тайный девичий дневник. Признаюсь, читал с наслаждением, особенно страницы, где она восхищалась моими мужскими достоинствами.

Зубатов протянул лист бумаги:

— Ну-с, Иван Николаевич, читайте вслух, и будем наслаждаться вместе!

Азеф зашевелил губами:

— «Дорогой Андрей, вскоре в Москву прибудет Плантатор. У этого товарища своеобразная внешность, он очень схож с гиппопотамом. Он очень умен, начитан, великолепный аналитик, отличается превосходной памятью, молчалив, хотя при случае может удачно выступить перед аудиторией. По профессии инженер-электрик. В партию он пока не желает входить, мало интересуется ее делами, называя все это „пустой говорильней“. Он признает потребность одной террористической борьбы, физическое устранение главных чиновников и министров. Отрицательное отношение к другим видам партийной работы мотивирует тем, что они нецелесообразны ввиду тяжелых полицейских условий, невозможности строить какое-либо широкое и прочное предприятие, ибо всякую крупную организацию в России по причине множества доносчиков ждет скорый и неминуемый провал. Настоятельно рекомендует себя в метальщики, заявляя, что готов погибнуть за дело революции, думаю — врет, ибо достаточно умен, чтобы пойти на акт. Вынашивает фантастический план купить за границей подводную лодку и потопить яхту царя, когда тот будет кататься. Материально обеспечен плохо. Любит заглянуть в публичный дом, не промах хорошо выпить и вкусно поесть, особенно за чужой счет. Кажется, он мало любит людей, но высоко ставит собственные таланты. Я склонен ему доверять. Проверь его в деле. Целую, твой А.». — Азеф с гневом отбросил письмо, сжал кулаки. — Ну и подлец Хаим!

Ратаев стал успокаивать:

— Вовсе нет, Иван Николаевич! Рекомендация эта прекрасна, ибо поможет внедрить вас в самое змеиное гнездо. Этот гостиничный номер нравится? Живите тут, все оплачено.

— Под каким именем мне жить?

— По паспорту, который мы вам оформили на имя Виноградова Ивана Николаевича.

Азеф задумчиво почмокал, почесал пальцем за ухом:

— Да-с, но как я товарищам по партии объясню, где взял такой паспорт?

— Скажите, что знаете умельца. Если кому еще понадобится, пусть к вам обращаются. — Ратаев засмеялся. — Мы поможем… Ну, отдыхайте сегодня, а завтра — за дело!

…Когда садились в сани, Зубатов обратился к Ратаеву:

— Этот агент совершенно замечательный тип. Умен, осторожен, видит перспективу. Если шею не сломает, сделает большую карьеру. Но что касается покушения на государя, то эти разговоры вызывают у меня тревогу. Азеф предложил идею подводной лодки как фантастическую, но террористы не остановятся ни перед какими фантазиями…

Начальник охранного отделения оказался прав: государь сделался постоянной желанной приманкой для политических убийц. В государе они видели главное препятствие на пути к свободе.

На следующий день Ратаев приехал в «Альпийскую розу» сразу после завтрака. Азеф читал газеты. Ратаев сказал:

— Нам удалось договориться с солидной фирмой. Она называется «Всеобщая компания электричества» и находится у Ильинских ворот, наискосок от памятника героям Плевны: Лубянский проезд, дом номер три. Фирма создана русскими предпринимателями совместно с германскими. Там наши люди. В электрической компании спросите начальника рекламного отдела Смирнова. Это очень толковый и надежный господин, он ждет вас. Кстати, он поможет вам подобрать удобную и недорогую квартиру для семьи. Гостиничным номером, где сейчас живете, можете пользоваться по собственному усмотрению.

Азеф повеселел и широко улыбнулся:

— Если потребует оперативная обстановка, даму могу привести сюда?

— Даже двух!

— Что ж, двоих женщин соблазнить одновременно еще проще, чем поодиночке, это мои, ха-ха, личные наблюдения.

На том и расстались.

Азеф отправился к Ильинским воротам. Легко отыскал «Всеобщую компанию электричества». Здесь руководителями были люди, связанные с делами разведки. В просьбе охранки они, разумеется, отказать не могли.

Без лишних разговоров «Иван Николаевич Виноградов» был зачислен на должность с расплывчатыми обязанностями — «консультантом», но с хорошим жалованьем в двести двадцать пять рублей в месяц.

Руководству очень пришелся по вкусу новый сотрудник, тем более что он в совершенстве владел немецким языком, достаточно знал французский и английский.

Статный красавец, напоминавший олимпийского атлета, отрекомендовавшийся Сергеем Алексеевичем Смирновым, доброжелательно улыбнулся и рокочущим баритоном барственно произнес:

— Мы заботимся о наших сотрудниках, как о близких родственниках! Для начала вам следует устроиться с жильем. Вот вам, Иван Николаевич, несколько адресов. Тут на выгодных условиях вы сможете снять квартиру и после этого приступите к исполнению служебных обязанностей.

…Азеф рекомендацией воспользовался. В одном из тихих переулков на Воздвиженке — в Нижнем Кисловском, 20, нашел для себя подходящую квартиру. Хозяйкой дома была поджарая дама со следами увядшей красоты. Ее звали Ольга Александровна.

Азеф галантно помусолил губами ее руку, долго, с почти натуральным восторгом глядел в ее лицо и наговорил кучу комплиментов.

Хозяйка кокетливо взмахнула кистью, унизанной кольцами.

— Ах, какой вы льстец! Вольно вам издеваться над пожилой женщиной… В октябре мне будет… тридцать девять.

Азеф, сам врун первостатейный, от такой лжи чуть не поперхнулся, однако рассыпался в уверениях: вам, сударыня, больше двадцати семи не дать.

После таких замечательных слов хозяйка готова была поселить столь галантного жильца хоть бесплатно. Поправив завиток на виске, томно протянула:

— Всегда я сдавала квартиру за пятьдесят рублей, но вы человек авантажный, для вас, Иван Николаевич, скошу до тридцати. Пойдемте, покажу!

По деревянной с резными перилами лестнице они поднялись наверх. Квартира оказалась чистенькой, трехкомнатной, с мебелью, роялем и канализацией.

Хозяйка, чтобы еще больше заинтересовать нового жильца, добавила:

— Если желаете, у вас будут две прислуги, ежемесячно станете им доплачивать по пять рублей каждой. — Взяла с комода колокольчик, погремела: — Маша, Вера!

Перед Азефом выросли две смазливые деревенские дурочки в цветастых сарафанах и с плутоватыми мордашками. Они с любопытством и некоторым ужасом глядели на страхолюдину — нового жильца, которого предстояло обслуживать — всячески.

Хозяйка приказала:

— Теперь Иван Николаевич будет жить здесь, угождайте!

Азеф достал портмоне, протянул каждой девушке по серебряному рублю:

— Вот вам на заколки!

Девчушки сделали книксен и на жильца уже поглядывали с интересом. В тот же день, ближе к вечеру, Азеф переехал на квартиру в Нижнем Кисловском.

Итак, в электрической компании Сергей Алексеевич Смирнов определил место Азефу:

— Вот здесь, на третьем этаже. Позвольте представить сослуживцев… Тут ваш стол, вот ключи от шкафа, а это от ящиков стола. Для начала займемся творческой работой. Попрошу вас, Иван Николаевич, составить «Оптовый прейскурант электрических товаров». С рекламной целью! Описание отпечатаем в типографии тиражом двести экземпляров, разложим в крупнейших магазинах Москвы и Петербурга. Месяца вам хватит? — И положил на стол образец.

И тут Азеф поразил своего начальника. Он задумчиво полистал образец и отрицательно помотал головой:

— Сергей Алексеевич, это скучно! Каталог необходимо отпечатать на дорогой глянцевой бумаге и обязательно снабдить иллюстрациями.

Смирнов удивился:

— Какими?

— Дать изображения предметов, кои рекламируем. Те же телефонные аппараты — ведь это красавцы, это — Карл Брюллов! А сухое описание мало что дает потребителю.

Смирнов почесал ухо:

— Но это значительно удорожит работу…

— Вовсе нет! Мы отпечатаем не двести — десять тысяч экземпляров. Первое: разложим каталог в крупнейших магазинах империи. Второе: по адресным книгам Москвы, Петербурга, Варшавы и Киева выявим самых зажиточных господ, разошлем им по почте или — это лучше — нарочные развезут наш каталог-красавец. Товар двинется к потребителю, сейфы компании будут ломиться от доходов! И как ближайшая перспектива: открыть в крупнейших городах наши магазины.

Смирнов с чувством пожал руку Азефа:

— Прекрасно! По совместительству зачисляю вас, Иван Николаевич, своим консультантом с прибавкой к основному жалованью еще двадцати пяти рублей.

Последнее было сделано по рекомендации самого Зубатова.

Потекли трудовые будни во «Всеобщей компании электричества», которые, впрочем, не очень утомляли Азефа: он приходил и уходил, когда хотел.

Испытывая странное удовольствие, он описывал абажуры для лампочек накаливания «с эдисоновыми винтами, лампы угольные, от 1 до 10 Вольт по цене тридцать пять копеек за штуку», динамо-машины, «вырабатывающие энергию для освещения», электрические карманные фонари, «оклеенные имитацией шагреневой кожи, с овальной осветительной линзой, с выключателем», кнопки для электрических звонков «заграничного производства с костяными поддавками черного дерева».

С особым вдохновением Азеф воспевал телефонные аппараты с индуктивной катушкой и без, «такие же лучшие с телефоном на ручке за одиннадцать рублей», настольные телефоны «с батарейным вызовом, с гудком, со звонком и индуктивной катушкой всего за тридцать три рубля пятьдесят копеек».

Отдельный раздел составили телефоны, которые назывались «автофоны с обратным и без обратного вызова, а также со звонками», — стоячие, лежачие, висячие. Два художника-графика делали штриховые рисунки для печати. Каталог получился великолепным.

Деньги водились, девушки любили Азефа, он их тоже, жизнь была прекрасной.

Жизнь была прекрасной, но одинокой. Две смазливые дурочки с первого этажа, которые порознь и вместе приятно разнообразили существование нового жильца, не могли заменить жену Любу. Хорошо, что ее учеба в Берне шла к завершению.

Как всякий человек, Азеф жаждал того, чего не имел. Сейчас ему очень хотелось семейного очага. Он предвкушал радость своей верной подруги, которая разинет от счастья рот, увидав уютное гнездышко, хороший достаток и прислугу. За Любой он собрался выехать в конце зимы.

А пока что он отправлял отцу в Ростов-на-Дону ежемесячно по двенадцать рублей пятьдесят копеек, а к праздничным дням — Рош ха-Шана, Дню искупления и Пасхе — добавлял еще по десятке. К папаше, пьянчужке и скандалисту, Азеф не чувствовал любви, но все же испытывал благодарность: тот все-таки сумел дать ему первоначальное образование.

Старый Фишель, получив на почте деньги, показывал квитанцию всей улице и даже на базаре. Он вытирал из больного глаза мутную слезу и убедительно говорил:

— Можете мне не поверить, но это большое счастье — хороший ребенок! Двенадцать с полтиной — с этого жить можно! — Надев шапочку кипу и повернувшись на восток, ежедневно молился за успехи сыночка.

Потомственной дворянке, дочери надворного советника Женечке Немчиновой исполнилось двадцать три года. Она была богата и окружена ухажерами. Женечка порой печатала в журналах какие-то рассказики из жизни деревенских детей, у которых «щечки румянились, как яблочки на солнце…». Печатала и стишки вроде «Тихий день угасал, серебрился туман, с водопоя стада возвращались…». Все это давало Женечке повод называться писательницей.

Ради истины скажем, что Женечка никакого следа в литературе не оставила, но зато была весьма хорошенькой, играла на фортепьяно, владела в Москве богатым домом, а в Нижегородской губернии обширными землями. Земли она сдавала в аренду и по этой причине имела доходы немалые.

Осенью 1899 года, после смерти своей тетушки, старшей сестры матери, получила громадное наследство и стала еще богаче.

Так что Немчинова жила в полном довольстве и, видимо, по этой причине и по примеру других людей ее круга страстно жаждала революционных перемен. Она, признаться, совершенно не понимала, какие такие перемены ей нужны, но, как бывает с людьми среднего разбора, лишенными в суждениях самостоятельности, попадала в струю общего настроения и начинала думать и действовать так, как думают и действуют окружающие.

Теперь под влиянием и даже нажимом своих друзей-социалистов Женечка затеяла организацию легального «Общедоступного техника», где под видом получения знаний велось бы разложение молодежи в социалистическом духе.

Все это девице казалось благородным, ибо отвечало прогрессивным чаяниям «передовых людей», которых она принимала в своем доме и среди которых выделяла за обширный ум своего нового знакомого — Азефа, которого знала как Ивана Николаевича Виноградова.

Женечка была принята в высшем обществе, более того — она сама составляла высшее общество. Именно там она и почерпнула свои передовые убеждения.

Дом Немчиновой на Остоженке, полный буржуазной роскоши, той самой, которую Женечка якобы презирала, служил салоном для знати обеих столиц. Сюда на рауты порой заглядывали важные персоны: великие князья, министры, знаменитые артисты, писатели и присяжные поверенные.

Светских гостей привлекала кроме прекрасного повара и замечательных трапез прекрасная внешность Женечки, умение так одеться, что все природные особенности форм ее неотразимой фигуры, узкой талии и округлости бедер были умело подчеркнуты. И эта внешность служила тому, что Женечка Немчинова всегда была в центре внимания мужчин — и молодых, и даже тех, кто хорошо помнил царствование Николая Павловича, но сохранял интерес к женским прелестям.

Было еще нечто, что в глазах высшего общества поднимало эту девицу.

За Женечкой откровенно ухаживал великий князь Константин Константинович Романов, писавший превосходные стихи и печатавший их под псевдонимом К. Р. Был слух, что ухаживание высокородного поэта имело свой результат и назвать его платоническим было бы ошибкой. И это вопреки тому, что великий князь имел болезненную наклонность к мужскому полу, от которой, впрочем, искренне страдал и всячески старался избавиться.

Итак, порой великий князь навещал дом Немчиновой, но приходил только тогда, когда не было приемов. На этот раз Женечка уговорила великого князя посетить вечерний раут.

Желая казаться передовой, Женечка вела порой весьма фрондерские разговоры. Зная, что это красит ее хорошенькое личико, она надувала бантиком сочный ротик, причем нижняя пухлая губка мило выступала над верхней, поднимала к потолку томный взор и говорила что-нибудь этакое:

— Господа, ну, признайтесь: самодержавный строй — это все-таки не очень прогрессивно. Пришло время в помощь государю создать по английскому образцу палату лордов, то есть людей аристократического происхождения, и палату всех сословий — фабрикантов, артистов, журналистов, писателей и даже людей простых званий — купцов, ремесленников и крестьян…

Какой-нибудь скептик замечал:

— Этих нельзя — пить будут.

— А надо брать только трезвых!

Гости вздыхали:

— Где ж трезвых-то взять, целую палату? Слава богу, не в Англии живем…

У купчих считалось за счастье затащить в дом, усадить за стол и слушать откровения юродивых, дур и дураков или хотя бы просто людей странствующих. Зато в светские салоны, опять же согласно возникшей моде, теперь приглашали социалистов и прочих странных личностей, проповедовавших якобы самые прогрессивные идеи равенства и поголовного братства. Слушать этих забавных типов приходили многие.

Женечка, как человек передовой, шагавший в ногу со временем, употребила немало усилий, чтобы отыскать таких социалистов, которые теперь были нарасхват. Желая доставить удовольствие своим великосветским гостям, она позвала сразу нескольких типов, выделявшихся среди остальных, как пятна соуса на белой скатерти. Среди последних был Азеф.

Хотя шел рождественский пост, в светских домах Москвы, даже там, где этот пост держали, вовсю устраивали званые обеды с музыкой. Правда, для усердных постников повар-итальянец готовил блюда без мяса.

В декабрьский вечер 1899 года, уже за полночь, когда начался театральный разъезд, возле подъезда дома Немчиновой на Остоженке то и дело останавливались сани, кареты и кибитки, запряженные сытыми лошадьми.

Ливрейный лакей с поклонами растворял тяжеленную дубовую дверь, лакеи услужливо помогали снять гостям верхнюю одежду.

Хозяйка была в роскошном пюсовом платье из шелка в обтяжку от Тер-Матеузова из Петербурга за шесть сотен рублей. Она стояла у лестницы и говорила всем входящим одно и то же:

— Как приятно, что вы пришли! Очень рада вас видеть.

Гости подходили к хозяйке, кланяясь и улыбаясь. Мужчины целовали Женечке руки, одетые в длинные, по локоть, ажурные перчатки, женщины целовались в щеки. Все женщины были одеты по последней моде и с любопытством и ревностью оглядывали наряды других. Хозяйка вслух называла имена приезжавших гостей, не забывая любезно спрашивать:

— Вы, конечно, знакомы?

И большинство гостей этого рода действительно давно знали друг друга, а многие были связаны по службе или родственными узами. И все они с восторгом останавливали взгляды на хозяйке, и общим приговором было: что за красавица!

По широкой мраморной лестнице, застланной бордовой ковровой дорожкой и украшенной венецианскими зеркалами и бронзовыми фигурами-светильниками, гости поднимались на второй этаж.

Здесь в большой гостиной вдоль стен стояли мраморные и бронзовые статуи, на стенах висели работы изысканных мастеров: Левицкого, Брюллова, Кипренского, Федора Васильева, работы голландцев. Негромко играл струнный квартет.

Гостиная постепенно заполнялась. Приходили друзья хозяйки. Это были офицеры в ладно сидевших мундирах и с орденами, знаменитые адвокаты, врачи, актеры и вообще люди свободных профессий, одетые в платье от лучших портных и с орденами на лентах, самоуверенные, переполненные чувством собственного достоинства, говорившие негромкими голосами и обращавшиеся друг к другу с ласковыми улыбками истинных аристократов. Из дипломатического корпуса прибыл с супругою английский посланник, немолодой, высокий и все еще очень стройный.

Вот и Женечка поднялась в залу, еще раз, теперь всем сразу, счастливо улыбнулась. Гости стояли вдоль стен, теснились к входным дверям. Вполголоса говорили о том, что нынче ожидается приезд великого князя Константина Константиновича Романова и министра внутренних дел Сипягина.

Азеф с интересом разглядывал гостей. Его внимание вдруг привлекла женщина в скромном платье с толстой каштановой косой, с приятным круглым и улыбчивым лицом, на котором было написано крайнее смущение. Новая гостья была похожа на домашнюю учительницу, которой она, впрочем, и оказалась.

Женечка встретила ее с особой ласковостью, расцеловала, что-то сказала ей с улыбкой, кивнув в сторону социалистов, и почему-то повела именно к ним.

— Господа, вы не знакомы с Зинаидой Федоровной Жученко? Позвольте рекомендовать, приехала из Берлина, где преподает русский язык.

Азеф, спросив разрешения, взял под руку гостью и отошел с ней к дальнему углу, где не было сутолоки. Он был очарован новой знакомой и спешил задать ей вопросы, внимательно выслушивал ответы. Зинаида Федоровна сказала:

— Это правда, что мне сказала о вас Евгения Александровна? Что вы социалист?

— Да, разумеется! — важно помотал головой Азеф. — Почему вы покинули Россию?

— Думаю, с вами можно быть откровенной. За революционную деятельность я была выслана в девяносто пятом году в Кутаис. Когда срок ссылки прошел, сочла за благо покинуть Россию и теперь живу в Берлине.

— О России скучаете?

— Конечно, но я не имею состояния, а в Берлине у меня много уроков, поэтому придется еще там сколько-то пожить.

Азеф разглядывал лицо Зинаиды: большие миндалевидные глаза, изогнутые дугой густые брови, маленький скошенный подбородок и приятный рот. Азеф взял руку девушки и сказал:

— У вас очень красивые глаза! Я был бы рад глядеть в них всю жизнь… — И незаметно для других провел ладонью по шелковистой косе.

Зинаида рассмеялась и пожала руку Азефа:

— Вы очень добры.

Завязалась оживленная беседа. Азеф распространялся о восхитительных достоинствах Зинаиды, та млела и, как всякая девица, с удовольствием слушала льстивую чушь.

В залу решительными шагами вошли два человека. Один был в новом фраке и с безумно горящим взором. Хозяйка поспешила навстречу, громко сообщила гостям:

— Поэт Валерий Яковлевич Брюсов, одарен чрезвычайно!

Поэт, словно никого не замечая, чуть кивнул головой и, словно принюхиваясь, вновь задрал подбородок и вдруг пролаял в нос:

— Я счастлив видеть вас, до радостных слез!

Его спутник, с рыжей кипой волос, одетый в прекрасно сшитый фрак, рассмеялся неожиданным детским смехом. Женечка представила знаменитость:

— Вождь русского символизма, неподражаемый Константин Бальмонт!

Брюсов невольно сделал гримасу — его всегда снедала зависть, — и пышное представление собрата по перу ему пришлось не по вкусу. Зато сам Бальмонт счастливо зарделся, раскланялся влево и вправо.

Кто-то захлопал, раздался истеричный женский крик:

— Бальмонт, вы гений! Вы — наша гордость!..

И вдруг все смолкли, взоры дружно обратились на новых гостей — высокого, представительного человека с короткой стрижкой на лысоватой голове и роскошной, разделенной надвое, бородой. Это был недавно заступивший на должность министра внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин. У него было благородное лицо с высоким лбом, внимательный и доброжелательный взгляд карих глаз с монгольским разрезом. Поговаривали, что кто-то из его предков был татарским мурзой. От Сипягина хорошо пахло дорогим одеколоном «Золотой сноп». Он держался очень прямо, лицо всегда сохраняло удивительное спокойствие.

Рядом с Сипягиным стоял товарищ министра МВД Плеве, человек лет под шестьдесят, болезненного вида, с усталым взглядом умных глаз, большими залысинами и седыми усами.

Женечка поспешила навстречу важным гостям, подставила для поцелуя руку.

Министр улыбнулся, со всеми важно раскланялся, и его взгляд остановился на несколько необычной для светских салонов кучке людей, державшихся с нарочитой независимостью и жавшихся друг к другу. Женечка поспешила сказать:

— Это наши социалисты. Это Александр Алексеевич Чепик — дворянин, студент Демидовского лицея, человек прогрессивных воззрений.

На министра хмуро глядел вечный студент, мужчина среднего возраста, невысокий, но крепкий в плечах, с глубокими, суровыми морщинами возле аскетического рта, бесформенным мясистым носом и холодным, ненавидящим взглядом бесцветных глаз.

Женечка продолжала:

— Дмитрий Сергеевич, а это наш новый друг, — указала на Азефа, — Иван Николаевич Виноградов. Он только что прибыл из Дармштадта, где выучился на инженера-электрика, жаждет трудиться на благо технического прогресса. И еще позвольте рекомендовать: Андрей Александрович Аргунов, железнодорожный служащий, — в голосе Женечки зазвучала горделивая нотка, — близко знаком с теоретиком анархизма Кропоткиным, в прошлом студент юридического факультета Московского университета…

— В далеком прошлом, — поправил Аргунов, худощавый человек лет тридцати пяти, узкоплечий, с высоким лбом на треугольном лице, хрящевидным носом и с волосами, гладко зачесанными назад. Он постоянно поглаживал усы и короткую козлиную бородку и время от времени издавал странный горловой звук — кхх! Вот и сейчас Аргунов иронично произнес: — Однако со второго курса, кхх, был отчислен, хотя ходил в круглых отличниках. По приказу господина Сипягина, который в те годы являлся московским губернатором, я был выслан из старой столицы…

Сипягин беззлобно заметил:

— Но ведь выслан, наверное, не без причины? — Испытующе посмотрел в лицо Аргунова. — Мне было жаль видеть, как погибает интеллигентная молодежь. В профессиональных революционерах поражает жажда разрушения, безжалостность…

Аргунов произнес:

— Вы, Дмитрий Сергеевич, мне поверите, если скажу, что не могу зарезать курицу? Мне страшен вид крови, мне отвратительна чужая смерть. Но смолоду готов был жертвовать собой ради высокой идеи, кхх.

Сипягин встрепенулся:

— Вот-вот, это-то и интересно! Ведь искренне жаль человека, который ради химер губит себя и окружающих. Иное дело — отдать жизнь за родину…

Аргунов перебил министра, произнес с легким презрением к человеку, который не понимает простых вещей:

— Все гораздо сложнее. Нельзя любить родину по приказу. Что такое родина? Место, где я родился? А если человек не рад, что родился в России?

Плеве, долго молчавший, грустно покачал седой головой:

— Такому несчастному надо сочувствовать! Так что ему мешает уехать, земля велика.

Зинаида явно робела, она прижалась к плечу Азефа. Казалось, можно отправляться в буфет, но тут Азеф решил показать своим товарищам смелость суждений. Он решительно возразил:

— Для блага трудящегося большинства можно и нужно применить самые жесткие меры. По какому праву помещики владеют землей? Революционеры — это вообще особая порода людей, это люди высоких идей. Революция им дороже дома, жены, детей. Их мечта — погибнуть за эту самую революцию.

— Но ведь это психическая болезнь, мания! — ужаснулся Плеве. — Как можно любить кровавые революции больше собственных детей? И разве не лучше жить самым простым человеком, иметь семью, дом, чем гнить в каземате?

В разговор влез Чепик, прохрипел:

— Только террором можно добиться перемен в таком рабском государстве, как Россия.

Сипягин вздрогнул, отрицательно покачал головой:

— Терроризм бессилен, если у революционеров нет средств низвергнуть правительство. Терроризм излишен, если эти средства есть. Но он крайне вреден в нравственном отношении, ибо внушает обществу мысль о доступности убийства, о том, что человеческая жизнь ничего не стоит. Своей волей лишая человека жизни, убийца идет против воли Бога, становится как бы его врагом. Почитайте записки бывшего террориста Льва Тихомирова, который прозрел и теперь проклинает революцию.

Женечка поняла, что пора переменить тему разговора. Она обратилась к Сипягину:

— Дмитрий Сергеевич, это правду газеты пишут, что у Льва Толстого опасная для жизни болезнь?

Сипягин согласился:

— Да, мне докладывали, что у Толстого желчнокаменная болезнь в тяжелой форме. Кстати, я уже подписал директиву о принятии мер по охране порядка, это на случай смерти великого старца. — Сипягин отправился вслед за Плеве, который подошел к дальнему окну и оперся на широкий мраморный подоконник.

Возле Плеве стояла старая княгиня Гагарина, которую разорил покойный муж-картежник. Гагарина была одета в бархатное старомодное платье, и даже бриллиантовое колье, висевшее на морщинистой шее, не придавало ей элегантности. Она по-французски вполголоса обратилась к Плеве:

— Вячеслав Константинович, я удивляюсь нынешним временам. Кого только теперь не приглашают на светские рауты!

Плеве согласился:

— Да, публика здесь разная…

Гагарина плохо слышала. Прикрывая веером отсутствие зубов, переспросила:

— Как вы сказали? Заразные? Конечно, нынче всяких хватает. — Саркастически прошамкала: — Хозяйка, кажется, хотела собрать сюда всех жидов Привислянского края.

Плеве добродушно улыбнулся:

— Женечка еще молода, а кто смолоду не чудил, тот в старости мудрости не находил.

— Уж это обязательно, жидов теперь много расплодилось!

К Гагариной приблизился Сипягин, с галантной непринужденностью взял ее руку, поцеловал, спросил о здоровье и, не слушая ответа, пробасил, по-французски обращаясь к Плеве:

— Ну-с, сударь, вам все это не кажется ли забавным? Смешение народов и рас…

Плеве глубокомысленно покачал головой и тоже по-французски отвечал:

— Но это, должно быть, и впрямь веление времени: в одной компании бывший ссыльный и министр МВД, социалисты и дядя государя Константин…

Слово «социалисты» в его устах прозвучало как ругательное.

Сипягин подумал: «Только важное дело меня заставило сюда прийти, иначе моей бы ноги здесь не было! Другой раз Женечка меня не затащит. Впрочем, говорят, у нее отличный итальянский повар, может, хоть ужин скрасит вечер», — и добавил, вновь переходя на русский язык:

— Впрочем, Петр Великий на свои пирушки тоже собирал людей разных чинов, но империя от этого не рухнула.

Гагарина с комической миной произнесла:

— Как бы в гардеробе наши меховые шубы не пропали.

Сипягин вежливо улыбнулся. Струнный квартет, приглашенный из Большого театра, заиграл музыку Брамса. Гагарина вздохнула:

— Нынче и впрямь время странное. Меня ведь родная племянница, прощелыга, отравить хотела. — Перекрестилась. — Не зря Иван Яковлевич[1], человек божий, предсказывал конец света в одна тысяча девятисотом году.

Сипягин возразил:

— Не уверен, княгиня, что конец света подошел, но что странные времена настали — это совершенно точно. А главное, нас, русских, хлебом не корми, но только позволь поспорить о политике. Тут у нас все знатоки…

К министру, сладко улыбаясь, подплыла неказистая Ольга Книппер. Хорошо поставленным голосом она обратилась к Сипягину:

— Дмитрий Сергеевич, это правда, что нынче будут великий князь Константин Романов и певец Шаляпин?

Сипягин был хорошо осведомлен о планах на этот вечер Константина Романова, но не счел нужным докладывать об этом актрисе, которую недолюбливал. Он неопределенно пожал плечами:

— Мне трудно судить о намерениях других, не зная их планов.

Княгиня Гагарина, все время поворачивавшаяся к Сипягину левым ухом, которое лучше слышало, прошамкала:

— Да уж, трудная пошла жизнь… Евреи и социалисты обнаглели.

Сипягин прибыл к Немчиновой по воле случая. И все началось за несколько дней до раута, о котором мы ведем речь.

У Сипягина была в Москве любовница, муж которой считал себя поэтом. Любовница умоляла Сипягина помочь мужу. Тот жаждал стать почетным членом Российской академии наук, а президентом академии был Константин Романов. Сипягин скрепя сердце обещал обратиться с этой просьбой к великому князю.

Так счастливо случилось, что великий князь, которого близкие называли кратко К. Р. (именно так он подписывал свои сочинения), находился в Москве. Князь Феликс Юсупов, человек ума малого, но титулованный и богатый, с восемьдесят шестого года адъютант великого князя Сергея Александровича, якобы по старой памяти приехал навестить Сипягина в его московской квартире. Но у этого визита тоже была причина: супруга Юсупова Зинаида Николаевна хотела просить Сипягина о смягчении наказания сыну няньки Юсуповых. Этот сын что-то натворил в деревне, и его теперь должны были судить.

Сипягин тут же позвонил по телефону своему дежурному офицеру и приказал в трехдневный срок сообщить ему суть заведенного дела, и если есть возможность, то и прекратить дело вовсе (что и было сделано).

Юсупов благодарил и, прощаясь, сказал:

— Приезжайте, Дмитрий Сергеевич, к нам в гости, в Архангельское. По субботам у меня игра.

— Но у вас, князь, есть нечто более заманчивое — великолепная итальянская опера!

— Да, голоса нынче ах какие подобрались! — с удовольствием откликнулся Юсупов. — Костюмера из Франции выписал. В среду ставим «Севильского цирюльника», буду рад видеть вас. Обещали быть Сергей Александрович с супругой Елизаветой Федоровной, его адъютант генерал Джунковский, молодой граф Аполлинарий Соколов — скандалист и задира, но весьма милый молодой человек. В эту субботу обещал непременно быть К. Р.

— К. Р.? — переспросил Сипягин. — Прекрасно! Обязательно буду!

Сипягин в Архангельское приехал под вечер. Величественный столетний сосновый лес стыл в остром морозном воздухе. Снежный наст искрился мириадами бриллиантов под косыми лучами заходящего солнца.

Сипягин сладко зажмурился, не выдержал, сдернул шапку.

— Ах, Господи, красота мира Твоего объемлет душу мою! — И на глазах пожилого чувствительного человека блеснула слеза.

Во дворце Юсуповых и впрямь собиралась теплая компания. Слегка перекусив и выпив по рюмке-другой, отправились в театр, где слушали фрагменты из «Севильского цирюльника».

К. Р. не появлялся.

Потом вдвоем с Юсуповым пошли гулять по заснеженному парку.

Высоко стояла полная луна, вокруг нее сказочной красотой светилось млечно-туманное кольцо. На ее лик белесой мутью быстро наплывали облака, в бездонной вышине мешались с чем-то могильно-черным и исчезали в безбрежном ночном пространстве. Холодные льдинки далеких звезд загадочно глядели из черной провальной неизведанности. Юсупов сказал:

— В этом парке любил гулять нынешний государь. После коронации и несчастных событий на Ходынском поле Ники с Александрой Федоровной пробыли у меня в Архангельском ровно три недели. Они часами бродили в сосновом лесу и по лугам, спускались к Москве-реке. Государь, покидая Архангельское, пожал мне руку и сказал: «Радость сердечная — попасть в это хорошее тихое место! Мы душой отошли тут».

Рванул студеный ветер. Закачались верхушки старых деревьев, с них посыпался снег. Набежали черные облака, полностью закрыли луну. Юсупов поежился и сказал:

— Однако морозит. Пойдемте в тепло! Может, К. Р. приехал?

И они вернулись во дворец, сиявший мрамором, бронзой, хранивший тот непередаваемый запах, который десятилетиями сохраняется лишь в богатых домах. Пылал камин, на нем весело раскачивали маятником громадные малахитовые часы, отделанные золоченой бронзой. На стенах висели шпалеры и громадных размеров ранние голландцы.

Великий князь еще не приезжал.

Затем ужинали, немного играли в вист. Сипягин досадовал, что понапрасну потерял время, и в начале двенадцатого раскланялся, спустился в мозаичный вестибюль. Он уже надел шубу, как прикатил Константин Романов. Он раскраснелся от мороза, был оживлен и любезен. Сипягин сказал:

— Константин Константинович, у меня к вам небольшое дело по Академии наук, и мне очень хотелось бы разрешить его. Когда можно вас навестить?

К. Р. сразу помрачнел — он не любил просителей, — но тут же с привычной светскостью скрыл досаду, любезно улыбнулся:

— А! Я очень рад услужить вам, Дмитрий Сергеевич. — Еще на миг задумался и решительно сказал: — Если дело небольшое, то, может, сейчас и решим?

Сипягин уже набрал в легкие воздуху, чтобы кратко и задушевно изложить суть дела, но в этот момент на лестнице раздался высокий голос Феликса Юсупова, торопливо спускавшегося к гостю:

— Боже мой, какое счастье! Здравствуй, Костя…

К. Р. выразительно посмотрел на Сипягина, как бы говоря: «Вот видите, словом нельзя перекинуться!» Вдруг остроумная мысль пришла ему. Сказал:

— А вы, Дмитрий Сергеевич, завтра у красавицы Немчиновой на Остоженке будете?

— У меня, ваше высочество, нет приглашения!

К. Р. решительно заверил:

— Это пустяк. Завтра будет!

— Тогда уж и моему товарищу Плеве необходимо прислать.

— Обязательно! Там все и решим. — Великий князь протянул большую сухую ладонь и сразу переключил внимание на Юсупова, сыпля какими-то шутками.

Сипягин вышел во двор, сел в сани, которые нынче предпочел карете. Кучер заботливо укутал министра меховой шкурой. Над головой раскинулся беспредельный шатер ночного неба, усыпанный мириадами далеких холодных льдинок, посылающих загадочный свет на грешную и прекрасную землю.

Сани заскрипели по насту, сытые, застоявшиеся лошади понеслись как бешеные.

…На другой день, разбирая утреннюю корреспонденцию, Сипягин увидел небольшой конверт с золотым вензелем «ЕН». Это было приглашение Немчиновой. Так министр попал на курьезный вечер, о котором наш рассказ.

Ужин не начинали, ибо ждали великого князя Константина Романова. Говорили, что он нынче отправился на спектакль в Малый театр, где у него абонирована ложа. Вместе с ним поехал молодой красавец, дуэлянт и дебошир граф Аполлинарий Соколов.

Так что в ожидании призыва к закуске гости разбились на несколько кружков и оживленно беседовали. Негромко, среди своих, сплетничали о том, что К. Р., согласно молве, крутит роман с хозяйкой сегодняшнего вечера — Женечкой Немчиновой. Больше того: с этой же Женечкой уже второй месяц длятся амурные отношения и молодого графа-красавца Соколова. В Москве ничего не скроешь!

У социалистов составился свой кружок. К ним подошел энергичный, весь как на пружинах, Плеве и обратился почему-то к Азефу, возможно, потому, что тот был на полголовы выше своих товарищей.

— Признаюсь, я плохо разбираюсь в революционных программах. Скажите… — Плеве покрутил пальцами.

Азеф подсказал:

— Меня зовут Иван Николаевич.

— Гм, Иван Николаевич, вы можете ответить мне на отвлеченный вопрос? Предположим на мгновение, что ваши друзья-социалисты пришли к власти. И что они сделали бы в первую очередь?

Вокруг стали собираться гости, с интересом прислушиваясь к разговору товарища министра с какими-то разночинцами. Азеф откашлялся и нравоучительно начал:

— Беда вся в том, что верхи, — ткнул пальцем куда-то в сторону хрустальной люстры, — совершенно не знают жизни народа. А раз не знают, так и не могут управлять этим народом. Чтобы исправить положение, я создал бы наблюдательный совет из самых простых людей всех сословий. И эти люди диктовали бы законы верховному правителю.

Плеве скептически улыбнулся:

— Это несбыточная фантазия. Попав во власть, эти «простые люди» быстро потеряли бы связь с теми социальными кругами, откуда вышли. И началось бы то же самое… И землю можно поделить справедливо.

Подошедший Сипягин поддержал:

— О чем, господа, вы спорите? Земли у нас, слава богу, сколько угодно. В Сибири на десятки верст — ни хаты, ни огонька в окошке. А все жмутся к столицам, а многие из мужиков вообще норовят сбежать от земли в города, чтобы там жить при фабриках, порой в неприглядных условиях.

— А почему так? — спросила Женечка. — В деревне и воздух здоровый, и молоко парное. Живи с семьей в собственном домике, наслаждайся…

— А потому, — отвечал Сипягин, — что крестьянский труд тяжелый, а в городе — трактиры, ипподромы, дома терпимости, всякие увеселения, вот пейзане и предпочитают нездоровую городскую жизнь этому самому крестьянскому труду, тяжелому, но полезному для души и тела.

Чепик затрясся хриплым смехом:

— Хе-хе, а что же, извиняйте, вы сами не крестьянствуете, хотя бы в роли, скажем, агронома?

— Но я городской житель, и у меня нет навыков крестьянской или помещичьей жизни в деревне.

Плеве взял под локоть министра, желая закончить неприлично жаркий спор. Миролюбивым тоном произнес:

— Надо, господа, знать статистику. Нынче крестьянам в России принадлежит почти восемьдесят процентов обрабатываемых земель. Вы поняли меня? Во-семь-десят! А все разговоры, которые, извините, ведут социалисты и всякого рода ниспровергатели, — ложь, чтобы баламутить общество. Ложь — это оружие революционеров.

Азеф горячо возразил:

— Простите, господин Плеве, вы считаете, что революционеры, как вы изволили выразиться, лишь общество баламутят? А ради чего эти святые жертвы? — Он говорил, все более одушевляясь. — Вспомним имена прекрасных юношей и девушек — Фроленко, Валериана Осинского, братьев Ивичевых, Брандтнера, Игнатия Гринивецкого, Веру Фигнер, Желябова! Эти герои гнили в сырых камерах, поднимались на эшафот с гордо поднятой головой. Для чего, а? Вот, вы молчите, вам нечего ответить. А я скажу: они жертвовали своей жизнью не ради денег или славы — ради всеобщего счастья на земле, ради равноправия.

Плеве удивленно округлил глаза.

— Какое «всеобщее»? Разве можно всех сделать счастливыми? Каждый человек счастье понимает по-своему. К тому же ни я, ни мои друзья и близкие не просили, чтобы их жизнь улучшали революционеры. Ведь социалисты себя-то обустроить не могут, живут кое-как, без кола и без двора. И вдруг нате вам — «всеобщее счастье»! И какой ценой? Эти типы просто ненавидят людей, ненавидят жизнь. Всё! — Повернулся к Женечке, укоризненно покачал головой, словно говоря: «Кого вы пригласили? Это просто какие-то недоумки!»

Зинаида восхищалась смелостью Азефа. Тот поманил пальцем лакея с подносом:

— Эй, любезный! Подымем, друзья, тост за социальную революцию! И еще, Зинаида Федоровна, пьем за вашу красоту!

Зинаида с восторгом глядела на своего нового товарища.

В этот момент мажордом раскрыл двери и провозгласил:

— Великий князь Константин Константинович!

В зале все мгновенно замерли, взоры обратились к дверям. На пороге появился изящного сложения человек во фраке. Это был дядя и первый советчик государя, поэт, драматург, президент Академии наук знаменитый К. Р. Всем обликом он соответствовал своему поэтическому призванию: высокий, стройный, вдохновенное лицо в обрамлении пушистых бакенбард, лучистые серые глаза, благожелательная улыбка на устах.

На шаг сзади держался двадцатидевятилетний атлет-красавец полковник Преображенского полка Аполлинарий Соколов. На нем ладно сидели парадный мундир с эполетами, галифе с крыльями и короткие сапожки с щегольскими серебряными шпорами, при каждом шаге издававшие тонкий, приятный для уха звук.

Азеф слыхал о Соколове, о его атлетических забавах и выходках. Сейчас он с любопытством и почему-то с некоторым страхом бросал взгляды на атлета: необъятная ширина плеч, громадный рост, озорной блеск глаз, мужественное лицо произвели на Азефа сильное впечатление.

Вошедшие отвесили общий поклон, и после этого Константин Романов направился к Женечке. Поймав ее руку, с нежностью прижался губами.

— Женская красота, — говорил великий князь по-французски, не отпуская руку Женечки, — самая великая и всепобеждающая сила. Сегодня, Евгения Александровна, вы — само совершенство. Благодарю за приглашение на этот прекрасный раут.

Женечка сделала книксен.

Соколов бодрым голосом произнес:

— Сейчас около буфета нам встретились Сипягин и Плеве. Шли очень сердитые. Что случилось?

Женечка тихонько и радостно засмеялась:

— Да у нас тут от споров всегда жарко!

Соколов весело продолжал:

— Мы, русские, удивительные люди, минуты без политики жить не можем и придерживаемся самых крайних взглядов — это уж непременно. Кстати, с Константином Константиновичем мы только что из Малого театра, там премьера — «Идиот» по Достоевскому. Мы сидели в одной ложе с великим князем Сергеем Александровичем. Он считает, что никаких послаблений власть не должна давать. И привел удачный пример: если из фундамента могучего здания начать вынимать камни, то это здание рухнет. Так, по мнению нашего губернатора, и с самодержавием: дай сегодня одно послабление, завтра революционеры потребуют десять. И чем им будем больше уступать, тем они сильнее будут раскачивать основы империи. До той поры, пока все государственное сооружение не рухнет.

Тут Соколов заметил социалистов и с откровенным любопытством, словно в зоопарке, начал разглядывать эти комичные фигуры, удивляясь: «Откуда эти чучела взялись на светском рауте? Ах, это небось все причуды Женечки!»

Азеф хотя и робел атлета, но, желая и тут отличиться перед своими товарищами, все же заставил себя задиристо спросить:

— И что же вы, полковник, предлагаете государству коснеть в средневековых порядках? Может, и крепостное право отменять не следовало?

Соколов решил потешиться. Он принял самый серьезный вид:

— Конечно нет!

Аргунов ужаснулся:

— Как, вы, господин полковник, крепостник?

— Мы, сударь, все крепостники, ибо находимся за крепостными стенами гостеприимного дома Евгении Александровны.

Аргунов продолжал наступать:

— Вы, господин Соколов, увиливаете от ответа!

Соколов принял покаянный вид:

— Ну, крепостник, я крепостник заклятый, и ничего со мной не поделаешь. Одним словом — ретроград!

Великий князь слушал этот разговор с легкой иронической улыбкой.

Пока Аргунов раздувал щеки, придумывая, как ловчее подцепить знаменитого графа, у того мелькнула замечательная идея. Соколов задушевно произнес:

— Танцев сегодня, к сожалению, не будет. По этой причине можно употреблять шампанское. Давайте, господа передовые мыслители, выпьем для хорошего настроения. — Соколов поманил пальцем лакея с подносом.

Все выпили по бокалу, в том числе и великий князь.

Аргунов с язвительностью произнес:

— Граф, помнится, я читал в газетах, что вы после своей свадьбы в Исаакиевском соборе приказали всех поить шампанским: прохожих, кучеров и даже лошадей. Разве это не насмешка?

— Над кем — над лошадьми? — лениво спросил Соколов.

— Нет, над трудящимися! Подобное издевательство — разнузданный разгул, когда трудящиеся живут в нужде, удар по человеческому достоинству пролетариев.

Соколов уперся парализующим взглядом в Аргунова и насмешливо сказал:

— Господин социалист, судя по вашим нахальным речам, вы скорее получите удар по голове, чем по своему достоинству.

Стоявшие рядом дамы весело засмеялись.

Аргунов малость оторопел, он собрался с мыслями, хотел что-то ответить и не успел: к великому князю подлетела Ольга Книппер. Она защебетала:

— Скажите, пожалуйста, ваше высочество, Константин Константинович, вы были в Малом театре на премьере «Идиота»? Говорят, госпожа Яблочкина провалила роль Аглаи, так ли это? Помните, еще лет пятнадцать тому назад она сыграла в театре Корша Софью в «Горе от ума», это было неплохо. Но теперь, когда даме уже под сорок, а она бездарно кривляется, изображает молодую девицу, дочь генерала Епанчина… Нет, я этого не понимаю! Всему есть мера.

К. Р. сдержал усмешку: Яблочкина была почти ровесницей Книппер. Он умиротворяюще произнес:

— Позвольте, Ольга Леонардовна, с вами не согласиться. У Александры Александровны прекрасная внешность, великолепная грация, отточенность жестов, да и до сорока ей еще жить да жить. Играла она Аглаю превосходно, зал без конца ей бисировал. Мы с графом, — посмотрел на Соколова, — отправили актрисе громадную корзину цветов. — И перешел на другую тему: — А как вам, Ольга Леонардовна, показалась Ермолова в роли Настасьи Филипповны? Согласитесь, она превосходна!

Книппер, словно делая одолжение великому князю, выдавила:

— Недурна, но порой переигрывает…

Соколов не дослушал, выскользнул из залы, сбежал в вестибюль. Он твердо решил проучить нахалов. Приказал швейцару:

— Позови-ка, братец, моего кучера.

Швейцар изогнулся:

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — и заспешил на мороз.

Через минуту он вернулся в сопровождении молодого парня в синем кучерском армяке. Соколов вполголоса приказал:

— Егор, вот тебе пять рублей, поезжай в ближайшую аптеку, купи четыре дозы снотворного и быстро возвращайся.

— Будет сделано! — Егор стремительно удалился, а Соколов вновь отправился наверх.

Теперь всех ожидал спектакль, которого прежде никогда и никто не видел и о котором долгие годы вспоминали в старой столице.

Едва Соколов оказался в зале, как к нему заторопилась старая княгиня Гагарина:

— Как ваш батюшка? Он все еще в Государственном совете заседает?

— Заседает! Я по этому поводу вспоминаю проникновенные строки поэта Пушкина.

— Чего-чего?

— В адрес Дондукова-Корсакова.

— А-а!..

— Это председатель Цензурного комитета в тридцатые годы, немало насоливший поэту. А еще Дондуков был вице-президентом Академии наук.

Услыхав про Академию наук, Константин Романов, а также вернувшийся из буфета, где пропустил две рюмки водки, Сипягин сразу заинтересовались. К. Р. спросил:

— Так что писал поэт?

Соколов всегда притягивал внимание окружающих, и сейчас вокруг него сбились любопытные. Он сказал:

— Итак, четверостишие известного Пушкина, столетие рождения которого с некоторыми из вас нынешним летом гуляли в ресторане «Яр»:

Гагарина переспросила:

— Чего-чего есть?

Гости весело засмеялись, а Книппер фыркнула:

— Фи, это так грубо!

— Сударыня, все претензии к покойному поэту, — парировал Соколов.

Книппер защебетала:

— Вы, граф, человек военный, наверное, знаете: якобы в Америке для России построили большой корабль. Это что ж, война, что ль, будет?

— Это вы о крейсере «Варяг»? Я читал об этом в газетах. Еще в октябре в Филадельфии его спустили на воду, и он сделан по заказу нашего Морского министерства. Это чудо техники. Все спасательные шлюпки из особо прочной и легкой стали.

Книппер продолжала любопытствовать:

— А что, и впрямь этот крейсер очень велик?

— Да, по грузовой линии четыреста двадцать футов.

Книппер знала, что такое «фунт», но о футах понятия не имела. Однако сделала значительное лицо:

— Надо же, как техника далеко ушла!

Аргунов с ехидством спросил Соколова:

— Но этот самый «Варяг» будет защищать Российскую империю?

— Будет!

— Тем самым он станет защищать царское самодержавие и бесправие народов. — Аргунов судорожно подергал себя за козлиную бородку, нервно вскрикнул: — Не радоваться надо — скорбеть: боевая мощь империи увеличилась, горе, кхх, угнетенных народов возросло.

Соколов сделал наивное лицо:

— Так, значит, следует Россию сделать как можно слабее? Пусть она будет нищей и беспомощной?

Чепик не выдержал, самоуверенно захрипел:

— Именно так! И если это поняли вы — полковник-преображенец, — стало быть, прогрессивные веяния дошли и до правящих верхов. Они-то, верхи, правды знать никогда не желали.

Соколов подумал: «Господи, какой же зануда!» Он хотел ответить как надо, да не успел — к нему подошел лакей, почтительно поклонился:

— Ваше сиятельство, простите, вас спрашивают внизу…

Соколов пробрался сквозь толпу гостей, сбежал с лестницы, перепрыгивая через ступеньки. В вестибюле, украшенном зеркалами и статуями, увидал кучера Егора. Тот протянул на ладони две коробочки:

— Вот, Аполлинарий Николаевич, аптекарь дал.

Соколов прочитал на облатке: «Люминал — производное веронала, обладает сильным снотворным действием. Люминал подвергнут клиническому и экспериментальному исследованиям в психиатрической клинике Лейпцигского университета. Обычная доза — 0,4 грамма, то есть две таблетки. При более высокой дозировке часто наблюдается побочное явление — расстройство психической деятельности». Соколов улыбнулся, подумал: «Прекрасно! Дадим социалистам двойную дозу. А тут что?» На другой облатке было напечатано: «Фалликулин — сильное слабительное средство. Действует неотразимо и быстро». Спросил:

— А зачем слабительное?

— Много денег от пятерки оставалось, а тут аптекарь советует: купи, дескать, всегда в хозяйстве от запора пригодится. Ну, я и взял, извиняйте, для поноса.

Соколов перекрестился:

— Господи прости, знать, счастье такое социалистам выпало! Сдачу, Егор, оставь себе, детям фиников купи. Эй, лакей, — окликнул пробегавшего мимо с подносом официанта, — скользи сюда! — Граф взял бокал, протянул засмущавшемуся кучеру: — Пей, пей, французское! Это тебе, Егор, не водку лакать, это напиток утонченный.

— Ох, хороша, спасибочки вам, Аполлинарий Николаевич, прямо в ноздрю шибает! — Ладонью вытер рот и бороду. — Сей квасок, однако, против казенной никак не устоит — силы в ём нет. Для чего такие капиталы за него платят, на трезвую голову не поймешь.

Соколов отправился в буфет. За прилавком действовал широкий в плечах парень с круглым румяным лицом, густыми рыжеватыми баками и коротко, по последней моде, подстриженной бородкой. Буфетный мужик при виде Соколова расплылся в счастливой улыбке:

— Рад вас видеть, ваше сиятельство!

Соколов пророкотал:

— Ну, Семен, у тебя морда круглая стала! Сразу видно, что на паперти не стоишь, питаешься вовсе не сухой корочкой.

— Это точно, Аполлинарий Николаевич, живу отлично-с, грех Бога гневить. Чем прикажете угостить?

— Пока ничем! — Соколов просто, как об обыденном, сказал: — Я сейчас приду с четырьмя мужиками, будем пить шампанское из пивных кружек. Ты загодя высыпи снотворное и слабительное, на водке все раствори, а когда я их приведу, ты шампанского и дольешь. Понял?

Семен заробел:

— Ваше сиятельство, простите, рад бы, да рука не подымается. Ведь меня за такие порошки в Сибирь отправить могут. И кандалы еще нацепят.

— Ну, доктор Гааз, тюремный доктор, царствие небесное этому доброму человеку, на Немецком кладбище прах его с миром лежит, кандалы против прежних времен сделал совсем легкими да на прикрепах кожей мягкой обитой. Так что против старого времени таскать их стало много легче. Однако, Семен, ты не трусь, я тебя в обиду не дам. Ведь не яд подсыпаешь, а обычные лекарства. Желудки прочистят, проспятся — еще здоровее станут. И жаловаться на тебя не будут, а радоваться за себя станут. А чтобы тебе интерес в деле появился, возьми на память денежную награду. Бери, бери! Здесь двадцать рубликов — не шутка.

Семен решительно тряхнул рыжеватыми кудрями:

— Коли надо, сделаем все, как вы приказали, Аполлинарий Николаевич.

Соколов погрозил кулаком:

— Семен, ты кружки не перепутай, не сунь мне слабительного! Если чего, то я тебя… Ну, понял? Тогда точно тебя отправлю кандалами греметь, а на Сахалине тебе полголовы выбреют.

— Как можно, ваше сиятельство! Вручу, что положено.

— Ну, действуй! — И побежал наверх — приводить приговор в исполнение.

Пока Соколов готовил для социалистов неприятность, Сипягину удалось изложить великому князю свою просьбу относительно поэта, который очень желал стать почетным академиком. К. Р. заверил:

— Я дам этому делу ход, и будем надеяться, что на ближайшей сессии Академии ваш поэт станет нашим почетным, так сказать, членом, — и улыбнулся.

У Соколова были свои хлопоты. Он отыскал революционных товарищей, жавшихся в углу, сказал:

— Господа ниспровергатели, Виссариона Белинского уважаете?

— Разумеется! — ответил Азеф. — Это великий глашатай демократии.

— Так вот, этот глашатай, имея в виду наказание смутьянов, говаривал в кругу друзей: «Нет, господа, что бы вы ни толковали, а ради поддержания порядка мать святая гильотина — хорошая вещь». Впрочем, вы сегодня столько ужасов наговорили, что мурашки по спине бегают. Не знаю, как вам, а мне захотелось выпить — просто невтерпеж. Приглашаю всех в буфет!

Азеф поцеловал руку Зинаиде и спросил:

— Вы позволите мне отлучиться на три минуты?

— Конечно, Иван Николаевич! — И нежно шепнула: — Я очень буду ждать…

У революционеров давно подвело животы. Они с охотой двинулись за графом — сами не решились бы. Буфетчик Семен, увидав гостей, стал воплощенной любезностью:

— Что прикажете налить?

Аргунов скромненько предложил:

— Может, господа, по рюмке водочки?

Чепик заинтересовался:

— Вот и бутербродики есть с икоркой-с…

Соколов решительно возразил:

— Какая водочка, какие бутербродики! Пьем, господа революционеры, по-гвардейски!

Азеф полюбопытствовал:

— Это как?

Соколов гаркнул:

— Буфетчик! Для моих заклятых друзей — самое дорогое шампанское! — Цыкнул на Чепика: — Да куда ты клешню тянешь, не фужерами — пивными кружками! Кто не пьет по-гвардейски — тот негодяй и фискал. Эй, буфетчик, что медлишь? Не жалей для прогрессивных товарищей, страдающих от самодержавной деспотии, откупоривай французское! У тебя, шельмец, точно ли шампанское самое лучшее?

— Самое значительное-с — редерер, ваше сиятельство! Брали у Елисеева по семь с полтиной за бутылку, дороже нынче не бывает-с…

— Прекрасно, лей редерер в пивные кружки, да с верхом.

Семен стал таскать из ящика шампанское, только пробки полетели к потолку. Потом он повернулся к буфету, начал наливать по самый край, струйки весело скатывались по стеклу. Соколову протянул отдельно. Тот сказал:

— Пьем, господа ниспровергатели, за ваше здоровье… умственное!

Все подняли кружки, у революционеров в глазах огонь запылал: буржуазный напиток в таком количестве, да еще на дармовщинку!

Пили жадно, взахлеб. Азеф, этот замечательный математик, на сей раз не сумел рассчитать ход классового врага — Соколова. Он выпил и крякнул:

— Ух, хорошо! Забирает всего. Ну, друзья, пошли в залу, поговорим о перспективах российской революции.

— Да, Россию следует разрушить до основания! — прогундосил Чепик. — И вот на ее развалинах, на ее скрижалях, ик, начертят наши имена. Ох, и впрямь в ноги ударило, а голова… голова даже очень… хоть куда, свежая… Ик!

Аргунов, пьяница со стажем, захмелел сразу и сильно. С нетрезвой важностью выдавил из себя:

— Когда, судари мои, сделаем революцию, кхх, каждый прота-про-проле-карий будет на ужин иметь… бутылку.

— Этот тезис занести в программу — обязательно! — одобрил Азеф. — И повсюду повесим лозунги: «Каждому пролетарию — по бутылке!»

— Пусть лакают, — согласился Соколов и весело подмигнул буфетчику.

Революционеры заплетающейся походкой вошли в гостиную. Они направились к громадному дивану с резной спинкой и плюхнулись так, что пружины застонали. Соколов проводил их веселым взглядом, предвкушая замечательное зрелище.

Зинаида смотрела на своего нового друга с недоумением.

Женечка, как всегда, была окружена поклонниками, но, увидав идущего к ней графа, сама устремилась навстречу ему, влюбленными глазами смотрела в его лицо и страстно говорила:

— Аполлинарий Николаевич, куда же вы пропали? Почему ко мне вторую неделю глаз не кажете? — Она взяла его за руку.

Соколов кивнул на социалистов:

— Женечка, откуда на светском рауте у тебя какая-то рвань?

— Не сердитесь. Они милые, очень занятные люди.

Соколов сказал:

— Но говорят они совсем не о забавном, а о весьма страшном.

— Ах, все это наша пустая российская болтовня. Но, граф, признайтесь: ведь надо улучшать государственную систему…

— Зачем?

Женечка удивилась. Такой вопрос никогда прежде ей не приходил в голову. Знакомые социалисты постоянно твердили, что «самодержавие прогнило» и по этой причине его следует заменить «более прогрессивным демократическим устройством». Женечка не хотела отставать от прогрессивных людей, она хотела казаться умной, идущей в ногу со временем и поэтому разделяла передовые воззрения. Она азартно проговорила:

— Как — зачем? Ну, этого требует прогресс… Когда-то люди обитали в пещерах, но благодаря развитию цивилизации теперь живут в благоустроенных домах с лифтом, водопроводом и канализацией.

Соколов отвечал:

— Это произошло не потому, что случались революции, а только потому, что люди работали руками и головой. А от революций бывают только кровь и разрушения. И твои социалисты призывают именно к разрушениям и убийствам. Надо улучшать только одно — собственную душу.

Женечка уставилась на социалистов и с умилением произнесла:

— Аполлинарий Николаевич, посмотрите, как славно наши социалисты на диванчике привалились! И головы они как-то свесили, словно думу глубокую думают.

Соколов весело рассмеялся:

— Ну конечно, о простом народе печалятся. Народ им нужен, как воробью граммофон. — И жестко добавил: — О тебе, Женечка, уже ходят слухи, что ты революционеров привечаешь, большие деньги на свержение «деспотии» даешь.

— Но они такие несчастные! Страдали по ссылкам, были в заграничном изгнании, как Иван Николаевич. Теперь, когда тетушкино наследство получила, хочу создать техникум для людей, обойденных судьбой. Пусть учатся. И вообще, революционеры не совсем глупы, порой умные вещи говорят.

— Умные слова раз в год даже попугай произносит, — заключил Соколов.

В это время к роялю подошел, словно петь собрался, поэт Брюсов. Был он плоский и невзрачный, словно сушеная тарань. Гости захлопали в ладоши:

— Просим, прочтите что-нибудь! Просим…

Брюсов наклонил голову, словно задумался, и вдруг залаял в нос:

Раздались аплодисменты, правда жидковатые. Соколову не понравились ни стихи, ни их автор. Он на всю гостиную сказал:

— Поэт, вы даете самые дурные советы! Что это за «юноша бледный»? Может, лучше читать: «Онанист малокровный со взором горящим». Или он у вас чахоточный, что ль?

Брюсов взвизгнул:

— Вы даже не знаете, как выглядят пораженные туберкулезом! У них на щеках горит румянец, хоть и болезненный!

Соколов рассмеялся:

— Признаюсь, в чахотке вы лучше меня разбираетесь. Но зачем юноше давать столь вредный совет — «полюбить себя беспредельно»? Чехов точно заметил: кто любит себя, у того нет соперников. Согласитесь, нет на свете более противных людей, чем самовлюбленные.

Брюсов нервно дернул головой:

— Это поэзия, это… это… понимать надо.

— Зачем же поклоняться искусству «безраздумно, бесцельно»? Ну, если только в голове у автора полная пустота, то, конечно, его занятия искусством будут вполне бесцельными и никому не нужными.

Бальмонт посмеивался, а Брюсов нервно задрожал, он хотел сказать что-то, возразить, ляскнул зубами, выпулил:

— Полковник, вы… вы — опричник самодержавия!

Соколов удивленно поднял бровь:

— Вот как? Стреляться со мной, догадываюсь, вы не можете по причинам ненависти к самодержавию и собственной трусости?

Немчинова, желая замять начинающуюся ссору, засуетилась, заторопилась. Сказала Бальмонту:

— Константин Дмитриевич, вы обещали порадовать нас своим новым шедевром. Просим вас!

Гости захлопали в ладоши:

— Просим, просим!

Бальмонт вышел вперед, одергивая на себе фрак. Манерно замер, прикрыл глаза ладонью, словно что-то вспоминая. В зале воцарилась гробовая тишина. И вдруг откинул движением головы рыжие волосы и важно произнес:

— «Песня о царе». — Снова выдержал паузу и начал читать с площадной дерзостью:

Некоторые из гостей восторженно закричали:

— Бис! Браво!

Выделялся голос Книппер:

— Какая смелость! Константин Дмитриевич — вы наш герой!

Бальмонт низко поклонился.

Соколов, ни слова не говоря, прошел к балконным дверям, повернул бронзовую ручку замка, открыл обе высокие половинки. Ворвались клубы морозного воздуха. Все невольно отпрянули в глубь залы.

Соколов подошел к поэтам, с оторопью взиравшим на атлета. Он вдруг схватил поэтов за шиворот, оторвал от пола и понес на балкон.

Поэты болтали ногами, размахивали руками, пытаясь вырваться из железных клещей Соколова. Бальмонт зарычал:

— Да как вы смеете? Я пренебрегаю вашей дерзостью, отпустите немедленно!..

Из залы раздались крики ужаса:

— Не бросайте их вниз, граф! Разобьются!..

Соколов цыкнул на защитников, путавшихся под ногами, и швырнул несчастных крикунов на балконный пол, засыпанный снегом.

— Не выйдете, пока насмерть не замерзнете! — Наглухо закрыл обе створки дверей и встал возле, скрестив на груди руки и не позволяя вызволить поэтов, вывалявшихся в снегу и отчаянно стучавших в стекла. Сквозь двойную раму доносились жалобные голоса:

— Сейчас же выпустите, не безобразничайте! Караул, по-мо-ги-те!

Некоторые из гостей смеялись, другие, во главе с Книппер, возмущались и наседали на Соколова:

— Граф! Как вы можете позволять себе такое! Что же это такое, знаменитые поэты замерзнут. На дворе лютый мороз! И с улицы народ видит, смеется…

Соколов равнодушно отвечал:

— Замерзнут, туда им и дорога.

Книппер волновалась:

— Но за такие проделки вас, граф, на каторгу упекут!

— Не думаю! Я встал на защиту чести моего государя, и мне стыдно за тех, кто аплодировал гнусным стишкам.

— У нас свободное государство, и каждый волен высказывать свои мысли.

Соколов резонно возразил:

— Если у нас уже есть свобода, так чего добиваются эти и подобные визгуны?

За своей спиной Соколов услыхал звон разбитого стекла. Это Бальмонт так стукнул ладонью, что полетели осколки, а рука обагрилась кровью.

Женечка жалобно простонала:

— Милый Аполлинарий Николаевич! Не надо в моем доме устраивать скандалы. Пусть каждый говорит что хочет. Тем более поэты. Они вольны излагать свои фантазии…

Соколов перебил:

— Они вольны оскорблять моего государя?

В голосе Женечки послышались слезы.

— Прошу, умоляю, граф, откройте двери…

— Только ради вас. — Соколов смилостивился, распахнул двери. — Выходите, полоумные. Еще раз узнаю, что мараете честь государя, утоплю в проруби. Прямо напротив Кремля, в Москве-реке. При всех заявляю: я слово сдержу.

Закоченевшие поэты ввалились в гостиную. На них было жалко смотреть: вываленные в снегу, скрюченные от мороза. Бальмонт непримиримо потряс в воздухе кулаком:

— Все равно рухнет ярмо самодержавия!

Соколов сделал (явно в шутку!) угрожающее движение:

— Что такое?

Поэты бросились вон из дома, где типы в военных мундирах настолько серы, что не понимают высокой поэзии. Красавец Бальмонт все же не успокоится, он будет писать ругательные стихи и печатать их. В 1901 году суд запретит ему проживать в столичных городах. Придет день, и мечта поэта осуществится — самодержавие падет. Теперь Бальмонт на своей поэтической шкуре испытает все прелести революции: голод, ужасы расправы, реквизиции. Он бросится спасаться в буржуазную Францию, где и помрет с признаками помешательства в приюте для бедных в 1942 году.

Брюсов умрет много раньше, воспевая Ленина, большевиков и их кровавые деяния.

Женечка, желая перевести вечер в другое русло, послала лакея на кухню:

— Беги, скажи, что пора начинать ужин. — Вдруг она страшно удивилась: — Боже мой! Взгляните, граф, на диван. Мои социалисты уже вовсю храпят. Что с ними?

— Перепили, не иначе, — притворно вздохнул Соколов. — Такие славные ребята! Им только кистени — да на большую дорогу.

Мимо проплыла княгиня Гагарина, держа возле носа платок:

— Фи, какой омерзительный аэр!

Женечка со вздохом согласилась:

— Да, запах идет кошмарный.

— Перейдем в другое помещение! — Соколов увлек за собой хозяйку.

Гости уже откровенно потешались над перепившими социалистами, морщили носы и отходили подальше от дивана. Женечка жалобно сказала:

— Аполлинарий Николаевич, зачем вы гостей обижаете? Прошу, не надо…

Соколов укоризненно заметил:

— Другой раз всякую рвань приглашать не станешь!

Женечка вздохнула, ничего не ответила, лишь с мольбой сказала:

— Приезжайте, дорогой граф, завтра в одиннадцать утра, мы будем вдвоем. — Прошептала: — Хорошо, милый?

— Приеду, если на наше рандеву не пригласишь социалистов, чтобы они стали давать нам советы относительно революционно-классовых позиций! И конкурентов не приглашай…

Женечка изумилась:

— О чем вы, граф! Я люблю только вас, и вы это отлично знаете.

Соколов с оскорбленным видом возразил:

— Ну а как же великий князь К. Р.? Признайтесь, сударыня, вы ему тоже в ласках не отказываете?

Женечка досадливо наморщила прелестный носик.

— Граф, зачем вы так? Я вам верна. — И с женской непоследовательностью добавила: — Надо знать все обстоятельства и тогда судить человека. К. Р. все-таки великий поэт. Не зря государь его считает талантом не ниже самого Пушкина.

— С этим я не спорю! К. Р. очень талантлив. А еще, что для женского сердца важно, — он великий князь.

— Какой вы, однако, ревнивец… На нас уже обращают внимание. Вот завтра приедете, мы обо всем поговорим.

В это время старший лакей провозгласил:

— Закуски поданы! Прошу в трапезную.

Все неспешно зашевелились, не желая показывать свой аппетит и желание скорее усесться за стол. Лишь жертвы интриг Соколова в непринужденных позах раскинулись на широком диване.

Гости поглядывали на них и откровенно веселились. Женечка, напротив, казалось, вот-вот расплачется.

— И что я должна с ними делать? Не могу же я их в спальню устроить, и тут оставлять нет возможности.

Соколов великодушно сказал:

— Иди к гостям, я сам их устрою.

Он поманил к себе лакеев, что-то сказал. Те сбегали на улицу, остановили ломового извозчика, наверх явились дворник и лакеи. Начался вынос тел.

Всех бесчувственных стали стаскивать вниз и класть в сани. Соколов передал извозчику записку дежурному Пресненского полицейского участка: «На ночь нетрезвых приютить, утром отпустить!»

Один из лакеев тряпкой вытирал на паркете сырость, оставшуюся от социалистов.

В это время Зинаида Жученко подошла к дворнику, который поудобней прилаживался, чтобы тащить грузного Азефа. Она протянула ему двугривенный и, покраснев, сказала:

— Это мой родственник, я отвезу его домой! Только помогите до саней донести…

Зинаида, не прощаясь, торопливо сошла вниз, оделась и вышла на улицу. Она остановила ваньку, Азеф был погружен в сани, накрыт ободранной медвежьей шкурой и доставлен на Мясницкую, 17, в маленькую квартирку, в которой остановилась гостья из Берлина.

Она раздела бесчувственного друга, помыла его, одежду выстирала и повесила сушить.

Утром Азеф мало что помнил о происшедшем, но горячо благодарил свою спасительницу.

Пробежит несколько лет, Азеф снова встретит Зинаиду, и эта встреча сулит весьма необычное приключение, вошедшее даже в русскую историю. Об этом, впрочем, расскажем в своем месте.

Гости вошли в столовую.

Впереди был великий князь Константин Романов, он вел под руку хозяйку — Женечку Немчинову. За ними следовали министр Сипягин с глухой княгиней Гагариной, затем Плеве с Ольгой Книппер.

Соколов повел какую-то молодую даму, весьма рослую, с тем особым костяком лица, который нередко бывает у певиц. Она недавно поступила в труппу Большого театра, сладострастным взглядом облизывала Соколова и что-то басила о Шаляпине, который якобы хвалил ее голос и пытался назначить свидание.

Официанты зашевелились, стулья задвигались по зеркальному паркету. На сцене музыканты заиграли Чайковского — «Времена года». Почему-то начали сразу с «Декабря».

Впрочем, божественный Чайковский не заглушил звуки серебряных ножей и вилок, тонкий звон хрустальных бокалов. Официанты хлопотали возле гостей.

Но вот с бокалом в руке поднялся великий князь Константин Романов, и все сразу стихло. К. Р. мягким, задушевным тоном произнес:

— Дорогие друзья! В наш сухой, рассудочный век приятно встретить на жизненном пути такого отзывчивого человека, как наша очаровательная хозяйка. Она не только на редкость красива, она переполнена благородных чувств, она альтруистична, она помогает бедным людям, а ее взгляды на жизнь самые передовые. Подымем первый бокал в честь удивительного творения Божия — пьем за Евгению Александровну! Виват, друзья!

— Виват, виват! — Выпили дружно, налегли на закуску.

Затем говорил Сипягин:

— Наступает новый век, век технических революций и социальных перемен. Предлагаю выпить за государя, который, уверен, осуществит те перемены, к которым его призывают лучшие люди России.

Со всех концов стола послышались крики:

— Ура! Да здравствуют демократические перемены!

Когда все выпили, поднялась Ольга Книппер, заверещала:

— Я, ваше высочество, в восторге от ваших последних стихов. Я в «Ниве» их видела и переписала себе. Позволите познакомить с ними присутствующих?

— Буду польщен.

Книппер прижала руки к груди и проникновенно прочитала действительно прекрасные строки:

Гости в искреннем порыве захлопали в ладоши:

— Какие замечательные стихи.

Соколов согласился:

— Всяким бальмонтам и брюсовым далеко до К. Р.!

Великий князь был растроган.

— Я эти стихи написал в нынешнем июле, когда был в Новгороде, ушел один ночью гулять. Кругом меня все спало, и я загляделся в эту беспредельную глубину неба, и вдруг по его черному бархату прокатилась яркая огненная комета. С необыкновенной и прежде не испытанной силой я ощутил всю пугающую беспредельность космоса. Вернулся в дом, сел за стол и почти сразу, без помарок записал.

Соколов сказал:

— Пьем за великого князя и за великого поэта, дорогого К. Р.!

Дружно осушили бокалы. За столом сделалось уютно. Званый ужин пошел далее как по маслу.

На другой день Азеф отправился в Добрую Слободку, что между Чистыми прудами и Садовой-Черногрязской.

Супруги Аргуновы жили в большой, удобной квартире на третьем, последнем этаже старинного кирпичного дома с телефоном и водопроводом.

Жена Аргунова, Мария Евгеньевна, крупная женщина с обширным бюстом, чистым, белым лицом, — дама из тех, которых называют русскими красавицами. Она радушно улыбнулась:

— Какой приятный молодой человек! Я много слыхала о вас положительного! Как вас прикажете называть?

Азеф важно кивнул:

— Называйте меня просто — Иван Николаевич.

— За стол, за стол, — заворковала Мария Евгеньевна. — Грибки, селедочка с горячей картошкой, прошу!

Аргунов плотоядно потер ладоши:

— Мамочка, эта закуска провокационная, кхх-кхх!

Мария Евгеньевна подозрительно посмотрела на мужа:

— То есть?

— Провоцирует выпить! Под такую закуску по рюмочке чистой пропустить — эх, восторг чувств… Ну, мамочка, не жмоться, в честь гостя поставь графинчик.

— Вот, кувшин пива стоит!

— Пиво микробы не убивает, а размножает! Принеси графинчик, мамочка…

Азеф поддержал:

— Не повредит — по рюмке!

Мария Евгеньевна боялась за мужа — он не знал меры, и порой с ним случались казусы неприятного рода. Вздохнула, ушла на кухню, в потайном углу взяла бутылку перцовой, отбила сургуч с пробки и перелила в графин. Выпили по первой:

— За свободную Россию!

Обедали, играли в карты, привычно ругали правительство. Аргунов, запивая домашний окорок светлым пивом, говорил:

— Первоочередная задача — объединение всех кружков, разделяющих нашу социальную программу, кхх.

Азеф поинтересовался:

— А что, программа уже выработана?

Аргунов замялся:

— Как сказать? Так, некоторые наметки.

Азеф, ритмично рубя воздух вилкой, изрек:

— Программу надо разбить на три основных раздела. Первый — политическая и правовая области. Тут мы обязаны провозгласить полную свободу во всех областях человеческой деятельности: свободу передвижения, слова, бесцензурную печать, свободу стачек и забастовок, неприкосновенность личности и жилища.

Аргунов спросил:

— А как с избирательным правом?

Азеф глубокомысленно ответил:

— Нужно провозгласить всеобщее и равное избирательное право для всякого гражданина, не моложе двадцати лет, и закрытую подачу голосов. Каждая нация имеет право на самоопределение и пропорциональное представительство в парламенте. — Азеф почесал ноздрю. — Что еще? Ах, мы едва не забыли про государственную и финансовую политику.

— Тут необходимо ввести прогрессивный налог на доходы и наследство, — добавил Аргунов. — Богатых надо прижимать — всячески и везде. Богатые вредны уже тем, что вызывают раздражение окружающих. Не исключаю, что все богатства следует изъять в пользу бедных.

Азеф продолжил:

— Надо декларировать заботу о физическом и психическом здоровье трудящихся. Продолжительность рабочего дня, условия проживания, питание — все эти вопросы надо включить в программу нашей партии.

Аргунов восхищенно смотрел на Азефа:

— Какая же у вас замечательная голова! А мы с товарищами много спорили по поводу программы, но толку было мало. А вот вы — раз, и готово! Важнейший документ обрел зримые формы. Я сейчас же запишу ваши мысли, кхх.

Азеф самодовольно крякнул, подумал: «Какие же вы, революционеры, тупые, а беретесь судьбу империи изменить!»

Аргунов, забыв про перцовку, торопливо мелким, с большим наклоном вправо, но все же удобочитаемым почерком исписал страничку. Протянул ее Азефу:

— Иван Николаевич, сделайте милость, отредактируйте!

…В основу программы эсеров действительно был положен черновик Азефа. Так что на сохранившемся по сей день доме под номером три в бывшей Доброй Слободке, теперь это улица Машкова, вполне уместно повесить мемориальную доску: «Здесь была составлена партийная программа социал-революционеров, свергавших самодержавие, а власть отдавших большевикам…»

Через два дня Азеф снова посетил дом Немчиновой на Остоженке. На этот раз были новые лица: Григорий Соломон — дворянин, богатый домовладелец и социал-демократ, студент юридического факультета университета Артур Блюм, супруги-дворяне Покровские — она дочь действительного статского советника, он помощник присяжного поверенного, Аргунов с супругой и другие. Сначала обедали. Мужчины пили водку, дамы — ликеры, потом вкушали чай с печеньем и тортом, затем, собравшись в малой гостиной и удалив прислугу, ругали самодержавие, говорили о необходимости свергнуть существующий проклятый строй. Фармацевт Левинсон мечтал о том, чтобы отравить царя, и вызывался доставить самый страшный яд. Григорий Соломон и Артур Блюм горячо возражали, предпочитая яду хорошую большую бомбу.

Самым ярым революционером оказался Аргунов. Выпив водки, он клеймил «позорный царизм и Россию — клетку для народов». Заключая свою яркую речь, Аргунов погрозил кулаком куда-то в окно:

— Революция — это беспощадный террор! Всего лишь несколько дней назад в этом же доме мы общались с двумя столпами самодержавия — Сипягиным и Плеве. Если партия мне позволит стать метальщиком, я вот этими руками приведу приговор в исполнение, ликвидирую негодяев.

Гости захлопали в ладоши, зато Азеф добавил:

— И туда же буржуазного прихвостня графа Соколова, а то я сам с ним рассчитаюсь…

Мария Евгеньевна заботливо сказала:

— Нет, вам рисковать нельзя, вы очень нужны нам как организатор!

Аргунов горячо поддержал супругу:

— На роль метальщиков у нас есть несколько кандидатур, один студент Покотилов чего стоит! А вот без вас, Иван Николаевич, партия осиротеет. Ваш авторитет велик, кхх, вы должны стать организатором, вдохновителем идей…

Азеф поднялся со стула, прижал руку к сердцу, сладким голосом произнес:

— Спасибо, спасибо за теплые слова! Но, друзья, я ведь даже не член, так сказать, партии. Меня еще никто в нашу славную партию не принимал. Пока что я на положении сочувствующего.

Аргунов протянул вперед руку:

— Вы своей работой, своей беззаветной преданностью делу революции фактически уже давно член партии. Теперь, как руководитель Северного союза эсеров, торжественно заявляю: Иван Николаевич Виноградов — член нашей партии.

Все дружно захлопали в ладоши, бросились обнимать Азефа:

— Поздравляем, поздравляем!

Азеф выволок из кармана носовой платок, потер глаза:

— Ах, спасибо! Я растроган до глубины души…

И снова хлопки в ладоши. Григорий Соломон громко крикнул:

— Ура! Долой проклятый царизм! Пьем за освобождение трудящихся.

После революции Соломон будет спасаться во Франции. Там он напишет толстый труд, в котором будет восхвалять большевиков и «любимца народных масс товарища Сталина».

Улучив удобный момент, Азеф усадил Женечку на тот самый кожаный диван, на котором дрых позавчера. Согласно инструкциям Житловского и по велению сердца, время от времени целовал ее хорошо ухоженные руки с чистыми и прозрачными, словно фарфоровыми, пальцами и говорил:

— Мы непременно свергнем проклятый царизм, не сомневайтесь, Евгения Александровна.

Женечка согласно кивала и деловито говорила:

— У нашей группы большие планы. Я затеваю демократический журнал «Общедоступный техник», а вы, как специалист, могли бы вести раздел и помогать советами. И вообще, журнал, прикрываясь пропагандой технических знаний, будет проводить плехановские и марксистские идеи.

Азеф понимающе заверил:

— Я ваш сотрудник — навек! Даже готов стать членом вашего кружка, пусть мне грозят каторга и кандальный звон.

Женечка не поняла двусмысленности слов и воскликнула:

— Я благодарю вас!..

— Не за что, это мой гражданский долг! Если мы не жалеем себя, нравственно ли другим жалеть для революции деньги? Нет, это стыдно и даже позорно. Право, на очах моих навертываются большие слезы.

Немчинова простодушно проговорилась:

— Но я Аргунову уже дала приличную сумму…

Азеф хитро прищурил глаз:

— Это на закупку динамита?

— Нет, — замялась. — Вы никому не скажете? Деньги пошли на типографию, которую недавно поставили в Финляндии.

У Азефа заколотилось сердце так, словно он на удочку подцепил золотую рыбку. Он моментально нашелся:

— Эх, ваши деньги пропали, они ничего путного там не напечатали…

Женечка замахала руками:

— Вовсе нет! Разве вы не видели два первых номера «Революционной России»? Я могу дать вам, только найти надо, куда-то засунула…

— А как насчет пожертвования?

Женечка, смущаясь, спросила:

— Иван Николаевич, сколько вам надо для революции?

Азеф в очередной раз прильнул с поцелуем к руке Женечки и страстно проговорил:

— Революция в России — мероприятие дорогостоящее. Здесь скупиться нельзя, ибо отдача будет безмерная — свобода и равноправие.

— Ах, скорей бы! Я задыхаюсь от самодержавной деспотии.

— Не только вы, Женечка, все передовые люди задыхаются! Пожертвуйте на свержение сколько не жалко! Тем более что теперь деньги для наших заграничных товарищей будут идти через меня.

— Я знаю, мне Житловский писал об этом.

— Деньги нужны срочно, иначе безвозвратно пострадает дело революции.

— Я уже приготовила для вас.

Она на минуту вышла в соседнюю комнату и вернулась с плотной тяжелой пачкой, сказала:

— Тут две тысячи.

У Азефа от волнения пересохло в гортани. Он прижал палец к губам:

— Тсс! — Оглянулся, зачем-то заглянул за шторы и громко прошептал: — Уже готовится очередной номер газеты «Революционная Россия». Можете, Женечка, принять участие или статьями, или деньгами.

Предложение писать в журнал моментально разбудило интерес у Женечки. Она спросила:

— А можно написать пьесу из жизни рабочих? У меня есть замысел: русская деревня, нищета, бесправие, урядник, крыша, крытая соломой. Бедный дом, тощая корова, дети плачут по лавкам от голода. Мать снаряжает в дорогу малолетнего сына — очаровательного мальчика с голубыми глазами, с восторгом и надеждой глядящего на мир Божий, жаждущего счастья. Старый дед стоит на пороге, крестит малыша: «Все одним ртом в доме меньше будет!»

Азеф, с трудом сдерживая зевоту, уперся тяжелым взглядом в Женечку, изобразил полное внимание. Та продолжала, все более одушевляясь:

— Шумный город, вывески, городовые, дамы под зонтиками, аристократы в котелках. Мальчик с доверием смотрит на незнакомый ему мир. Проходная завода. Заводчик — пузатый, нахальный эксплуататор. Мать кланяется ему в ноги: «Не откажите, возьмите хоть на побегушки! В доме кормить нечем!» Заводчик кидает ей пятиалтынный, она ползает на коленях, ищет монету в дорожной пыли. Заводчик говорит: «Будет работать за харч!» Мать кланяется, еще раз обнимает малыша, убегает вся в слезах.

Азеф, предвидя трагическую развязку, начал загодя вытягивать из брючного кармана платок. Женечка, сама едва не плача, продолжала:

— Заводской двор, груды металла, мартеновская печь. Непосильный труд, голодное существование, понукания заводчика. Все это подрывает слабое здоровье мальчугана. Он все время тоскует о своей матушке, рассказывает друзьям-пролетариям о деревенской жизни, которая по сравнению с заводской ему теперь кажется счастливой. Так случилось, что его матушка получила крупное наследство, они теперь богаты и счастливы! Матушка тоже все время тосковала о дорогом малыше. Теперь она ходит в дорогих одеждах, покупает у старосты большой дом и пять коров. И вот, справив дела, она на крыльях любви летит в город за дорогим дитем. Но судьба была сурова. Малыш не выдержал эксплуатации, долго кашлял и умер. Когда гробик с малышом выносят из заводских ворот, прибегает его матушка. Она обнимает хладное тельце, горькие слезы льются из ее глаз. И тут появляется заводчик. Он сует матери три рубля: «Возьми, купи себе пряников!» Мать плюет в лицо эксплуататора, а рабочие устраивают демонстрацию, заводчик спасается бегством. — Женечка с любопытством посмотрела на Азефа. — Ну как, вам понравилось?

Азеф, едва не корчась от подступившего смеха, делал вид, что вытирает слезы.

— Замечательная трагедия! Такое не снилось ни Шекспиру, ни Достоевскому с Максимом Горьким. Вы, Женечка, гений! Позвольте, сударыня, прильнуть к вашей ручке… М-м-м, божественный дар ваш восхищает! Это надо печатать — срочно! Это разбудит классовое самосознание. Это всколыхнет народные массы.

Женечкино личико загорелось от счастья.

— Вы так думаете?

— Я это знаю! Но для этого нужны деньги.

— Конечно, конечно! Вот еще, тут пятьсот рублей. Моя посильная лепта…

Но сегодня Азеф был непреклонен. Он решительно произнес:

— Вашу пьесу мы напечатаем, поставим в Художественном театре, будет все прекрасно: театр полон, ложи блещут! Овации, шампанское, раздача автографов! Но теперь надо помочь нашим товарищам в Женеве, которые умирают от голода, нужно оплатить контрабандистов, таскающих через границу транспорты с нелегальщиной. Хотя бы еще рубликов пятьсот…

Женечка помялась, но сказала:

— Сейчас при мне нет, завтра к вечеру достану…

— Спасибо, демократическая Россия, сбросившая ярмо деспотии, вас не забудет. На обломках самовластья золотом напишут ваше замечательное имя — «Евгения Немчинова»! — Азеф поднял вверх палец. — Только договоримся раз и навсегда: о ваших пожертвованиях — никому ни гугу. Этого требует конспирация и ваша личная безопасность.

— Ясно! — прошептала, леденея от восторга, Женечка.

Азеф выскочил на улицу, ему хотелось петь, ликовать: он разбогател в мгновение ока! Счастливо улыбнулся, прошептал:

— Хаим Житловский, вы из этих денег не получите ни копейки. Учитесь зарабатывать честным трудом, а не побираться. Так-то! Ну а теперь на Тверскую, к сладким девочкам Иды Кремер! Развернусь во всю ширь! На такой капитал и пошуметь не грех…

Утром Азеф сидел в кабинете Ратаева. Тот широко улыбался, подливал Азефу коньяку и был счастлив. Охранка прежде ничего не знала о глубоко подпольной типографии. Побарабанил пальцами по столу:

— Типография, типография! Надо выявить, где ее поставили. Мы знаем только то, что она в Финляндии, а это все равно что выловить премудрого карася в Финском заливе. И другая задача: даже если выясним ее нахождение, то оставлять ее нельзя и арестовывать нельзя. Вам известно, что финны не приняли закон о выдаче политических преступников? Как быть?

— Надо напугать!

— То есть? — Ратаев вперил любопытный взор в Азефа. — Каким образом напугать?

Азеф сказал:

— Это так просто! Проставьте на почтовом конверте штемпели княжества Финского и опустите в почтовый ящик Аргунова.

— Пустой конверт? — изумился Ратаев.

— Зачем пустой? — Азеф с грустью посмотрел на собеседника. — С запиской, желательно на финском языке: «Шпики пронюхали о типографии, грозят серьезные неприятности. Доброжелатель». И осторожно следите за Аргуновым. Как только он найдет какого-нибудь чухонца (их в Москве сотни!), который ему переведет текст или, вероятнее, сделает перевод с помощью словаря, так тут же отправит в Финляндию шифрованную телеграмму: «Демонтируйте!» Так узнаете адрес типографии, и, вероятнее всего, она перестанет существовать.

— Гениально! — Ратаев обнял Азефа, расцеловал. — Что коньяк не пьете? Прошу, шустовский!

В тот же день специалист-график фальсифицировал почтовые штемпели на конверте. На другое утро письмо лежало в ящике у Аргунова. Не прошло и суток, как в Хельсинки полетела шифрованная телеграмма: «Типография провалена, срочно демонтируйте!»

Аргунов, Чепик и самая красивая девушка партии, с которой Азефу только предстояло познакомиться, — Дора Бриллиант, собравшись в Доброй Слободке, ломали головы: какой благодетель прислал письмо? Предположений было много, верного ответа — ни одного. Пришли к выводу: это кто-то из полицейских, сочувствующих революции.

Ратаев занимался любимым делом: самостоятельно и весьма ловко печатал на ремингтоне «Агентурные сведения» в Петербург:

«21 декабря 1899 г.

Коснусь теперь деятельности нового Приятеля (одна из агентурных кличек Азефа. — В. Л.). Помимо Немчиновой, Соломона, Артура Блюма, он познакомился со стародавними нашими знакомыми… Покровскими, крестником Особого отдела Левинсоном (фармацевтом); проник в общество вспомоществования лицам интеллигентных профессий…; принят в сотрудники затеваемого Немчиновой „Общедоступного техника“… и, наконец, зачислен в издательскую немчиновскую группу, которая образовалась после получения Немчиновыми громадного наследства… Словом, перспектива рисуется у него (Азефа) прекрасная…»

Тем временем в Финляндии начался переполох. Решили срочно типографию демонтировать и подыскать для нее другое место, а именно в сибирской глухомани.

…Авторитет Азефа в глазах охранки подскочил до верхнего предела. Замыслы Азефа действительно были гениальные. Великий агент приступил к осуществлению задуманного.

Во «Всеобщей компании электричества» Азеф быстро завоевал авторитет. Он был толковым и энергичным работником, его голову распирали неожиданные и смелые идеи, которые шли на пользу дела. Жалованье выросло до ста семидесяти пяти рублей.

В среду 18 февраля девятисотого года Азеф сел в международный вагон на Брест-Литовском вокзале и отправился в Германию. Это была служебная командировка.

На обратном пути завернул в Могилев. Тут, в доме своих родителей, ждала Люба. Она еще более прибавила в весе, лицо стало круглее, а ростом словно сделалась еще ниже, бедра раздались — в глазах Азефа, женщине это только добавило очарования. Люба приехала сюда из Швейцарии.

Азеф, возвышавшийся горой над Любой, нежно расцеловал ее и вопросительно огляделся:

— Где мой Леня, прелестный ребенок, похожий на свою очаровательную маму? Я соскучился о нем…

Люба, как о каком-то пустяке, заметила:

— Это же не слыхано — путешествовать с малышом! Я его пока оставила друзьям, у них шале под Лозанной.

— Надо было взять няньку… — начал было Азеф.

Люба его резко оборвала:

— Что с этого было бы, Евно? Няньки — это буржуазная отрыжка, эксплуатация трудящихся.

— Но как можно бросить малыша у чужих людей? — продолжал возмущаться Азеф.

Люба, видимо, решила сразу показать, кто в семье главный. Она подбоченилась и снизу вверх взглянула в лицо мужа:

— Евно, я дам вам адрес, вы можете хоть сегодня отправляться за Леней и воспитывать его сами. Как дважды два.

— Но у меня служба! — задохнулся от возмущения Азеф.

— Правильно, вот вы и командуйте в своей электрической компании, а Леню я буду воспитывать сама. И попрошу вас, Евно, впредь в женские дела не лезть. Лучше дайте денег.

На другое утро супруги Азеф сели на поезд до Москвы, и колеса бодро стучали на стыках — открывалась новая страница жизни.

Все люди — плоды наследственности и привычек.

Отец Любы имел хорошие деньги, но был отчаянным скрягой, дрожал над каждой копейкой, словно собирался жить Мафусаилов век. Домашним выдавались гроши, одевались они немногим лучше, чем бродяги. Большой дом Григория Ефимовича Менкина представлял печальное зрелище: он всегда был неубранным, немытым, неуютным. Носильные вещи, грязные тарелки с остатками еды находились где придется.

Так что Люба с детства не имела привычки к порядку. Ей по нраву был неприхотливый студенческий быт. Более того, скудность этого быта считалась как бы необходимостью для всякого, кто называл себя революционером.

Оказавшись в трехкомнатной квартире Азефа на Воздвиженке, Люба была поражена блестящим паркетом, роялем, резной дубовой мебелью, хрустальной люстрой, коврами на полу и картинами на стенах. Маша и Вера, под надзором Азефа, навели тут замечательный порядок.

Надо заметить, что последние недели перед выездом за Любой Азеф бегал за покупками на Сухаревский рынок, где по случаю приобрел несколько живописных полотен, которыми украсил стены. Он не то что любил жену, но считал ее принадлежностью своей жизни, порой скучал о ее обширном и сладком теле и теперь ждал ее восторгов и благодарных слов.

Но вышло все иначе. Люба боялась уюта и порядка. Сами эти понятия были несовместимы с ее хаотичной натурой. Поэтому она строго, как городовой на нищего, посмотрела на мужа:

— Евно, что это за несчастье? Камин, экран, бронзовые фигуры, штофы, черное древо. Здесь музей или что? А две девки-горничные, которые зачем-то мелькают сюда и туда? Тьфу, мещанство, от которого тошнит. Революционер обязан жить без всяких роялей, слуг и выкрутасов. Давайте срочно съедем отсюда!

Азефу горько было слышать сетования супруги. Он с укоризной посмотрел на нее:

— Перестаньте скандалить, вас слышно в переулке. Зачем клеймить меня как пособника буржуазии? Люба, крошка моя, ведь я все это делал для тебя, для нашего малыша. Люба, хочу видеть тебя счастливой, и вот нате вам! — Азеф совсем не желал ссориться, привлек жену к себе, обнял, миролюбиво заурчал: — Мой цыпленок, я так хорошо теперь зарабатываю, а эта квартирка нам обходится сущие пустяки. И потом, по московским меркам, это очень скромное жилище. Ведь наш домик — современник пророка Моисея, когда тот на Синай восходил. Вот я был у Аргуновых, так у них нисколько не хуже, а он — один из руководителей партии…

— Перестаньте заикаться об том! Плевала я на вашего Аргунова. Дело не в деньгах, а в принципе. Неужели вы, Евно, совсем не понимаете? Я не желаю буржуазной роскоши. Если у вас зашевелились лишние деньги, так сдайте их в партийную кассу. — И Люба зарыдала, повалилась лицом, утопла в теплых и остро пахнувших потом объятиях Азефа.

Азеф ожидал чего угодно, но только не этого. Он гладил ее густые рыжие волосы и думал: «Я люблю комфорт, удобства, уют. Люба по своей природе неряха. У нас теперь могут начаться безобразные скандалы, каких я нагляделся в свое время в отцовском доме. Как быть? А как тратить деньги? Если прежде я только на людях изображал из себя нищего, а дома пировал вовсю, то теперь и дома я обязан притворяться безденежным? Ох, беда! Что за жизнь? И что делать? Надо схитрить, пообещать, а там она привыкнет…»

Люба решительно произнесла:

— Все, я возвращаюсь к родителям!

Громадные глазищи Азефа наполнились печальной иронией.

— Люба, малышка моя нежная! Тебе здесь не нравится? Прекрасно, подберем что-нибудь другое, более демократичное. В Москве сдается много жилья, можно выбрать любое захолустье с видом на помойку. Я готов нюхать отбросы, лишь бы тебе, моя радость, было приятно.

Люба с недоумением посмотрела на мужа:

— Помойка? В каком смысле, Евно?

— В прямом. Живут же разные пьяницы, воры и бродяги где придется, ну и мы, люди с хорошим образованием, с утонченными манерами, умеющие устрицу отличить от эскарго — съедобной улитки, давай опустимся до уровня деклассированных элементов. Люба, ты меня любишь?

— Кстати да! Я влюбилась в тебя, Евно, за твою жажду социальных перемен! Я… — Люба страстно замахала в воздухе кулачками. Она еще что-то выкрикивала голосом, полным обличительного гнева, а Азеф смотрел на нее, наполнялся жаждой обладания и размышлял: «Моя жена — полная дура. В революцию идут расчетливые люди, это как работа, опасная, но увлекательная, азартная, хорошо оплачиваемая. Разумеется, порой идут и другие — откровенные психи вроде Желябова или Перовской. Люба, душа моя, как ты тупа, почему ты не понимаешь этого?»

Люба продолжала сквозь слезы выкрикивать:

— Я вас спрашиваю вопрос: если Карл Маркс говорил за эксплуатацию миллионов трудящихся…

Азеф мягко возражал:

— Малышка, тебе надо, чтобы наши животы были пустыми, как духовой инструмент? Пролетарии не придут нас накормить, а если придут, так для того, чтобы устроить еще один еврейский погром. Кстати, сам Карл Маркс жил в буржуазной роскоши, у него было два десятка слуг, три громадных дома…

— Ах, где святые идеалы? Евно, вы их попираете. Что вы скажете на это несчастье?

Азеф начал сердиться по-настоящему. Он прошипел:

— Ты, Люба, училась в Европе, но у тебя такое местечковое произношение, словно ты всю жизнь провела в Одессе или, хуже того, в Могилеве. Избавляйся от этого. А где твоя красота, которая когда-то меня так поразила?

Он сказал правду, а правда всегда ранит больно. Люба зашлась в рыданиях, ее всю трясло. Азеф не выносил женских слез. Он поцелуем заткнул рот Любы и после паузы с притворным смирением сказал:

— На Солянке, в Малом Ивановском переулке, я смотрел двухкомнатную квартирку в подвале. Там жил сапожник, и он недавно с перепою повесился. В квартирке стены мокрые, по ним ползают какие-то отвратительные насекомые, — показал пальцами, — брр, дневного света почти не видно, только в узкое окошко над тротуаром ноги в сапогах и туфлях — шмыг-шмыг, шмыг-шмыг! А вечером — представь картину! — какой-нибудь пьяница мочится в наше окно. Ну и что? Он ведь пролетарий, ведущий класс революции, ему дозволено. Замечательное жилье, потому что хуже не бывает! Тебе, малышка, там понравится. Давай завтра утром сходим на Солянку и снимем эту замечательную трущобу. Если у нас туберкулез легких начнется, ну и что? Зато заживем по-пролетарски, не стыдно будет посмотреть в глаза Житловского, Аргунова, Чепика и остальных товарищей-социалистов! Впрочем, нашему малышу нужен свежий воздух, на лето я хочу снять дачу. Ты, моя рыбка, не возражаешь?

Люба упрямо повторила:

— Завтра будем искать другого жилья.

Азеф облегченно вздохнул:

— Вот и отлично! Только за тридцать рублей, что я тут плачу, ничего удобного не найдем. — Он опять прильнул к ее губам и опрокинул Любу на диван. Она, как всегда, отдалась со страстностью влюбленной, исступленно, забывая всяческую стыдливость.

Перемирие состоялось.

Азеф рассудил верно. Люба быстро смирилась и с камином, и с коврами, и даже с фальшивым Айвазовским в золотой раме. Не сошлись только в одном.

— Этих девок, прислужниц капитала, чтобы в квартире моей не было! — Люба сказала резко, не поспоришь. Она откровенно ревновала мужа.

Пришлось отказаться от услуг девиц, которые мыли квартиру, наводили порядок, готовили еду. Азеф малость расстроился: уж очень хороши были эти деревенские дурочки! Но утешился мыслью: «Пройдет немного времени, и Люба сама вернет их обратно. И потом, девицы все равно под боком, в клетушке на первом этаже…»

…Люба была неряхой. Это что-то вроде тяжелой и неизлечимой болезни. По этой печальной причине квартира сразу приобрела неважный вид. На стульях и на полу были разбросаны одежда, детские вещи, игрушки, книги, а рояль стал подставкой для мусора. Обувь теперь валялась в прихожей нечищеной, брюки Азефа никто не гладил, раковину завалили немытой посудой. Использованные пеленки валялись по всей квартире, и от них несло мочой.

Азеф поначалу сдерживал гнев. Он весьма мягко пытался вразумить супругу, заставить ее убираться, но та резко отвечала:

— Я всегда мечтала об революции, а не об домашнем хозяйстве.

— Но мне в доме не нужно устраивать революций!

— У меня, если вы еще видите, совсем не сорок рук! — И плюнула в угол. — Каждый человек должен иметь свои неприятности, вот и терпите.

…Для прогулок с малышом была приглашена старушка няня, а сама Люба целыми днями или спала, или читала модные, вполне буржуазные журналы. Одевалась она небрежно, до полудня ходила нерасчесанной, из халата выглядывало тело, оплывшее желтым жиром. Зато о переезде в трущобу больше не вспоминала.

Обедать и ужинать Азеф теперь ходил в трактиры. И все же он продолжал любить свою маленькую неряшку.

Впрочем, желая разнообразия в чувствах, Азеф чаще стал заглядывать на Цветной бульвар, в знаменитое скопище публичных домов. Не зря москвичи выражались: «Дамочка эта, того, с Цветного бульвара!» И всем было ясно, о чем идет речь. Азеф теперь предпочитал богатые публичные дома. Перед серьезными делами нужен был хороший отдых.

Наступала эра террора.

Азефа ожидали неслыханные приключения.

В Москве бушевала весна.

На теневой стороне еще было прохладно, а на солнечной, сбросив шинели, бегали гимназисты. С утра прогремела, прошумела по мокрым крышам первая гроза. И теперь под ярким солнцем нестерпимо ярко блестели ручьи и лужи. Набухшие почки лопнули и выбросили клейкую изумрудную зелень. Гремели по чисто промытым булыжникам коляски и возы. Как-то особенно весело разносился металлический цокот копыт, и во всех направлениях двигалась, шумела веселая толпа, уже по-особому нарядная, праздничная.

Азеф прибыл на конспиративную сходку к Аргунову.

В столовой помогала накрывать стол миниатюрная девица с толстой смолянистой косой и в бархатном платье вишневого цвета. На груди был смелый вырез, откуда заманчиво выглядывали крепкие мячики грудей, на шее переливалось богатое колье. Громадные черные глаза искрились молодой энергией, сочные губы маленького рта приветливо улыбались. Она была полна особого рода женственности, которая так волнует мужчин, — образец еврейской красоты.

Аргунов с откровенным удовольствием представил:

— Дора Владимировна Бриллиант, кхх!

Азеф с энтузиазмом откликнулся:

— Это имя окружено всеобщей любовью. Товарищи по партии говорят о вас, Дора, как о первой красавице и о самом надежном товарище.

При этом Азеф умолчал о том, что это уважение многократно усиливает некоторый пустяк: отец Доры был богатым купцом из Херсона, и Дора делала партии внушительные денежные вливания. Однажды, когда Азеф гулял в «Яре» с Максимом Горьким, тот сказал:

— Никто так не любит богатых людей, как те, кто борется с капиталом! — И это было истинной правдой.

Дора чуть кокетливо улыбнулась, протянула руку. Азеф задержал ее, лаская, и с неуместной страстностью поцеловал. Он был очарован девицей.

Аргунов, как никогда, выглядел встревоженным. Озабоченно спросил:

— Иван Николаевич, слежки за вами не было?

— Нет, а что случилось?

— Плохие дела! У Немчиновой — обыск.

У Азефа от этой дурной новости вытянулось лицо.

— Обыск?! Ее арестовали?

— Пока вроде нет. Наверное, оставили как подсадную утку. Небось весь дом шпиками обложили и смотрят, кто в гости пожалует.

— Что-нибудь нашли?

— Не знаю, поэтому и волнуюсь. — У Аргунова и впрямь чуть дрожали кончики пальцев. — Я только теперь с ужасом вспомнил, что оставлял у нее для распространения «Революционную Россию». Боюсь, что она по своей рассеянности забыла о партийном задании, не распространила, а куда-нибудь сунула. Моя вина — забыл спросить! — Схватился за голову, застонал: — Ах, что делать, что делать?

Бриллиант, раскладывая на столе приборы, с укоризной посмотрела на Аргунова:

— Немчинова — девушка неопытная, наивная. Что ж, теперь она должна по вашей неосмотрительности каторжную лямку тянуть?

Азеф подумал: «Жаль, если эту красивую дурочку Женечку арестуют». Вслух произнес:

— А я сегодня видел нечто потрясающее… Решил к вам пешком дойти из дома. Дорога моя лежит мимо университета…

Бриллиант прекратила накрывать на стол и уставилась на Азефа. Супруги Аргуновы тоже внимательно слушали.

— Смотрю, глазам не верю: весь университетский дворик забит студентами, из него полицейские никого не выпускают. Оцеплен и конный манеж, туда через средние ворота вводят арестованных студентов — девушек и юношей.

Дора вставила слово:

— Обычное весеннее наступление на самодержавие! Каждый год теперь случается. Нынче первыми бунтовать начали студенты Петербурга и Харькова, газеты пишут, что много арестованных…

— Вот-вот, а вчера беспорядки перекинулись в Московский университет, — продолжил Азеф. — Думаю: дай-ка зайду в манеж, революционным словом поддержу молодую поросль. Как пройти? Туда-сюда, нигде не пускают! Тут меня осенило. Вижу, молодой офицерик стоит, иду к нему, говорю негромко: «Я по службе, от Спиридовича, прикажите меня пропустить!» Он согласно мотнул головой и провел меня в манеж.

Аргунов рассмеялся:

— Как же, как же! Спиридович мой давний заклятый друг, обыск у меня делал, хотел и Марию Евгеньевну в ссылку отправить, да дело у него развалилось. И что, Иван Николаевич, вы увидали в манеже?

— Вошел я, и от гама уши заложило: крики, свист, пение. Кто пляшет, кто речь произносит, кто на кулачках английским боксом занимается, кое-где пытаются костры из опилок, пол которыми усыпан, разжечь. Но это, как выяснилось, пустяки. В левом от входа углу что-то странное: юноши и девушки сцепились за руки, сделали круг и дико гогочут. Подошел ближе, заглянул в круг, глазам не поверил: с десяток пар — не меньше! — на глазах у всех бесстыдством занимаются. Где совесть? Я не ханжа, но плюнул на опилки и вышел на воздух… Вот вам и молодые «революционеры»![2]

Супруги Аргуновы неодобрительно покачали головами, а Бриллиант усмехнулась:

— Иван Николаевич, вам сколько лет? Вот, больше тридцати, вы просто устарели. Сейчас молодежь пошла без предрассудков, девушки эмансипированы. Так что не осуждайте!

Аргунов добавил:

— Нынешней весной, кхх, особенно велик подъем революционного движения среди студентов.

— Причина — выстрел социал-революционера Карповича? — спросил Азеф.

— Да, наш товарищ по партии Карпович вовремя застрелил министра народного просвещения Боголепова, — сказала Бриллиант. — Студенчество во всех крупных городах империи тут же откликнулось массовыми выступлениями. А то, что студенткам их же товарищи под юбку залезли, — это тоже признак революционных перемен!

Азеф не выдержал, расхохотался, а Мария Евгеньевна пригласила:

— Милости прошу к столу!

…Как всегда бывает в начале застолья, разговоры смолкли, ножи и вилки застучали, челюсти заработали. Выпили под закуску, потом под борщ.

Аргунов сказал:

— Близится время безжалостного массового террора, кхх, который всколыхнет всю Россию. Студенты — первые ласточки революции. И нам, эсерам, надо организовать этот террор.

Азеф, то и дело бросавший на Дору вожделенные взгляды, спросил:

— Дора, а как вы относитесь к террору?

Она мягким, бархатным голоском сказала:

— Каждый из нас должен быть готов пожертвовать собой! Мы обязаны унаследовать принцип «Народной воли»: цель оправдывает средства. — Мило улыбнулась. — Надо убивать и убивать чиновников, помещиков, полицейских, убивать без числа и без жалости. Надо всколыхнуть весь народ, и тогда царизм рухнет. Так говорил мне Гершуни, а я преклоняюсь перед этим великим революционером. Только в борьбе мы обретем право свое.

Азеф говорил мало, Аргунов рассуждал масштабно, Дора горячо возражала, Мария Евгеньевна почти все время молчала и совершала рейды из столовой на кухню: Аргуновы с некоторых пор не держали кухарку, потому что боялись доноса.

Спорили над путями, которыми следует идти к расширению террора и объединению множества кружков социал-революционной направленности, разбросанных по всей империи.

Вдруг Азеф хлопнул себя по лбу, начал сочинять:

— Едва не забыл ошеломляющую новость! Мой знакомый инженер с механического завода сказал, что руководители нашей партии составили некий «Погребальный список».

У Аргунова брови поползли на лоб.

— «Погребальный список»? Как интересно! Но почему я ничего об этом не слыхал.

Дора ела глазами Азефа:

— Что это за список?

— В этот список включены сто самых зловредных царских сатрапов, приговоренных к смертной казни.

— Сто?! — поразился Аргунов.

— Именно! На первом месте — царь…

— И по праву! — воскликнула Бриллиант. Ей очень хотелось казаться осведомленной и поддеть Аргунова, поэтому она соврала: — Я тоже краем уха слыхала об этом списке…

Аргунов подергал себя за бородку.

— Кхх, список — хорошо, но почему Гоц и Гершуни не спрашивают нашего мнения? Это меня возмущает. Они в Женеве чувствуют себя китайскими богдыханами, что хотят, то и воротят.

Азеф подлил масла в огонь: перед ним Департамент полиции поставил задачу — вбить клин между руководителями партии и Аргуновым.

— Могли бы посоветоваться с таким заслуженным революционером, как вы, Андрей Александрович. Руководитель многочисленного Северного союза, нельзя об этом забывать.

Аргунов испытующе взглянул на Азефа:

— Когда вы меня познакомите с вашим инженером?

— Познакомлю обязательно, но позже. Инженер очень осторожен. — Азеф поскреб пальцем переносицу. — Но что касается списка, я сомневаюсь в его реальности. У нас нет столько динамита…

Бриллиант решительно сказала:

— Зря сомневаетесь! Я готова изготовлять взрывчатку в лабораторных условиях. Была бы воля! Что касается списка… А что мешает такой составить? — Она притушила в пепельнице папиросу. — Ничто и никто не мешает! Когда партия осуществит свой последний, сотый приговор, самодержавие рухнет, как карточный домик. И в этом будет великая историческая справедливость!

Аргунов задумчиво дергал себя за бородку.

— Досадно, что, кхх, мимо нас, не обсуждая… — Просяще взглянул на Азефа: — Если можно, принесите хоть на полчаса «Погребальный список». Это очень важно!

— Сделаю все возможное! — заверил Азеф. Он подумал: «Надо предложить Доре навестить Немчинову, выяснить, что и к чему. Но разве она согласится? Конечно нет, испугается. Тогда эту героическую миссию исполню я. Ведь мне этот визит ничем не грозит. Получится весьма самоотверженно…» Озабоченным тоном Азеф произнес:

— Товарищи, кто-нибудь из нас должен сходить к Женечке. Может, ей какая-нибудь помощь нужна? — Азеф вопросительно посмотрел на Бриллиант: — Как, Дора, вы относитесь к моему предложению — в минуту несчастья навестить одинокую девушку?

Бриллиант надула губы:

— Для чего я полезу на рожон? Я все-таки химик, могу изготовлять бомбы, да и сгожусь для исполнения террористического акта.

Азеф испытал удовольствие: «Первый раз в жизни меня радует отказ женщины! Теперь надо доиграть героическую роль, в дом Немчиновой я войду спокойно и с парадного входа. Доре станет за себя неудобно, начнет проситься идти со мной». Он притворно вздохнул, завел глазищи к потолку, словно тягостно раздумывая, а затем решительно сказал:

— Что ж, раз дело требует, я сам посещу Немчинову, узнаю, как прошел допрос, чего изъяли при обыске, не нашли ли «Революционную Россию»? И сделаю это срочно, сегодня же.

Дора почувствовала себя уязвленной, фыркнула. Теперь она пожалела, что отказалась от предложения Азефа. Она боялась в глазах товарищей показаться трусливой. Неожиданно для себя произнесла:

— Я тоже пойду с вами, Иван Николаевич!

У Азефа ответ был наготове:

— Дора, вы только начинаете жить, вам надо беречь себя. Вы красивы и умны, вам надо рожать много крепких еврейских детей.

Бриллиант с благодарностью посмотрела на Азефа, положила свою мягкую и теплую руку с небольшими слабыми ногтями на его кисть:

— Спасибо, товарищ!

Азеф этот знак понял по-своему и хитро подмигнул девице, заторопился:

— Мне пора, я к Немчиновой. Что ей передать?

Дора промурлыкала:

— Скажите, пусть держится мужественней, ни в чем не признается и, самое главное, не предает товарищей. — Подняла на Азефа агатовые глаза. — У нас длинные руки. Предателей, которые выдают своих товарищей, мы из-под земли достанем. Попугайте ее!

Аргунов с надеждой посмотрел на Азефа:

— Да, да, Иван Николаевич! Вы уж ее попугайте, а сами вот осторожней будьте, на Остоженке оглядитесь, нет ли шпиков.

Азеф усмехнулся:

— Попадья с конюхом Иваном была осторожной, да и то забрюхатела. Я труса праздновать не буду. Для меня, товарищи, главное — честно исполненный революционный долг. В случае чего наряжусь под татарина, сборщика тряпья или трубочистом, но в дом пролезу, проникну, будьте уверены.

Бриллиант проводила Азефа до двери:

— Иван Николаевич, буду счастлива работать вместе с вами!

Азеф уже мысленно раздел эту роскошную девицу и живо представил ее крепкие груди с набухшими розовыми сосками, округлость бедер, пухлую горку лобка. Он зазывно взглянул в темные, как омуты, глазищи Доры:

— Сердце мое, приходите ко мне в гости!

— Зачем?

Азеф с женщинами предпочитал прямолинейность (если откажет, так не надо попусту тратить время и деньги). Он с обезоруживающей улыбкой сказал:

— Мадам Дора, божественная, мы полежим на кушетке!

Бриллиант фыркнула:

— Еще чего! — И, словно колокольчик, раскатилась смехом. — Может, вы меня в манеж поведете на опилках полежать?

На этом и расстались. Ответ красавицы Азефа не огорчил. Он рассуждал математически: «На свете множество девиц, и даже если десять откажут, то одиннадцатая обязательно согласится! В этом деле самое важное — хотеть!»

Азеф вышел к Чистым прудам. На крытом помосте играл духовой оркестр, рядом толпились няни с детьми, из-за крыш приземистых домов выглядывала Меншикова башня, построенная светлейшим князем в самом начале XVIII века и бывшая в то время самым высоким сооружением в Москве.

Азеф думал: «Умно я сделал: пустил слух о „Погребальном списке“. Аргунов надулся на Гершуни и Гоца — это хорошо, это ведет к склокам в партии. Кто автор слуха — забудется быстро, а слух будет витать и обязательно дойдет до департамента! А мне это и надо, я должен запугивать и давить Ратаева: пусть дорожит мной и увеличивает жалованье!»

Солнце стояло высоко, было тепло. Азеф снял с головы кожаную пролетарскую кепку. Подумал: «Неужели сегодня увижу Женечку Немчинову, прелестную и легкомысленную? Вот такую жену иметь бы! Я вмиг вытряс бы из ее хорошей головки революционную пыль, родила бы мне человек пять-шесть детишек, и самой стало бы стыдно вспоминать о дурацких увлечениях социализмом. А я сильно ее хочу, пожалуй, так, как никого никогда не хотел! Зачем Ратаев, дубина стоеросовая, меня не послушался и произвел у нее обыск?»

Азеф зашел в цветочную лавку, купил корзину цветов, перевязанную шелковыми лентами, свистнул извозчика и полетел по Мясницкой:

— На Остоженку! Да погоняй, оглобля немереная! Рубль подарю…

Извозчик оголтело заорал на сытую караковую лошадку:

— Не спать, красавица! Шевели копытами, уважь их благородие!

Лошадка понеслась, разбрызгивая лужи и цокая подковами по булыжной мостовой.

…Возле дома Немчиновой Азеф привычным глазом заметил трех филеров: двое прохаживались с торцов дома, третий стоял на противоположной стороне. Азеф подумал: «Вот как бедную Женечку обложили!»

Он вошел в дом.

Дремавший на стуле возле дверей старый слуга, услыхав от Азефа его имя, поднялся, болезненно разгибая спину, закряхтел:

— Евгению Александровну? Оне теперь занимаются у себя в кабинете… Позвольте подождать, доложу о вас.

Через минуту слуга вернулся:

— Пожалуйте, сударь!

Азеф сбросил ему на руки макинтош, бодро поднялся по знакомой мраморной лестнице, застланной зеленой ковровой дорожкой.

Женечка Немчинова сидела в громадном кабинете за широким и длинным столом. На столе лежало множество книг, журналов и газет. На основательном малахитовом плато стоял бронзовый чернильный прибор. Вдоль стен высились застекленные книжные шкафы со старинными книгами в кожаных переплетах и с ключами в дверцах. Когда вошел Азеф, хозяйка печатала на ундервуде свои творения про сельских малышей, буренок, идущих стадом с пастбищ, жужжащих мохнатых шмелей и порхающих бабочек.

На Женечке было простое домашнее платье из цветастого китайского шелка с множеством оборочек, с глубоким декольте и узкой длинной юбкой, которая приятно подчеркивала узкую талию, делала девицу особенно соблазнительной. Но глаза на прелестном личике были печальны.

— Что случилось, божественная? — говорил Азеф, целуя ее руки. — Могу ли я чем помочь вам? Вот, цветочки возьмите, самые лучшие искал.

— Спасибо! — едва пошевелила губами. И вдруг Женечка припала к плечу гостя и разрыдалась.

Азеф с нежностью гладил ее пышные волосы, падавшие волнами на спину, целовал их и терпеливо ждал, когда Женечка успокоится.

Утишив рыдания, Женечка сказала:

— Позавчера в мой дом нагрянула полиция, обыскивали…

Азеф сделал вид, что ничего не знает:

— Вот как! И что-нибудь нашли?

— Нашли пачку «Революционной России», это второй номер, отпечатанный в Финляндии. В пачке тридцать экземпляров. Я ее положила в книжный шкаф, во второй ряд, заставила книгами и, вот истинный крест, забыла думать о газетах. А полицейские нашли. И еще кто-то донес — с этого все началось, — что я дала Чепику пять тысяч рублей на приобретение динамита и оружия. И динамит якобы предназначался для покушения на государя… — Женечка опять разрыдалась.

— Но вы на свободе, это уже хорошо!

— Меня продержали целую ночь в участке. Потом приехал заведующий Особым отделом Ратаев, допрашивал.

Азеф напрягся:

— И что вы показали?

Женечка капризно надула губки:

— Что я могла показать? Я никогда не скрывала своих взглядов. Сказала все, как было: «Революционную Россию» передал мне Аргунов — для распространения, а деньги я давала Чепику, который говорил, что это «для помощи детям сосланных революционеров». А что выяснилось? Оказывается, что это для покушения на самого государя. Если бы я знала, разве я пошла бы против государя, с которым я знакома, я два раза была на царских приемах в Зимнем дворце. Я все это объяснила Ратаеву, он записал в протокол и дал мне расписаться.

Азеф ужасно огорчился. Из-за показания глупой девчонки теперь рушилась вся его, Азефа, стратегия отношений с Аргуновым: после таких показаний надо обязательно того арестовывать, а кто будет протежировать его, Азефа, руководству партии? Ведь все это уже обсудили в охранке, Ратаев согласился, что нельзя пока арестовывать Аргунова, и на тебе.

Азеф принял простое решение. Он строгим тоном сказал:

— Вас отпустили, и это здорово, это означает, что не все потеряно. А насчет Аргунова вы зря показали, ведь вы, Женечка, его на каторгу отправите. Неужели не жалко?

Женечка растерялась:

— На каторгу? За такой пустяк?

— Нелегальщина — это не пустяк. Изготовление или хранение подрывной литературы на первый раз — ссылка, а на второй — каторга. Аргунов уже был и в ссылке, и на каторге. А он совсем больной человек, у него легкие слабые. Неужели вы желаете его смерти?

Женечка перекрестилась:

— Ужас какой, господи прости!

— Да и вас могут посадить в тюрьму.

Женечка изумилась:

— В тюрьму? За что? За то, что я давала свои деньги, чтобы империя стала еще лучше? Чтобы демократических свобод стало больше? За это сидеть в тюрьме? — Она с мольбой и надеждой посмотрела на Азефа. — А что теперь делать?

— Надо завтра с утра пораньше ехать в охранку.

У Женечки от удивления округлились глаза.

— В охранку? К Ратаеву?

— Именно к нему, к сердечному, на Тверской бульвар, дом номер двадцать два. Вы ему скажете: я, дескать, волновалась и ошиблась, оговорила напрасно Аргунова. Кто-то передал газеты, а кто, мол, не помню. Ведь у меня так много народу бывает! И в протокол потребуйте внести исправления. Вот дело для Аргунова и обойдется. — Заглянул в красивые глаза Женечки. — Запомните, в охранке на вас будут давить: ласково уговаривать, обещать свободу и каторгой угрожать, — не поддавайтесь, стойте на своем: «Не помню, и все тут! И никакую крамолу я не распространяла!»

Женечка враз повеселела, обхватила руками голову Азефа, чмокнула его в губы:

— Я ваша должница, вы мой спаситель. Как я сама прежде не догадалась? Ну да, Ратаев мне все твердил: «Говорите только правду, тогда поверим вам и судить не будем!»

Азеф подумал: «Хорошо бы ее заманить за границу! Тогда все сочтут меня ее спасителем, да и меня Женечка отблагодарила бы деньгами и своей любовью». Сказал как можно убедительней:

— Женечка, вам надо немедленно бежать за границу, коли вы не хотите сидеть в тюрьме. Бежать в Ниццу, Карлсбад, Давос, Женеву, Берлин, Париж, Лондон, куда угодно, хоть на мыс Доброй Надежды. Иначе будет плохо. Лучше жить в роскоши на мировых курортах, чем сидеть в московской тюрьме на нарах.

Женечка печально опустила уголки губ:

— Я не могу бежать…

— Почему?

— Ратаев взял с меня честное благородное слово, что я никуда не скроюсь.

Азеф раздул щеки:

— Но это пустяк, сущая глупость — слово царскому опричнику.

Женечка твердо сказала:

— Для меня честное слово свято, и я его не нарушу, я русская дворянка.

Против этого возразить было нечего. Азеф мысленно чертыхнулся и спросил:

— А что ваши покровители?

— Я послала телеграмму великому князю Константину Константиновичу Романову и уже получила ответ. — Она взяла со стола синий бланк, протянула Азефу.

На бланке от руки было написано: «Сожалею зпт что бывал в доме зпт где готовилось покушение на Государя тчк Прощайте навсегда тчк К. Р.». Азеф громко вздохнул:

— Люди, люди! Порождение крокодилов!

— Мы будем ужинать вместе? — Женечка вопросительно смотрела на Азефа. Ей не хотелось оставаться одной. Азеф это понял.

— Сочту за счастье ужинать вместе с вами, Евгения Александровна! — И утешил: — Уверен, что все обойдется, а впредь будьте, Женечка, осторожней.

В ответ она мило улыбнулась.

Ужин был скромным — семь или восемь блюд, зато устрицы были крупные и жирные. За большим столом они сидели вдвоем, выпроводив слугу. Азеф душевно беседовал с Женечкой о всяких пустяках, подливал вина и подкладывал из блюд. За десертом Женечка вопросительно посмотрела на собеседника:

— Иван Николаевич, когда я училась в гимназии, мы часто спорили с подругами: любовь и жажда обладания — это разные чувства? Или?..

Азеф с наслаждением проглотил устрицу и тоном знатока ответил:

— Жажда обладания — это сильная, непреодолимая страсть. Любовь и страсть нераздельны, как душа и тело. Если душа покидает тело, то тело умирает. Если из любви уходит страсть, то и любовь тут же вянет… Вот я сейчас испытываю к вам, Женечка, жгучую страсть, жажду обладания вашим прелестным телом. Вот именно это и называется любовью.

Женечка рассмеялась, покраснела и ничего не ответила.

Азеф воскликнул:

— Как улыбка красит ваше лицо! Значит, лицо ваше прекрасно. Это не я, это Толстой сказал.

— А Тургенев заметил: «Любовь сильнее смерти и страха смерти». Согласитесь, это очень верно!

— Прекрасная мысль изошла из ваших очаровательных уст! Позвольте, божественная, поцеловать вашу ручку. И шейку. И губки.

…После обеда он увел ее в спальню, долго целовал плечи, грудь, ноги. Женечка тихо плакала и не сопротивлялась.

К своему очередному падению она отнеслась почти безучастно: не испытывая никаких чувств — ни вожделения, ни радости, ни огорчения.

Прощаясь, он нежно поцеловал у нее за ухом. Сказал:

— Если примете меня, приеду уже завтра.

Она обрадовалась:

— Да, за всеми своими неприятностями едва не забыла: завтра у нас будут литературные чтения! Прибыли товарищи из Варшавы, интересные люди. Я очень буду ждать вас… Я прочту новый рассказ. — И наградила его любящим взглядом. — Мой кучер вас отвезет…

Азеф замахал руками:

— Нет, нет! Я хочу прогуляться… Завтра, милая, увидимся!

Азеф вышел на Остоженку. Воздух был пропитан запахом весны. В окнах зажигали огни. Подумалось: «Надо срочно лететь в охранку! Если там не застану Ратаева, тогда поеду к нему домой. Дело не терпит промедления. — Вздохнул. — Сколько легкомыслия в русской интеллигенции! Только что были обыск и допрос, грозит ссылка, а Немчинова уже раут собирает! Досадно, если у нее неприятности случатся. Ратаеву жестко скажу, чтобы не трогали Немчинову, а также Аргунова, пока тот не ввел меня в руководящий центр. Впрочем, от этих полицейских остолопов можно ожидать любой глупости». Вставил в рот пальцы, по-мальчишечьи свистнул:

— Извозчик, давай сюда! Гони на Тверской бульвар.

…Несмотря на поздний час, Ратаев был на месте, разбирался в бумагах, горой лежавших на столе.

Азеф, все более наливаясь гневом, стал выговаривать:

— Кто так поступает? Ну нашли у Немчиновой газетки, много на этом капитала сделали? Задницу подтирать? Все связи, все замыслы под моим контролем! Разве вы забыли, что именно от Немчиновой я узнал о типографии, которую Аргунов со товарищи завели в Финляндии и даже отпечатали два номера своей газетки? Нам гораздо выгоднее было иметь Немчинову в Москве, чем в ссылке. А что теперь? Теперь, если не арестуете Немчинову и Аргунова, вызовете сильное подозрение революционеров: почему не тронули? А если арестуете, то мой доступ к верхушке партии эсеров в Женеве будет закрыт: и протежировать некому, да и в провокации начнут подозревать.

Заведующий Особым отделом молчал. Он был согласен с Азефом, но не мог же он объяснить ему, что приказ об обыске, по сути, шел с самого верха: государь требовал от Сипягина конкретных мер по борьбе с партией террористов, Сипягин давил на Ратаева: «Почему не ликвидируете прибежище революционеров в Москве?» И министр доводов слушать не желал.

Азеф подумал: «Ну все, мое терпение лопнуло! Этим остолопам доверять нельзя! Как еще империя стоит, если ее такие тупицы защищают?» Жестко продолжал:

— Я уверен, что никакой необходимости в обыске не было, а было желание показать перед начальством свою прыть, пустить пыль в глаза. Попомните: подмена настоящей службы имитацией трудовых успехов закончится плохо и для вас лично, и для меня, и для России.

Ратаев умиротворяюще пробормотал:

— Поверьте, все эти идеи шли не от меня.

Азеф объяснил свой план. Ратаев согласно мотнул головой:

— Хорошо, пусть только придет ко мне эта Немчинова! Мы не будем трогать ни ее, ни Аргунова… Пока не будем трогать. В целях охранения агентурного источника.

Азеф строго сказал:

— Этого не мне надо! Этого требует покой государства и незыблемость трона. Сегодня же снять наружную слежку с дома Немчиновой! И впредь попрошу все обыски и аресты согласовывать со мной.

Ратаев хмыкнул и подумал: «Ну, еврейская морда, совсем обнаглел!» — но промолчал и филеров снял. Он чувствовал себя униженным.

На другое утро Азеф поднялся с ощущением в груди какой-то радости. Вдруг вспомнил: «Женечка, моя близость с ней! Какая она прелестная в своей милой наивности. А какая у нее тонкая, шелковистая кожа! А какие груди, какое изумительное тело, ничего лучше нет на свете. Сегодня днем еду к ней. А сейчас пора сделать важное дело — снять дачу! Аргуновы обещали помочь, надо пораньше к ним приехать».

…Как было условлено, Азеф спозаранку прикатил в Добрую Слободку к Аргунову.

Тот, как всегда, был встревожен, первым делом спросил обычное:

— Иван Николаевич, за вами шпиков не было?

Тот усмехнулся:

— Стройными рядами шагали за мной в затылок! — Обнял Аргунова. — Нет, дорогой Андрей Александрович, все чисто, нарочно проехал мимо вашего дома до Садовой-Черногрязской, а потом приказал извозчику развернуться: ищеек нет, только три старухи-богомолки вдали тащились да мальчишки собаку гоняли.

— Времена такие, что и собака может оказаться ищейкой. — Мария Евгеньевна рассмеялась собственной шутке. — Андрею шпики даже по ночам снятся, и его понять можно: столько мук терпел за дело революции!

Аргунов вопросительно смотрел на Азефа:

— Вы были у Немчиновой?

— Да, навестил ее, слежки не заметил. Сегодня опять поеду к ней — она плохо перенесла обыск и допрос. Надо ее поддержать морально. — Перешел на траурный тон: — Андрей Александрович, нашли тридцать экземпляров «Революционной России», Немчинова назвала вас…

Аргунов побледнел и почему-то нервно оглянулся:

— Всё, конец! — Повернулся к жене: — Мамочка, ты слышишь? Теперь надо ждать обыск и прослежку, а то и вовсе арестуют…

Мария Евгеньевна охнула, опустилась на диван и начала тихо плакать. Азеф вызвался:

— Если чего надо, давайте спрячу у себя дома или в конторе.

Аргунов прижал к груди Азефа, с волнением произнес:

— Спасибо, сударь мой, сердечное, кхх, спасибо! Но я в доме нелегальщину не держу. — Застонал: — Неужели опять тюремное безделье, кандалы? Эх, сам виноват: не надо было давать «Революционную Россию» Немчиновой! Она такая легкомысленная, в голове одни амуры…

Мария Евгеньевна обняла мужа, сквозь слезы выговаривая слова утешения:

— Андрюшенька! Я… за тобой… в Сибирь пойду! У-у!..

Азеф решил: «Ну хватит всхлипываний, теперь сумеют крепче оценить мою услугу, успокою их».

— Я уговорил Немчинову изменить показания, сказать, что «Революционную Россию» принес не Аргунов, а кто-то другой, а кто — не помнит! Она сегодня спозаранку должна отправиться к Ратаеву, сейчас, наверное, уже у него. У суда не будет обвинительной базы, чтобы вас, Андрей Александрович, отправить на нары!

Глаза Аргунова засветились надеждой.

— И Женечка согласилась? Ах, спасибо вам, дорогой Иван Николаевич! Мы — ваши должники! Кхх…

Мария Евгеньевна ласково посмотрела на Азефа:

— Коли вы надумали дачу в Сокольниках снять, мы будем сопровождать вас: и воздухом подышим, и вам доброе дело, глядишь, сделаем. Можно, конечно, открыть газеты с объявлениями, но в газетах обычно вранье: «Сдается дешево отличный дом…» А посмотришь — развалюха, да норовят денег содрать побольше. А тут сами выберем…

Аргунов протянул пакет:

— Это вам, Иван Николаевич, от партии — пятьсот рублей, чтобы снять дачу.

— Ах, как вовремя! — обрадовался Азеф. — А то совсем прожился… — И спрятал деньги поглубже в карман.

Остановили лихача, уселись в коляску, и та мягко закачалась на рессорах. Мария Евгеньевна барственно приказала:

— Гони, любезный, в Сокольники!

Выкатили на Садовую-Черногрязскую, слева показались Красные ворота. Свернули у Запасного дворца, который когда-то строила Екатерина Великая. Проехали мимо небольшого дома о двух этажах, с лепниной и балконом, и не ведали, что здесь родился великий Лермонтов. Покатили с горы — по Каланчевке.

Извозчик, молодой мужик с правильными чертами лица, больше похожий на горожанина, чем на природного крестьянина, поинтересовался у Аргунова:

— Простите, сударь, вы сказали «Сокольники». А куда именно? Сокольники велики…

— Нам надо, кхх, дачу на лето снять, да чтобы местность была живописной.

Извозчик продолжал:

— Можно, к примеру, поехать к Ширяеву полю — там много богатых дач и к тому же возле конная линия нумер шесть. Можно на Лучевые просеки, а ежели вы купаться, к примеру, любите или рыбу и раков ловить, тогда надо селиться ближе к Путяевским прудам.

Азеф не собирался ловить рыбу и раков, но почему-то вдруг сказал:

— Вези, пролетарий, к Путяевским прудам.

Сокольничья роща — окраина Москвы, место чудное, райское: многовековые сосны перемежаются с ельничками, овраги, поросшие кустами малины и чертополохом, высокие травы и несметные цветы всех родов и оттенков, река Яуза, множество прудов. От гомона птиц закладывает уши. Белки вполне по-домашнему берут у гуляющих пищу из рук. Порой, ломая кусты, может вывалиться на вас громадный лось, но обычно хватает вашего хлопка в ладоши, чтобы это рогатое чудовище, не разбирая дороги, бросилось прочь.

А воздух, особенно по утрам, напоен такими ароматами, что, кажется, ничего не надо на свете, кроме наслаждения этой сказочной природой, шумящего самовара на столе, горячей булки, намазанной медом.

Но людям все же мало этого счастья. Люди жаждут бороться друг с другом, хитрить, лгать, обманывать, предавать и так замучают ближних и самих себя, что свет божий делается не мил.

…Извозчик остановился.

— Вот, господа, они самые — Путяевские пруды. — Перекрестился. — Живут же тут люди, ну прямо рай земной!

Место и впрямь красивейшее. Вода каскадами переливалась из одного пруда в другой, всего прудов было пять или шесть. По зеркальной глади, как на лубочной картине, грациозно скользили лебеди. Посредине одного из прудов красовался небольшой, игрушечный островок, густо поросший березами, которые только что выпушили клейкие листочки. На островке, несмотря на ранний час, устроилась какая-то компания человек в пять-шесть. Тут же носом в бережок приткнулась лодка. На столе белела скатерть. На ней стояли бутылки и закуски, девушка в сарафане разводила большой, блестевший на солнце золотом самовар.

— Очень хорошо тут! — воскликнула Мария Евгеньевна. — И сколько дач!

Азеф с грустью признался:

— Как порой я завидую этим обывателям! В политику не лезут, от охранки не прячутся, влюбляются, играют свадьбы, родят детей, пьют чай с абрикосовым вареньем, вечером, взявши детей за руку, гуляют вдоль да по бережку. Ах, Создатель, почему Ты обрек нас на иную долю?

Аргунов хмыкнул, ничего не ответил.

…Через полчаса сговорились с хозяином и сняли до октября за двести рублей половину большого дома на высоком берегу пруда, с водопроводом и канализацией.

Азеф сказал:

— Отсюда на службу ездить удобно, конка в двух шагах… А то на ваньке дорого, не по средствам.

Сняв на лето дачу, решили прогуляться по Сокольникам. Пошли по тропинке, бежавшей по поросшему травой косогору вдоль пруда.

Мягко прошелестел по кустам орешника ветерок, вкусно запахло шашлыками. На полянке, меж толстенных сосен, были расставлены столы, рядом дымились мангалы, и темный курчавый человек с усами что-то быстро говорил на гортанном языке своему помощнику в белом халате и колпаке. Над шатром протянулась матерчатая вывеска — «Шашлык».

Аргунов переглянулся с женой и сказал:

— Может, посетим сие заведение? Уж очень вкусно пахнет! Кхх…

Курчавый при виде гостей радостно залопотал:

— Вах, вах! Дарагие гости! Ми рад вас видеть. Самий лючший сашлык, из самый молодой барашк, кушай для здоровье. Ходите сюда — сидеть за стол! Что есть будем — знаю, грузинский сашлык. Что пить будем? Кахетинский вино. Гога, неси вино, пей все, пожалуйста. Вах, вах! Виноград с моя плантация под Сухум. Пусть Бог продлит ваши дни!

Виноградное вино и впрямь было вкусным. Хозяин принес ароматные и сочные шашлыки. На душе стало так хорошо, как бывало в детстве, когда не существовало заговоров, партий, шпиков, страха и ненависти.

Аргунов воскликнул:

— Иван Николаевич, мы, кхх, пьем за вас, нашего спасителя!

Выпили и налили снова.

Азеф спросил:

— Вы чем-то опечалены, Андрей Александрович?

— Опечалишься! — Аргунов надолго задумался: говорить ли? Решил сказать. — Дело в том, что охранка откуда-то пронюхала о нашей типографии в Финляндии. У меня есть серьезное опасение, что это хозяйка арендованного дома донесла. Пришлось типографию срочно демонтировать, и вот теперь болит голова о том, где и как ее наладить.

Азеф повторил то, что говорил неоднократно:

— Надо организовать массовые террористические акты…

Аргунов, посасывая из бокала вино, возражал:

— Всякому фрукту свое время, кхх. Да, массы надо постоянно настраивать против преступного царизма. Сначала должны объединиться все кружки народовольческого направления, близкие нам идейно.

— Вокруг чего? — спросил Азеф. — Всякое объединение требует общих интересов.

— Верно! Для начала это должно быть какое-либо литературное дело…

— Издание периодического органа?

— Да, это моя давняя мечта. Но ее реализация требует массу усилий. И без типографии дело не сдвинуть, не поднять на борьбу широкие народные массы. Тем более что у нас есть немало людей, которые жаждут печатать свои статьи.

Азеф рассмеялся:

— У нас на Руси каждый, кто буквы выучил, мнит себя великим писателем и жаждет изводить перья и бумагу.

Аргунов внимательно посмотрел в глаза Азефа:

— Вы, мой друг, человек серьезный, делу революции преданный, я доверю вам величайшую тайну. Мы типографию ставим в Сибири, на отдаленном переселенческом пункте. Нужны шрифты, мы их закупаем у одного рабочего человека в Петербурге, кхх, шкуру, подлец, дерет с нас, пуд обходится в сто рублей. Григорий Гершуни, он сейчас легально живет в Минске, достал для нас деревянный станок, да он громоздкий, для конспиративных целей не шибко удобен, кхх. Особенно деревянный вал — бревно, впору на колодец воротом ставить…

У Азефа мелькнула счастливая мысль. Он поймал руку Аргунова, горячо произнес:

— Наша электрическая компания связана с различными предприятиями, я, кажется, могу быть вам полезным. Дайте чертежи, и это будет мой взнос в партию — металлический типографский вал! Тем более что на механическом заводе, что в Рубцовском переулке, служит человечек, которому я когда-то оказал большую услугу, можно сказать, жизнь спас.

Аргунов строго спросил:

— Что за человек и как вы его спасли?

— Как спас — не скажу, будет нескромно. Конспирация не позволяет назвать этого человека. Он мне все сделает быстро и недорого.

Аргунов с восторгом посмотрел на собеседника, покачал головой:

— Это невероятно! Кхх…

— Телефон и граммофон тоже казались невероятными, но ведь Эдисон изобрел их. А тут изобретать не надо!

— Но, милый друг, вы понимаете, что вас ждет, если об этом узнает охранка? Вы уверены, что тот, к кому вы обратитесь за помощью, не выдаст вас?

Азеф изобразил глубокое раздумье, завел глаза к голубому небу, потом медленно произнес:

— Если бы человек хотел, он давно бы меня выдал. Он ни слова обо мне не скажет.

Аргунов широко улыбнулся, подергал себя за козлиную бородку и сказал:

— Милый вы человек, если вы поможете, это будет вашим громадным вкладом в дело партии. — Он откинулся на спинку стула, долго откашливался и, наконец, мечтательно посмотрел на верхушки елей. — Изготовление металлического вала очень продвинуло бы дело. Мы стали бы печатать газету, прокламации, листовки, дело зашевелилось бы, пошло! Тем более, — многозначительно поднял вверх палец, — скоро, скоро грянет буря! — Шепнул в ухо: — Скоро полетят вражеские головы, кхх!

Азеф в свою очередь наклонился к лицу Аргунова, страстно прошептал:

— Я сделаю этот вал. Но, дорогой мой Андрей Александрович, неужели вы не можете разглядеть очевидное: вы идете по ошибочному пути. Мы существуем в тяжелых полицейских условиях: кругом кишат доносители, революционным кружкам грозят неминуемые провалы, — а мы создаем печатни, словолитни, что ускорит провал партии, ее разгром. Иное дело террор — быстро, решительно, громко! Власть трепещет, правительство в панике, трон качается!

Аргунов, изрядно согретый кахетинским, излишне горячо возражал:

— Я, мой друг, не спорю, террор необходим, кхх. Но сейчас для меня главное — начать издавать свой печатный орган.

— Печатное слово — хорошо, но террор — эффективнее. И эффектнее — министра бабахнули, и всей России словно праздник престольный, все счастливы, все ликуют!

— Я с вами согласен, Иван Николаевич. Чтобы возбудить народные массы, надо совершить несколько удачных актов, кхх.

Азеф подумал: «Хорошо, что я вызвал его на этот разговор. Мне важно понять, по какому принципу избираются жертвы террора». Он сказал:

— Согласитесь, Андрей Александрович, ведь важно не просто убить кого-то из правительственной администрации — там, допускаю, есть люди деятельные, приносящие некоторую пользу. Но есть откровенные реакционеры. Так?

Аргунов согласно кивнул. Азеф подлил ему вина и продолжал:

— Так по каким объективным критериям совершается отбор кандидатов в покойники? Ведь если руководиться принципом иерархичности и зловредности, так первым должен пасть государь?

Аргунов замахал руками:

— Нет и нет! Я скажу вам правду. Никто никогда меня не спросил: «Аргунов, скажи свое мнение, кого надо устранить в первую очередь, кого во вторую и третью?» Ведь это было бы справедливо, я ведь, сударь мой, не рядовая пешка в партии, кхх. — В его голосе зазвучала обида. — Но все решает один-единственный человек…

Азеф заметил, что Мария Евгеньевна толкнула его под столом ногой: мол, молчи! Аргунов растерянно замолк. Допил вино, тяжело вздохнул и вдруг с ожесточением выпалил:

— Все решает Гирш, он же Григорий Андреевич Гершуни. У него нет ни хорошего образования, ни профессии. Даже гимназию он не сумел окончить. Поступил на курсы провизоров и тут долго не выдержал, ушел. В Минске завел свою бактериологическую лабораторию, мечтал поразить людей брюшным тифом.

— Брюшным тифом? — Азеф не в силах был скрыть изумления.

— Именно так! К счастью, эту дикость ему, кхх, не удалось осуществить. Но Гершуни все же потрясающий человек, гипнотизер, да и только! Любого убедит, что погибнуть за революцию — счастье ни с чем не сравнимое. Все равно что богатое наследство получить. — Засмеялся. — Сейчас гипнотизирует на совершение актов каких-то студентов. Молодые — народ горячий, податливый! — Оглянулся, произнес страшным шепотом: — Он при нашей последней встрече сказал мне: первыми падут московский обер-полицмейстер Трепов, Сипягин и обер-прокурор Победоносцев.

Азеф равнодушно зевнул:

— А почему они? В правительстве есть немало других, куда более реакционных.

— Разумеется, но только Гершуни определяет этот выбор и затем решение сообщает другим руководителям партии. Нам остается лишь одобрить эти кандидатуры, ведь партийная касса у Гершуни! У кого деньги, тот и правит бал, кхх. Гершуни понимает, что рано или поздно взойдет на эшафот. Вот и спешит при жизни насладиться сладкой местью. И еще я не одобряю… — Аргунов замялся.

Азеф привычно молчал, вопросов не задавал.

Подумав, Аргунов скривил лицо, будто съел какую-то гадость.

— Гершуни — не зря он хотел стать провизором! — придумал отравлять патроны стрихнином и распиливать крестообразно — для усиления убойной силы.

Азеф изобразил наивность:

— Ну и что?

Аргунов аж взъярился:

— Как — что? Ведь это дикость, варварство, в цивилизованном мире это недопустимо. Если массы узнают, то…

Азеф еще более распалял собеседника:

— А разве убить человека обычной пулей — не варварство? Но ведь убиваем и гордимся этим! А тут щепетильность…

Аргунов выскочил из-за стола, побегал по шашлычной меж столиков, немного успокоился, согласился:

— Да, да, вы правы, террор, кхх, — это дикость, варварство, но это действенное оружие, а главное, благодаря Гершуни есть желающие броситься с бомбой на любого сатрапа.

— Вот видите, — усмехнулся Азеф.

— Но я пытался доказывать Гершуни: прежде чем бросаться, надо тщательно выработать систему и, если хотите, обосновать направленность террористических ударов. Они, эти удары, не имеют права быть случайными, единичными. Должен быть точный расчет. Гершуни не возражает, но поступает так, как считает нужным. Диктатор, да и только! — Повернул голову. — Эй, хозяин, вина мало! Принеси еще бутылку кахетинского. Отличное винцо, кхх!

Мария Евгеньевна, зная особенности мужа, наклонилась к его уху:

— Андрюш, может, хватит? — Это были едва ли не первые слова, которые она молвила во время обеда.

Аргунов отмахнулся, нетрезво продолжал:

— Мамочка, не мешай! Мы обсуждаем вопросы, которые изменят историю человечества. Ты, женщина, слышишь? Че-ло-ве-чест-ва! — Вновь повернулся к Азефу: — Нет, дорогой вы наш Иван Николаевич, убивать надо, необходимо, массово, но… тщательно все продумав, кхх!

— А поймут ли нас потомки? Не заклеймят ли они нас, как убийц?

Подошел шашлычник, принес еще вина, с поклонами налил в бокалы и ушел. Только тогда Аргунов сказал:

— Потомки нас поймут и одобрят! На войне, видите ли, убивать рабочих и крестьян, переодетых в шинели и силком погнанных на бойню, можно. А тут — враги человечества, так почему нет? У меня, кхх, нет личной ненависти ни к Сипягину, ни к Плеве, ни даже к царю. Они все по-своему хорошие люди: добрые семьянины, детей своих любят, на фортепьяно Чайковского играют, скрипичными концертами Антонио Вивальди наслаждаются, Льва Толстого на ночь в постели читают, а царь, сказывают, Салтыковым-Щедриным увлекается. Бог в помощь! Но я хочу, я жажду их смерти, ибо они враги пролетариата, они — угнетатели и эксплуататоры. Давайте, господа, выпьем за победу пролетариата! Ура! — Бокал у него выпал из руки, покатился по земле.

Мария Евгеньевна не выдержала, поднялась и строго приказала мужу:

— Андрей, пошли домой!

Аргунов, не твердо держась на ногах, поплелся за огорченной супругой, бормоча:

— Мамочка, не сердись…

Азеф понял главное: Гершуни — диктатор, руками партии делает то, что считает для себя полезным. Вынул из жилетного кармашка часы: уже половина первого, а в час дня у Женечки Немчиновой литературные чтения! Он расплатился с шашлычником и направился вдоль пруда к Богородскому мосту: там можно было поймать извозчика.

Беспокоила мысль: «Была ли Немчинова у Ратаева? Как он встретил ее?»

К Немчиновой Азеф прибыл вовремя. Около дома филеров теперь не было. Гости успели лишь принять по рюмке-другой шоколадного ликера, выпить кофе с эклерами и, когда вошел Азеф, рассаживались в гостиной.

Азеф подумал: «Лишь бы с графом Соколовым тут не столкнуться. Этот родовитый разбойник из-за ревности убить может, а труп в Москву-реку швырнуть!» Женечка счастливо улыбнулась, увидав Азефа. Она благоухала дорогими духами и цвела молодой красотой. Защебетала:

— Я посетила Ратаева. Он был любезен, пытался ухаживать, обещал ко мне в гости приехать. Ах, какой он интересный! Оказывается, мы коллеги. — Весело рассмеялась. — Он, как и я, драматург. Ведь пьесу «Облачко», что идет в Александринке, Ратаев написал! И сам играет «первых любовников». Я ему все объяснила, ну, что напутала при допросе. Он сказал: «Напутали и напутали! На первый раз прощается». Вот вам небольшой подарок, — незаметно протянула конверт, приятно выдохнула в ухо: — Девятьсот рублей от прибалтийской интеллигенции на дело революции.

— Имена жертвователей узнать можно?

— Нет, просили только передать, что сочувствуют идеям свержения царской деспотии.

— От имени руководителей партии социал-революционеров передайте благодарность, грядущая революция не забудет своих героев. Мы только что с Аргуновым обсуждали насущные задачи объединения революционных группировок. — И страшным шепотом, прямо в ухо: — В ближайшее время будем ставить типографию в Томске, готовьте материалы. У вас замечательные рассказы из крестьянского быта.

Женечка смущенно зарделась:

— Ой, вы льстите мне! Сегодня хочу кое-что новенькое прочитать.

— Страстно жажду слышать, прервал встречу с Андреем Александровичем и к вам несся… Тот даже на меня обиделся. Но я говорю: «Творчество Евгении Александровны — живительный источник, врачующий мою душу, изболевшуюся от страданий народа». Так и сказал, ей-богу!

— А что Аргунов?

— А что он? Отвечает: «Понимаю вас! К сожалению, партийные дела требуют моего участия в важной конспиративной встрече».

— Жаль! Но главное — вы с нами, милый Иван Николаевич! — Обратилась к гостям: — Итак, господа, начинаем. Позвольте представить вам нарочно приехавшую на наше заседание Иду Фабер, она преподаватель музыки из Варшавы, автор хрестоматии школьного пения.

Под жидкие аплодисменты к роялю подошла рослая, поджарая особа в темных одеждах и с толстой серебряной цепью на шее. У нее были красивые черные глаза, длинная шея и клювообразный нос, что делало ее похожей на ворону.

Дама из Варшавы встала у рояля, сквозь толстые стекла очков внимательно оглядела всех присутствующих, словно желая навеки запечатлеть в своем сердце. Особенно долгий взгляд остановила на Азефе. Заговорила тем особенным скрипучим и решительным голосом, какой часто бывает у литературоведов и музыкальных критикесс:

— Господа! Уроки пения в школе служат высоким целям совершенствования человеческой природы для развития разума, энергии, творческого духа, развития и выработки разумной, сильной и свободной личности. Наконец, уроки эти служат для развития чувства правды жизни, составляющих красоту человеческой природы. Стройный, обдуманный во всех подробностях репертуар сообразно возрасту, социальному положению и музыкальной подготовки ребенка является естественным этапом развития духовной независимости и свободы индивидуума. Принимая во внимание…

Азеф задремал. В ушах раздавался каркающий голос. Потом, словно издалека, донеслись звуки рояля, и Азеф с трудом раскрыл глаза. Дама из Варшавы долбила по клавишам и пела все тем же вороньим голосом:

В нем вдруг зашевелилось желание. Продолжая обнимать Иду, прикинул: «В одиннадцать вечера у меня встреча с Ратаевым в „Альпийской розе“ на Софийке. Сейчас половина шестого, вполне успею полежать на кушетке с этой музыкальной кикиморой». Сказал:

— Сударыня, разве нам сегодня надо разлучаться? Приглашаю вас на кофе.

— Куда? — Она смотрела на него глазами давно не удовлетворявшейся женщины.

— В Москве есть много прелестных уголков.

Ида согласно кивнула, и ее глаза засветились жаждой разврата.

Женечка наставляла гостей:

— Просьба, господа, расходиться конспиративно, через черный ход поодиночке и в разные стороны. — Игра в конспирацию девице казалась очень романтичной. Она обратилась к Азефу: — Иван Николаевич, вы, наверное, нынче скучали?

Азеф сгреб в объятия Женечку, задышал ей в ухо:

— Я буду, божественная, скучать только о вас. Каждый день, проведенный без вас, — мука беспрестанная.

Женечка вдруг спохватилась:

— Подождите минуту, у меня для вас еще кое-что есть!

Она удалилась в соседнюю комнату и тут же вернулась, держа в руках золотой перстень с агатом в обрамлении нескольких бриллиантов. Слабо улыбнулась:

— Я предчувствую близкую разлуку! Вспоминайте меня иногда. — И надела ему перстень на средний палец правой руки.

Азеф благодарил и еще раз заверил:

— Я очень буду скучать о вас, Женечка!

Азеф вышел на улицу. Возле подъезда уже ждала коляска, в ней сидела Ида. Азеф ткнул тростью извозчика в спину:

— Идол, гони на Софийку!

Коляска поднималась на Лубянскую гору, когда Азеф обнял Иду. Она вдруг на глазах всего этого уличного гама, среди пролеток, движущейся толпы на тротуарах вакхически подставила ему полуоткрытый рот, и он не удержался, долгим поцелуем присосался к нему.

Она засмеялась коротким смешком и в припадке начавшейся близости неосмотрительно призналась:

— Я видела, как Женечка вам передала пакет. Можно относительно этих денег сказать правду?

Азеф настороженно произнес:

— Что такое?

— Эти деньги мы, школьные учителя Варшавы, собирали для дела революции. Вносили вполне добровольно, от души. Кто сколько может, по силам. К примеру, наша гимназическая няня — она одинокая и с тремя детьми — два рубля внесла. Смешно?

Азеф буркнул:

— Ничего смешного тут нет! Человек последнее отдает ради светлого будущего своих детей.

Это напоминание о деньгах Азефу вмиг испортило настроение. Он почувствовал к Иде ненависть, озлобление, какое бывает к человеку, который застает нас за дурным делом.

Когда они поднимались по лестнице к конспиративному номеру, между ними как бы все было решено. Очутившись за закрытыми дверями, она сама поцеловала его, спросила:

— Мне раздеться?

Он по-деловому, словно готовилось совместное изучение трудов Карла Маркса, сухо сказал:

— Да, разденьтесь! — и, чтобы унизить ее, добавил: — У меня, к сожалению, очень мало времени…

Ида с удивлением посмотрела на него, но промолчала.

Он задвинул оконную портьеру, отбросил покрывало на широченной кровати. Неожиданно сказал:

— Кстати, на ваши деньги я приобрету взрывчатку. Только об этом не говорите вашим подругам.

Ида кивнула, торопливо стягивая с себя одежду и стаптывая ее на пол. Она восхитилась:

— Как у вас здесь роскошно.

Она обнажила худые бледные плечи, небольшие торчащие груди и длинное костлявое тело. Лишь на худых стройных ногах белели кружевные панталоны. Она уже стала ложиться под одеяло, как Азеф строгим голосом приказал:

— Это тоже снимите!

Она торопливо сдернула панталоны и закрутилась в одеяло. Спросила:

— А вы, Иван Николаевич, всегда тут живете? Это не накладно?

Азеф резко ответил:

— Ну, хватит, не разговоров ради сюда пришли, — и грубо овладел ею.

…Уже через полчаса, выпив в номере кофе, принесенный лакеем, он выпроваживал Иду и врал:

— Вы у Женечки остановились? Завтра я вам позвоню по телефону, и мы вместе погуляем по Кремлю. Хотите?

Она молча кивнула. С трудом сдерживая рыдания, спросила:

— Вы, Иван Николаевич, меня презираете?

Он выпучил глаза:

— За что? — и, поцеловав ее в холодную щеку, вывел в коридор.

Она уходила, ничего не сказав на прощание, лишь размазывая по щекам слезы. В ее мечтах любовь и близость были полны сказочной романтики, а тут: «У меня мало времени!» Ее каблучки громко стучали по паркету. Азеф подумал: «Какая-то психичка, как бы не повесилась!»

(Азеф словно провидел несчастное будущее Иды Фабер: на следующий год за хранение динамита ее сошлют в Вилюйск, где она, раздавленная черной меланхолией, влезет в петлю.)

Азеф, как обычно после амурных упражнений, захотел есть. По этой причине он отправился на первый этаж в ресторан. Тут его ждало новое приятное приключение.

Гостиница «Альпийская роза» считалась «немецкой», ибо в ней любили останавливаться прибывшие в старую столицу представители этого просвещенного народа. Азеф немецким языком владел отлично и при случае любил в нем упражняться.

Хозяйка гостиницы Михайлова умела поддерживать идеальную чистоту в номерах, и, к удовольствию приезжавших, здесь не водились ни клопы, ни тараканы, ни другие зловредные враги человечества.

Театральный разъезд еще не наступил, но зал был уже изрядно заполнен. Задок сцены украсили потрясающим новшеством — электрическими лампами, выложенными монограммой «АР», то есть «Альпийская роза».

Возле рояля в томной позе стояла тощая, как тарань, певичка весьма неопределенного возраста, в темно-зеленом платье и с пучком скудных волос, собранных на макушке. Она томно заводила глаза к зеркальному потолку и по-немецки пела:

Девица явилась почти одновременно с закусками и запотелыми графинчиками. У нее были величественные, несколько крупноватые черты лица, благородная осанка, темные блестящие волосы опущены на плечи. Одета девица была в недорогое шелковое платье со смелым вырезом, с рюшечками, из которого заманчиво выглядывали полушария упругих грудей.

Азеф с вожделением облизал взглядом девицу и подумал: «И впрямь из приличной семьи! Хотя бедра узковатые, зато лицо чистое, интеллигентное и задняя линия закругленная. Две сотни вполне стоит». Растянул рот в улыбке:

— Рад видеть такую красавицу! Усаживайтесь, украсьте стол своим присутствием…

Рудольф пододвинул кресло, девица опустила глаза, и ее лицо сделалось грустным: внешность Азефа показалась ей отвратительной, и она не могла примириться с мыслью, что отдаст свою невинность этому чудовищу.

За соседним столом начинали гулять купцы, человек тридцать.

Рудольф извиняющимся тоном произнес:

— Иван Николаевич, вам это бурное соседство не досадит? Вчера они же тут чего-то праздновали, так, с позволения выразиться, арфистке вылили в бюст шампанского, а лакею Фоке лицо горчицей перемазали. Хе-хе-хе!

— Пусть гуляют! — равнодушно махнул рукой Азеф.

Тем временем лакеи продолжали подтаскивать еду. Девушка не удержалась от удивленного возгласа:

— Какая роскошь! Настоящий пир: белорыбица, осетрина, копченая стерлядь, а поросенок — просто удивление!

Азеф взглянул на жареный труп этого животного с такой нежностью, с какой он мог глядеть только на кого-то очень любимого. Сказал плотоядно:

— С хреном съедим полностью! — Повернулся к девушке, очевидно не привыкшей к ресторанной обстановке, торжественно произнес: — Выпьем за главное земное сокровище — за женскую красоту!

— Выпьем! — покорно прошептала девица и чуть пригубила вино.

— Э нет, так у нас не пьют!

— Но следующий тост — за мужское благородство, — мило улыбнулась, — и тогда я выпью больше.

Азефа тронули и эта покорность, и это бедное платье, и удивительно красивая манера выражаться. Он давно привык с определенного рода девицами обращаться без всяких церемоний, рассуждая: «Деньги заплачены, чего тут политесы разводить!» Но эта с первого взгляда уже внушала к себе и почтение, и даже настраивала на сдержанность.

— Простите, сударыня, мое невежество. Я не осведомился, как вас зовут.

— При рождении меня нарекли Марией, но теперь надо меня величать, — грустно усмехнулась, — Марианной.

— Почему?

— Мой благодетель Рудольф сказал, — она изобразила метрдотеля: — «Ты теперь должна во всем соблюдать изячество! Знакомлю, к примеру, тебя с господином, он спрашивает: „Как, барышня, вас зовут?“ А ты ему бряк: „Мария!“ Господину это уже неприятно, потому что он привык ко всему благородному. Тебе надо соблюдать политес в полном масштабе. Ты теперь называйся Марианной».

Азеф захохотал, поймал руку девицы, поцеловал в ладонь и воскликнул:

— Великолепно у вас получилось! Давайте выпьем шампанского за нашу любовь.

Мария медленными глотками тянула шампанское. У нее чуть кружилась голова.

На эстраду выкатилась пышногрудая любимица публики Нинель. Зал несколько притих.

Крошечный еврей, уткнувшись горбатым носом в клавиши рояля, заиграл вступление. Публика, услыхав знакомую мелодию, одобрительно загудела, захлопала в ладоши. Нинель, прижав руки к сердцу и выпучивая глаза, низким голосом затянула:

Я теперь умнее стала,

Никому я не даю.

И грустить я перестала,

Громко песенки пою.

У меня ведь не ночлежный

Дом призрения мужчин,

Теперь там ночует нежный,

Полуаршинный господин…

Публика взвыла от восторга. На сцену посыпались ассигнации. Из зала послышались голоса:

— «Замочек», «Замочек» просим…

Певица поправила платье на бюсте, провела пухлой ладонью по бедру, кивнула пианисту и на игривый мотив завела, закрутила пышными руками по воздуху и взяла тоном выше:

Ловкий вор ко мне забрался

И сломал замочек мой,

Совершивши, он убрался,

Что ж мне делать, боже мой?

Зал неистовствовал, неслись крики:

— Браво! Бис!

Из-за соседнего стола поднялся молоденький купчик в клетчатом пиджачке, нетвердо колеблясь на ногах, забрался на сцену. Из зала несся хохот.

Купчик помахал сторублевой бумажкой и засунул ее промеж потных грудей певички. Та кокетливо повела плечами, погрозила пальчиком:

— Ох, шалун! — и вдруг поцеловала купчишку в губы.

Тот разволновался и под общие крики «браво!» вытянул из бумажника еще денег, задрал певичке подол и сделал попытку просунуть деньги в исподнее. Зал вспотел от хохота. Певичка такую вольность позволила, и купчик, просунув руку под кружевную оторочку, долго там елозил, словно чего-то искал.

Азеф вытер руки о салфетку и тоже хлопал. Спросил:

— А вам, сударыня, нравится?

Мария мило улыбнулась:

— По чести сказать, я такое искусство не понимаю.

Азеф согласно кивнул головой:

— Вы, конечно, правы — это все пошлое, похабное! А что делать? Не похоронный же марш в ресторане играть? Тут люди тревоги свои вином заливают, им о серьезном думать нет нужды.

Девица согласилась:

— Да, Моцарта и Вагнера здесь слушать не станут.

На соседний стол подали стерляжью уху с расстегаями. Послышались нестройные голоса:

— Под уху выпить следует! Пусть Митрофаныч говорит!..

Поднялась какая-то личность в пиджаке и с рюмкой в руке.

— Благодарю покорно, что мне выпала честь выразить. Поскольку мы нонче наконец подряд получили и Филипп Александрович Севрюгин, — протянул руку к осанистому господину в новом фраке и с золотой медалью на красно-черной аннинской ленте, — тому весьма способствовал. Поскольку личность он молодая, но уже широко в кругах известная и составляет, так сказать, основу предприятия, и мы его уже благодарили и впредь каждого первого числа, по уговору, благодарить будем, так и выпьем за Филиппа Александровича!..

— Ура! — заорали купцы.

Пианист заиграл на рояле туш. Филипп Александрович пил, а глаз не сводил с Марии. Азеф стал подтрунивать:

— Никак, купец-миллионщик с первого взгляда влюбился в вас!

Немного спустя этот самый купец с медалью на шее и с бокалом шампанского в руке подошел к Азефу и деликатно поклонился:

— Позвольте, сударь, выпить за здоровье вашей спутницы, поскольку красота ее невероятна и подобная в наших местах никогда не встречается. — На его мизинце распространял свет крупный изумруд.

Азеф милостиво разрешил:

— Сколько влезет!

Купец поднял бокал, очень серьезным тоном произнес:

— Пью за всепобеждающее женское очарование! Пусть, мадам, ваша жизненная судьба будет столь же счастливой, как ваша выдающаяся внешность лица! — Махом выпил и поклонился.

Внимательно слушавшие тост купцы весело закричали:

— Пьем за мадаму, за красоту пьем, ура!

Мария была смущена и растрогана. Азеф поморщился:

— От этих гуляк уже в голове гудит. Пойдемте ко мне в номер, у меня прекрасный люкс. Чем слушать эту пьяную дребедень, посидим в тишине. Эй, человек! В мой номер тащи фруктов, вина, пирожные, конфет. — Не считая, швырнул на стол деньги.

Тяжелые портьеры, обитые цветастой материей кресла и стулья, высокое зеркало со столиком, на стене — зимний пейзаж: стынущий лес, сугробы, изба, из которой к голубому небу поднимался белый дым, — это неизменный Юлий Клевер. А еще — диван, располагающий к отдыху, пуфики неизвестного предназначения, цветы в громадных кадках — обычная обстановка люкса той прекрасной поры.

Азеф и Мария сидели рядом на диване, плечо к плечу. На столике — фрукты и бутылки с винами. Выпили по бокалу. Мария вдруг поднялась, села за рояль и заиграла что-то задумчивое, хватающее за душу. Азеф заслушался, удивился:

— Вы прекрасно играете! А что это за музыка?

— Чайковский, ноктюрн.

Азеф с восторгом глядел на девушку. Его умиляли ее прекрасное воспитание, простота, ум, и он все больше и больше очаровывался этим юным существом.

Мария вела себя спокойно и с достоинством. Она подняла на него глаза:

— Иван Николаевич, расскажите, пожалуйста, о себе. Вы человек, кажется, совершенно необычный.

Азеф встрепенулся:

— И чем я кажусь вам необычным?

— В вас есть какая-то загадка. Так кто вы?

Азеф, тяжело отдуваясь, поднялся с дивана, заходил по комнате. Пробормотал:

— Кто я, кто я? Инженер-электрик. Но, по чести сказать, сам толком не знаю, кто я. Лучше спросить: кто мы все, зачем появляемся на свет? Неужели только для того, чтобы созреть, размножиться, воспитать детей и лечь в гроб? Кто ответит? Вы можете ответить на этот вопрос?

— Ну, на свет мы появились для того, чтобы выполнять волю Создателя: творить богоугодные дела, увеличивать добро на земле.

Азеф расхохотался, иронично сказал:

— Кто творит богоугодные дела? Вот вы играете на рояле и говорите возвышенно. Но вы совсем молоды, а уже решились заняться постыдным делом, больше того — рассчитали, как можно подороже продать свое пока безгрешное тело. Нет, я вас не упрекаю. Другие нисколько не лучше вас. Более того, вы поступили правильно, потому как наша жизнь — сплошной рынок. Все чем-то торгуют: крестьянин — зерном, мясник — мясом, журналист — совестью, писатель — литературным даром, женщина — красотой и телом. Не торгует только тот, у кого нет товара. Так те или нищенствуют, или идут воровать, грабить, убивать, то есть торговать своей свободой и жизнью. — Он остановил на Марии вопросительный взгляд. — Разве я не прав?

Она согласно кивнула:

— Да, вы правы. Но правы лишь для себя, ибо так видите людей и мир. На каждое явление можно смотреть по-разному…

Азеф с любопытством спросил:

— А вот кто вы, Мария? Вы для меня — загадка.

Она уже не чувствовала к нему прежнего отвращения. Более того, внимательное отношение к ней разбудило в сердце Марии симпатию к этому странному человеку. Она с легкой улыбкой отвечала:

— Моя фамилия Ададурова, родилась я в восемьдесят первом году в городе Козлове. Вы, Иван Николаевич, были в нашем городе?

— Нет, я, знаете ли, все больше по Европе разъезжаю.

— Козлов — чудное место, он весь в деревьях и цветах, пахнет парным молоком и медом. Расположен в шестидесяти восьми верстах от губернского города Тамбова. У нас тридцать пять тысяч жителей, мужская прогимназия, уездное и женское училища. Вот это училище я и окончила в позапрошлом году.

— А кто ваши родители? Как вы дошли до нынешней… — Азеф подыскивал нужное выражение, — крайности?

Собеседница опустила глаза, надолго задумалась. Потом, решившись, сказала:

— Иван Николаевич, я благодарна вам за участие в моей судьбе. Буду с вами совершенно откровенной. История моя печальна уже потому, что счастливая прежняя жизнь рухнула в одночасье. Мой папа был чиновником управления Рязанско-Уральской железной дороги. У него было хорошее место, высокое жалованье. Когда мне исполнилось десять лет, папа утонул в реке Лесной Воронеж. После этой беды наша жизнь пошла под откос. Таяли прежние накопления, а пенсия, которую мы получали за папу, кормила плохо.

Азеф долго и с наслаждением раскуривал толстую сигару за пять целковых и молча слушал. Мария продолжала:

— И в довершение всех бед мама упала с лестницы, повредила позвоночник и оказалась прикованной к кровати. Что делать? Я стала давать уроки, но городок наш маленький, уроков еще меньше. Пришлось заложить дом, в сроки долг не оплатили. Дом пошел с молотка. Мы оказались на улице. Спасибо, что приютили дальние родственники, хотя и сами живут небогато. А тут врач предложил: «Хотите видеть вашу маму здоровой, надо сделать дорогостоящую операцию». Где взять деньги? Снова бросилась искать уроки, готова была учить всем предметам — от игры на фортепьяно до литературы. Тут подвернулась обедневшая вдова-купчиха Агафья Семенова. Говорит: «Машка, чего ты со своей красотой тут горе мыкаешь? Хошь, я тебя в люди выведу?» — «Это как?» — «Езжай в Москву. Там ресторанным лакеем служит наш бывший сосед Филимон Журавлев. Он в Москве давно обретается, человек основательный, может, и тебя пристроит к хорошей жизни, будешь сладко пить, много спать, в кружевах ходить. Деньгу сколотишь, матери врачей оплатишь. И опять по-людски заживете». Испугалась я и возмутилась: «Это в проститутки идти? Да за кого вы меня принимаете? Никогда!» — «Зачем сразу в проститутки? Просто в содержанки к богатому человеку. Навроде законной супруги, но на время: тебе удовольствие и продовольствие! Сама, хи-хи, пошла бы, да уж вся обветшала!»

Азеф печально произнес:

— Вы, Мария, после этого два дня поплакали, а на третий стали в Москву собираться?..

Мария согласилась:

— Именно так, Иван Николаевич! Удивительно, вы все так тонко понимаете. Прикатила в Москву, нашла «Альпийскую розу». Журавлев и впрямь служит в гостинице, но не лакеем, а истопником. Живет он бобылем в крошечном чулане здесь, в подвале. Увидал меня, удивился: «Никак, это ты, Маша, такой стала? А я тебя видел крошечным ребенком, когда вам, Ададуровым, уголь привозил. Вы еще богатый дом имели напротив махорочной фабрики Злобина. Девица ты, сразу видать, не нравная, лицом чистая, да куда тебя дену? Может, нашему мэтру Рудольфу в ноги поклонимся, пристроит куда? Все в тепле, да и еда со столов превосходная остается, вот и нам, услужающим, перепадает…»

Азеф не уставал удивляться:

— Как вы, Маша, прекрасно рассказываете! Вам только на сцене выступать или книжки писать, вроде Горбунова. И что же наш Рудольф? Он ведь человек практический, взглянул на девицу, и мысль его обратилась в сторону собственного интереса, так?

— Именно!

Азеф старательно притушил остаток сигары, нравоучительно сказал:

— История обычная. Жаль только, что случилось все это с вами — девушкой благородной, изысканной.

Он надолго задумался, поглаживая ее руку с тонкой чистой кожей. Рука Марии чуть подрагивала, но она руку не убирала. В нем еще раз возникло щемящее чувство сострадания, понимание ее полной беззащитности, и Азеф, как порой случается даже с порочными людьми, не испытывал теперь к девушке сладострастного чувства, ибо ощутил скорее ее как дочь, как беспомощное и удивительно близкое создание. И эти чувства его самого умилили. Словно разбудили в сердце нечто давно уснувшее, сокровенное. Он задумчиво произнес:

— Как я вас понимаю! Но ваши муки совести пройдут после вашего падения. Каждый оправдывает свое занятие, даже кровавый убийца. И я когда-то колебался, ночей не спал… — Осекся, махнул рукой, залпом выпил водку, закусывать не стал. — Впрочем, дело каждого растить душу или продать ее дьяволу. А сколько вам надо денег для маминой операции?

— Врач сказал, что станет не более трех сотен.

— Доктора и гробовщики — самые алчные создания, что-то вроде африканских людоедов, только в пиджаках. — Азеф влез в брючный карман, достал пакет с пожертвованиями Иды Фабер и ее подружек. — Забирайте, это все ваше. — И положил деньги перед Марией на стол. — Здесь девять «катюш».

Мария оторопело глядела на него, словно не веря ушам своим.

— Но я не сумею этот долг вернуть!

— И не надо, это я дарю вам. Берите, не сомневайтесь, мне от вас ничего не надо. Даже свою девственность оставьте при себе. Лучше жить с девственностью, чем с угрызениями совести. — Рассмеялся. — Непорочность вам еще пригодится, когда под венец пойдете. — И добавил с ноткой хвастовства: — А я столько перевидал на этом свете, что меня этими химерами не удивите.

Она напряженно молчала, не притрагиваясь к деньгам. Азеф погладил ее плечо, выпуклости груди, поцеловал сосок и с возможной душевностью произнес:

— Эти деньги вы все равно возьмете, и не надо понапрасну вздыхать, заводить к люстре красивые глаза, клясться в благодарности и прочее.

Мария была растеряна, и Азефу это было очень приятно.

— Ну, берите же! А то передумаю и воспользуюсь вашим непорочным телом… Признаюсь, оно манит с неодолимой силой.

Она, зардевшись, раскрыла старомодную лакированную сумочку и опустила в нее деньги. Выдохнула, потупив взор:

— Спасибо! Если я смогу когда-либо отплатить вам…

Азеф ласково погладил ее руку:

— Пусть сей пустяк вас не обременяет! Поживите недельку-другую в Москве, полюбуйтесь ее святынями. У вас будет свой гостиничный номер, я его оплачу.

— Пожалуй, я на несколько дней останусь в Москве. Мне очень хочется побывать в храме во имя Христа Спасителя и в Кремле…

— Вот и побывайте, а мы с вами еще увидимся, поговорим о жизни — она все-таки штука превосходная.

Мария долго глядела в лицо Азефа и тихо молвила:

— Мама обрадуется… Мы всегда будем молиться за вас.

— Может, вашей молитвой спасусь… А этого сводника Рудольфа пошлите куда подальше. — Он посмотрел на часы — было без четверти одиннадцать. Азеф заторопился — в этом номере в одиннадцать у него была назначена встреча с Ратаевым.

Он спустился к администратору и оплатил небольшой, но уютный номер на четвертом этаже. Швейцар перенес вещи Марии, и та еще раз благодарно улыбнулась Азефу:

— Скажите, зачем вам все эти расходы на меня?

— Чем больше мы тратим на женщину, тем она делается для нас дороже! Если бы мне принадлежал Зимний дворец со всеми слугами, я бы сей миг преподнес его вам.

…Азеф был в умилении от собственного поступка. Он спускался по лестнице в каком-то блаженном состоянии, которое не испытывал с детства. Внутри все пело, и он словно говорил тому голосу совести, который порой терзал его: «Вот видишь, я — добрый и щедрый. И все, что я делаю, в конечном итоге я делаю для блага людей. Я ненавижу насилие и кровь, я ненавижу террор, вот почему я служу в полиции и рискую собой…»

Вскоре пришел Ратаев, хитро подмигнул:

— А вы, мой друг, герой: дамы так и виснут на вас! В том числе и поднадзорные.

Азеф моментально нашелся:

— Пусть лучше виснут дамы, чем самому висеть и раскачиваться.

Ратаев рассмеялся.

Азеф с досадой подумал: «Уже доложили, собаки! Ну и жизнь, как в зоологическом саду — все время меня наблюдают. Знает ли, что деньги от этой варшавской клизмы я взял? Вряд ли, да и в любом случае это мое, а не Особого отдела». Сказал:

— Леонид Александрович, ваш литературный дар произвел на Немчинову сильное впечатление. А какое впечатление на вас произвела она сама?

— Обычная красивая дурочка, лишенная самостоятельного мышления и легко поддающаяся чужому влиянию. А что, Евно Филиппович, происходит в вашей замечательной жизни? Вы были у Аргунова?

Азеф выдержал долгую паузу, словно размышляя: «Стоит ли после всех полицейских безобразий иметь с ними дело?» Сухим, протокольным тоном сказал:

— Да, я общался и с Аргуновым, и с Немчиновой. Сколько мог, старался загладить тот ущерб, который причинил неуместный обыск у этой девицы. Аргунов напуган, но, к счастью, уезжать не собирается. Его партийцы тоже в порты наделали, когда узнали, что обнаружена типография в Финляндии. Они срочно демонтировали ее и теперь пытаются наладить где-то в Сибири, но у них нет хорошего металлического вала… Я обещал изготовить этот самый вал и еще какое-то оборудование, ведь мой мнимый приятель-инженер на механическом заводе «служит».

Ратаев восхитился:

— Ай да молодец, Евно Филиппович! Ай да голова!

Азеф достал кожаный футляр, снял крышку, вынул дорогую кубинскую сигару «Каиба» размером в треть аршина, срезал кончик. Затем взял со стола специальную лучину, поджег ее и начал тщательно раскуривать. Процедура продолжалась долго. Ратаев молча наблюдал за этим сигарным процессом.

Наконец пустив к потолку кольцами дым, Азеф сказал:

— Я, кажется, неплохо понимаю русский народ, его достоинства и недостатки. Русский народ не знает меры. Начав крушить евреев и буржуев, он разгромит в итоге все государство. И его не остановят ни Гоц, ни Гершуни, ни министр Сипягин, ни тем более нынешний государь — излишне мягкосердечный и непоследовательный. Россия, подожженная революционерами, должна будет выгореть полностью, и лишь потом, очнувшись на пепелище, русский народ попытается возобновить то, что сгорело. Опасаюсь, что в этом огне сгорим, мой мудрый друг, и мы с вами. А я не желаю гореть. Вот почему я против революции, вот почему я служу в штате охранки. Служу честно и боюсь не столько революционеров, сколько оплошностей и бестолковости полицейских чинов.

Ратаев согласно наклонил голову. Азеф снял сигарный пепел и продолжил:

— Давайте, Леонид Александрович, договоримся. Судьбу тех фигурантов, которых я разрабатываю, будем решать совместно. Ни в коем случае нельзя арестовывать Немчинову и Аргунова. Они нужны для упрочения моего положения в руководстве социал-революционеров. Они те ступени, по которым я смогу подняться на партийную вершину.

Ратаев кисло сморщился и сказал извиняющимся голосом:

— Увы, Евно Филиппович, не все мы решаем сами. Аргунова мне удалось пока отстоять, и его арестовывать не станем. Что касается Немчиновой, то там все сложнее… Так, — горько выдохнул, — распорядился Сипягин, и мы с вами бессильны. Но я надежды не теряю, я буду отстаивать Немчинову, хотя бы на какое-то время… Но сами понимаете, Евно Филиппович, прикосновение Немчиновой к покушению на самое важное лицо — это чревато…

Азеф сообщил, усмехнувшись:

— У меня есть последние новости. В Варшаве молодые психопатки увлеклись революционными идеями. Сегодня у Немчиновой была одна из них, судя по всему — заправила. По профессии — музыкальный педагог. Составила сборник для младших классов училищ и гимназий — «Родные песенки». Вот, Леонид Александрович, можете посмотреть. — И протянул книгу.

Ратаев прочитал автограф, рассмеялся:

— Разве я не прав? Женщины от вас, Евно Филиппович, без ума: «С сердечным трепетом и восхищением…» Это вы с ней вон на той кроватке трепетали? Ха-ха! Да, свели с ума девушку…

Азеф отшутился:

— Уж лучше быть без ума от любви, чем от рождения.

Ратаев вздохнул:

— И подпись, конечно, — «Ида Фабер»!

Азеф согласился:

— Евреи — народ талантливый, но уж очень беспокойный. Кстати о деньгах. Если я делал бы карьеру как инженер, я давно получал бы куда больше, чем зарабатываю у вас. Мне нужно повышение жалованья, я не могу семью содержать впроголодь. Когда можно получить премию к Пасхе? Ведь у меня маленький ребенок, отцу в Ростове-на-Дону шлю ежемесячно, помогаю по мере сил многочисленным братьям. Мне надо сшить у Жака хороший выходной костюм, не могу же я ходить обтерханный, как Стенька Разин на Волге! Ведь жизнью ради охранки рискую!

Ратаев поправил:

— Не охранки, а ради великой Российской империи. И жалованье у вас, Иван Николаевич, сто пятьдесят рубликов, а еще есть премиальные. А про жалованье в электрической конторе, где вы благодаря нашему содействию особенно не надрываетесь, забыли? Вы человек зажиточный. Еще раз повторю: нам очень важны все сведения, которые вы достаете о социал-революционерах. Вот та же типография в Финляндии… Кстати, в партии вам разве не платят?

Азеф не моргнув глазом отвечал:

— Какой платят! Аргунов просил: «Не пожертвуете ли, сколько можете, на дело свержения?»

— А вы что?

— Говорю: «Сам скоро с протянутой рукой пойду!»

Ратаев остановил многозначительный взгляд на собеседнике и сказал:

— У социал-революционеров в партийной кассе большие деньги! Наши осведомители-студенты дружно заявляют: «Беспорядки в университетах оплачены эсерами, они крепко субсидируют зачинщиков!» По мысли революционеров, именно студенты должны выполнить роль детонаторов, которые взорвут обстановку в империи.

Конспираторы засиделись почти до трех ночи, выпили много вина, обсудили множество дел. Азеф сказал:

— Печатное революционное слово — спичка, поднесенная к пороховой бочке. Мы с вами, Леонид Александрович, отлично знаем: бунт мысли всегда предшествует вооруженному бунту.

— Евно Филиппович, говорить с вами — истинное наслаждение! Но руководство Министерства внутренних дел, и в первую очередь сам Сипягин, просит вас обратить особое внимание на все, что связано с подготовкой террористических актов.

— Но чтобы получать эти сведения, надо войти в руководящее ядро эсеров.

— Делайте шаги в этом направлении более решительно, а именно через Аргунова, мы только по этой причине еще не арестовали его. Пробейтесь в Центральный комитет — и ваше жалованье возрастет значительно, будете получать, как товарищ министра! Ну, осушим еще по бокалу за наши успехи, винцо отличное!

Выпили. Ратаев взглянул на собеседника и понял: Азеф хочет сообщить что-то очень важное.

Азеф решил нагнать страху на свое полицейское начальство, а заодно и повысить свои акции. Сегодня на него на шло вдохновение, он начал очередную сказку:

— Вот вы, Леонид Александрович, обещаете мне жалованье товарища министра. Но если я не побеспокоюсь, так вашему товарищу министра никакое жалованье уже не понадобится, а нужен будет пышный гроб и венки от частных лиц и организаций. Преступники переходят к активным террористическим действиям, хотят выработать целую систему, большой план. И в ближайшее время приступят к ликвидации важных государственных персон. Вот так-то!

Ратаев встревожился:

— Откуда эти сведения? Что конкретно?

Азеф понизил голос, сделал страшные глаза.

— Я держал в руках так называемый «Погребальный список». Мне его под страшным секретом вчера показали Дора Бриллиант и Андрей Аргунов. В него внесены первые сто жертв. — Глубоко вздохнул, скорбно поник головой, в голосе послышалась слеза. — Ведь, дорогой мой Леонид Александрович, и вы есть в этом «Погребальном списке».

У Ратаева вытянулось лицо.

— Не может быть!

— Очень может! Как же без вас? Никак не обойтись.

— И меня намечают… каким номером? — Лицо Ратаева залила бледность.

Азеф снова вздохнул, прикрыл рукой глаза и, наконец, с глубокой печалью произнес:

— Место для такого важного человека просто оскорбительное — семьдесят седьмое. А, каково? Конечно, на первую пятерку вы не тянете, есть лица важнее, но в первую десятку — это было бы справедливо.

Ратаев бешено посмотрел на собеседника:

— Вы что, издеваетесь? Или, сударь, у вас шутки такие? — Ратаев задумчиво побарабанил ставшими вдруг непослушными пальцами по крышке стола и севшим голосом едва слышно спросил: — А кто же, позвольте спросить, на первом месте?

Азеф развел руками: мол, сами понимаете! Он налил себе полный фужер вина, отхлебывал неспешными глотками и хранил мучительное молчание — великий агент умел держать паузу.

Ратаев внимательно следил за ним, с нетерпением ожидая ответа. Азеф поставил пустой фужер на стол и страшным голосом прошептал:

— Акт намечают первостатейной важности. Вот так-то! — И с укоризной поглядел на собеседника, словно тот лично был виноват в жутких замыслах террористов.

Ратаев усмешкой хотел скрыть волнение, но голос выдал его — дрогнул.

— И каким же образом хотят государя… того?

Азеф почмокал губами, лихорадочно сочиняя сюжет, потом сказал:

— Намерены утопить подводной лодкой, когда государь на яхте будет кататься. Со всем семейством пустить на корм рыбам. Так-то!

— А где террористы возьмут субмарину?

— Ведут переговоры в Германии. Но это лишь один из вариантов. Есть и другие: устроить покушение с аэроплана или во время одного из празднеств, скажем во время Иордани, выстрелить по царю картечью из пушки. Все это удалось вытянуть у Доры Бриллиант и у Аргунова.

— Да-с! А кто за ним, за государем? Кто чести удостоился?

Азеф продолжал азартно врать:

— Второй — Сипягин, третий — обер-прокурор Победоносцев, затем — Плеве. Преступные элементы не любят толковых чиновников, это дело известное. Этих четверых в революционных кругах называют «махровыми антисемитами». Хотя тот же фон Плеве — ярый защитник евреев. Планировали московского обер-полицмейстера Трепова, но я вас своевременно известил, теперь его охрану значительно усилили, и эсеры временно оставили его в покое.

Ратаев после долгой паузы решительно сказал:

— Я хотел бы знать, кто составлял этот список, конкретно? — и медовым тоном добавил: — Дорогой Евно, надо, очень надо достать копию этого списка. Сто самых важных государственных лиц — это не шутка! Это ведь империя рухнет, такой хаос начнется…

— Имена составителей «Погребального списка» держатся в строжайшей тайне.

— Может, Аргунов? Сделать у него обыск?

— Ни в коем случае! — заволновался Азеф. — Кретину ясно: если охранка арестует Аргунова, то подозрение сразу падет на кого? — Азеф выпучил глаза. — Да на меня, человека, близкого к Андрею Александровичу. Вы меня провалите, и вся наша операция пойдет к черту под хвост, вас всех без меня взорвут, в распыл пустят. А список, поди, уже куда-нибудь за границу переправляют, к главарю всех эсеров — к Гершуни. — Сдерживая улыбку, принял грозный вид, помахал в воздухе пухлым кулаком. — Ух, жидовская морда, так и растерзал бы этого Гершуни. Сделал бы ему обрезание — на горле.

Ратаев едва не прыснул смехом:

— Почему вы так решительно утверждаете, что список Аргунов переправил? Ведь вы его видели только что!

— Ну хорошо! Не переправил, а в печке сжег. Или Бриллиант унесла, в исподнее засунула. Какая разница? Ведь это не единственная копия, тем более что отпечатана на ундервуде.

Ратаеву очень хотелось получить то, чего не существует в природе. Он продолжал настаивать:

— Как раз, коли список у Аргунова, он и мог составить. Кому же еще составлять, если не ему?

Азеф начал раздражаться:

— Я же вам по-русски сказал: нет, не Аргунов! Андрей Александрович не соглашался со многими кандидатурами. Категорически возражает против покушения на царя. К примеру, вас, Леонид Александрович, Аргунов предлагает вовсе вывести из списка.

— За какие заслуги такая честь? — Ратаев глядел на Азефа подозрительно. Тот с упоением продолжал врать:

— Он назвал вас «либералом, человеком передовых демократических убеждений, который сам тяготится существующей государственной системой и который при новой, послереволюционной власти может руководить полицией освобожденной России».

Ратаев крякнул:

— Гм, однако, ах, шельмец какой! — Встал с кресла, прошелся по ковру, поглядел в окно на ночную Москву и, словно оправдываясь, заявил: — Это неправда, что я будто тягощусь самодержавием. Иное дело, что Россия требует многих перемен, нынешнее общественное устройство явно хромает на обе ноги. И все же давайте думать: кто зловредный автор или авторы этого списка?

— Список могли составить, к примеру, Дора Бриллиант, Гершуни, Гоц, Чернов или Брешковская, да кто угодно… А вероятнее, авторы состоят в других партиях или группировках… Ждите ужасных действий, они не за горами! Однако время позднее, спать пора.

На этом и простились.

Увы, Азеф напророчил, время кровавых убийств приближалось.

Ратаев удивлялся: «Как у Азефа переменился тон! Когда-то говорил с подобострастием, а теперь откуда столько наглости взялось? Уже смотрит на меня свысока и рычит, словно не я, а он мой начальник! Пожалуй, этот переменившийся тон больше всего убеждает, что о „Погребальном списке“ Азеф говорит правду. На днях начнет вновь просить прибавку к жалованью…»

Ратаев ошибся: Азеф уже не просил, он требовал. При следующей встрече в «Альпийской розе» Азеф сказал:

— Леонид Александрович, охранное отделение заинтересовано в моей информации?

Ратаев ответил задушевным тоном, словно самому родному и любимому человеку:

— Разумеется, иначе мы не сидели бы тут за полночь. Мы, Евно Филиппович, очень высоко ценим ваш исключительно острый ум, прекрасные аналитические способности. Вы осторожны, и это прекрасно. И вот, соблюдая всяческую осторожность, необходимо выходить на руководителей партии социал-революционеров. Нас весьма интересуют две фигуры — Герш Исаак Ицков, он же Григорий Андреевич Гершуни — диктатор партии, и его главный подручный — Михаил Рафаилович Гоц. Гершуни убежденный террорист, коварный и безжалостный. Малограмотный местечковый еврей, он обладает дьявольской способностью запутывать в своих сетях ту неопытную, легко увлекающуюся молодежь, которая однажды попала в революционные силки. Тот, над кем начинает работать Гершуни, вскоре всецело покоряется его воле, готов идти на любое кровавое злодеяние. Особенно от него в восторге революционные психопатки и студенты, то есть люди, у которых незрелый интеллект.

Ратаев задумчиво смотрел на Азефа, надеясь, что тот что-нибудь скажет. Но тот продолжал молчать. Ратаев продолжил:

— Мы нарочно позволили Гершуни жить легально в Минске, ибо постоянно наблюдали за ним, прослеживали все связи. Он часто посещал Киев. Однако теперь он где-то растворился на просторах Европы. Очень хотелось бы узнать, где он спрятался, какие замышляет каверзы, ибо суть его жизни — творить зло. Что касается Гоца, то у него больные ноги и позвоночник, и теперь он постоянно находится в Женеве. Так что, Евно Филиппович, сделайте все возможное, чтобы выйти на Гершуни.

Азеф саркастически улыбнулся:

— Я должен сказать Аргунову: «Андрюша, познакомь меня с этим типом. Он, как и я, любит террор, мы найдем общий язык»? Он меня знакомит с Гершуни и Гоцем, затем охранка их сажает, и все сразу вспомнят про желание Ивана Николаевича. Естественно, отрывают ему голову. Весело, не правда ли?

Ратаев отрицательно качнул головой:

— Нет, ваша жизнь — государственное достояние. Коль скоро Аргунову вы постоянно твердите о необходимости террора, он и без вашей просьбы выведет вас на две упоминавшиеся светлые личности — интересы-то у вас общие! А дальше… дальше надо будет как-то отличиться перед Аргуновым, чтобы он сделался обязанным вам. Скажем, с вашей помощью достать взрывчатку и доложить Аргунову: «Жертвую на дело партии!»

Азеф почесал ноздрю, уцепил волосок, выдернул его и сказал:

— А если тот спросит: «Где и у кого взяли взрывчатку?» Ратаев отмахнулся:

— На этот вопрос есть тысяча ответов, и таких, что их проверить нельзя. Например, один из наших людей облачится в форму сапера и сыграет роль продавца казенного имущества. Или воришку-рабочего порохового завода.

— Недурно!

— Можете даже познакомить террористов с этим человеком.

Азеф зло рассмеялся:

— А что дальше? Вы начинаете следить за тем террористом, к которому в конце концов попадет взрывчатка, арестуете его, и тут господа революционеры вспомнят, кто организовал им такой подарочек. Ведь в этом случае охранка меня защитить не сможет.

— Да-с! — Ратаев задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Можем, конечно, спрятать и вас, и вашу семью, но вы нам нужны в нынешней роли.

Азеф просчитывал варианты:

— Другое продолжение. Аргунов примет динамит и обрадует меня: «Дорогой Азеф, вы давно просились на роль героя. Поздравляю, время пришло! Мы отдаем вам предпочтение перед другими кандидатами в бомбисты. Партия назовет вам приговоренного к смерти, и вы швырнете в него бомбу! Это такое счастье пожертвовать своей жизнью во имя блага трудящихся! Счастливец!» И что я в этом случае должен делать? Идти и убивать? Или отказаться и бежать от революционного топора? Куда ни кинь, повсюду клин.

Ратаев задумчиво пробормотал:

— Что-нибудь придумаем…

Азеф с сожалением посмотрел на собеседника:

— Леонид Александрович, всякий серьезный человек дело должен обдумывать загодя, обмозговать его со всех сторон, сделать анализ, что хорошо, что плохо, и просчитать свои ходы в зависимости от меняющейся ситуации. Я полагаю, что есть хороший ход: запугать Аргунова до смерти, потом прийти ему на помощь. Пугаете вы, а с помощью прихожу я. Аргунов должен понять, что он накануне провала. Кто рядом с ним? Бриллиант — молода, Чепику не очень доверяют, остальных надо почистить, арестовать. Так что останусь один я возле него. Желая сохранить остатки Северного союза, он может посвятить меня в некоторые партийные тайны.

— А после этого арестуем Аргунова?

— Нет, не сразу! Аргунов должен оставаться на свободе, он моя опора. Хорошо бы передать в кассу эсеров какие-то деньги, скажем пятьсот рублей.

— Это еще зачем? — изумился Ратаев. — Чтобы динамит купить?

— Не важно, что купить, важно, что этот шаг мой авторитет укрепит. Скажу: «Благожелатель-аноним жертвует на дело свержения самодержавия!» Разумеется, это будут деньги Департамента полиции.

Ратаев задумчиво погладил кадык:

— Где их взять, деньги-то? Впрочем, коли вы свои передадите, то Зубатову деться будет некуда. Авось вернет вам.

Азеф расхохотался:

— У меня нет такого капитала! И другое: меня волнует плохо продуманное использование охранкой сведений, которые я сообщаю. Вы должны понимать: ежедневно рискую жизнью я, а не вы. Если террористы хоть в малейшей степени заподозрят неладное, они меня, — сделал жест вокруг шеи, — тут же ликвидируют. — И горько вздохнул. — С той поры, как я стал сотрудником охранки, моя жизнь превратилась в ад. Днем я боюсь получить финку между лопаток, а ночью меня мучают кошмары. И не оттого, что я ошибусь, а оттого, что в охранке, как повсюду в России, много разгильдяев. Государство у нас своеобразное: одни жрут водку и не работают, другие воруют без устали, а третьи вроде бы и работают, но так, что лучше бы они на печке лежали.

Ратаев глубокомысленно молчал, не желая пускаться в дискуссию. Он понимал, что в словах собеседника много правды. Азеф наконец спросил о том, что его занимало более всего:

— Что мой заказ — типографское оборудование?

Ратаев вздохнул:

— Самое приятное я оставил на десерт! На механическом заводе приняли наш заказ, обещали изготовить металлический вал, доску для набора и прочее типографское оборудование — подарок для революционеров.

— Отлично! Вот и выход из положения, Аргунов мне станет руки целовать. И вам хорошо: за этим валом целая цепочка смутьянов потянется: транспортировщики вала, хозяин дома, где будут ставить типографию, печатники, авторы подрывных статей, распространители печатной продукции. — Азеф вальяжно развалился в кресле, не спрашивая разрешения, начал длительный обряд раскуривания сигары.

Ратаев вздохнул:

— Это дело богатое, но над ним следует еще покумекать, повертеть мозгами!

Азеф начальническим тоном произнес:

— Леонид Александрович, после того как Аргунов перевезет оборудование к себе домой, тут же установите за ним слежку, но очень осторожную. Надо узнать, для кого предназначен вал, ведь он должен будет о нем известить получателей: или сам съездить, или жену послать, или отправить уличного посыльного с запиской, или телеграмму отстучать…

Ратаев согласился:

— Да, конечно, но, может, наружное наблюдение установить уже теперь?..

Азеф воскликнул:

— Ни в коем случае! Вы все дело так провалите. Дрова рубить и то с умом надо, а вы напролом… Вдруг он заметит прослежку? Тогда он не захочет у меня вал забирать. Ведь он умный человек, зачем ему в петлю лезть? Здесь должен быть точный расчет, как в аптеке Феррейна.

Сигара наконец раскурилась. Азеф немного пососал ее и продолжил наставление:

— После того как Аргунов известит о прибытии вала и вызовет за ним заинтересованных лиц, установите плотную прослежку, совершенно откровенную, ходите, наступая Аргунову на пятки.

Ратаев изумился:

— Незаметную прослежку — обязательно, но плотную? Что-то не пойму…

— Долго объяснять, дорогой начальник! Доверьтесь мне, и вы убедитесь, что трюк удастся бесподобно. Пусть Аргунов начнет нервничать, ожидая обыска и ареста. Ясно?

Ратаев решил довериться:

— Пусть по-вашему будет, но весьма непонятно… Сами сказали: «Не пугать!»

Азеф, как ученик самого Евстратия Медникова, нравоучительно отвечал:

— Наружное наблюдение — вещь столь же сложная, многообразная и тонкая, что легче научиться на скрипке играть, чем стать хорошим филером, — и нахально добавил: — Вам бы, Леонид Александрович, не мешало у Медникова теорию и практику наружного наблюдения освоить.

Ратаев подумал: «До чего же наглая морда этот Азеф!» — но в ответ лишь любезно улыбнулся:

— У вас, Иван Николаевич, прекрасное художественное мышление!

…Во втором часу ночи они разошлись. На прощание Ратаев сказал:

— Никогда не надо торопить события, все произойдет постепенно и хорошо. Вам бы, Иван Николаевич, в охранке служить. Больших бы чинов достигли!

Азеф изумился:

— А где же я служу, если не в охранке?

Ратаев прикусил язык. Он понял, что сморозил глупость.

Ратаев уходил из «Альпийской розы» весьма встревоженный. Он поверил в «Погребальный список». Он обещал ходатайствовать перед своим начальством об увеличении жалованья самому важному секретному агенту.

Азеф ликовал: «Сведения о пресловутом „Погребальном списке“ дойдут до самого царя. То-то все всполошатся! Эх, как к месту было бы сейчас покушение на кого-либо из видных деятелей! Не важно, удастся покушение или нет. Главное другое — после этого покушения охранка в меня уверует, как иудей в Тору. А как же? Они ведь опомнятся: „Нас Азеф предупреждал, а мы, дураки, ему не верили, сомневались в его честности, экономили на нем! Значит, и про покушение на государя Азеф сказал правду!“ Все эти зубатовы и ратаевы станут молиться на меня, а главное — будут платить столько, сколько я прикажу! А я дальше так сплету сеть интриг, что в ней увязнут и революционеры, и власть имущие. Сам царь православный будет жить под вечным страхом! Вот тогда и посмотрим, кто главный на Руси — Николай или Евно Азеф! А трюк с прослежкой Аргунова! Такая игра увлекательная, куда там скачкам на ипподроме, тьфу! Только вот постоянная тоска, ощущение, что над головой топор висит…»

Азеф почему-то нервно рассмеялся, и хриплый звук его голоса прокатился по гостиничному коридору.

В половине второго ночи Азеф поднялся на четвертый этаж и осторожно постучал в дверь номера, который занимала Мария. Его неудержимо тянуло к этой чистой девушке, которая была полной противоположностью тех продажных особ, с которыми привык общаться Азеф.

Она приоткрыла дверь, и на ней был лишь домашний халат. Азеф деликатно спросил:

— Маша, я вас не разбудил? К вам можно?

Она поняла его неверно, заметно смутилась, но справилась с волнением, пригласила:

— Да, конечно, Иван Николаевич, вы можете у меня остаться. Простите мой домашний вид, я не ждала вас.

Азеф успокоил девушку:

— Нет, я не останусь. Вроде бы и день у меня удачный, все как по маслу, а вот на душе как-то отвратительно, неспокойно. Давайте, Маша, выпьем хорошего вина?

Он развернул сверток, который принес, вынул бутылку массандры, фрукты и коробку конфет, разлил вино по бокалам:

— За улучшение ваших обстоятельств, Маша! Когда я учился в гимназии, к нам приезжал знаменитый математик Ломакин. Я решил какую-то задачу на математическую смекалку, и он тогда сказал: дескать, делайте верный анализ вашей жизни и рассчитайте дальнейшие поступки и те обстоятельства, которые возникнут от них впоследствии, тогда у вас будет жизнь совершенная! Красивая мысль… Маша, выпьем за то, чтобы наши расчеты всегда были верными.

Выпили. Азеф сказал:

— Хочу пожелать вам спокойной ночи. И если можно, по-товарищески, по-братски поцеловать вас.

Она облегченно вздохнула, улыбнулась и подставила щеку.

Азеф взял ее за подбородок, повернул к себе, крепко поцеловал в пухлые губы, моментально возбудился и, словно боясь сорваться, быстро вышел из номера.

Садясь в коляску, подумал: «Почему я не тронул эту сказочную девицу? Загадка человеческой природы!»

Из «Альпийской розы» Азеф отправился домой, но по новому адресу — в Сокольники, на дачу. В голове шумело от выпитого.

Люба стояла босая, с растрепанными рыжими волосами, в одной ночной рубахе, из которой выглядывали короткие толстые ноги с крошечными, словно обрубленными, пальцами. Жена молча буравила его зелеными ненавидящими глазами.

Азеф знал: стоит ему сказать любое слово, и жену, как воду сквозь прорванную плотину, понесет бурным потоком брани. По этой причине он раздевался молча, торопясь залечь в постель. Он очень устал, день выдался долгим и напряженным.

Азеф сбросил на пол одежду и упал в кровать.

И тут началось! Люба вырвала у мужа из-под головы подушку, с размаху начала бить его по лицу. Она закричала высоким противным голосом, словно была на базарной площади:

— Люди, скажите, есть у этого человека совесть? Пусть мне не дожить до радости, но у этого человека нет совесть. У него есть множество хамство. Целый день неизвестно где болтается, как бурак у ишака. А я, несчастная жена этого типа, ничего не знаю за его жизнь. Целый день я должна беспокоиться об том, чтобы с ним чего не случилось. Почему мне сердце больше болит за твоего сына, чем у вас, папаша? Зачем вы лишили мою невинность? Зачем ты женился на мне, если с утра до ночи не хотеть видеть меня и свои дети? Почему я отказала Ефиму Смолину, этому роскошному мужчине с капиталом, когда он мне делал предложение? — И хотя Азеф хранил молчание, натянув на голову одеяло, Люба обеими руками пыталась стащить с него это укрытие и продолжала вопить: — Не кричи, нахал, ребенка разбудишь! Покажи наглую личность, покажи, чтобы я увидала твоего стыда! — Она стиснула с отчаянием свою голову, застонала: — Это разве муж? Мне сказали, что ты выходил из публичного дома. И я верю, потому что собака о трех ногах живет лучше, чем живу я. Мой муж уходит на службу с утра, целый день его нет дома, является под утро пьяный и от него пахнет дамских духов. Утром я опять даю ему завтрак, он снова уходит, и опять я его не вижу. Разве так живут нормальные люди? Почему ты всегда молчишь за партийные дела? Я хочу жить в гуще событий, а ты молчишь, будто я не твоя жена, а допрос Департамента полиции. А я любила тебя, будь ты проклят.

Люба горько заплакала, как плачут дети и ревнивые жены. Она подняла с пола костюм мужа, смахнула ладонью пылинки и стала бережно вешать в шкаф. Любина рука почти случайно залезла в карман. Залезла и ощутила тяжелый бумажник, набитый деньгами так, что его замусоленная черная кожа едва не лопалась.

Люба закричала, словно начался пожар:

— Откуда у тебя такие деньги, босяк? Столько не было даже у нашего богача Фимы Смолина, а ты молчишь!

Азеф не растерялся. Он выглянул из-под одеяла и строго сказал:

— Не ори, скважина! Это конспиративные партийные взносы для приобретения динамита.

— Но почему они попали в твой карман?

— А где им быть? В унитазе? На, возьми, купи детям чего-нибудь. — И протянул десять рублей. Подумал, добавил: — Пей мою кровь, змея гремучая, — и сунул еще пятерку.

Затем он повалил Любу в постель и учащенно засопел.

Она перестала плакать. Успокоившись, спросила:

— Десять рублей ты дал детям, а мне пятерку — это за любовь? Я уже подешевела? Тогда я хочу заработать еще хотя бы два раза по пять.

Люба обожала пошутить. Азеф с неудовольствием пробормотал:

— Получу в электрической компании и дам. Я снял прекрасный дом в Сокольниках, можно жить до начала ноября. Кто заплатил за эту дачу? Китайский император или, может, Фима Смолин? Боже, как ему повезло, что ты ему не досталась! Он живет и не знает, какой счастливец! А я сегодня заплатил за роскошную дачу пятьсот рублей и должен за это получать по морде подушкой.

— Но это дорого, нам не по средствам!

— Да, это непосильно! Но я уже заплатил, пей мою кровь.

— Я постоянно хожу без денег!

— Надо же, какое совпадение: я тоже хожу без денег. Впрочем, могу дать тебе, ехидна, еще рубль!

— Оставьте себе вашего рубля!

— Не надо? Удивительно, первый раз в жизни встречаю женщину, которая отказывается от денег. А теперь, мое золотце, отскочь от меня, я буду сразу спать!

Азеф чмокнул жену в щеку и погрузился в дрему. Засыпая, думал о том, что день был трудным, но прошел успешно. А еще зашевелилась приятная, возбуждающая мысль: завтра вечером он снова отправится в дорогой бордель Азы Крамер, что на Тверской: девчата там чудо как хороши, а выбор — как в восточном гареме! Девчата сла-день-кие… А-ах, сон накатил…

Впервые за многие месяцы спал долго и крепко.

Во сне почему-то снилась близость с Марией.

Ночью, уже под утро, над Москвой прогремела гроза. То тут, то там ослепляющим огнем кривыми зигзагами молния разрывала черное небо. С неба хлестал дождевой потоп, гулко шумел по крышам, и все вокруг было мрачно-величественно, словно пришел конец мира.

Зато утром под чистым, незамутненным облаками солнцем все ярко и радостно блестело. Блестели золотые купола церквей, блестели разноцветные крыши. И даже весело блестела булыжная мостовая, по которой спозаранку, цокая подковами, неслись рысаки, впряженные в легкие рессорные коляски, или, упираясь мохнатыми ногами, тяжеловозы влекли груженные разнообразными товарами высокие возы.

Мария в этот ранний час выходила из «Альпийской розы». Вдруг за спиной она услыхала голос:

— Простите, сударыня, за назойливость! Если вы нынче без коляски, позвольте вас подвезти.

Перед ней стоял купец, пивший шампанское за «женское очарование». Мария почему-то обрадовалась:

— Здравствуйте, господин Севрюгин!

Купец приятно удивился:

— Вот как! Вы изволили запомнить мою фамилию, это весьма лестно.

— А меня зовут Мария!

— Позвольте, сударыня, представиться. Купец первой гильдии…

Мария перебила:

— Вас зовут Филипп Александрович! Ну вот, знакомство состоялось.

И оба весело рассмеялись.

— Извините за любопытство, далеко вы собрались в столь ранний час? — спросил Севрюгин.

— На телеграф, надо отправить маме деньги.

— Тогда милости прошу. — Он галантно подсадил Марию в коляску и сам устроился рядом. От купца пахло табаком и дорогим одеколоном. Приказал извозчику: — Порфирий, поезжай к телеграфу, что на Тверской.

…Спустя полчаса Мария отправила в Козлов деньги. Севрюгин решительно произнес:

— Ну а теперь в главную московскую святыню — в Кремль. Осмотрим там древние соборы — Успенский, Благовещенский, Архангельский. Затем помолимся в великолепном храме во имя Христа Спасителя. Затем…

Планы были обширные, и они приступили к их осуществлению.

В два часа пополудни Севрюгин воскликнул:

— Ах, я так увлекся нашими достопримечательностями, что могу уморить вас голодом. А теперь на Воробьевы горы, к Крынкину!

В ресторане, словно вознесшемся над Москвой, было уютно и радостно. Видны были тысячи крыш домов, чистым золотом светились купола храма во имя Христа Спасителя.

Мария взглянула на Севрюгина светящимся взглядом, и он все понял: схватил ее руку и осыпал горячими поцелуями.

Мария без утайки рассказала Филиппу Александровичу историю своего появления в Москве, о том, что готова была пасть, лишь бы спасти свою мать.

Купец вначале был ошарашен этой жуткой правдой, но быстро понял: так честно о себе может говорить только глубоко порядочная девушка. Он сказал:

— Господь спас тебя, Маша, от падения! Стань моей невестой, и я буду самым счастливым человеком.

Она, зарыдав, упала в его объятия.

Они съездили в Козлов, навестили больную матушку Марии, просили ее благословения на брак. Матушка молодых благословила иконой, поцеловала и от умиления чувств заплакала.

Отец жениха, Александр Иванович, один из богатейших людей России, познакомился с невестой, и хотя она была не их купеческого круга, но настолько старику показалась, что и он в благословении не отказал. Помолвку назначили на осень.

Мария осталась должницей таинственного Ивана Николаевича. И не ведала девушка, что впереди ее ожидает новая встреча с этим необычным человеком.

Утром домой к Азефу прибежала Мария Евгеньевна Аргунова. Задыхаясь от спешки и волнения, она сквозь слезы выдавила:

— Беда! Женечка Немчинова арестована! И Чепик тоже. Теперь мы сидим, трясемся и ждем непрошеных гостей…

Азеф был и разъярен, и уничтожен. Он понял, что в охранке с его мнением не желают считаться.

Время бежало весело.

Террористы и вся прогрессивная интеллигенция уже много недель с восторгом говорили об убийстве юным эсером Карповичем министра народного просвещения Боголепова. Радость была всеобщей, в светских салонах и подвальных трактирах пили за здоровье убийцы:

— Чтоб благородный юноша из тюрьмы сбежал и еще какому сатрапу голову снес!

По Москве слушок упорный полз: у революционеров есть некий тайный список приговоренных к смерти, и сей список имеет жуткое название — то ли «Кладбищенский», то ли «Гробовой», и в этом списке десять тысяч царских чиновников, а первым стоит сам государь. Все жили в приятном ожидании.

— Кого прихлопнут следующим? А вот если самого Николку и всех его близких — в клочки! — ох, как было бы замечательно!.. Истинно праздник сердца! Но если взорвать министра какого плешивого, в пенсне — тоже неплохо.

Азеф как-то в неурочный час заглянул в Добрую Слободку к Аргунову. Улыбаясь во весь рот, с порога сообщил:

— Ну, друзья-сообщники, пляшите!

— Что такое? — Супруги Аргуновы с любопытством глядели на гостя.

— Вал, резиновый рукав для него и металлическая доска для шрифтового набора уже лежат у меня на службе. Скажу по секрету: на механическом заводе, что в Рубцовском переулке, изготовили. Сегодня доставили. Я и сам бы вам привез, но мне это не под руку — сослуживцев может натолкнуть на мысли… Сейчас ведь хватает негодяев — доносчиков.

— Я приеду, приеду! — встрепенулся Аргунов. — Такое счастье невероятное, кхх. Сколько ваш знакомый за работу содрал?

— Взял восемьдесят рубликов, говорит: опасно было, но все гладко сошло.

— Вот вам деньги! Я бы в три раза больше дал — позарез надо. Нет партийного счастья без печатной продукции!

Мария Евгеньевна сладко вздохнула:

— Для святого дела Россию на дыбы поставим!

Азеф округлил глаза, приставил палец к губам:

— Андрей Александрович, умоляю: никто не должен знать о моей услуге. И, пожалуйста, поскорее забирайте ваше добро: мне опасно хранить его в конторе. Не ровен час, унюхают…

Аргунов продолжал горячо, захлебываясь словами:

— Понимаю, понимаю! Завтра прибегу к вам, кхх, с раннего утра! Товарищи так ждут это оборудование, так ждут, но теперь скоро начнем печатать нелегальщину. Россию всколыхнем, забурлит Россия… Кхх!

— Слежки за вами нет? — Лицо Азефа было озабоченным.

— Не было давно, все чисто!

Азеф перекрестился и облегченно выдохнул, да так, что закачались висюльки на люстре:

— Слава Создателю! Дело-то наше, конечно, каторгой пахнет, ой как пахнет… Явственно слышу звон кандальный.

…На другой день к началу рабочего дня, а именно в девять утра, Аргунов подъехал на извозчике к дому номер три, что в Лубянском проезде. Здесь размещалась «Всеобщая компания электричества». Он застал Азефа в его кабинете среди многочисленных приборов и электрических лампочек, описание которых готовил для очередного торгового каталога.

Азеф в кабинете был один. Оглянувшись на дверь, он шепотом спросил:

— Хвоста не притащили?

— Нет, все гладко! Проверил, кхх.

Вал весил фунтов пятнадцать. Он был тщательно завернут в клеенку и упакован в корзину. Аргунов счастливо улыбался:

— Эх, потрясем основание печатным словом!

— Тсс! — Азеф сделал страшное лицо.

Аргунов был на седьмом небе от радости: типография — мечта жизни — скоро возникнет в глухих таежных лесах под Томском. Ни одна царская ищейка не унюхает! Вот только арест Немчиновой очень огорчал. И настораживал.

И тут же произошло еще одно неприятное событие. Скажем прямо, событие для революционера вроде бы привычное, но именно теперь совершенно ненужное и даже тревожное. В тот же день, как Аргунов перевез домой корзину с оборудованием, за ним начали ходить филеры. Да так, что носами в спину тычутся, на сандалии наступают.

Аргунов сказал жене:

— Мамочка, как думаешь, это Немчинова, кхх, на меня показала?

— Не сомневайся, муженек. Ведь они все храбрые, как с ножом на сало лезут, а как в тюрьму попадут, так мать родную продадут.

— И что делать будем? — безутешно вздыхал Аргунов.

Мария Евгеньевна пожимала плечами:

— Может, последят, последят и перестанут. А может?..

В другое бы время опытный конспиратор, испытанный боец и бровью не повел, но теперь у Аргунова дома хранились важные детали от типографского станка. Обыск, снова тюрьма и ссылка — страшно представить!

Он рассуждал:

— Что на мысль наводит: шпики, кхх, почти в открытую ходят, пятки топчут — так бывает перед арестом, когда хотят вывести из равновесия, чтобы человек занервничал и каким-нибудь необдуманным фортелем глупостей натворил. — Подошел к окну, осторожно отодвинул занавеску. Сдавленным голосом прошептал: — Вон гороховое пальто, на углу пасется!

— Андрюш, вспомни, не завалялось ли какой листовки или брошюры…

Аргунов окрысился:

— Маш, ты прямо дура натуральная: какая там листовка! Тут вал типографский и доска для набора, а она — листовка! Мне что-то совсем не хочется в Сибирь.

— Андрюш, я, кажется, придумала…

Аргунов с надеждой посмотрел на супругу. Та продолжала:

— Ты сиди дома, будто тебя это не касается, а я все оборудование в корзине погружу на извозчика и поеду к Москве-реке, к какому-нибудь глубокому месту…

Аргунов скептически усмехнулся:

— Ну и что?

— Въеду, скажем, на Крымский мост, корзину с моста в реку — бух! Концы в воду…

Аргунов презрительно сморщил лицо и постучал себя по голове:

— Маш, ты лучше засунь вал себе между ног — умнее будет и как раз поместится! Представь, если Ратаев не знает про вал, а ты с ним объявишься? К тому же ныряльщики тут же со дна достанут, а тебя на месте повяжут. А уж если на киче торчать, так пусть мне одному, ты должна быть на свободе, чтобы посылки отправлять и на свидания приезжать, кхх. — Вздохнул. — А вал очень мне нужен, легче самому с моста броситься, чем с ним расстаться. Тут, мамочка, надо покумекать. Ты чего, плачешь? Ишь, обиделась, слово сказать нельзя! Ну, успокойся, успокойся, кхх. Насчет того, что вал поместится, так я пошутил. Юмор такой. Выгляни осторожно в окошко, шпик еще пасется?

— Да вон прохаживает, тросточкой помахивает! И еще один, поодаль. Андрюш, а что, если к Ивану Николаевичу обратиться? Он такой умный, поможет выкрутиться.

Аргунов так и подпрыгнул:

— А что, конечно! Он помогал вал делать, теперь пусть голову ломает, как нас под монастырь не подвести.

Мария Евгеньевна в сердцах сказала:

— Притащил вал, так пусть и утащит…

В этот момент резко, словно судьба-злодейка ударила в свой тимпан, загромыхал бронзовый звонок. Супруги обмерли. Аргунов, враз облившись смертельной бледностью, прошептал:

— Обыск? Арест?

На непослушных ногах подошел к двери, сдавленным голосом спросил:

— Кто?

— Аргунову телеграмма!

Бессильно опустился на стул, стоявший в прихожей, в отчаянии схватился за голову: «Это обычный прием полиции — телеграмма. Пропал я, пропал безвозвратно. Опять этапы, дорога дальняя, Туруханский северный край…»

Звонок снова нетерпеливо задребезжал. Аргунов ослабшей рукой открыл дверь, ожидая увидать толпу полицейских. Но на пороге действительно стоял человек в форменном кителе с двумя рядами блестящих пуговиц, в фуражке с кокардой и громадной сумкой черной кожи на плече — почтальон. Он протянул замусоленную книгу:

— Распишитесь, вот здесь! Что-то руки у вас трясутся? Заболели, никак?

Аргунов поставил подпись, вышло коряво, как у малограмотного.

За почтальоном закрылась дверь. Аргунов разорвал облатку, прочитал: «18 прибывает Сибирским экспрессом вагоном 3 тетушка Омска зпт встречай тчк Вербицкий». Обратился к жене:

— Телеграмма шифрованная, твой братец прислал. Надо от даты отнять один, а к номеру вагона прибавить два, а подпись с мужского рода перевести на женский. И читать надо не «Омск», а «Томск». Итого получается: «17 прибывает в пятом вагоне Вербицкая из Томска». Кхх! За оборудованием едет. Слава богу, передадим ей, нам спокойней будет, а то я уж было решил: за мной пришли!.. Уф, пронесло!

Мария Евгеньевна как из ушата холодной водой обдала, остудила восторг мужа:

— «Передадим»! Вот когда станешь передавать, так всех и схватят — и тебя, и Вербицкую!

Из Томска действительно была делегирована некая барышня Наталья Вербицкая. Домашняя преподавательница лет двадцати пяти, потомственная дворянка, незамужняя, весьма смазливой наружности, она страстно обожала все передовое, по неизвестной причине ненавидела самодержавие, а еще до смерти боялась мышей.

Ее непорочная натура жаждала страсти пылкой, испепеляющей. Избранник представлялся в облике прекрасного мужчины, высоченного роста, с гордым блеском в глазах, похожего на красавца атлета графа Соколова, изображенного на открытке за семь копеек, висевшей в девичьей спальне. Этот избранник должен был пламенеть двумя страстями — к самой Вербицкой и к революции. И вот они, рука об руку, пошли бы вместе по жизни, вооруженные передовыми идеями Карла Маркса и Григория Гершуни, они переустроили бы мир на благо пролетариев всех стран.

Увы, в этой жизни порой ждешь очаровательную любовницу, но приходит теща требовать возврата долга. Вместо идейного красавца в эполетах на одной из вечеринок повстречался некий доктор Павлов с плешью и в черепаховых очках.

Для романтической роли Павлов никак не годился, да и не претендовал на нее, но он был руководителем местного Союза эсеров. Революционные идеи манили нашу девицу, и она с удовольствием была принята в малочисленные ряды борцов за светлые идеалы.

Если сказать правду, так в партии Вербицкая оказалась по причине провинциальной скуки, отсутствия мужа или хотя бы любовника, а еще от ужасной тяги к всякого рода приключениям. Прятаться от царских ищеек — филеров, подвергаться допросам и сидеть в одиночной камере (лишь бы там мышек не оказалось!) — вот это ей казалось делом очень романтичным. Она могла часами читать на память стихи Надсона или, склонившись над роялем, исполнять душещипательные романсы.

И вот теперь девица, преисполненная романтического порыва, неслась в «Сибирском экспрессе» в старую столицу. Она была горда своей высокой миссией, и что-то сладко таяло в груди в предвкушении встречи с замечательными героями, сердца которых пламенели прогрессивными идеями.

…Предупреждение супруги повергло Аргунова в уныние: «Вербицкая припрется сюда с вокзала и тоже попадет под слежку, кхх. Едва шпики увидят ее с корзиной в руках, как тут же схватят. И тогда преступный царский режим бросит нас всех в сырой каземат… Ужас, лучше на ночь об этом не думать! Где выход? Послать кого-нибудь встретить Вербицкую и сказать, чтобы не совалась в Добрую Слободку? Но как это сделать, квартиру шпики обложили, словно охотники волка, ни прорваться, ни спрятаться! Легче крушение на железной дороге устроить. Как тяжела ты, ноша борца за счастье народное, чтоб этот самый народ в тартарары провалился!»

Но чудеса бывают! На помощь безутешному Аргунову пришли могучие стихийные силы природы.

Стоявшая последние недели удушающая жара ночью разразилась страшным библейским потопом. Кривые зигзаги молний с оглушительным треском рвали небосвод, а с непроглядной черноты разгулявшегося эфира хлестали водяные струи.

Аргунов разбудил жену:

— На улице жуткая гроза, кхх! Филеры, поди, забились в щели. Мамочка, как думаешь, сумею я незаметно выскользнуть?

Мария Евгеньевна сонно зевнула:

— Зачем, Андрюш?

— Я, пожалуй, к Ивану Николаевичу в Сокольники на дачу съезжу, отвезу корзину с типографским оборудованием.

— И то, на дворе тьма кромешная. Эка грохочет, хляби небесные разверзлись. Давай, Андрюш, попробуй. Бог даст, хвоста за тобой и не будет. — Мария Евгеньевна окончательно проснулась, и по этой причине ее мозги пришли в рабочее состояние. Она трезво рассудила: — А примет ли Иван Николаевич оборудование?

— Трудно сказать, всяк за себя опасается.

— К тому же, Андрюш, ведь оборудование все вымокнет, заржавеет…

Аргунов стиснул двумя руками голову, застонал:

— Э-эх, не бросать же! До зарезу печатный станок нужен, да и Вербицкая за ним уже выехала.

Мария Евгеньевна, полная женской рассудительности, сказала:

— Корзину оставь у нас дома — это пока, а сам посоветуйся с Иваном Николаевичем, он плохому не научит. Да надень английский макинтош, все меньше промокнешь.

Аргунов, укутавшись плащом, незаметно, словно тень отца Гамлета в последнем действии, выскользнул из подъезда и побежал на Садовое кольцо ловить извозчика.

Где-то в три часа ночи вдоль Путяевских прудов в кромешной темноте месила грязь пролетка, которая остановилась перед большим домом за глухим забором.

С пролетки спрыгнул человек и принялся стучать громадной колотушкой по металлическому листу. Отчаянно загавкал пес, забегал вдоль забора, загремел тяжелой цепью. Пес гавкал несколько минут, пока не послышался хриплый голос:

— Цыц, Маркиз! И кого тут нечистый по ночам носит?

— Срочно нужен инженер Виноградов Иван Николаевич!

— Это надо спросить, примут ли оне вас! Как доложить?

— Скажи — генерал Андреев, кхх! — Это была партийная кличка Аргунова.

Распахнулась дверца, расположенная сбоку от ворот. Небо полоснула молния, и Аргунов успел разглядеть дворника в брезентовом плаще, в котором обычно опорожняют ямы ассенизаторы. Аргунов строго сказал:

— Что держишь меня под дождем?

Дворник засуетился:

— Проходите, ваше превосходительство, простите, что заставил вас ожидать. Вы на собачку не обижайтесь, она животная неразумная. Цыц, Маркиз, кого посмел облаять? Вот я тебе! — И снова к Аргунову: — Времена такие, что кости по ночам ломит, пока подымешься с кровати, пока добредешь — петух яйцо снести успеет. — Открыл дверь в воротах. — Милости просим, ваше превосходительство! Проводить прикажете? А то без фонаря тут хоть глаз выколи.

— Проводи! А это держи за хлопоты…

— Премного вашему превосходительству благодарные!

Азеф, увидав встревоженного революционера, испытал прилив радости и гордости за свои способности высчитывать ситуацию и готовить ее. Подумал: «Что теперь скажет Ратаев? Пусть эта полицейская дубина учится у меня дела делать!» Изобразил удивление:

— Что стряслось? Андрей Александрович, вы весь вымокли!

Аргунов сбросил сырой макинтош, шепнул:

— Беда, я на краю провала… Хорошо, что знал, где ваша дача, кхх, а то не найти. Попить дайте…

Азеф налил большой бокал белого вина, Аргунов жадно выпил и продолжил:

— Едва я привез домой корзину с типографским оборудованием, как уже через день ищейки у меня на пятках повисли. Ходят внаглую. Обыска боюсь.

Азеф озабоченно покачал головой:

— Да, дело серьезное! Почему вдруг за вами прослежка началась? Вы, Андрей Александрович, кому-нибудь говорили, что получили оборудование?

Аргунов решительно замахал руками:

— Нет, конечно! Иван Николаевич, разве такие сведения кому доверяют? Только я и моя жена…

Азеф жестко возразил:

— Чудес не бывает! Я вам передал детали совершенно «чистые», за вами слежки не было — я сам контролировал ваш отъезд. Может, Мария Евгеньевна кому-то проговорилась?

— Нет, ей на каторгу не хочется! — Вдруг спохватился, хлопнул себя по лбу: — Да, сударь мой, вы правы! Я послал телеграмму, кхх… — замялся, но махнул рукой (что теперь-то скрывать!), — отправил в Томск, чтобы приезжали, забирали вал для печати и прочее…

Азеф смекнул: «Вот где ставят типографию! Приятная новость для Ратаева, сдеру с него премию!»

— Текст был открытый?

— Нет, сударь мой, текст, кхх, шифрованный, конечно…

— Но все шифры в охранке давно научились читать. Или — другой вариант — в Томске находится осведомитель, который донес полиции.

Аргунов налил еще вина, выпил, стукнул кулаком по столу:

— Да, да! Значит, в Томске есть «подметка»… — С мольбой посмотрел на собеседника. — Что делать, подскажите, бога ради, что делать?

Азеф все продумал загодя. Он положил руку на плечо Аргунова, глядя ему прямо в лицо, задушевно произнес:

— Я готов ради вас, Андрей Александрович, рисковать свободой. Надо не мешкая перенести корзину с типографскими деталями в укромное местечко, то есть ко мне домой, ищейки нагрянут, а у вас чисто, как в синагоге!

В глазах Аргунова тоскливая безнадежность сменилась огнем благодарности. Он вполголоса спросил:

— А как вынести из дома? Шпики дежурят втроем: один с заднего фасада торчит все время, хоть там дверей нет, а двое других улицу заперли с обеих сторон. Хорошо, нынче ливень как из ведра, вот мне и удалось в темноте выскользнуть, а там дворами, дворами… Ушел незаметно, кхх.

— Ах, какая нехорошая история!.. Будто воды Нила опять превратились в кровь! — Азеф задумчиво чесал кончик носа, вдруг решительно произнес: — А мы разведем шпиков! — Хлопнул в ладоши. — Вы мне доверите ключ от вашей квартиры?

— Иван Николаевич, о чем речь! Вот, берите, кхх.

— В какое время отправляетесь на службу?

— В половине девятого.

— Замечательно! Выходите из подъезда, но не один, а вместе с вашей милой супругой. Внизу, на глазах филеров, поцелуйте ее и разойдитесь, как корабли в синем море, в разные стороны: вы отправляетесь на Казанскую железную дорогу, а Мария Евгеньевна, скажем, на рынок, но идет в сторону Чистых прудов.

— И что дальше?

— Шпики, естественно, разбегаются за вами, а я спокойно подъезжаю к подъезду, поднимаюсь на второй этаж, вашим ключом открываю дверь и выношу корзину.

— Она стоит в ванной комнате, я сверху ее нестираным бельем прикрыл.

— Прекрасно! Я отвезу многострадальную корзину к себе в Сокольники и готов хранить ее столько времени, сколько вам нужно.

Аргунов от умиления едва не прослезился. Он с восторгом произнес:

— Какой вы благородный, Иван Николаевич! Позвольте вас расцеловать, кхх. Нет, троекратно! Вот так и так! — Отдышался, словно после стремительного бега, взмахнул рукой, как стартер флагом. — Теперь от вас, дорогой мой Иван Николаевич, секретов нет, кое-что расскажу.

Теперь уже Азеф замахал руками:

— Нет, Андрей Александрович, мне чужие тайны ни к чему.

— Напротив, сударь мой, попрошу меня выслушать… Тут острая ситуация… Мне нужен ваш совет. Из Томска прибывает товарищ. И зовут товарища Наталья Вербицкая. Появится в Москве семнадцатого в час тридцать пополудни. Как вы полагаете, не будет опасности, если я ее встречу?

Азеф решительно произнес:

— Если вы самоубийца, так вам непременно следует встретить эту девицу. Так вместе вас и арестуют, но сидеть порознь будете.

На лбу Аргунова появились складки — плоды тягостных раздумий.

— А как быть? Кто рискнет, кхх, встретить Вербицкую?

— Если партии нужно, я готов. Я сам отвезу ей корзину на вокзал.

— Я должен сказать: это очень опасно, это ссылка, если поймают.

— Ну, прежде поймать надо.

Аргунов был в восторге:

— Вы настоящий революционер, мужественный и стойкий.

— Стойкий — это точно! — рассмеялся Азеф. — Если партия прикажет, то и девица Вербицкая в этом убедится.

Аргунов, успевший многое перевидать в жизни, был поражен спокойствием Азефа в столь опасной ситуации. Объяснил задачу:

— Корзину тащить к поезду не надо. Для начала следует встретить Вербицкую.

— Встретим, хоть с оркестром пожарных!

— Запомните, пятый вагон. В руках Вербицкой будет зонтик апельсинового цвета. Скажите: «Добро пожаловать в златоглавую!» Ответ: «Надеюсь, что вы Москву мне покажете». — Улыбнулся. — После этого следует с девицей расцеловаться.

— Это для правдоподобности радостной встречи?

— Нет, это я пошутил! Поцелуи в ритуал встречи не входят…

Азеф с самым серьезным, а потому уморительным видом произнес:

— Если девица хороша, то партийное задание выполню с удовольствием и сугубым усердием. — Он оглянулся на дверь: не подслушивает ли Люба, не устроит ли истерику? — Лучше девица из Сибири, чем язва сибирская.

Аргунов заливисто расхохотался:

— Девица, судя по отзывам, красавица! С вокзала ее следует отвезти в какую-нибудь гостиницу.

— «Альпийская роза» подойдет?

— Вполне! Мы, боюсь, до семнадцатого уже не увидимся, так что деньги на оплату гостиницы и извозчиков я положу на стол в своей гостиной — сто рублей.

— Хватит ли?

— Если выйдете из бюджета, то смело расходуйте свои, партия сполна возместит.

— Я смело расходую только чужие, ха-ха!

— И там же оставлю папку. В ней статьи, гранки и макет верстки третьего номера «Революционной России». Это тоже надо отдать Вербицкой.

— Передам.

— Вербицкая поживет в Москве день-другой, если вам позволит время, покажите ей Москву. И, сударь мой, не забудьте проверить, нет ли за вами хвоста.

Азеф дал полезный совет:

— Вы приезжайте перед отходом поезда, а день и время я вам сообщу. Если нас не арестуют и за вами хвоста не будет, сумеете переговорить с Вербицкой, дать ценные указания.

— Прекрасно, я дам последние указания по устройству типографии и по верстке «Революционной России». Ну, теперь домой. То-то, хе-хе, ищейки удивятся, увидев меня: думали, что я в доме дрыхну, а я — вот он!

— Как говорил Эммануил Кант: «Сюрприз тем приятней, чем неожиданней!»

Аргунов был поражен:

— Как, вы знакомы с философией великого автора «Критики чистого разума»?

Азеф не моргнув глазом выпалил:

— На ночь, знаете ли, почитываю, набираюсь мудрости! Я на языке оригинала читаю. Вчера, к примеру, изучал Баруха Спинозу, от его «Этики» я в восторге — великолепная смесь рационализма с пантеистическим мистицизмом. В «Политическом трактате» старик верно подметил: «Не плакать, не смеяться, не ненавидеть, а понимать». На мой взгляд, это высшая мудрость — понимать! Все беды на земле — войны, революции, даже землетрясения — происходят от неумения соприкоснуться с чуждым нам мнением, понять его.

На этом познания Азефа в области философии закончились. Но и этого хватило, чтобы Аргунов уходил потрясенный. Он размышлял: «Такая необыкновенная эрудиция и такая полнейшая скромность! Пройдет в деле с Вербицкой проверку на верность партии, буду рекомендовать этого прекрасного товарища в Центральный комитет!»

Небо начало расчищаться. В облаках виднелись разрывы. Кое-где из труб уже стелился под порывами затихающего свежего ветра дым, желтовато светились окна — прекрасный город Москва просыпался.

В половине девятого утра коляска, запряженная лошадкой из полицейской конюшни, стояла в Доброй Слободке, наискосок против дома, в котором жил глава Северного союза социал-революционеров Аргунов.

В этот утренний час московская жизнь шла своим чередом. Татарин-тряпичник высоким голосом завывал под раскрытыми окнами:

— Старье беру! Старье беру!

Точильщик со своим станком, перекинутым через плечо, бодро выкрикивал:

— Ножи точу! Ножи точу!

Деревенская баба в цветастом сарафане с бидоном входила в подъезд — несла молоко постоянным покупателям.

Дворник в переднике, на котором ярко сияла натертая мелом бляха, метлой шаркал по тротуару. Мимо тащил высоко груженный воз коняга с мохнатыми ногами. Не замедляя хода, он поднял хвост и шмякнул на булыжные камни радость воробьям и огорчение дворнику, который уже спешил с совком к этому лошадиному безобразию.

Старушки в темных платочках возвращались из церкви.

Чиновники спешили на службу, хозяйки — в лавки.

Старая, прекрасная Москва, ушедший навсегда быт, отражение которого успел застать автор этих строк!

Азеф увидал: Добрая Слободка «заперта» с обеих сторон — филеры, демонстративно наряженные в опереточные клетчатые пиджаки, поигрывая тростями, с подчеркнутым достоинством прохаживались на своих точках.

Но вот открылись двери подъезда дома под номером три. Из них выкатилась парочка — интеллигент в золотом пенсне Аргунов и его пышногрудая супруга.

Филеры подобрались, сосредоточились, отвели глаза в сторону.

Аргунов поцеловал жену, бросил короткий быстрый взгляд вдоль улочки, с профессиональной наблюдательностью вмиг все разглядел: и филеров, и Азефа в коляске. Он неспешно пошел в сторону Садовой-Черногрязской, а супруга отправилась в сторону противоположную — к Чистым прудам.

Филеры тоже разбежались в разные стороны. Двое двинулись за Аргуновым, соблюдая дистанцию не больше десяти шагов, — прослежка продолжала оставаться демонстративной, а за Марией Евгеньевной потопал лишь один.

Дворник, закончив уборку, отправился в свою каморку — в подвале, вход со двора. Проход в подъезд стал свободным.

Азеф сказал что-то извозчику и сам неспешно слез на мостовую.

Извозчик набросил вожжи на коновязь — чугунную тумбу в виде гриба со шляпкой — и заспешил за седоком в подъезд трехэтажного дома.

Вскоре эта пара вернулась: извозчик тащил на плече тяжелую корзину, Азеф держал в руках черный кожаный портфель.

Азеф широко улыбался.

— В «Альпийскую розу», — коротко приказал гений политических афер.

Лошадка бодро зацокала копытами по булыжной мостовой.

Городовой приложил к лакированному козырьку ладонь:

— Здравия желаю, ваше благородие!

Азеф кинул под ноги городового семик — две копейки: за усердие!

Жизнь была прекрасной.

17 августа «Сибирский экспресс» прибыл с точностью до минуты. На перроне пахло паровозным дымом, раздавались короткие гудки маневрового паровичка, ошалело носились встречающие, неспешно шли вдоль вагона смазчики, носильщики спешили перехватить выгодного пассажира.

Азеф стоял напротив пятого вагона. Он сразу разглядел блондинку провинциального вида с громадными синими глазами, в старомодном жакете в талию, с кокетливой перевязью на шее. На девице была соломенная шляпка с шелковыми лентами. Из-под шляпки игриво выбивалась светлая челка, свивавшаяся в мелкие колечки. Взор ее сиял молодым счастьем и неудовлетворенным любопытством. В одной руке она держала баул, вторую, с оранжевым зонтом, смешно и неестественно задирала вверх. Она во все стороны крутила хорошенькой головкой с чуть вздернутым носиком, шаря взглядом по толпе встречающих.

Азеф усмехнулся: «Хороша птичка! Надо будет ей перышки под хвостиком почистить». Он протиснулся вперед и протянул руку:

— Здравствуйте, Наташа Вербицкая!

Та растерянно отвечала, забыв про пароль:

— Здравствуйте, товарищ!

— Позвольте ваш баул, вот так-то! А где чемодан с вещами?

Вербицкая смущенно отвечала:

— У меня, знаете ли, его нет, все влезло в баул. Я, знаете ли, в Москве хочу купить обувь и готовое платье.

Азеф взял гостью под локоть и с игривостью произнес:

— Сударыня, всякий мужчина при взгляде на вас теряет разум. Вот и я, увидав вас, сразу забыл обо всем на свете. Я должен был назвать пароль: «Добро пожаловать в златоглавую!» А вы что обязаны ответить?

Гостья от смущения покраснела и отбарабанила:

— «Надеюсь, что вы Москву мне покажете».

— Покажу непременно, из которых главная достопамятность — это я! — И Азеф привлек к себе свободной рукой девицу и затяжным поцелуем приник к ее рту. Та безропотно стерпела, видимо решив, что в просвещенной столице именно так принято встречать сибирских гостей.

…На площади сели в коляску и покатили на Софийку, в конспиративный номер охранки. Вербицкая восхищалась Москвой и нарядной публикой:

— Такое счастье здесь жить! Кругом культура и восхитительная красота, а у нас в Сибири — полчища комаров да стада медведей. Верите, порой на городскую окраину заходят! А вы, Иван Николаевич, любите стихи?

— Жить без стихов не могу!

— Помните великолепные строки Семена Надсона:

Аргунов был потрясен верной дружбой и отчаянной храбростью Азефа.

В тот момент, когда казалось, что затея с организацией типографии в Томске рухнет, а сам он окажется на тюремных нарах, пришел избавитель, явился герой — Евно Азеф, он же Иван Николаевич Виноградов.

Рискуя свободой, он под носом у шпиков вывез типографское оборудование из дома Аргунова. Более того, у Азефа достало мужества явиться к прибытию поезда на Курский вокзал, встретить девицу Вербицкую из Томска, разместить ее в фешенебельной гостинице в центре города. Но главное, он с корзиной, в которой лежало типографское оборудование, должен прибыть к отправлению поезда и передать бесценный конспиративный груз Вербицкой.

Приятным было и то, что филеры перестали следить за Аргуновым, и тот решил: «Прослежка была, кхх, контрольной, охранка это делает иногда».

Так что Аргунов вместе с супругой пришел на Курский вокзал. Они прогулялись по дебаркадеру, оглядели вагон синего цвета — первого класса, под номером шесть. Однажды, как показалось Аргунову, в одном из окон как бы мелькнуло взволнованное лицо Азефа и снова моментально скрылось. Видение это показалось удивительным.

Мария Евгеньевна села на скамейку, а Аргунов прошелся вперед-назад, порой резко поворачиваясь: нет ли хвоста? Заглянул в вокзальный буфет, выпил водки, закусил малосольной семгой, внимательно озираясь. Все было чисто. Минут за десять до отхода «Сибирского экспресса» Аргунов вспрыгнул на лесенку и мимо проводника прошел в вагон. Отыскал седьмое купе, деликатно, то есть негромко, стукнул раз-другой и лишь после этого дернул ручку.

Дверь открылась. Перед ним возникла чудная картина. Девица в самом соблазнительном виде полулежала на диванчике, спустив на пол одну ногу и подняв вверх другую. Снизу действовал Азеф. При виде Аргунова Вербицкая испуганно вскрикнула:

— Ах, кто это?

Азеф, весь взлохмаченный, с блуждающим взором, судя по всему, был весьма взволнован прощанием с полномочным представителем Сибирского отделения партии социал-революционеров. Он недовольно проворчал:

— Какие паршивые замки делают, позор для железной дороги. А вы, сударь, тоже хороши! Чего без стука врываетесь? Теперь уж входите да закрывайте дверь. Наташа, одевайтесь! До чего докатились, нет возможности сделать прощальный революционный поцелуй.

Легкая кофточка Вербицкой была расстегнута, и оттуда выглядывали молодые упругие груди с крепкими сосцами.

Аргунова такое горячее отношение к делу партийцев весьма растрогало.

Азеф обратился к Вербицкой:

— Позвольте, Наташа, представить вам товарища Андреева. Хоть он и врывается без разрешения, однако боец проверенный. Товарищ Андреев, докладываю: радуйтесь, корзина с бельем для дедушки Павла передана.

Аргунов заявил:

— Товарищ Вербицкая, кхх, мне хотелось бы дать вам полезные советы по верстке и содержанию третьего номера «Революционной России». Для этого, собственно, я и пришел. А за беспокойство — простите, не думал…

Фортель с печатным валом и девицей Вербицкой высоко поднял авторитет Азефа в партийной среде. Тем более что теперь он сам стал своего рода оракулом — Азеф всегда правильно предсказывал грядущие события, которые, как правило, оказывались неприятностями.

Аргунов был потрясен томской трагедией. Он встретился с Азефом на даче в Сокольниках, пил красное вино и горько стенал:

— Потерять пятнадцать человек, кхх! Потерять оборудование! Какой ужас! Нет, урон этот невосполнимый… Почему я вас, Иван Николаевич, не послушался? Ведь вы предупреждали…

Азеф скромно молчал.

Аргунов продолжал печаловаться:

— Из Томской тюрьмы через адвокатов просочились сведения, что всех предала Вербицкая. Ведь относительно этой девицы вы тоже меня, Иван Николаевич, ставили в известность. Скажите, что теперь делать, дорогой мой советчик, кхх?

— Но вы все равно меня не послушаетесь!

— Нет, обязательно послушаюсь, ей-богу…

Азеф знал, что следует посоветовать: все было загодя согласовано с Ратаевым и Зубатовым. Азеф по своей природе был добрым человеком, чужая боль порой вызывала у него слезы. Теперь Азеф сердечно привязался к этому чистому и милому человеку, желал ему только добра и никак не мог желать тюремной камеры. Не мог же он сказать: «Андрей Александрович, бросьте вы это дурное и бесперспективное дело — организацию революции, ведь это для всех кончится плохо!» Но он сказал другое, очень важное:

— Бегите, друг, за границу, бегите вместе с чудной супругой вашей. Полиция серьезно принялась за нашу партию, среди арестованных в Томске, уверен, найдутся такие, которые знают много…

— Нет, кхх, это все проверенные люди, они будут молчать.

Азеф подлил в бокалы вина и жестко сказал:

— Молчат лишь покойники в гробу, да и то я в этом не уверен! Надеяться на порядочность человека еще наивней, чем рассчитывать на выигрыш ста тысяч по облигации. Когда человек, даже сильный, попадает в тюремную камеру, его психика расшатывается, а ум и воля слабеют еще быстрее, чем тело.

Аргунов изумился:

— Вы, Иван Николаевич, не сидели в тюрьме, а рассуждаете, как бывалый каторжанин!

Азеф многозначительно покачал головой:

— Я много страдал, и я много размышлял над жизнью. В конце концов, я изучал Канта и Шопенгауэра, они мало верят в человеческую добродетель. Ну, давайте еще выпьем…

Аргунов успел захмелеть, он прижал ладонь к груди и задушевно пробормотал:

— Ведь у меня тоже сердце есть, и оно чувствует опасность. Но столько дел!.. Вот теперь надо обязательно посетить петербургских товарищей, собрать материал для нового номера «Революционной России»…

— Зачем вам, Андрей Александрович, рисковать? Вдруг в Питере шпики пасут наших товарищей?..

— А как быть?

Азеф весело крикнул:

— Да я сам, дорогой друг, вместо вас сию миссию совершу! Вы для партии весьма ценны, а за мной, кажется, пока что не следят.

Аргунов поднялся со стула и с чувством пожал руку Азефа, растрогался:

— Спасибо! Да-с, сударь мой, вы настоящий революционер и порядочный товарищ. Если у нас иногда попадаются преданные революции люди, то порядочные — почти никогда-с! Выпьем, сударь мой, за вас, не-ет, до дна! Уф, хорошо идет, замолаживает. Послушайте, кхх, что надо сделать в Петербурге. Для начала увидитесь с членами Петербургской группы — Клавдией Селюк — младшей сестренкой нашей Мани, с Володей Беляевым — присяжным поверенным, мужем Клавы… — Аргунов рассказал о круге вопросов, которые следовало решить.

Выпили еще. Аргунов, старательно выговаривая слова, попросил:

— Иван Николаевич, кхх, расскажите мне о своем детстве…

Азеф помолчал, собираясь с мыслями, и на его лицо наползла хмурая туча.

— Это было детство еврейского ребенка, живущего в России и в бедной, некультурной семье. Это очень печальное детство, и я не хочу сейчас вспоминать об этом. Сколько сил я потратил только для того, чтобы избавиться от местечкового произношения, одному Создателю известно. Сколько раз я за своей спиной слышал насмешливые голоса, сколько раз всякая рвань рычала мне в лицо: «Жид пархатый!» — Он горько вздохнул. — Давайте, мой друг, лучше допьем это прекрасное вино! Кто знает, что ждет нас с вами впереди.

Аргунов попытался пошутить:

— Даже вы, кхх, не знаете?

Азеф как-то по-особенному внимательно посмотрел на собеседника и очень серьезно произнес, словно прочитал смертный приговор:

— Боюсь, что знаю. По этой причине и не желаю об этом говорить. Если внимательно вникнуть во все наши обстоятельства, в наше окружение и в наши поступки, дать беспристрастную оценку собственным наклонностям, то можно с большой долей вероятности предсказать собственное будущее. Но у нас есть великое утешение: Создатель забирает нас к себе тогда, когда это нужно для нашего блага. Опрокинем за то, чтобы вовремя умереть.

Аргунов поперхнулся:

— Ну и тост! — Подумал, согласился: — Пожалуй, вы правы: самая большая удача в жизни — вовремя умереть.

Аргунов переживет Азефа на двадцать один год.

Теперь Аргунов и извещенное о последних драматических событиях руководство ЦК уже полностью доверяли Азефу, восхищались его эрудицией, умением строить логичные построения и, подобно ясновидящей госпоже Ленорман, предсказывать грядущие события. Спустя недели две после ареста типографии в Томске Аргунов позвонил Азефу на службу:

— Нужны по важному делу, кхх. Когда, Иван Николаевич, сумеете приехать?

В приятном предчувствии у Азефа забилось сердце. Он сказал: «Выезжаю!» — и прилетел к Аргунову через полчаса. Тот, как жених на свадьбе, был в чистой рубахе и новом галстуке. Торжественно произнес долгожданные слова:

— Руководители партии много слыхали о вас и хотят лично познакомиться. Не скрою: по моей рекомендации они намерены от Северного союза ввести вас в Центральный комитет. Так что не теряйте времени, «в путь-дорогу собирайтесь, петушок пропел давно», кхх. Кстати, сейчас Гершуни гостит в Женеве у Гоца. Там же находятся и другие авторитеты — Селюк, Брешковская и прочие. Есть там и молодняк, птенцы гнезда Гершуни, которых он ловко укрепляет в мыслях: «Совершить теракт — высшее благо и мечта каждого живущего!»

У Азефа от счастья пела душа, хотелось дурачиться, всех любить, даже сделать что-нибудь хорошее. Его приводила в восхищение мысль, что он все рассчитал очень точно.

Около трактира «Чикаго» сидел на земле нищий одноногий старик, на груди матово блестел солдатский Георгий. Азеф вынул из бумажника «зелененькую» и не в фуражку бросил, а протянул в грязную руку солдата. Тот вдруг заплакал:

— Спаси-и Бог… за вашу доброту.

Все было удачно, все было хорошо. В Департаменте полиции на Азефа едва ли не молились. Руководство партии эсеров, обосновавшееся в Женеве, получало шифрованные послания от Аргунова, который был в восторге от ума и спокойного мужества Азефа. Но сердце самого Азефа постоянно переполнялось тревогой.

Вечером он лег в постель, закрыл глаза и подумал: «Я иду по канату над пропастью. Одно неловкое движение, и меня ждет мучительная гибель». Он припомнил последнюю встречу с Аргуновым и его вопрос: «У вас небось суровой была школа жизни?»

Азеф подумал: «Если бы он узнал всю правду, без остатка, то суровое сердце Аргунова должно было окаменеть или расколоться. У меня была не жизнь, а сплошные терзания. И самое мучительное — это вечный страх!»

Действительно, Азеф всегда боялся. Сколько помнил себя, начиная с самого раннего, младенческого возраста, столько преследовали его страхи. Вначале он боялся свою мать Сару — толстую, некрасивую женщину. Она не говорила, она всегда грубо орала: на соседей, на мужа (если он был трезвым), на детей — своих и чужих. Мать могла ни за что ни про что обозвать, унизить ребенка, стукнуть по голове так, что в глазах становилось темно. Он боялся отца, который, когда напивался, делался ужасным: бил мать нещадно, да так, что та несколько раз сбегала из дома, издевался над собственными детьми.

Все окружающие, словно сговорившись, ненавидели маленького Евно. Даже соседи, которые почему-то видели в нем грубого и черствого ребенка, а он был всего лишь задумчивым и не любил шумных игр сверстников. Этим играм он предпочитал долгие размышления, чтение книг и одинокие прогулки.

Ему не к кому было приткнуться, чтобы поплакать, излить свою детскую боль. Даже когда подрос, еврейские девушки избегали дружбы с ним, ибо их отталкивала безобразная внешность Азефа. Это унижало так, что порой не хотелось жить.

Но было и еще нечто ужасное — ожидание погромов, которые, по рассказам старших, могли произойти когда угодно и с кем угодно. Погромы снились по ночам, ему казалось, что его преследуют, душат, убивают. Он просыпался от собственного крика и в холодном поту.

Этот страх вечного ожидания едва ли был менее страшен, чем сам погром. И даже покинув страшную «черту оседлости», переехав в богатый и ужасно культурный российский Чикаго — Ростов-на-Дону, Евно не почувствовал себя спокойнее: страх сидел в самой древней еврейской крови.

Оказавшись в Петровском реальном училище, он стал предметом насмешек и издевательств. Одноклассники его презирали за то, что он был беден, за то, что был умен, за то, что был болезненно толст, за то, что не умел дать сдачу обидчику, и за то, что слыл фискалом.

Но теперь, став большим человеком с хорошим жалованьем и толстой золотой цепочкой на животе, он трепетал и охранки, и кровожадных террористов.

Последнее время Азефу мерещилось, что за ним подглядывают в окна, что за ним следят, причем все сразу — и охранка, и революционеры, и все они, сговорившись, жаждут убить его. Вот почему он пришел к самому Зубатову и сказал:

— Сергей Васильевич, научите, как замечать за собой прослежку? Я боюсь, что мои «товарищи» по партии могут проследить мою связь с полицией. Когда-то Медников дал мне несколько важных уроков, теперь хотелось бы продолжить занятия.

Зубатов подумал, подумал и вздохнул:

— Я скажу Медникову, он придет на конспиративную квартиру.

И слово свое сдержал.

После разговора с Зубатовым прошло два дня. Выдающийся секретный сотрудник охранки Евно Азеф, съев в ресторане «Альпийской розы» завтрак, открыл ключом дверь своего номера и опешил: на черном кожаном диване удобно развалился руководитель филеров Российской империи Медников.

— Простите, что без спроса вторгся в ваши апартаменты. Я хорошо вздремнул, вас ожидаючи, Иван Николаевич, — улыбнулся Медников.

— Стало быть, время зря не потеряли, Евстратий Павлович. Вы позволите курить? — Не дожидаясь ответа, Азеф достал изящную деревянную коробку, раскрыл, протянул Медникову: — Закуривайте, это гаванские! По полтора рубля за штучку плачены.

Медников отрицательно покачал головой:

— При нашей скромности такие не курим, так что и приучаться не стоит. Мы тянем те, что на копейку две штуки.

Азеф всю жизнь недолюбливал курильщиков, но недавно сам пристрастился к этой пагубной привычке. Он ножом отрезал кончик сигары, вынул из кармана небольшой плоский пенал, достал оттуда сигарную спичку, закурил. К потолку устремилось затейливое кольцо дыма.

Медников с любезностью в тоне осведомился:

— Ну-с, Иван Николаевич, обрисуйте задачу: чем могу быть вам полезен?

Азеф закряхтел, удобнее устраиваясь на спинке дивана, и сказал:

— Сейчас времена смутные, нехорошие. Много развелось всяких бомбистов, убийц, экспроприаторов. Могут ни за что ограбить, могут убить. Я в силу своих занятий бываю в Европе, но, возвращаясь в нашу беспокойную Россию, хотел бы чувствовать себя более уверенным. Давайте продолжим наши занятия?

— Я готов! — откликнулся Медников.

— Евстратий Павлович, если, к примеру, меня стали бы выслеживать бандиты, я, зная секреты филеров, легко бы это понял и ушел от злоумышленников. Так?

Медников задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола: «Азеф хитрит, боится он вовсе не грабителей, но кого? Нас? Или революционеров? Вероятно, и тех и других. Дурацкая ситуация: мы время от времени прослеживаем Азефа и сами же должны учить его избегать этой прослежки». Однако охотно отозвался:

— Грабители редко используют наружное наблюдение, к тому же оно у них настолько примитивно, что такой умный и бывалый человек, как вы, Иван Николаевич, вряд ли его не заметит.

Азеф нетерпеливо дернул ногой, обутой в дорогой лакированный штиблет:

— Хорошо, считайте, что я решил поступить на службу филером и желаю знать основы этой профессии.

Медников отвечал:

— Это иное дело! Самые простые советы? Пожалуйста! Обучение филеров условно делится на «кабинетное» и «практическое». Только попрошу записей никаких не делать, ибо я стану сообщать совершенно секретные сведения.

— Записывать я не собирался, у меня память крепкая.

— Уличное наблюдение, или прослежка подозреваемого в тяжком преступлении, впервые было введено при Ришелье. Наполеон Бонапарт уже содержал на жалованье филерский отряд. Кроме секретных агентов, в него входили Cohorte de Gythere, то есть «когорта проституток», которые вызнавали государственные тайны на ложе любви у своих ухажеров — политических деятелей. Что касается других стран, к примеру Италии…

Азеф сказал:

— Это все любопытно, но у нас мало времени. Пожалуйста, подробней раскройте, как ведут себя филеры во время прослежки.

— Первое — непременно следует знать основные приметы фигуранта. Это возраст, рост, телосложение, национальность, цвет волос, физические приметы — лоб, брови, глаза, нос, усы, борода. Агент наружного наблюдения обязан проследить, когда и куда ходил наблюдаемый, во что был одет, что носил или возил с собой, с кем встречался и беседовал. При этом филер должен не только не упустить фигуранта, но и сам остаться незамеченным.

Медникова поразило напряженное внимание, с которым слушал Азеф. Порой он втягивал в рот нижнюю губу и задумчиво жевал ее. Он с живым любопытством поинтересовался:

— А что делает шпик, простите, филер, чтобы не быть разоблаченным?

У Медникова было ощущение, что его заставили обнажиться на людной площади. После некоторой паузы, сделав над собой усилие, Медников продолжил:

— Мой совет — идти по противоположной стороне улицы, шагах в тридцати позади наблюдаемого. Но в больших городах, как в Москве, наблюдаемый легко может затесаться в массу людей и ускользнуть, воспользовавшись проходным двором. Вот почему филер обязан назубок знать улицы своего города и все проходные дворы, не хуже собственного дома. При этом филер ни в коем случае не должен сближаться с фигурантом, разговоров его не слушать и не встречаться с ним глазами.

— Почему? — удивился Азеф.

— Потому что глаза запоминаются лучше всего.

— А что делают филеры, чтобы не потерять из виду фигуранта?

— Расстояние до фигуранта в плотной толпе лучше всего сократить шагов до пятнадцати.

— Филеры запоминают одежду фигуранта?

— Разумеется, но следует иметь в виду: верхнюю одежду, особенно головной убор, легко сменить, и это порой помогает преступнику скрыться. Важнее запомнить манеру походки, как он держит руки, сутулится ли, не хромает или не кособочится и прочее. К примеру, в прошлом году уголовная полиция Берлина выслеживала…

Азеф снова перебил:

— Скажите, что делает филер, если потерял наблюдаемого?

— Внимательно осматривает местность, где это произошло. Допустим, тот зашел во двор нужду справить. Коли это так, то следует спокойно продолжить прослежку. Ну а если потерял наблюдаемого, то обычно возвращается на службу и указывает это в ежедневной рапортичке.

— И все? Разве филер, потеряв объект наблюдения, не обязан спешить туда, где обычно бывает фигурант, скажем, в излюбленный трактир или на квартиру к даме сердца, а?

Медников понял: «Хитрющий, как бес, ему в рот пальцы не клади!» Развел руками:

— Ну конечно, если доподлинно известно, где он должен быть… Но вы — умница! Поступайте ко мне на службу, а?

И они оба весело рассмеялись.

Азеф и Медников с удовольствием потягивали из лафитников прелестный крымский напиток и продолжали беседу. Азеф, упершись буравящим взглядом в глаза собеседника, сыпал вопросами:

— Как выявить прослежку? Самый, на ваш взгляд, надежный способ?

— Надо использовать второго человека, желательно неизвестного полиции. Человек этот должен следовать за объектом наблюдения на значительном расстоянии и пытаться выявить лиц, ведущих наружное наблюдение. Если ему это удалось сделать, надо каким-либо заранее оговоренным образом предупредить своего товарища об опасности.

— Прекрасно! А как соскочить от хвоста?

— Э, батенька, тут много способов! Все зависит от местности, времени суток, количества филеров и прочее. Обычно используют проходные дворы и извозчиков, которых в Москве пруд пруди.

— Как определить, фигурант несет взрывчатку или что-нибудь безобидное?

— Со взрывчаткой преступник обращается с предельной осторожностью, дабы она не рванула прежде времени — от толчка, скажем. Вот почему террористы так полюбили таскать динамит, снабженный взрывателем, в коробках из-под торта. Ведь торт никто не желает помять, стукнуть, так что манера его транспортировки схожа с переносом взрывчатки.

— Когда филер обязан бросить наблюдение?

— Когда его засек, ну, заметил наблюдаемый.

— Как определить: случайна ли встреча наблюдаемого на улице с каким-либо лицом или она произошла по договоренности?

— По той реакции, по той актерской игре, которую сумеют проявить встретившиеся.

— Положим, преступник обнаружил за собой слежку. Но ему во что бы то ни стало надо хотя бы на краткое время посетить какую-то квартиру. Что ему следует сделать?

— Это трудный случай. Но чтобы хоть в какой-то степени сбить с толку прослежку, рекомендуется заходить во многие дома, делая вид, что вы кого-то отыскиваете. — Медников старался отвечать как можно честнее и закончил мыслью: — В каждом деле, Иван Николаевич, нужно руководствоваться смекалкой и здравым смыслом, а еще практическим опытом. И конечно, отлично знать местность, где приходится действовать. Вы, сударь, удовлетворены?

— Положим! — отвечал Азеф и еще раз по лафитникам разлил вино.

Медников дружески сказал:

— Я ответил на все ваши вопросы. Теперь, Евно Филиппович, вы мне откройте тайну, которая долго не дает покоя ни мне, ни моим сотрудникам. Куда вы исчезли, зайдя в магазин Елисеева на Тверской улице?

Азеф понял: «Это охранка за мной следила, здорово я их провел, как дурачков! Ишь, хочет знать, как у меня это получилось, не дождется!» Он выкатил антрацитные глаза и широко улыбнулся:

— Ха-ха-ха! Помучайтесь еще! Время не пришло, чтобы открыть эту тайну.

Медников продолжал настаивать:

— И все-таки! Меня как профессионала это задело…

Азеф с сожалением посмотрел на собеседника:

— И такой наивный вопрос мне задает легендарный филер! — Сделал паузу, наклонился к уху: — Вылез через дымовую трубу! — И рассмеялся собственной шутке. — Меня волнует сейчас другое, и вы, как лицо начальственное, должны мне разъяснить. — Почесал пальцем волосатую ноздрю и вновь уперся умными буркалами в собеседника. — А это правда, что филерам иногда приказывают произвести арест революционеров, пришедших на собрание?

Медников помедлил, раздумывая, как лучше ответить, и в конце концов согласно кивнул:

— Бывает, но крайне редко! Охранка дорожит филерами, это, Евно Филиппович, товар все-таки штучный, — вдруг заговорщики стрельбу откроют, а? Ведь в этом случае есть риск для жизни и агента, и филеров. Вы согласны со мной? Аресты обычно производят полицейские, поднаторевшие в этих делах.

Азеф поднял лафитник с вином:

— За здоровье нашего государя!

Выпили, и Медников стал прощаться:

— Мне вас больше учить нечему. Ваша природная сметка поможет вам выкрутиться из самых сложных ситуаций. Запомните главное правило: никогда не показывайте, что заметили за собой прослежку. Прощайте! — И протянул руку.

Это была их последняя встреча.

Едва Медников покинул Азефа, как в дверь постучали. На пороге стоял сам Ратаев. Азеф рассмеялся:

— Чует кот, где мышка сидит! У меня как раз потрясающая новость. Но для начала вам, сударь, надлежит выпить вина.

Ратаев выпил. Он находился в приятном возбуждении, ожидая новостей от Азефа. И тот, победительно усмехнувшись, наклонился к собеседнику и вполголоса секретно сообщил:

— Леонид Александрович, вы разговариваете с человеком, которого приглашает для серьезных предложений руководство партии эсеров, находящееся в Женеве.

Ратаев расцвел, бросился обнимать Азефа, даже с восторгом поцеловал в щеку:

— Ай да молодец, ай да умница! Такая удача! Как это удалось?

Азеф кратко доложил обо всех последних событиях и добавил:

— Вот что такое точный математический расчет всех обстоятельств и анализ грядущих событий, связанных с нашими возможными поступками по системе профессора Виктора Ломакина.

Ратаев пошевелил толстыми усами:

— Это кто Ломакин, террорист из партии эсеров?

— Вовсе нет! Это знаменитый математик, который много лет назад преподал мне замечательный урок. Несколько умных слов, вовремя сказанных, стоят десятков философских трактатов!

Ратаев рассмеялся:

— Слава богу, пусть хоть математик, лишь бы не метальщик!

Азеф вернулся к наболевшему, спросил:

— Меня вот что волнует беспрестанно… Положим, такой случай: полиции приказали арестовать террористов, а на совещание вдруг зашел осведомитель. Как быть? Пойдет ли охранка на то, чтобы подвергнуть своего секретного агента аресту? Ведь чтобы не разоблачить его, агента придется судить вместе со всеми и подвергать наказанию! Разве не так?

Ратаев понял, куда клонит Азеф, и успокоил:

— Никогда — слышите? — никогда охранное отделение не поставит своего осведомителя под удар, тем более такого замечательного секретного сотрудника, как вы, Евно Филиппович. Мы ведь не дураки, загодя сообщим филерам приметы и агентурную кличку своего человека, и сходку арестовывать не станут.

Азеф замахал руками:

— Нет, я знаю противоположный случай! В девяносто третьем году я сообщил о деятельности кружка марксистов в Ростове-на-Дону в местное жандармское управление. Эти деятели произвели, согласно моим наставлениям, аресты и так нарочно повели следствие, словно их целью было мое разоблачение… Я тогда чудом избежал беды.

Ратаев горячо возражал:

— По неловкости или неопытности — это я допускаю, но намеренно — никогда! За это каторга и позор вечный. Мы не Ростов, мы — город столичный, такого не допустим!

Азеф, входя в азарт, воскликнул:

— А мне что за дело до причины? Я мог лишиться головы, и причины здесь не играют роли. Хотя допускаю, что этот вопиющий случай произошел из-за головотяпства, столь распространенного на Руси!

Ратаев сказал:

— Я с вами, Евно Филиппович, полностью согласен: в конце концов, могли бы умнее следствие вести и не выкладывать перед преступниками все козыри. Козыри иногда полезно придержать. Впрочем, это дела давно минувших дней и виновные чины были строго наказаны.

Азеф с болью произнес:

— Народ у нас совсем бестолковый, даже очень плохой народ.

— Люди всякие есть, — миролюбиво произнес Ратаев.

— На одного умного сто дураков приходится, — резко возразил Азеф. — Это Лев Толстой да интеллигенты выдумали благостного мужичка, который на утренней зорьке помолился на иконку, поцеловал спящих детишек, надел чистые онучи и в поле отправился. Дескать, пашет усердно он земельку, пост блюдет и водку не пьет. Хоть пиши с мужика лубок! А на деле как? Глаза разуйте, и вы увидите, что наш мужик ленив, завистлив и свиреп. Главная радость для него — нажраться водки до одурения и ногами бить беременную жену, да норовит в живот заехать. Живет мужик в нищете и грязи, тараканы по столу ползают, крысы по ночам младенцев кусают. И его это не трогает, ибо он патологически туп и бесчувствен.

Ратаев не удержался, ехидно спросил:

— А для чего же революционеры жизнями своими жертвуют во имя этого мужика, коли он такой дурной?

Азеф раздул щеки, рукой как бы схватил воздух и потряс кулаком:

— Вот в том-то и заключен абсурд! Народ уже сейчас ненавидит тех, кто гибнет якобы за него, зовет «смутьянами», а если, не дай бог, революция победит — не оценит всех кровавых жертв, которые были принесены социалистами. А ради кого? Революционеры утверждают: ради этого самого народа, чтобы разбудить в нем его лучшие качества — трудолюбие и доброту, дать ему свободу. — Подумал, добавил: — Впрочем, о какой свободе речь? Все это химеры. Народу никакая свобода не нужна, более того — она вредна, свобода окончательно разложит и убьет его быстрее лени и пьянства. Да, абсурд, полный абсурд… Вот почему нужно социалистов давить, как вшей, выжигать на Руси каленым железом.

Ратаев поднялся со стула, с чувством пожал руку Азефа:

— Прекрасная мысль! Мы рады, Евно Филиппович, взгляды наши совпадают. Я принес вам задержанную премию, держите. — И протянул конверт с деньгами. — И когда вы отправитесь в Женеву?

— В ближайшие дни, так что приготовьте командировочные деньги. Сегодня обедать иду в Добрую Слободку к Аргунову: он обещал передать мне какие-то важные документы и свести с Марией Селюк. Сказал: «Для вас обоих важное партийное поручение!» Речь наверняка пойдет об отправке в Европу.

Глаза Ратаева вспыхнули жадным интересом.

— Маня Селюк очень ядовитая бабешка, жена Слетова. И что это за «важное поручение»?

— Аргунов сам не сказал, а я, понятно, расспрашивать не стал. Скоро выясню.

— Жду новостей с нетерпением!

Мария Евгеньевна расплылась в улыбке, получив от Азефа большую коробку с красными бантами. Она счастливым тоном произнесла:

— Господи, откуда вы, Иван Николаевич, узнали, что я обожаю шоколадные конфеты фабрики Абрикосовых? Зачем вы меня балуете, это очень дорогое подношение.

Азеф весело отвечал:

— Подношение сделал с корыстной целью, дорогая Мария Евгеньевна! Вы готовите такой прекрасный борщ, что я решил подлизаться к вам, чтобы вы меня накормили да налили добавки.

— Ах вы, мой хороший, для вас и готовить приятно! — расплылась в улыбке хозяйка. — Не то что другие приятели мужа. Я, конечно, понимаю, что революционеры — передовые люди и тому подобное, но бóльших невежд и нахалов за жизнь не встречала.

Из гостиной вышел Аргунов. Он был чем-то сильно озабочен, но ласково заговорил:

— Проходите, кхх, в столовую, у нас сегодня гостей только двое — кроме вас ждем Маню Селюк. Девица, кхх, очень серьезная. От вас, Иван Николаевич, секретов теперь нет: она отправится в Женеву, отвезет копию материалов третьего номера «Революционной России».

Азеф принял озабоченный вид:

— Надежна ли ваша гостья?

— Надежней не бывает. Маня, кхх, — преданный боец за дело освобождения. Но мы ждать ее не будем, поскольку я назначил ей визит на час позже, чем вам, милый Иван Николаевич! У меня к вам очень серьезный разговор.

У Азефа от волнения учащенно забилось сердце. Предчувствуя нечто необыкновенное, он подумал: «Неужели мой день пришел? Пошли счастья мне, Создатель!» Не теряя хладнокровия, сделал вид, что секреты его не интересуют, потер ладони, почмокал губами:

— А тем, кто умирает с голода, обед будет?

Мария Евгеньевна заботливо ворковала:

— Иван Николаевич, прошу, закуска — буженина с солеными огурцами. Картошечка вареная, селедочка астраханская, малосольная, калачи горячие. А вот и графинчик, позвольте, поухаживаю за вами, налью. Вот так-то! С верхом, чтоб ваша жизнь, Иван Николаевич, была полной чашей.

Азеф хмыкнул:

— Как же, на сто пять рублей, что партия мне платит, скоро ног таскать не буду! Я ведь инженер, мне одеться надо. Жена, ребенок, снимаю квартиру, теперь вот дачу. Повсюду плати, плати, плати. Скуповата ко мне наша любимая партия.

Мария Евгеньевна заговорщицки подмигнула:

— Я вам дам совет: к вам в Сокольники удобно ездить на паровике с Северного вокзала, это всего две остановки…

— Но железнодорожный билет стоит дорого.

— Вот я и говорю: нашего Андрея Александровича попросим, он поможет… — Мария Евгеньевна повернулась к мужу, который накручивал ручку граммофона. — Андрюша, ты вот служишь на Казанской железной дороге, тебе положен бесплатный билет третьего класса для прислуги. Нельзя ли оформить его для Северной дороги?

Азеф улыбнулся:

— Для меня была бы поддержка — не тратиться ежедневно на извозчиков и трамвай… В месяц до четырех рублей уходит, не шутка! Мы на даче еще месяца полтора проживем, владелец дачи не вернется.

Аргунов горько вздохнул:

— Хорошо, я постараюсь. Хотя, сударь мой, жизнь наша повисла на ниточке: в любой момент нас всех могут повязать, кхх. За вами, Иван Николаевич, нет хвоста?

— Нет, мне кажется, что охранка о моем существовании понятия не имеет.

— К глубокому огорчению, не могу похвастать тем же! — сказал Аргунов. Он положил на диск пластинку, спустил с тормоза и опустил адаптер. Раздалось громкое шипение, и затем популярный Сокольский запел забавные куплеты «Где же ты, околоточный?».

Азеф посоветовал:

— Вам надо бежать как можно скорее и без оглядки! — Ему искренне не хотелось, чтобы арестовали Аргунова, да и его присутствие в европейском штабе эсеров было очень выгодно для самого Азефа. Он добавил: — Лучше жить курортником на Лазурном побережье, чем греметь кандалами в Акатуе.

— Я то же самое говорю Андрею, а он на что-то надеется, — пожаловалась Мария Евгеньевна. — Сердце мое чувствует недоброе…

Азеф провозгласил:

— Ну, друзья, выпьем за то, чтобы нынешняя тяжелая полоса быстрее миновала и мы с вами много, много раз вместе собирались бы за обеденным столом.

— Прекрасно сказано! — восхитился Аргунов и махом осушил граненую стопку. Затем он медленно, с торжественностью подающего святое причастие, поднялся и остановил долгий взгляд на Азефе, сделал паузу и произнес: — Итак, сударь мой, настал важный час…

Аргунов подошел к подоконнику, снял с него цветы в горшках, ухватился за край широкой мраморной плиты, напрягся и поднял ее. Азеф не выдержал и заглянул в образовавшуюся брешь. Там лежал войлочный утеплитель. Аргунов вынул и его, снова напрягся, да так, что на висках вспухли вены, и вытащил деревянный брус. Засунул вниз руку и наконец выволок на свет божий довольно большой, о двух замках, обтерханный кожаный портфель, в которых обычно чиновники тринадцатого класса — архивариусы и регистраторы — носят служебные бумаги.

Дрогнувшим голосом Аргунов сказал:

— Начиная с декабристов, в России зарождалось и развивалось революционное движение. Наш Северный союз социал-революционеров, преодолевая громадные трудности, жертвуя лучшими людьми, рос и развивался. В этот торжественный миг я передаю вам, дорогой Иван Николаевич, держите, все партийные документы! Кхх! За каждой бумажкой — трепетная жизнь революционера. — Голос его задрожал. — Здесь все наши пароли, все связи, все фамилии и адреса. Сударь мой, назначаю вас, в случае моего ареста, своим преемником, кхх! Здесь же партийные деньги — семнадцать тысяч двадцать семь рублей. Прошу, пересчитайте. И тут же отчет о приходах и о расходах. — Сдул с темной кожи пыль, поцеловал портфель и передал в руки Азефа. — Я приготовился к аресту, как готовится смертник к выходу на эшафот.

Азеф, не веря своему счастью, прижал портфель к груди, на его глазах мелькнула слезинка умиления, и он сдавленным голосом произнес:

— Буду хранить в надежном тайнике, Андрей Александрович!

— Мы вас отрекомендовали товарищам за границей. В Женеву вы явитесь как полномочный представитель союза. Я передал вам письма для членов ЦК, отдадите Гершуни, Гоцу, Минору, Рубановичу, Натансону… Но прежде Женевы надо заглянуть в Берлин, а оттуда в Париж — вам надо встретиться с товарищами по партии, обсудить события текущего момента. В Женеву вы должны прибыть, хорошо владея обстановкой.

— Делу партии верны! — бодро отвечал Азеф. — Куда Центральный комитет направит, туда и поеду.

— Вы когда сумеете выехать в Берлин?

— В конце ноября. Заграничный паспорт будет готов на той неделе.

— Маня Селюк известна полиции не с самой лучшей стороны, но уже получила разрешение на выезд. Она будет помогать вам в переговорах с другими революционными организациями. У Мани характер, кхх, скверный, но она спорщица непревзойденная, переговорит кого угодно. Она для вас будет незаменимой. Кстати, власти с сердечной радостью и большим удовольствием предоставляют возможность радикалам уезжать за рубеж, спасибо им за это. Даже тюремное заключение порой заменяют на высылку за рубежи империи.

Мария Евгеньевна тем временем успела навести порядок на подоконнике. И вовремя!

Загремел бронзовый дверной звонок. Аргунов усмехнулся:

— Ба, вот и Маня. Она ненавидит всех мужчин, но любит выпить не хуже ломового извозчика. — Прижал палец к губам. — Мане про портфель — ни слова! Она ревнивая, скажет: «Почему не мне?»

Все поспешили в прихожую. В квартиру вошла женщина среднего роста, с полным лоснящимся лицом, на кончике ее носа поблескивали очки. На женщине свободно висел какой-то несвежий балахон, имевший, видимо, претензии называться плащом, немыслимая шляпка с перьями, из-под которой выбивались пряди темно-рыжих сальных волос, и безумно горящие глаза — вид самый комический.

Азеф галантно протянул руки к балахону:

— Позвольте, сударыня, помочь…

Селюк нервически взвизгнула неестественно высоким голосом:

— Уберите руки! Вы хотите ущипнуть? Прочь, прочь от меня! Никогда, слышите, никогда подобных буржуазных выкрутасов по отношению ко мне не проявляйте! Я ведь не помогаю вам снимать брюки или носки? Так зачем же вы лезете, лезете?..

Аргунов тихо рассмеялся:

— Иван Николаевич, я забыл вас предупредить: Мария Фроловна у нас, кхх, яростная феминистка, она беспощадно борется за равноправие женщин с мужчинами.

— Буду знать.

Селюк стала цеплять на крючок свой балахон, и тут выяснилось, что у балахона, как и положено эмансипированной даме, оторвана вешалка. Она продела крючок в петлю и затем решительно протянула ладонь дощечкой Азефу:

— Здравствуйте, товарищ!

— Приятно познакомиться, Мария Фроловна! Много слышал о вас лестного.

Селюк умела по любому поводу моментально впадать в истерику. В этом состоянии она совершенно теряла умственные способности, впрочем, и без того весьма скромные. Она относилась к тому разряду самоуверенных и самовлюбленных людей, которым необходимо постоянно спорить, возражать. Она моментально опровергла Азефа:

— Слыхали много «лестного»? Не верю! Гнусная и оскорб ляющая мое достоинство ложь! Лестное говорят, лишь стоя возле гроба, а в жизни больше ругают, особенно за глаза. У нас вообще стесняются сказать живому человеку доброе слово. Классический пример — поэт Пушкин, которому, если помните, памятник на Тверском бульваре. Когда поэт был живой, мало кто его уважал, его всячески третировали и даже в долг не давали. Едва погиб на дуэли, которую задумали и осуществили царские сатрапы, как тут же стал «невольником чести» и национальным гением. Разве не так? — Бросила взгляд на стол. — Тут, вижу, вовсю гулянка? Вот это стыдно — пить, а мне не налить.

Мария Евгеньевна рассмеялась:

— Сейчас исправимся! Прошу за стол.

— За что пьем?

Азеф ответил:

— За грядущую революцию и свободу!

Селюк воскликнула:

— Дерево свободы растет только тогда, когда его поливают кровью тиранов.

— Это кто первый произнес? — спросил Аргунов.

Селюк отмахнулась:

— Кто произнес — не важно, главное — не промолчал! «Полить кровью» — хорошая мысль. — Выпила и тут же сама себе налила, и опять махнула.

Азеф подумал: «Почему революционеры в своей массе — аморальные люди, циники, у которых нет ничего святого? Как много пьет Селюк, аж щеки покраснели!»

Селюк и впрямь заметно порозовела, она взвизгнула, затрясла давно немытой головой:

— Революция нужна уже только потому, что необходимо раскрепостить женщину. Если мужчина узурпирует женщину, то он… В общем, о таком узурпаторе метко сказал Пушкин: «Ты ужас неба, срам природы, упрек ты Богу на земле».

Азеф рассмеялся:

— Это совсем по другому поводу сказано. А Пушкин был не только большим поэтом, но и еще большим поклонником женской красоты. Ни одну хорошую мордашку старался мимо не пропускать…

Селюк строго посмотрела на Азефа и сурово свела узенькие, выщипанные брови:

— Про Пушкина — поклеп, это все евреи придумали. Он был высокой нравственности человек и не изменял своей супруге. Скажите, Иван Николаевич, чем женщина хуже мужчины?

У Азефа было прекрасное настроение, и он решил повеселиться. Растянул рот в улыбке.

— Мария Фроловна, на мой вкус — женщина, особенно такая аппетитная, как вы, много лучше любого мужчины, будь он хоть Наполеоном Бонапартом или Томасом Алвой Эдисоном. Когда я гляжу на вас, мне хочется быть безнравственным. — И быстро добавил: — Но только вместе с вами.

Селюк погрозила пальцем:

— Вот вы, так сказать, революционер, а все о том же! — Закинула ногу на ногу, закурила папиросу, сделала губы трубочкой и ловко пустила к потолку дым кольцами. — Вы, мужчины, больше всего интересуетесь тем, что у женщины под юбкой, то есть сущим пустяком. А душа женщины, а ее светлые порывы? А ее место в обществе? Для мужчины женщина это всего лишь самка, предмет, доставляющий удовольствие и удовлетворяющий низменные страсти. Разве нет? — Она вопросительно посмотрела на Азефа.

Тот с любезностью ответил:

— Это так! Мужчина смотрит на женщину с вожделением, если эта женщина ему по сердцу. И любовь с такой женщиной — высшее наслаждение, которое мыслимо на земле…

Селюк удивилась:

— Почему вы не возражаете? В этом месте мужчины всегда начинают нервничать и возражать, и мне это доставляет удовольствие — злить мужчин.

Азеф вдруг поднялся, прижал кулак к сердцу и тоном опереточного комика воскликнул:

— Ах, что касается меня, то по-настоящему мое пылкое сердце отдано лишь единой страсти, неземной любви к революционной борьбе и беспощадному террору.

Селюк подозрительно глядела на собеседника:

— Это правда, что революционную борьбу вы любите больше, чем вашу женщину?..

— Я к своей жене отношусь как к товарищу по борьбе за социальную справедливость.

— Она занимается общественно полезным трудом?

— Да, в постели, и с большим удовольствием.

Селюк фыркнула и раздула щеки.

— Что, право, за пошлость! — Она не знала, что возразить, хотя возразить очень хотелось, прямо-таки свербело в груди. Этот пузатый, хорошо одетый господин поставил ее в тупик.

Азеф подумал: «Какая же дура! И страшна, словно смерть. Фу, от нее исходит просто тошнотворный запах, как из бочки с протухшей селедкой. Мужики от нее шарахаются — это факт. Как же этой вонючке не быть борцом за эмансипацию?» Стараясь сохранить серьезное выражение лица, произнес:

— Выпьем за полное женское равноправие! Пусть женщины станут во всем равны мужчинам: водят паровозы, рубят уголь в шахтах, управляют сталелитейными заводами и морскими судами, матерятся с матросами, курят табак и хлещут водку. Вот это будет настоящее равноправие, пьем за него!

Азеф был уверен, что Селюк на него обидится, но она с восторгом произнесла:

— Прекрасные слова! Товарищи, за исполнение этих пожеланий давайте насладимся стоя!

Поднялись, выпили.

Эмансипированная Селюк, поначалу сердито смотревшая на Азефа, теперь глядела на него ласково. Она нетрезвым голосом сказала:

— Иван Николаевич, вы здраво относитесь к женскому равноправию, это делает вам честь. Если общество все права отдает мужчинам, а женщину обрекает на домашнее хозяйство и на воспитание детей, то тем самым общество делается словно одноруким, обедняет себя.

С Селюк уже никто не спорил, оберегаясь ее истерических выкриков. Она еще выпила водки, поднялась со стула и страшным голосом сказала:

— Тсс! Сейчас я прочту запрещенные строки поэта по фамилии Пушкин, поэтому попрошу внимания, ик!

Когда обед был закончен, Аргунов плотно прикрыл дверь и таинственно произнес:

— Дорогие друзья, теперь сообщу вам весть, ради которой я нынче пригласил вас к себе. Мария Фроловна и Иван Николаевич, вы — делегаты объединительной конференции от Северного союза социал-революционеров. Союз вас направляет в Женеву, где сейчас конспиративно находится центр нашей партии во главе с Гершуни и Гоцем.

Азеф сделал наивное лицо:

— А что это за фигура Гоц?

— Михаил Рафаилович Гоц — человек совершенно необыкновенный, я сказал бы, святой человек. Вы можете представить, что его папа один из богатейших людей России, миллионер, капиталист? К тому же глубоко верующий, исповедующий иудаизм. А сын выбрал другую религию — религию революции и лучшего переустройства жизни. Он в партии едва ли не самый старый по возрасту, Брешко-Брешковская и Пелагия Ивановская, которая сейчас в ссылке, не в счет. Михаилу Рафаиловичу сейчас тридцать шесть лет. А сколько страданий он перенес! За революционную деятельность в середине восьмидесятых годов был сослан в Сибирь. Там же устроил акт неповиновения властям, за это получил от охранника прикладом по спине и каторжные работы. Лишь в девяносто девятом году оказался на свободе, тут же уехал за границу на лечение и стал во главе всего социал-революционного движения. Кстати, его брат тоже революционер, боевик…

Азеф подумал: «Какие идиоты эти Гоцы! Судьба им послала все блага, кроме ума». Вслух сказал:

— А что отец этих идейных борцов?

Аргунов махнул рукой:

— Что отец? История с сыновьями так подорвала его здоровье, что он умер во цвете лет, кхх.

Селюк расхохоталась:

— Когда речь идет о революции, нельзя думать о таких пустяках, как родители.

Азеф поморщился: «Ну и животное эта Селюк! Нет, с этой революционной мерзостью надо беспощадно бороться, бороться и уничтожать!»

Аргунов продолжал:

— Для Северного союза важно, чтобы вы обсудили с руководством социал-революционеров два основных вопроса: объединение всех союзов и ячеек, входящих в партию, а также тех, кто близок нам по духу и идеологии.

Селюк и тут не обошлась без феминистских вывертов. Она ядовитым тоном спросила:

— Кроме меня, будет еще хоть одна женщина? Или, как обычно, все дела на свете решают за нас мужчины?

Аргунов добродушно и уже вполне откровенно посвящал соратников во все секретные дела:

— Полагаю, что вы там познакомитесь с главной женщиной революции — столбовой дворянкой по происхождению и убежденной революционеркой Катериной Константиновной Брешко-Брешковской. Она руководит Саратовской группой — это признанный революционный центр. Можно рассчитывать, что вы встретитесь и с другими видными деятелями: с легендарным Григорием Гершуни — это Южное и Северо-Западное объединение, с главным идеологом партии и автором умных статей Виктором Черновым — громадный литературный талант, а также с другими прекрасными людьми, кхх. Там целая колония русских.

— А какой второй вопрос? — спросил Азеф с таким видом, словно перечень руководителей партии ему был скучен.

— Второй вопрос, — ласково улыбнулся Аргунов, — близок вашей мужественной душе, Иван Николаевич: пробил долгожданный час, близится момент создания Боевой организации — БО. Партийное руководство очень рассчитывает на вас.

Азеф отозвался:

— Буду стараться! — Вихрем пронеслись мысли: «Вот это замечательно! Если повезет, стану рядом с БО, но входить в нее нельзя — слишком быстро расшифрую себя. Только пусть Аргунов решит, что он меня в Женеву палкой загнал». Вслух произнес: — Андрей Александрович, большое вам спасибо за доверие, но я, право, не знаю, как и быть. Не рано ли мне встречаться с вождями революции?

— Что случилось, кхх? — всполошился Аргунов. — Служба в вашей электрической компании не позволит?

— Нет, служба как раз поможет, у нас в Женеве филиал, и мне все равно туда по делам компании надо ехать. Просто я считаю, что еще ничего не сделал для партии, для революции. Как я могу на равных общаться с ветеранами партии, заслуженными людьми?.. Может, вместо меня кого другого пошлете, более достойного? Тем более что по служебным обстоятельствам своей конторы я должен нынче же ехать в Петербург, а оттуда в Берлин и Париж.

Аргунов облегченно вздохнул:

— Прекрасно! Ваши поездки замечательно сопрягаются с партийными делами, лучше нарочно не выдумаешь! Что касается вашего делегирования… — провел ладонью по усам и бороде, — вопрос решенный, утвержденный руководством нашего союза. Излишняя скромность паче великой гордости. Я и сам бы с удовольствием съездил, да меня со службы не отпустят, кхх.

У Азефа мелькнула мысль: «Надо позвать в Европу Аргунова при важной свидетельнице — Селюк, потом, после его ареста, она будет всем рассказывать об этом». И он сказал:

— Андрей Александрович, я уже неоднократно говорил вам и еще повторю: уезжайте немедленно из России, вам опасно здесь оставаться! Ведь сами говорите: арест следует за арестом…

Тот отрицательно помотал головой:

— Авось все обойдется.

Селюк поддержала Аргунова:

— Напрасные страхи! Коли сатрапы жаждали бы крови Андрея Александровича, они уже сожрали бы его. Ведь они знают, где он служит, где живет. У них просто ничего нет на него…

Аргунов согласно кивнул:

— Верно! А вот вам, Иван Николаевич, и Марии Фроловне пора быть ближе к руководству, вы — надежда и будущее нашей партии. Так что отбросьте в сторону скромность, партия вам доверяет! Путешествуйте с Маней как муж и жена — так меньше подозрений, да и не надо в гостинице оплачивать два номера.

Азеф от такого предложения опешил, а Селюк с игривостью в голосе сказала:

— Я с вами путешествую в качестве жены, так сказать, фиктивно. Надеюсь, что вы это понимаете, Иван Николаевич? При всех обещайте, что будете вести себя скромно, как положено революционеру! — И оправила кофту на провисшей груди. — И если будете чем интересоваться, то вовсе не тем, что у меня под юбкой.

Азеф расхохотался, подумал: «Да я к такой кикиморе не полез бы в постель даже под штыком конвоира!» Успокоил Селюк:

— Я не посягну на ваше эмансипированное тело!

— Поклянитесь!

— Век революции не видать!

Это было сказано с таким сарказмом, что Селюк несколько обиделась и надула свои синюшные губы. Она с явным удовольствием оглядела себя в зеркало, стоявшее в углу в старинной дубовой раме, поправила на носу очки, а на шляпе перышко и сказала:

— Этим вы очень обяжете меня! Для меня быть близкой с мужчиной — все равно что целовать скользкого удава.

Аргунов решительно вмешался в эти разговоры:

— О чем вы, товарищи? О какой, кхх, близости? Вы фик-тив-ные супруги, поняли? Ведь вы, надеюсь, все время станете браниться, и тогда ваши склоки окружающие легко объяснят супружеством.

Азефу стало тошно при мысли, что с этой мегерой он дни и ночи будет с глазу на глаз. Поэтому решительно произнес:

— Вместе ехать? Нет, это невозможно, потому что… — он стал лихорадочно выдумывать причину, — потому что я в Европу поеду со своей семьей. Потом, прежде Женевы, мне предстоит побывать в других городах. Зачем я буду беспокоить Марию Фроловну?

— Пусть будет так! Сегодня я дам вам необходимые инструкции, а это — сто семьдесят рублей, командировочные. Мария Фроловна, если вас не держат дела в России, в ближайшую неделю-другую отправляйтесь в Европу. Я сегодня передам с вами шифрованное письмо для руководителей партии — моя рекомендация Ивану Николаевичу. А вы, Иван Николаевич, поспешайте вслед, время не терпит. Все дела на конференции решайте в мире и согласии, кхх. — Обнял Азефа. — Вас ждет великое будущее. — Обнимать Селюк поостерегся.

Азеф понял: начинается очень опасное приключение. А что касается обещания взять в Швейцарию Любу и сына, так почему нет?

— Товарищи, расходимся по одному! — напомнил Аргунов. Он вдруг в припадке откровенности, за которую так часто мы все страдаем, негромко на ухо сказал Азефу: — Я скроюсь в Ярославле, меня там не найдут.

Азеф, прижимая к груди драгоценный портфель, легко сбежал по лестнице.

Аргунов, стоя на верхней площадке, с непередаваемой грустью глядел вслед. Словно сердце чувствовало, что впереди их всех ждут многие печали.

Письма — особый род творчества. Даже не все классики литературы умели их интересно писать. Тот же Иван Бунин жаловался, что «писем писать не умеет». Или Куприн. И это было правдой. Однако письма-донесения Азефа интересны меняющейся интонацией — от первых робких, просительных до строго деловых и требовательных в позднее время.

Итак, Азеф побывал в Петербурге. 9 ноября 1901 года он писал Ратаеву:

«Согласно Вашему желанию, перед отъездом в Берлин, куда я намерен отправиться из Москвы числа 20 ноября, я заехал в Петербург, во-первых, для того, чтобы получить от Вас надлежащие инструкции, адреса для корреспонденций, шифр и т. п., а во-вторых, чтобы повидаться с членами Петербургской группы социалистов-революционеров ‹…›, от которых я должен забрать литературный материал для „Революционной России“, который предложено издавать за границей, а установить прочные сношения с Петербургом, Москвой и Россией.

‹…› Положение дел в группе таково: арестованный в Томске Павлов специально построил самый большой больничный барак, чтобы поместить там тайную типографию, а затем предполагал перевестись на службу на Кавказ. Надо Вам сказать, что, по словам Павлова, у него в Петербурге порядочная протекция. Свой арест Павлов объясняет доносом какого-то уволенного им письмоводителя.

У социалистов-революционеров осталась еще одна запасная типография, находящаяся или в Финляндии, или в Саратове, вернее, что в последнем. Пользоваться ею, однако, боятся и предпочитают выпустить следующий номер за границей, для чего и обратились к моему содействию ‹…›. Аргунов и К° с минуты на минуту ожидают ареста и все свои связи петербургские и саратовские передают мне ‹…›. В заключение обязываюсь добавить, что в кружках и среди учащейся молодежи замечается сильный подъем духа, общее настроение весьма тревожное, ожидают только малейшего повода, чтобы возобновить весенние беспорядки».

В канун нового, 1902 года Азеф побывал по делам партии и охранки (одновременно) в Берлине. Сюда он прибыл, согласно его донесению, «по очень важному делу — для переговоров с редакцией „Вестника русской революции“, чтобы они печатали свое издание от имени партии русских социалистов-революционеров. Дело в том, что в Берлин приехал один господин, который живет уже давно в России нелегально ‹…›. Этот господин очень деятелен. Он объезжает всю Россию несколько раз в год. Ему удалось теперь объединить воедино все группы социал-революционеров — Харьков, Киев, Саратов, Тамбов и Козлов. В Москву он не заезжал ввиду того, что после провала в Томске он не решался приезжать, тем более что в Саратове ему говорили, что в Берлине он найдет меня, с которым он сумеет обсудить дело Москвы ‹…›. Этот господин называет себя 44 29 27 54. ГРАНИН. Он скоро приедет в Россию».

Где-где, а в Департаменте полиции отлично знали: Гранин — это Гершуни. Его ненавидели и боялись, потому что, где появлялся он, там начинала править бал Смерть.

Под кличкой Гранин проходил зловредный тип из местечка Шавель Герш Исаак Ицков, по революционному имени и по одному из паспортов Григорий Андреевич Гершуни. Он был по профессии недоучившийся провизор и самодеятельный бактериолог, а по призванию смутьян и беспощадный террорист, один из создателей партии социалистов-революционеров, диктатор БО — Боевой организации эсеров.

Как у всех, кто повенчался со злобой, жизнь Гершуни была тяжелой.

Неприятности Гершуни начались довольно рано. Когда он был молодым человеком, то однажды заманил в сарай двенадцатилетнего мальчика-соседа. Отец ребенка застукал Гершуни за бесстыдным занятием. Для начала он бил пакостника палкой, потом топтал ногами. Результат — несколько сломанных ребер и отбитые почки.

С той поры Гершуни постоянно недужил, лечился и, хотя всегда улыбался и шутил, люто ненавидел весь мир.

В девятисотом году он был арестован в Минске по делу Рабочей партии политического освобождения России, некоторое время сидел в тюрьме, где превосходно освоил блатную лексику, которая весьма украсила его речь и создала неповторимую смесь с русским языком, революционной патетикой и местечковым произношением.

И тут умный и хитрый Гершуни утер нос самому Зубатову, который вел следствие.

На допросах Гершуни по привычке грыз ногти и употреблял весь свой изворотливый ум и все актерское мастерство, чтобы понравиться следователю. Он внимательно слушал реплики и поучения следователя, согласно кивал головой, ругал революционеров и тех, кто вовлек его в опасную трясину.

И Гершуни своего добился: Зубатов воспылал симпатией к этому человеку. С отеческой теплотой Зубатов увещевал:

— Григорий Андреевич, вы умны, интеллигентны, вы можете сделать прекрасную карьеру. Зачем вы связались с этими никчемными людьми — социалистами?

Гершуни хлопал с такой силой себя по лбу, словно хотел сделать сотрясение мозга, и стонал:

— Дурак, форменный дурак был! Подписали на глупое дело меня эти краснобаи. Сергей Васильевич, вы совершенно правильно буровите: пустые они люди, соберутся кучкой, порожняк гоняют, мечтают о каком-то несбыточном социальном равенстве! Ах, какие пентюхи придурковатые!..

Зубатов таял от удовольствия:

— Григорий Андреевич, я вижу, вы искренне раскаиваетесь в своих заблуждениях.

— Ох, как раскаиваюсь, Сергей Васильевич! — завывал Гершуни. — Вот, вот он, локоток, а его укусишь? Торчать, видать, мне на нарах и проклинать былые увлечения. И все это вы, Сергей Васильевич, глаза на правду открыли. Клянусь честью! Умирать буду, вас вспоминать с любовью стану! Учитель вы мой, рабби бесценный…

Зубатов с любовью смотрел на Гершуни. Думал, думал и сказал:

— Напишите покаянное письмо, разоблачите ваших совратителей. Назовите их имена, где найти их можно, где, когда и что они натворили. Тогда я вам поверю и отпущу на свободу. И не беспокойтесь: никто об этом письме не узнает. Даю вам слово! Вот, садитесь сюда, поближе. Курите «Дюшес». — Нажал на кнопку звонка, в камеру следователя вошел надзиратель. — Калугин, сбегай в лавку Кацмана, принеси нам полдюжины «Калинкинского» да возьми горячих калачей, сыра и вареной колбасы.

Не прошло и двадцати минут, как Гершуни хлебал пиво, жадно откусывал чайную колбасу и писал: «Потому как я полностью осознал свою вину перед Российской империей, государем батюшкой, а также те тяжелые последствия, которые могли стать результатом моей антиправительственной деятельности, я назвал всех известных мне злоумышленников. Уперед обязуюсь не допускать подобного и ограждать от таких действий подпавших под революционное влияние, оказывать всяческое содействие властям по разоблачению террористов, заговорщиков и прочих социалистов».

Зубатов, тоже прежде «заблуждавшийся», растрогался сим покаянием чуть не до слез. Он убрал письмо в сейф, заглянул в бесовские глаза Гершуни и задушевным тоном сказал:

— Бумага бумагой, а вот мне лично, Григорий Андреевич, дайте честное слово, что вы впредь никогда не станете заниматься антиправительственной деятельностью!

Гершуни не моргнув глазом отвечал:

— Клянусь детьми, женой, Россией и собственной жизнью, и вообще — век свободы не видать, если уперед вляпаюсь в революционное дерьмо!

Начальник Департамента полиции приказал извещать о кознях революционеров, благословил молодого человека на честный путь осведомителя и отпустил на все четыре стороны. Говорят, Зубатов из своих карманных денег подкинул освобожденному зэку приличную сумму:

— На первые расходы!

Едва Гершуни оказался за воротами тюрьмы, он тут же развил дьявольскую деятельность: начал создавать БО и готовить убийства видных государственных деятелей.

Пока Зубатов с распростертыми объятиями поджидал злодея Гершуни, Азеф времени не терял. Он путешествовал из Берлина в Париж, Берн и обратно. С утра до вечера с товарищами разрабатывал планы объединения всех кружков и союзов в единую и могучую партию, рассуждал о свержении и целый день пил вино и пиво.

Вечером Азеф возвращался в гостиницу и ругался с женой Любой, урожденной Менкиной.

В ночное время, закрывшись на ключ в своей комнате, Азеф царапал агентурные донесения в Департамент полиции.

Но вот пришел долгожданный день. Азеф отправился в главный штаб эсеров — в Женеву. Отправился не один — жена Люба увязалась за ним, и он особенно не возражал: для всякого приличного еврея семья — это святой союз, который надо бережно хранить. Люба прихватила с собой сына Леонида.

Женева показалась Азефу райским местом: роскошные сады и парки, чистенькие улочки, множество изящных памятников, знаменитое озеро, в центре которого устроен грандиозный фонтан. На каждом шагу слышалась музыка итальянских и немецких бродячих артистов, непринужденный говор и веселый смех. Сам воздух был каким-то легким, он пьянил свободой, он будоражил мысли и обещал спокойное, счастливое будущее.

Азеф на немецком языке обратился к извозчику:

— Нам бы гостиницу почище.

Извозчик оценил дорогой костюм приезжего, солидные кожаные чемоданы и сказал:

— Отелей у нас много, потому что и приезжих, сами видите, большое разнообразие. Смею рекомендовать самые роскошные — «Насиональ», «Отель де Берг», «Бо-Риваж»…

Люба робко взглянула на извозчика:

— Но там, верно, дорого?

Азеф любил путешествовать с комфортом, но тут надо было учитывать обстоятельства: Люба и местные революционные «товарищи» сочтут подозрительным, если он остановится в дорогой гостинице. К тому же он вспомнил: Селюк рекомендовала ему «Ришмон». Поэтому вздохнул:

— Ладно, отвезите нас в «Ришмон».

Извозчик, обманутый солидным видом господина, огорчился: надежды на хорошие чаевые исчезли. Кислым тоном протянул:

— «Ришмон» так «Ришмон»! Там под окнами хотя шумно, зато удобства и дешевизна. — Дернул вожжами, легкая коляска быстро покатила по отличной дороге.

Азеф для начала справился у портье:

— У вас останавливалась госпожа Селюк?

Толстенький господин с радостной улыбкой сообщил:

— Госпожа Селюк у нас остановилась!

Азеф черкнул несколько слов и сказал господину:

— Передайте госпоже записку!

И отправился устраиваться в свой номер. Его окна выходили на проезжую дорогу. С улицы доносились веселые крики мальчишек, пинавших ногами мяч, цокот копыт по замощенной дороге.

Люба спросила:

— Вы, Евно, сейчас идете к революционным вождям?

Азеф хотел сразу отправить Ратаеву письмо. Поэтому он отрицательно помотал головой:

— Нет, надо написать докладную в филиал нашей электрической компании.

— Ведь вы писали уже для них! — изумилась Люба. — Вы стал как Шолом-Алейхем: пишете и пишете.

Азеф, начиная раздражаться, прошипел:

— Пишу, тебя не спрошу! Стало быть, так надо! А ты корми ребенка и прикажи, чтобы из ресторана мне доставили кофе. Люба, не беспокойте меня, я этого не люблю.

Вдруг в дверь раздался торопливый стук. На пороге стояла Селюк. Она была взволнована, протянула руки к Азефу, упала ему на грудь, зарыдала:

— Аргунов арестован! И Мария Евгеньевна…

Азеф отстранил от себя Селюк, схватился за сердце, тяжело опустился на стул, завел к потолку глаза:

— Мне плохо… Люба, дай валерьянку… Такое большое несчастье!

Люба, забыв про свой большой живот — беременность! — бросилась к аптечке.

Селюк достала из сумочки платок, вытерла щеки и сказала:

— Может, врача вызвать?

Азеф промычал:

— Врач тут больших денег стоит… Помереть дешевле.

— Тогда я побежала к Гоцу. Приходите и вы.

Азеф видел в окно, как Селюк с папиросой в зубах (что для женщины было крайне неприлично — курить на улице), ссутулившись, размахивая длинными руками, понеслась на улицу Философов, в штаб-квартиру партии эсеров.

Люба принесла капли, но Азеф принимать их не стал.

Азеф закрылся в номере. Он сочинял письмо Ратаеву, закончившееся как обычно: «Скорее высылайте деньги, я поиздержался!»

Письмо отнес на почту, затем долго стоял на мосту Святой Марии. Под ним бурно шумела горная речушка, а вот, казалось, совсем рядом — руку протяни! — вздымал в голубое небо седые вершины Монблан.

Азеф думал о том, что каждому Бог посылает свой удел. Одни родятся богатыми и знатными вот в таком райском уголке, а другие живут нищими в захолустном еврейском местечке, да к тому же в России. Одни наслаждаются жизнью, другие борются за нее. Вот ему сейчас надо встречаться с вождями партии, которых он люто ненавидит. Ему придется кривить душой и притворяться пламенным революционером. Если заподозрят во лжи, в обмане, то вынесут приговор. Такие случаи известны.

Азеф вздохнул и потащился на улицу Философов, где жил увечный Михаил Гоц, которого сподвижники пошло называли «огнем и совестью партии».

Гоц жил на полном пансионе в уютном домике на берегу Женевского озера. Сын богатых родителей, когда-то изучал медицину, недолго был студентом юридического факультета Московского университета, однако больше наук его привлекало другое: он влез в революцию ради любопытства и по причине беспокойного нрава. К своим тридцати пяти годам он успел перевидать многое: организовывал студенческие выступления, этапом был сослан в иркутскую глухомань, здесь умудрился вызвать вооруженные беспорядки, был тяжело ранен и приговорен к бессрочной каторге. Однако сумел перебраться в живописные женевские места, где стал одним из лидеров эсеров и членом редакций «Вестника русской революции» и «Революционной России».

Сейчас Гоц медленно угасал, сидя в медицинской коляске.

Азеф был поражен болезненной худобой вождя, большими, полными вековой печали глазами. На яйцевидной голове шапкой курчавились темные, но уже подернутые седыми прядями волосы. На желтом, мертвенном лице неожиданно ярко блестели жизнерадостные глаза.

Коляску с Гоцем, словно с младенцем, тихонько катала вперед-назад седая старуха с одутловатым лицом, на котором прозрачно светились глаза. На старухе был грязный халат, какие-то каторжные бахилы, а в углу сморщенного куриной гузкой рта дымилась папироса.

Навстречу Азефу вышла Маня Селюк: у нее были красные, заплаканные глаза. На правах своего человека она обратилась к Азефу:

— Чай выпьете? — Получив отрицательный ответ, сказала: — Тогда ждите обеда, из соседней траттории приносят. — Она ушла в угол, опустилась в кресло и достала из сумочки папиросы.

Азеф огляделся.

В гостиной была обстановка богатого, но запущенного дома: в золотых рамах картины и старинные гравюры, изящная мебель, фарфоровые вазы и бронзовые фигуры, пианино под чехлом в углу, замусоленные козетки и кресла, обитые шелком, пыльные портьеры на окнах.

Гоц поднялся с кресла. Покачнувшись, шагнул плечом вперед, не спуская любопытного взгляда с гостя. Гоц оказался человечком низенького роста. Протянул Азефу иссохшую руку, по которой можно было изучать кости, суставы и сухожилия. Неожиданно бодрым голоском програссировал:

— Рад, рад видеть вас, посланец Северного союза. Примите мои соболезнования, аресты в вашем союзе — очень всем горько. И томские события — это гром среди ясного неба. Но не надо впадать в уныние. Революцию без потерь не сделать. Трудности закаляют бойцов. — Почесал курчавую бороду. — Как там Первопрестольная?

— Михаил Рафаилович, в Москве тишина, как сто лет назад, — проговорил Азеф. — Конечно, арест в Москве пятнадцати человек — это тяжело, но вы правы — разгром томской типографии очень серьезный удар. А я предупреждал Аргунова, ибо после разговоров с Вербицкой увидал, что дело там квелое.

Селюк из своего угла подала голос:

— Аргунов никого не желал слушать! Мы с Иваном Николаевичем ему уши прожужжали: дескать, надо, пока не поздно, бежать из России!

Гоц печально вздохнул:

— Жаль, что он не послушался трезвого голоса.

Азеф сострил:

— К сожалению, люди охотней отзываются на призыв к выпивке, чем к трезвому голосу.

Гоц вдруг хохотнул и снова шальным взглядом уперся в Азефа:

— Скажите, Иван Николаевич, как народные массы? Они заражаются революционными идеями?

Азеф голосом трагического актера произнес:

— Народ в своей массе погряз в мещанской сытости и не только не жаждет перемен, но и люто ненавидит передовую часть общества — революционеров. Более того, кое-где на местах убивают агитаторов.

— Антисемитизм расцветает?

Азеф с тем же накалом продолжал:

— Расцветает махровым цветом! По приказу царя под знаменами патриотизма создаются антисемитские союзы, которые призваны устраивать еврейские погромы. Это уже было в ряде губерний. Более того, известны случаи, когда эти самые «патриоты» убивают агитаторов.

Глаза Гоца вспыхнули гневом.

— Ни суда, ни следствия, конечно, не бывает? Виновников погромов не находят?

— Довольно редко. Почти нет. Так, иногда для отвода глаз привлекут к суду наиболее озверевших, а серьезной борьбы не ведется. Культивирование ненависти к евреям стало государственной задачей. И эта ненависть возрастает пропорционально с расширением революционного движения.

Гоц почесал кончик носа и сквозь редко стоящие зубы выдавил:

— Русское быдло за все ответит, а первым ответит царь! Вспомните меня! — Тяжело задышал, прикрыл веки. — Я не доживу до этих светлых дней, я уже почти мертвец, зато прозреваю десятилетия вперед… Революция скоро будет — страшная, кровавая, беспощадная. Такая и нужна, чтобы кровью реки переполнились, чтобы Иван Грозный и Петр Великий с их дыбами и «кошками» показались ангелочками. — И протянул: — Россия о-очень любит ужасы. — Замолк, надолго задумался. Страшным шепотом, как сокровенное, произнес, словно черту подвел под своими размышлениями: — Чем больше революция прольет крови, тем больше укрепит свою власть, тем лучше примет ее пролетарий.

— А что интеллигенция? — вдруг подала голос Селюк. — Интеллигенция, на ваш взгляд, революцию примет?

— Российская интеллигенция напоминает мне старую деву, которая тяготится своей невинностью и в то же время ненавидит всех мужчин на свете. Она сама не знает, чего хочет, брюзжит и всем недовольна. Революцию ей на голову надо, чтобы очухалась.

— Да уж, революция нам позарез нужна! — с серьезной миной мотнула седой головой старуха. — Для того мы и страдаем! Все всколыхнуть надо… — Она стала с каким-то неуместным ожесточением вдавливать окурок в пепельницу. — Всколыхнуть землю, чтобы все закачалось, завертелось, разрушилось. Пыль столбом, дым коромыслом — не то от таски, не то от пляски. — Она весело рассмеялась, обнажив щербатый рот.

Азеф только теперь сообразил: «Ба, да это сама бабушка русской революции Брешко-Брешковская!»

Старуха, уловив к своей персоне интерес, в свою очередь впиявилась выцветшими глазками в лицо Азефа, не к месту весело затрещала:

— Ехал было мимо, да завернул по дыму. Ну, видишь нашу берлогу, милый человек? Вот мы так и живем, у нас кучно, зато не скучно: ссоримся, спорим порой, тут чуть до мордобоя не дошло — Борька с Витюшкой с кулаками друг на дружку полезли, — умора! Это называется: дебаты по теоретическим вопросам грядущей революции. — Рассыпалась жидким смешком. — А что будет, когда до практики дойдут? Друг другу обязательно зенки выцарапают. Да ну их к лешему! Тут как ни мозгуй, жизнь все равно сделает по-своему. Ты лучше скажи: что молодежь, идет ли в революцию?

Азеф стал рассказывать о стремлении молодежи быть в революции. К старухе он обращался уважительно, называя ее Катериной Константиновной. Поцеловал ей руку. По ее глазам увидал — старухе он понравился.

Брешковская затарахтела:

— Ты, милой, чего кандальные руки целуешь? Давай лучше тебя в рот поцелую, вот так! Это по-нашему, по-русски, а то — ручки. Мою природную фамилию знаешь? Вериго! Это как предзнаменование, что мне всю жизнь вериги таскать неподъемные. Я ведь долго небо копчу, шестой десяток доживаю. Я людей вижу, — растопырила пальцы, — вот как вижу, насквозь, а ты — человек хороший, мне и читать всякие тебе рекомендации не надо. А то, ишь, Андрюшка пишет: потенциальный, дескать, бомбист! А я и сама вижу: глаза умные, лицо решительное. Бомбистов найти можно — умного нынче днем с огнем не сыщешь. Где мужики наши? Витя, Боря, идите сюда!

Из соседней комнаты вышел господин невысокого роста, крепкий в плечах, с красивой, гордо посаженной головой, с густыми рыжеватыми волосами, тщательно подстриженной бородкой и чуть косящим левым глазом. От него веяло здоровьем, силой и французским одеколоном. Он протянул руку, с подчеркнутым чувством собственного достоинства, чуть в нос проговорил:

— Виктор Михайлович Чернов.

Азеф проявил осведомленность:

— А, это вы составили «Аграрную программу»! Как же, читал, читал. Не со всем согласен, но в принципе замечательный проект. И Аргунов от программы в восторге.

Чернов не сумел скрыть довольную улыбку:

— Рад, очень рад! А вот кто огорчил, так именно Аргунов. Как понять, что после разгрома типографии в Томске он остался в Москве, не бежал? На что рассчитывал?

— Он решил, что надо уехать в Ярославль и там его, дескать, не найдут. Увы, нашли!

— Почему, на ваш взгляд, охранка так быстро выявила типографию в переселенческом пункте?

Азефу показалось, что Чернов смотрит на него с подозрением.

— Уже после встречи с Вербицкой, после долгих и откровенных разговоров я понял: в Томске провал неизбежен. Слишком легкомысленно и несерьезно местные товарищи относятся к делу. Я загодя предупреждал Аргунова, чуть не на коленях умолял: «В Томске типографию не ставить!»

— Есть сведения, что Вербицкая выдала всех, кроме вас, Иван Николаевич, и Аргунова.

— Ну, Аргунова она почти не знала, при краткой встрече на вокзале он не назвал себя, а что касается меня… — Изобразил колебания, но затем взглянул прямо в глаза Чернова: — От партии у меня секретов нет. С Вербицкой у нас возникли особого рода отношения, хотя я ей честно заявил: «Я женат и для революционера считаю постыдным заводить связи на стороне».

Брешковская продолжала внимательно следить за Азефом заплывшими колючими глазками. Притянула его за рукав:

— Вот и молодец! «Пей, ешь, а правду режь!» Полюбились, и что ж тут плохого? От любви ряды партии только сплоченней станут. Аргунов-то ох какого мнения о тебе, Иван Николаевич! Где она, писулька? — Засуетилась, сунулась в один ящик комода, в другой, нашла, вытащила конверт. — Вот, слушай, что твой дружок пишет: «В Северном союзе главный адепт террора — Иван Николаевич Виноградов. Острый, проницательный ум, редкая отвага при абсолютном хладнокровии. Верный, надежный товарищ». Каково? И еще извещает, что в опасении ареста тебе передал все списки и связи. — Повернула голову, на которой сквозь редкий серебристый волос проглядывала розовая кожа черепа, крикнула: — Маня, ты слышишь? Аргунов, как страус головой в песке, спрятался в Ярославле. Нашел где прятаться! Вот тебе и умный вроде человек. Господи, ох, у нас умники, кумполы деревянные, мозги законопаченные! Значит, товарищ, вы за террор?

Азеф согласно наклонил голову:

— Да, Катерина Константиновна, я считаю, что только террором можно разрушить устои самодержавия. Обстановка в России теперь тяжелая, так что руководству партии надо непременно находиться за границей.

Брешковская рассмеялась.

— И я давно твержу: центр партии социал-революционеров находится в этой гостиной, у кресла нашего дорогого Гоца. Все вокруг него вращается, как планеты вокруг Солнца. Это ты правильно сказал: руководителям партии за каким хреном сейчас соваться в Россию? Знаете почему?

Азеф нерешительно сказал:

— Я мало чего знаю о делах партии, но, судя по всему, в наших рядах есть предатели.

Брешковская закричала:

— Вот, вот молодец, проникнул в мою мысль! Я в этом окончательно убедилась. Все обстоятельства говорят за то. А есть средство борьбы с предательством?

Азеф развел руками:

— Смешно будет, если я вам, Катерина Константиновна, начну советы давать! Вы уже личность историческая, о вас молва по всей России идет…

Серые щеки Брешковской малость зарделись от удовольствия. Она проворковала:

— Ну, молва, что волна: расходится шумно, а утишится, так и нет ничего. Все же, товарищ, скажи свое мнение.

— Первое — надо конспирацию усиливать. Не принимать в свои ряды подозрительных лиц — это два. Готовить и проводить акции в строжайшем секрете, чтобы о грядущем покушении знали только причастные к делу лица: химик, готовящий бомбы, сам, понятно, метальщик, ну, и уличные наблюдатели, прослеживающие приговоренное лицо.

Гоц с горячим любопытством слушал Азефа. Напряг болезненный, словно шелестящий, голос:

— Этого мало! Этим не победить предательство.

На лицо Азефа наползла печаль.

— Увы, полностью искоренить предательство никогда не возможно. Но наш долг — создать такие условия, при которых предателям и продажным шкурам действовать внутри партии станет невозможно.

Брешковская почмокала губами:

— Эх, как бы все так просто было…

Азеф решительно потряс мягким кулаком:

— После каждого ареста, после каждого провала необходимо анализировать их причины и сопоставлять с предыдущими провалами, искать общее, подвергать анализу круг лиц, которые владели во всех случаях сведениями, вызвавшими провал. Делать это надлежит тщательно, обдумывая со всех сторон, никому не выдавая заранее индульгенций на непогрешимость. Я твердо убежден: «подметку» всегда можно вычислить по множеству признаков, сопоставляя обстоятельства и имевшуюся у подозреваемого информацию, а главное — по поведению подозреваемого, по его глазам, по его речам.

Гоц протянул обе руки к Азефу:

— Прекрасно, Иван Николаевич! Вы — умница, вы должны войти в Центральный комитет партии.

Брешковская и Чернов согласно закивали:

— Конечно, конечно! Тем более что Аргунов просит об этом же. Северный союз должен же иметь своего представителя!

— Спасибо, товарищи, за доверие! — Азеф помахал пальцем. — Но я отвергаю такую честь, ибо, на мой взгляд, наша красавица Маша Селюк более достойна вой ти в ЦК партии.

Селюк благодарно улыбнулась, и ее невзрачное, скуластое лицо сразу похорошело.

В это время с улицы вошел юноша. Он был словно с конфетной обертки: большеглазый, улыбающийся, с курчавящейся шевелюрой льняных волос, падающих на плечи. Единственно, что портило эту ангельскую красоту, — экзема, обильно выступившая на лбу.

Брешковская, обращаясь к Азефу, ласково ворковала:

— Лешенька Покотилов, красавчик наш! Дворянин! Учился в Киевском университете на химика. Надо сказать, учился недолго, устал грызть гранит науки и обратился вспять. — Рассмеялась жидким смешком. — Выставили нашего Лешеньку из альма-матер и хотели в крепость упечь. Как и дружка его, Степу Балмашова, тот тоже пригожий, словно принц из сказки. Леш, ты куда своего дружка дел? Уходили из дома вместе, а вернулся ты один.

— Степан отправился к большому фонтану, там хорошо поют бродячие итальянцы. Мой дружок большой любитель бельканто.

Брешковская продолжала нарочито ворчливым голосом:

— Леша, признайся: беспорядки в Киеве ты организовал?

Покотилов надул губы:

— Ну зачем, Катерина Константиновна, вы так выражаетесь — «беспорядки»! Решение о демонстрации принял студенческий комитет, а меня избрали его председателем. Мы в феврале девяносто девятого года поддержали петербургских студентов, они вышли на улицы и демонстрировали…

Брешковская саркастически усмехнулась, но взирала на юношу с материнской нежностью:

— Любопытно знать, по какому такому поводу «демонстрировали»?

Покотилов вздохнул:

— Так об этом все газеты писали!

— А я газет не читала, расскажи, коли бабушка тебя просит! — настаивала Брешковская.

Покотилов смиренно отвечал:

— Ректор Петербургского университета Сергеевич на страницах «Нового времени» приказал своим студентам в день акта восьмого февраля вести себя сдержанно, не выкрикивать из зала лозунгов против правительства, не материться и не курить. Ну, студенты, понимаете, возмутились, дескать, по какой такой причине ущемляют? Ну, начали бузить, а тут полиция с нагайками…

Брешковская не унималась:

— Он ведь не приказал вам, сняв портки, с голой задницей бегать! Сергеевич дело требовал! Студенты — народ известный, беспокойный. Кто в молодости не безобразничал? А вы, киевляне, тут при чем?

— Солидарности ради. У нас была демонстрация, мы хором кричали «Долой самодержавие»…

— Кричали — это так, хоть сама и не слыхала, а что уличные фонари и стекла в обывательских домах били — это плохо, это на студентов тень бросает, народ настраивает… Эх, чего с вас возьмешь — студенты, в голове один ветер. Ну, знакомьтесь…

Покотилов протянул Азефу руку. Тот пожал ее, уточнил:

— Простите, сударь, Алексей?..

— Дмитриевич, — смущенно улыбнулся Покотилов.

Азеф сказал:

— Я, признаюсь, с любопытством слушал ваш разговор с Катериной Константиновной. Кстати, Сергеевич — выдающийся историк, я изучал его труд по русскому праву — «Русские юридические древности». А вот что киевские студенты поддержали петербургские волнения — одобряю, молодцы. Россию надо расшатывать, и для этого нельзя упускать ни единого случая. Даже Лев Толстой осудил правительство за жестокость к студентам.

Покотилов заметил:

— Как же, его помощник Чертков напечатал в Англии сборник «Студенческое движение 1899 года», а Толстой написал предисловие. У Балмашова есть экземпляр этого сборника. Лев Толстой называет число студентов, участвовавших в демонстрациях, — более тридцати тысяч.

Азеф поинтересовался:

— А вы, Алексей Дмитриевич, значит, в террор решили идти?

— Я хотел совершить акт против министра просвещения Боголепова, прилетел с этой целью в Петербург. Обратился за помощью в комитет социалистов «Рабочее знамя». Там заправлял делами Борис Викторович Савинков. Слыхали о таком? Честно сказал ему о своих намерениях. Так эти социалисты и сам Савинков меня на смех подняли, говорят: «Боголепов никому не мешает, мы помогать вам в этой глупой затее не намерены». Нет, думаю, от своего я не отступлю. Купил за пятнадцать рублей револьвер, стал думать, где отыскать министра. А тут другой студент, Карпович, меня опередил. Обидно было до слез.

— И начал пить до чертиков! — ехидно вставила Брешковская.

— Это я с горя. И тогда же твердо решил стать террористом…

Азеф иронически усмехнулся:

— Жажда смерти на эшафоте?

— Да, я мечтаю умереть на эшафоте. — Покотилов сказал это так легко, будто речь шла о том, что он хочет выпить бокал оршада. — Это не то чтобы было жаждой мученичества ради позы, ради славы мирской… — Он почесал воспаленный лоб. — Скорее это желание пожертвовать собой ради блага угнетенных, тех, кто беден, кого эксплуатируют. Я не один такой. Кстати, мой друг Степа Балмашов, которого я привлек к нашей партии, тоже мечтает совершить акт и погибнуть на эшафоте. Теперь рвусь в Россию для жарких дел, а старшие товарищи пока не позволяют.

— Нечего, — сказала Брешковская. — Тебя, Лешка, охранка ищет-рыщет. На границе сцапают, отправят в Сибирь, что толку? Пока выждать надо, не суйся середа наперед четверга. — Прижала юношу к груди. — Мне, Лешка, тебя жалко. Чует мое сердце, погибнешь не за фунт изюму. Ты, Лешка, честен, да глуп. Что тебя в террор потянуло? — Объяснила Азефу: — Ведь Лешин отец — генерал-майор, а сестренка Саша — жена товарища министра финансов Романова.

— Вот как? — удивился Азеф.

Селюк снова подала голос:

— Как же, дорогую живопись старинную собирает и церкви обирает — древние иконы и рукописи в свои дома стаскивает! Во всех журналах репродукции и подпись: «Из собрания П. Романова». Небось видали? Буржуазия, как спрут, щупальца раскинула, все себе подгребает.

Покотилов ничего не возразил, он присел на краешек дивана за спиной молча улыбавшегося Гоца, полный жажды движения, готовый в любое мгновение сорваться, побежать, полететь. Столько в нем было детского, наивного!

В это время зазвенел дверной звонок. Селюк открыла дверь, и в гостиную вошли двое. Первого — человека невысокого роста, с пучками волос на висках, с проплешиной, с искрящимися лукавыми глазами — Азеф узнал сразу: Ратаев показывал его полицейские фото — анфас и в профиль.

Брешковская обрадовалась:

— Замечательная встреча! Григорий Андреевич, догадайся, кто к нам из России прибыл? Это гость дорогой, которого мы поджидали с нетерпением, — Иван Николаевич Виноградов.

Гершуни испустил какой-то горловой радостный звук, бросился к Азефу и прижался к его животу, заурчал, стал тискать, словно встретил горячо любимого брата:

— Ну, в натуре, нарисовался наконец-то! Манька Селюк как только вякнула, что ты к нам ползешь, так я весь стал нервный, радость-то какая! О вас разговоров, как о Фридрихе Энгельсе, насчет обширного ума и прочее. Клянусь честью! Я имею вам сказать: вы так нужны партии!

Азеф тоже изобразил идиотскую восторженность:

— Но мне партия нужна еще больше! Без нашей партии мне и жизнь — тьфу! — полушка.

Глаза Гершуни сияли, пуки волос торчали, как козлиные рожки, он постоянно грыз ногти и весь был похож на черта, как его изображают на лубках. И вдруг крикнул:

— Вы один стоите сотни партийцев!

Азеф скромно потупился:

— Нет и нет! Я пока ничего не сделал для партии. Иное дело мой знакомый, себя просил не открывать, просил вам, Григорий Андреевич, в руки передать пятьсот рублей, на дело революции.

Гершуни сделал полувздох, замер, как гончая на току, принял пакет, раскрыл, и его лицо расплылось от удовольствия. Он улыбнулся, показав коричневого цвета зубы, с эмалью, изъеденной кариесом:

— Грядущая революция больших расходов требует, и крови много уйдет. Но партия на это согласная, а куда денешься? Срать захочешь, портки снимешь.

— Я понимаю, это ваш ученик? — Азеф указал взглядом на Покотилова. — Прекрасный юноша, полный революционного порыва.

Гершуни мотнул головой.

— Леха — свой в доску, вся страна узнает за его геройство, а это, — провел ладонью по голове своего спутника, — Степа Балмашов, парнишка что надо, фартовый! Клянусь честью!!

Азеф залюбовался Балмашовым. Это был юноша совершенно очаровательной наружности: на фарфоровом, кукольном лице выделялись задумчивые светло-голубые глаза, густые льняные волосы ложились на плечи, чуть вздернутый нос, на щечках ямочки, сочные губы. Юноша был одет по последней моде: длинный клетчатый пиджак с накладными карманами, зауженные, на штрипках, брюки, узконосые туфли, большой бант, придававший его владельцу артистический вид. Нельзя было поверить, что этот ангелочек жаждет убивать, убивать.

Брешковская весело крикнула:

— Не обсевок какой — потомственный дворянин, недоучившийся присяжный поверенный Степа.

Азеф с удовольствием пожал юноше руку.

Брешковская закурила, закашлялась.

— Черт, не табак, а гадость! — Посмотрела на Азефа. — Мы тут с Алексеем Дмитриевичем рассуждаем о пользе террора.

Румянец на свежем лице Балмашова стал еще ярче. Его самолюбие приятно щекотало уважительное обращение с ним вождей революции. Преодолевая смущение, он сказал:

— Ну, с Виктором Михайловичем Черновым мои родители всю жизнь дружат. — Словно ища поддержки, оглянулся на Чернова: — Правда?

— Да, — подтвердил Чернов. — Отец Степана — прекрасной, чистой души человек, альтруист. Он библиотекарь и несет в народные массы вечное, доброе — печатное слово. Отец очень любит Степана — он единственный ребенок — и возлагает на него большие надежды. Вот почему я привез однажды в дом Балмашовых, — сделал жест в сторону Гершуни, — Григория Андреевича. Мне кажется, сделал я это не напрасно.

Балмашов воскликнул:

— Нет, совсем не напрасно! Григорий Андреевич изменил всю жизнь мою, открыл глаза на мудрость. Перед всеми заявляю: это истинно святой человек, он мне объяснил: погибнуть за свободу — счастье величайшее.

Азеф заметил, как Брешковская бросила короткий взгляд на Гершуни, подмигнула. Тот смотрел на Балмашова с тем вожделением, с которым смотрит хозяин на вскормленного им поросенка, которого скоро закалывать и подавать к столу.

Гершуни подошел к Балмашову и прижал его к груди:

— Спасибо, мой мальчик, ты имеешь большое сердце! Клянусь честью!

Глаза Балмашова вдруг вспыхнули бешеным восторгом, лицо озарилось страстью. Он воздел к небу руки и мечтательно воскликнул:

— Представляете, я — жертва царизма — на помосте, а внизу — толпа, толпа, молодые красивые девушки кидают на помост цветы и роняют слезы, благодарные рабочие и крестьяне кричат мне «ура!». А я один возле виселицы, гордый, бесстрашный, молодой. Подходит палач в красной рубахе, хочет мне мешок на голову надеть, а я ему гордо: «Уберите руки! Я буду смело глядеть в лица своих убийц!» Толпа все слышит и ропщет. Она бросается на конвоиров, отнимает у них винтовки, снимает меня с помоста и на руках несет по всему городу. Народ ликует, народ поет радостные песни о свободе!

Брешковская заговорщицки подмигнула Гершуни и захлопала в ладошки:

— Ай да молодец Степа! Такой от горячего дела не отступит, кремень, да и только. Лишь Григория не захвали, а то он зазнается. Глянь-ка, совсем сомлел от счастья.

Гоц, со своего кресла внимательно следивший за этой сценой, солидно согласился:

— Степа — гордость российской интеллигенции.

Азеф подумал: «Создатель, я что, в сумасшедший дом, что ль, попал? У этих детей — Балмашова и Покотилова — с головой не в порядке, а взрослые прохвосты, Гершуни и Брешковская, пользуются этим, готовят их для смерти? Ужас!» Но сказал Азеф другое:

— Я очень понимаю нашу молодежь. Я тоже очень горячий. И самодержавие люто ненавижу, мещанское болото ненавижу. Я все разнесу, бах-бабах — в клочки! На царя хочу — с бомбой!.. Чтобы увидать в последнее мгновение его взор, остекленевший от предсмертного ужаса, полуоткрытый рот, из которого не успел вылететь звук. Взрыв, огонь всепожирающий! О, счастье!

Брешковская бросила коляску, за которую все время держалась, покатывая в ней, словно младенца, Гоца, подскочила к Азефу, обняла его за плечи и опять поцеловала:

— Вот это по-нашему! «В клочки разнесу!» Кто смел, тот и съел. На Николку, вишь, с бомбой! Это, дескать, нам нипочем, закусывай калачом! Люблю таких! — И снова чмокнула Азефа.

Чернов притворно закричал:

— Катерина Константиновна, я вас ревную! Ивана Николаевича на дуэль вызову…

Балмашов поднялся с дивана, несмело подошел к Азефу и застенчиво проговорил:

— Иван Николаевич, позвольте пожать вашу мужественную руку! Вы — настоящий герой.

Азеф растроганным тоном сказал:

— Степа, Степа!

Балмашов с жаром продолжал:

— Наше поколение, молодежь, берет пример с вас, ветеранов революции! У вас мы учимся преодолевать страх смерти во имя светлого будущего всех пролетариев! Про себя сказать можно?

— Скажи, скажи, Степа! — Брешковская подмигнула юноше. — Ведь ты наш ангел… ангел террора.

Балмашов, радуясь общему вниманию, продолжал:

— Я еще в гимназии прочитал прекрасную мысль Эпикура: «Не бойся смерти, ибо она к нам не имеет никакого отношения. Ведь когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступит, то нас уже не будет!» И я прозрел: не надо бояться потерять себя, свое тело! Надо стремиться к прекрасной бездне, где мы уже были и откуда мы вышли, — к небытию!

Азеф вдруг заплакал. Он обнял Балмашова, затряс плечами и сквозь рыдания произнес:

— Святой мальчик! Ты рожден для прекрасной жизни — долгой и светлой, а вот мы, закаленные бойцы, должны сражаться за вас, и если понадобится, то и головы сложить. Мы должны сохранить вас…

Все были растроганы и даже смущены.

Чернов задумчиво подергал себя за бородку, выдернул волосок, положил на ладонь и сдунул на пол.

— Революция, свержение самодержавия в России изменят ход всей истории человечества… И мы — творцы прекрасного будущего!

Азеф с пафосом воскликнул:

— Да, мы жертвуем собой ради святой идеи… — указал глазами на Балмашова, — и молодежь с нами! Так что рука об руку вместе радостно пойдем… на подвиг! — Заглянул в лицо Гоца. — И потом, почему наша партия последние год-два просто бездействует? Казнь министра просвещения Боголепова — приятное исключение.

Гершуни, два раза пересчитавший деньги, принесенные Азефом, заверил:

— Пора затишья заканчивается! Россию такое ждет, что это неслыханно.

— Когда? — азартно воскликнул Балмашов. — Руки чешутся, дела просят!

Брешковская ласково проворковала:

— Ишь, «руки чешутся»! А слово такое слыхал — конспирация? Так-то! Хочешь увидать, как царский сатрап на кровавые кусочки разлетелся, так помни поговорку: «Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами». Уразумел? Когда возмездие свершится, тогда и узнаешь.

Слова Гершуни и «бабушки революции» насторожили Азефа. Он понял: что-то затевается! Моментально прикинул: «Начать расспрашивать? Нет, ни в коем случае! Это вызовет подозрение».

Балмашов обратился к Чернову, стал выяснять:

— Может, все силы бросить на уничтожение царя?

Чернов начал профессорским тоном объяснять, резко взмахивая руками:

— Нет и нет! Товарищи, дорогие, поймите: на данном историческом этапе уничтожение Николая будет преждевременным. Сейчас важно другое: надо террор приблизить к массам, чтобы массы, простые, честные люди стали уничтожать самодержавную администрацию. А для этого надо самим нам показать пример… Да-с, пример героический!

Азеф возразил:

— Как бы разгулявшийся русский народ вместе с самодержавием не затоптал бы и нас, тех, кто борется за его счастье.

Брешковская устало зевнула, перекрестила рот и сонным голосом заметила:

— Э, батенька, волков бояться — в лес не ходить. А меня нынче бессонница вчистую замучила.

Балмашов, разгоряченный собственной речью, захотел еще поговорить. Он, глядя на Гершуни, спросил:

— Хотите студенческий анекдот про лес?

Гершуни ласково провел по голове Степана:

— Ну, ну, расскажи…

— Пошел мужик в лес помочиться, увидал медведя, заодно и покакал.

Брешковская и Гершуни зашлись в хохоте. Сквозь смех Брешковская выдавила из себя:

— Надеюсь, господа хорошие, когда пойдете метальщиками, никто заодно… — ха-ха-ха! — того… — и снова зашлась в хохоте.

Балмашов обратился к Азефу:

— Иван Николаевич, вы согласны с Виктором Михайловичем?

Азеф мотнул головой:

— Согласен полностью! На мой взгляд, первые кандидатуры для путешествия на тот свет — Сипягин и великий князь Сергей Александрович.

Называя эти имена, Азеф внимательно следил за выражением лиц Брешковской, Гоца и Гершуни. Они не проронили ни слова, лишь Гоц одобрительно улыбнулся.

Гоц промолчал, но ему было что сказать. Он бился над разгадкой: как Гершуни выбирает обреченных? Все, казалось бы, происходит по воле партии, но на самом деле всех приговоренных к смерти всегда первым называл сам Гершуни и яростно этих кандидатов отстаивал. И Гоц, тщательно анализируя все события, вдруг пришел к выводу: «Это не сам Гершуни выбирает, кто-то называет ему приговоренных!» Но кто? Гоц пытался это выяснить, понять, но Гершуни ловко уходил от ответа.

Азеф повторил:

— Дорого я бы отдал, чтобы метальщиком пойти…

Гершуни согласно помотал головой и ядовито скривил губы:

— Для тебя, товарищ, ничего не жалко!

Балмашов взял за рукав Азефа, его лицо залилось румянцем. Он глядел на Азефа влюбленными глазами, чуть запинаясь, умоляющим тоном произнес:

— Меня, меня, Иван Николаевич, не забудьте! Я ведь химик, я могу бомбы изготовлять. Могу и сам акт совершить — это мой революционный долг… С радостью за счастье народное! Я нисколько не боюсь…

Брешковская по-отечески прижала к груди Балмашова, ласково пообещала:

— Кто ж тебя, милый, забудет? Мы все умрем на эшафоте, мой ангел. Все вместе теперь пойдем, дружно! Такое счастье, что Иван Николаевич с нами… Однако на время расстаемся: поеду в Саратов партийные группы организовывать. — И она отправилась собирать чемодан.

Не ведала «бабушка русской революции», что в сентябре 1907 года ее арестуют в Симбирске по доносу Азефа и отправят этапом в Иркутскую губернию.

…Гершуни давно хотелось поесть и выпить водки. Заканчивая диспут, он сказал:

— Кореша сердечные, хватит баки закручивать! Пошли в ресторацию, похряпаем.

На закате Азеф гулял по набережной. Он зашел в новую часть города, полюбовался Курзалом — красивым зданием с большой террасой на озеро. Невдалеке, у городского сада, заметил группу любопытных. Оттуда доносились музыка и пение.

Азеф ускорил шаг. Небольшой итальянский оркестр играл что-то трогательно-нежное. Вдруг за спиной он услыхал голос:

— Иван Николаевич, добрый вечер!

Он оглянулся. Перед ним стоял Балмашов. Его лицо словно было озарено вдохновением.

— Я обожаю Доницетти…

Азеф предложил:

— Пройдемся, да и ужинать скоро пора!

Они шли по гранитной набережной, говорили о всяких пустяках. Азеф чувствовал, как в нем растет симпатия к этому прекрасному юноше, сбитому с толку Черновым и Гершуни. Он остановился, положил руки на плечи Балмашова и сердечно сказал:

— Милый Степа, вы хорошо подумали, когда в террор пошли? Одно дело — это я, поживший на свете человек, имеющий жену и наследников. Но вы?.. Вы можете стать присяжным поверенным, доктором, агрономом, быть полезным людям. Зачем вы ищете смерть?

Балмашов залился краской, вырвался из рук Азефа, горделиво вздернул подбородок:

— Иван Николаевич, я знаю, зачем вы говорите все это. Вам всем завидно, что Григорий Андреевич назначил меня метальщиком. С вашей стороны это даже нечестно!

Азеф подумал: «Вон оно что! Но в кого этот юнец собирается метать?» Иронически хмыкнул:

— Ах, благородные порывы души революционной! — Вздохнул. — Дорогой Степан! Я ничего этого не знаю, просто я считаю, что, прежде чем идти на акт, надо сто раз подумать. Жизнь прекрасна, зачем перечеркивать ее?

Балмашов, ни слова не говоря, повернулся спиной к Азефу и почти побежал прочь. Азеф с тревогой подумал: «Как бы юнец не сообщил об этом разговоре Гершуни! Зачем я полез с сантиментами? Хочет пропасть, так пусть пропадает!»

Балмашов словам Азефа не придал особого значения и ничего не сказал Гершуни. О полезном совете юноша вспомнит еще, но будет непоправимо поздно.

Тем временем в Ярославле, сидя в местной тюрьме и ожидая этапа в Москву, запоздало вспоминал добрый совет Азефа замечательный революционер Аргунов: «Ведь Иван Николаевич, кхх-кхх, говорил, что надо бежать в Европу! Эх, не послушался на свою голову!..»

На Аргунова надели наручники спустя две недели после отъезда из старой столицы Азефа. Аргунов не подозревал, что его арестовали по донесению Азефа.

Аргунов и его милая супруга Мария Евгеньевна, урожденная Павлова, были привлечены к дознанию по делу томской типографии. Супругов сослали под гласный надзор полиции в Восточную Сибирь, соответственно на восемь и на шесть лет. Летом 1905 года супруги Аргуновы сумеют бежать за границу. После большевистского переворота они остались во Франции. Аргунов печатал в журналах статьи. В 1924 году в журнале «На чужой стороне», выходившем в Париже на русском языке, опубликовал воспоминания об Азефе. Умрет Андрей Александрович в 1939 году на семьдесят четвертом году жизни.

Селюк на каждом углу повторяла:

— Сама была свидетельницей: Иван Николаевич предупреждал Аргунова, категорически настаивал на его эмиграции, а он не послушался… До чего же умный человек Иван Николаевич!

Селюк не ведала, что осталась на свободе лишь потому, что Азеф упросил охранку ее не арестовывать, поскольку она была нужна ему за границей — для упрочения его, Азефа, авторитета.

Арестуют Селюк в декабре 1905 года в Киеве.

Из Женевы революционные лидеры, и среди них оказался Азеф, переместились вначале в Берн, а затем в Париж. Два месяца шли напряженные переговоры. Вожди всех партий отныне размещались за рубежом, преимущественно в курортных местах, — здесь был хороший климат, чистая публика и до Департамента полиции далеко.

Кстати, департамент теперь платил Азефу фантастическое жалованье — пятьсот рублей. Это было больше, чем у товарища министра. По указанию Гершуни партийное жалованье выросло до трехсот рублей, но еще полагались солидные премии за партийную работу и организацию террористических актов — партия к ним начала активно готовиться.

Гершуни заверил:

— Раньше мы, понимаешь, силы копили, теперь, ух, бабахнем, мочить начнем! Клянусь честью!

Очаровательная и наивная до глупости дворянка и землевладелица Женечка Немчинова по суду была отправлена в собственную деревушку под Нижним Новгородом, где ей было приказано находиться безвылазно. Дальнейшая судьба ее нам неизвестна.

Студент Демидовского лицея тридцатитрехлетний Александр Алексеевич Чепик тоже был судим за организацию томской типографии и административно сослан в Восточную Сибирь на четыре года. Всего в Москве привлекли к суду пятнадцать эсеров.

Зато руководители социал-революционеров Гоц, Гершуни и Чернов находились на свободе. Именно теперь они решили вовсю развернуть кровавую и беспощадную борьбу с самодержавием.

Вторая половина января 1902 года в Берлине выдалась сырой, со слякотью, мокрым снегом и инфлюэнцей. За окном русского ресторана «Эрмитаж» была видна оживленная Францезишесштрассе. Почти как в Москве, неслись повозки, пешеходы перебегали дорогу перед самыми мордами лошадей, четыре несчастных битюга, напрягаясь, тащили в горы вагон конки, набитый пассажирами.

За круглым столиком за бутылкой водки сидели двое русских. Один, тот, что с горящими глазами, треугольной головой, пуками волос на висках, обширной плешью, с бородкой клинышком и смешливым взглядом, похожий на жигана, был Гершуни. Он махнул водки и вдруг весело расхохотался:

— О-хо-хо-хо! Посмотри, Иван Николаевич, как тетка поскользнулась и тыквой о мостовую брякнулась, небось мозги разлетелись! Вот умора!..

Действительно, на грязной земле, раскинув руки, лежала пожилая женщина. Возле нее начала собираться толпа. Кто-то пытался поднять несчастную.

Вдоволь навеселившись, Гершуни вдруг посерьезнел, негромко продолжил разговор:

— В Департаменте полиции работают полные оглоеды. В позапрошлом году в Минске стали вязать членов Рабочей партии, это которой я руководитель. Ну, хотел я когти рвать, да меня охранка за фалды уцепила. Я ведь в Минске прикололся легально. Ворвались в мою химико-бактериологическую лабораторию, шпалерами трясут: «Ни с места, стрелять будем!»

А тут как раз под рукой была колба. Схватил ее, размахиваю: «А у меня споры сибирской язвы! Дай дорогу, а то всю губернию заражу!» Ну и что думаешь? Ласково говорят: «Проходите, господин Гершуни! Мы вам ничего плохого делать не собирались, только так, паспорт проверить, и все, без всякого ареста! Не волнуйтесь, поставьте вашу колбочку на стол…»

Рассмеялся я им в лицо:

— Ах вы, царские блюдолизы! На понт дешевый берете? Не выйдет, хари ваши отвратительные! — и с колбой к дверям. Смотрю: расступились, меня пропускают. Я им кричу в лицо: «Ну, твари позорные, сдрейфили? Очко заиграло?» А у меня уже мысль превосходная: дескать, как выскочу, так швырну колбу в открытую дверь, пусть эпидемия начнется! А сам почешу дворами, дворами да на вокзал, вспрыгну на поезд — иди-свищи в поле ветра! Ну, значит, в коридор я вышел и к входным дверям загребаю, вот, в одном шагу свобода, над кумполом небо голубое! Сердце, понимаешь, тук-тук. Но нет, перехитрили меня, подлецы!

Азеф с улыбкой слушал, Гершуни азартно продолжал:

— И что ты думал? Я только к порогу, как сбоку, из-за приоткрытых дверей, полицейская сволочь чем-то тяжелым меня по тыкве — бах! Ну, я и грохнулся в полной отключке…

— А что колба?

— А чего ей? Не разбилась, стекло там толстое. Эти волки позорные колбу поглядели на свет, убедились, что там не взрывчатка, а открыть побоялись. Так и поставили колбу в лаборатории на стол, а на меня браслеты нацепили да на кичу за жабры отволокли.

— Гриша, а ты сам не боялся язвой заразиться?

— Отнюдь! Я обращаться умею…

— А как же ты на свободе оказался?

Гершуни рассмеялся, обнажив нездоровые зубы.

— Спасибо фраеру Зубатову. Он часами толкал мне душеполезные речи, пивом поил. Я ваньку валял, изображал, что балдею от его проповедей. Я стучал себя в грудь и буровил: «Ах, если бы кто прежде со мной так поговорил, занимался бы я своими бациллами, а не связался бы с погаными смутьянами». Зубатов зоб от счастья раздул, клешню мне трясет и буровит: «Коли и впрямь раскаялись, честное благородное дайте, что больше глупостями заниматься не станете». Я говорю: «Насчет революционной деятельности — в полной завязке, век свободы не видать!» А он лопухи развесил, меня и выпустил. Клянусь честью! — И Гершуни так дико захохотал, что посетители ресторана оглянулись на него. — Ну, друг мой, Иван Николаевич, пивка дернем? Эй, человек, две кружки волоки! Да шустрей шевели копытами.

Гершуни изрядно захмелел. С нетрезвой откровенностью вдруг признался:

— Я тебе только скажу, друг сердечный, потому как уважаю: мочить скоро начнем министров! В феврале в Россию нелегально поеду, надо народ на ноги поднимать. Половину России объеду — Киев, Тамбов, Саратов, Москву, Петербург, весь юг — от Одессы до Харькова и Чернигова, везде, друг сердечный, побываю, везде понюхаю: жаждут ли кореша мои на дела рисковые пойти? А уж я их направлю… Брешковская намылилась в Саратов, там ее епархия. Фартовая бабка, злая, как ведьма. Все подначивала меня. — И заговорил голосом бабушки: — «Обещал, Гриша, что антисемитов мочить будешь? А что ж Сипягин твой живет да хлеб жует, а?»

Азефа словно ледяной водой окатили. Он лихорадочно стал соображать: «Неужто на Сипягина пойдут? Продолжить расспросы? Да, но очень осторожно!» Он рассмеялся:

— Наша бабушка так и сыплет поговорками и пословицами. А вообще боевая старуха. Ей только на помеле летать…

Оба дружно рассмеялись. Азеф, словно между прочим, спросил:

— Ну что, уговорила?

Гершуни хотел ответить, да вдруг словно поперхнулся, сузил зрачки и сказал:

— От тебя, друг сердечный, секретов нет. Но и пользы не будет, ежели тебе лишнее скажу.

Азеф согласился:

— Ты, Гриша, прав: меньше знаешь — крепче спишь. — Перешел на задушевный тон: — Гриша, может, тебе собой рисковать не стоит? Ведь тебя в Департаменте полиции почему-то недолюбливают, могут арестовать… Руководил бы отсюда, из Европы, а? Безопасно, спокойно…

Гершуни опять осклабился:

— А я не хочу спокойно, у меня натура риск уважает. Честное слово! Уж если играть, так по-крупному. На кону моя жизнь против проклятого царизма. Пан или пропал! Эх, друг сердечный, если бы ты знал, как я их, гнид порточных, ненавижу! Всех этих свинорылых чиновников, все их парадные мундиры, выезды на шести лошадях в лакированных каретах. Всех бы в гробы положил! Вместе с каретами. Клянусь честью! Эх, жизнь моя, милашка-стерва! Начинаю атаку на русских деспотов. На мокрые дела иду, не робею! — Озорно подмигнул. — И тебя, друг сердечный, не оставлю киснуть без дела! Вижу, ты тоже по мокрухе скучаешь. Руки, поди, чешутся?

— Гриша, чешутся, ой как еще чешутся! Дела просят мои руки. Скажи, где, кого и когда — прикончу, не моргну.

— Будет тебе дело! Не зря я стал главой БО — Боевой организации. О тебе, гезунтер, всегда помню, ты боевой парень. Дай срок… Ну, выпьем на посошок, мне еще покемарить надо, а ближе к ночи наших корешей навещать пойду, а в семь утра поезд на Петербург отходит. — Разлил остаток водки, заплетающимся голосом промямлил: — Чтобы свершилось то, чего я задумал. Так вся Россия и всколыхнется! Сам, друг сердечный, увидишь. Опрокинем по последней и разбежимся. Кто знает, может, навсегда. — Вдруг спохватился: — Просил Гоца, прошу и тебя, только к вам обращаюсь с самой необходимой просьбой. Если меня захомутают, дай слово, что исполнишь.

— Ну, даю.

— Так вот, поставь дело на Сипягина, употреби все свои силы, а Гоц и партия помогут. Для меня это дело чести. И запомни: кроме тебя и Гоца, никто об этой просьбе не знает. Даже Брешковская… Надо навестить ее. — Устало потянулся. — А дорога предстоит трудная: Москва и Петербург — стрёмно, но обязательно надо побывать. Затем Киев, Тамбов, Самара… Ну, опрокинем по маленькой!

Азеф засмеялся:

— Мой отец в таких случаях напевал: «По маленькой, по маленькой, чем поят лошадей!..»

Гершуни рассмеялся. Вскоре, оплатив свою часть выпивки, поцеловав в губы Азефа, сказал:

— Через два часа — поезд. Шалом, немытая Россия, страна рабов! — и, расслабленно раскачивая узкими плечиками, ушел.

Азефу стало ясно: готовится покушение на Сипягина. Но надо ли извещать об этом Ратаева? Если ни с того ни с сего усилят охрану министра, он станет менять маршруты своих поездок, сразу станет вопрос: кто донес о подготовке покушения? И подозрение обязательно падет на Азефа. Нет, своя голова дороже чужой. Так что Ратаеву свои догадки лучше не сообщать. И без того словно по проволоке идешь над пропастью, каждую минуту дрожишь от мысли о разоблачении. Ужас!

Департамент полиции, Л.А. Ратаеву

Сообщение сотрудника Виноградова от 2 февраля нового стиля 1902 г. из Берлина.

Гранин (Гершуни. — В. Л.) уже переехал границу. В течение месяца он будет в Киеве, Тамбове, Саратове, Самаре, Москве и Петербурге. В Петербурге он большую часть времени проводит, живя нелегально. Второй месяц план его поездок из Петербурга — Орел, Харьков, Чернигов, Кишинев, Одесса, Ростов-на-Дону и Екатеринослав. Что касается второго турне, то оно может и измениться… В Саратове проживает старая революционерка Брешковская. Она живет не прописанной и часто уезжает, но Вы, вероятно, знаете ее хорошо…

Мне интересно знать, как идет дело москвичей. Не найдете ли нужным сообщить мне об этом?

…Жду ваших писем.

Департамент полиции, Л.А. Ратаеву

Сообщение сотрудника Виноградова от 11 марта нового стиля из Берлина.

Вышел 2-й № «Вестника русской революции» от имени партии «Социалистов-революционеров». Все статьи там проникнуты одним духом — необходимо революционерам организовываться и образовать «Исполнительный комитет». Этим духом проникнуты теперь все более или менее действующие кружки, не исключая социал-демократических. Судя по настроению здешней публики и по письмам из России, террористическая борьба возникнет, вероятно, в самом непродолжительном времени. Ввиду этого я считаю произведенные Вами массовые аресты во всех городах очень удачными, так как это не дает возможности окрепнуть революционным силам. Теперь отовсюду жалуются на разгромы и некоторый упадок настроения. У известного Вам Израиля Дижура, который теперь арестован в Киеве, имеется 1500 рублей денег Карповича, оставленные им исключительно для террористических фактов. Кроме того, Дижур состоял поверенным Карповича в его частных денежных делах. За несколько месяцев перед отъездом Карповича из Берлина у берлинского консула свидетельствовалась подпись Карповича… Отсюда отправляется в Россию масса литературы, везет преимущественно учащаяся молодежь в чемоданах. Чемоданы узнать абсолютно невозможно. Этим и объясняется успех…

До сих пор этим путем уже переправили 12 пудов литературы социал-революционеров. Вы должны все усилия обратить на уничтожение этого пути… Кроме уже известных Вам кружков социалистов-революционеров имеются также в Рязани и Екатеринославе. Гершуни сейчас находится в Петербурге.

Мною израсходовано за январь и февраль 250 рублей, которые прошу покорнейше вместе с жалованьем за март и апрель прислать мне…

Департамент полиции, Л.А. Ратаеву

Сообщение сотрудника Виноградова от 19 марта нового стиля из Берлина.

…Гарденин (Виктор Чернов) во время своего пребывания в Берлине жил у меня. Знаю его хорошо. В Москве он не был — это я знаю достоверно, вообще со времени своего переезда за границу он в России не бывал, теперь же изъявил желание, если необходимо будет, поехать нелегальным. Дальше, Чернов живет не в Париже, а в Берне. Приехал же он сюда читать реферат из Галле, побывав предварительно в Дрездене, Лейпциге и Париже, где он читал на тему: «Задачи социалистов-революционеров ввиду переживаемого момента». Из Берлина он поехал еще в Дармштадт читать, а оттуда направился в свой Берн…

Вообще, как я уже Вам писал, большинство революционеров и многие социал-демократы склоняются к террору.

2 апреля 1902 года выпускник Московского университета знаменитый собиратель книжных редкостей и бывший московский губернатор, бывший товарищ министра государственных имуществ и третий год занимавший пост министра МВД Дмитрий Сергеевич Сипягин ехал в карете к Мариинскому дворцу. Там было назначено совещание кабинета министров. Утро было солнечное, теплое, и, вопреки запретам охраны, Сипягин опустил окно.

В этот момент министр проезжал как раз мимо памятника Николаю I. Барон Клодт изобразил императора верхом на коне в кавалергардском мундире и каске.

В карету рванул свежий воздух, напоенный ароматом распустившейся листвы. Министр видел в окно толпы пешеходов, веселых, чему-то улыбающихся, с любопытством оглядывающихся на его карету. Маленькая девочка в шелковой шапочке, державшаяся за руку няни, махала рукой ему, Сипягину. Он хотел в ответ высунуть в окно руку и тоже помахать, но наехал конвойный казак и загородил крупом лошади и девочку, и пешеходов.

Сипягин очень тяготился своим нынешним положением. По своей природе это был тихий, миролюбивый человек. В другое, более спокойное время он был бы замечательным министром. Но теперь, по непонятной для всех причине, Россию словно поразил приступ опасной эпидемии всеобщего недовольства, бунтарства и непослушания властям. Сипягин однажды решился, сказал государю:

— Слишком много вольностей дано, вот и распоясались, — но государь так взглянул на него, что Сипягин осекся.

От осведомителей в студенческих кругах, да и по опыту предыдущих лет, было известно: 19 февраля, в очередную годовщину освобождения крестьян, студенты, подбиваемые вожаками, обязательно устроят безобразия на улицах, будут бить витрины магазинов, грабить и разорять лавки и рынки.

Студенты загодя сговаривались, готовили свои силы к этому дню. Готовилась и полиция. Но на сей раз события развивались непредсказуемо. Все началось со студенческих безобразий Харьковского ветеринарного института, который прежде славился своей дисциплиной и лояльностью к правительству.

Толпа обезумевших ветеринаров разгромила лаборатории, избила ректора и дикой оравой выплеснулась на улицы. Здесь погром продолжался, пока полиция не приняла строгих мер: органы правопорядка вступили в единоборство с юными бунтарями. С помощью плетей уняли одних, арестовали других, а основную массу обратили в бегство.

3 марта грандиозные студенческие безобразия произошли уже в самом Петербурге: с битьем витрин и прохожих, с антиправительственными лозунгами, с разграбленными лавками и винными магазинами.

Государь Николай Александрович был крайне удручен происходящим. Он пригласил к себе в Царское Село, где тогда находился с семьей, Сипягина. Министра МВД встретил и проводил в кабинет государя шестидесятипятилетний министр двора Фредерикс.

Государь сказал:

— Я понимаю, что университет — это не богадельня, — у молодых бурлит кровь, тем более что на дворе весна. Такого рода выступления гораздо легче предотвращать, чем успокаивать. Виноваты в этом вы, Дмитрий Сергеевич, ибо обязаны предвидеть события, и виновато, разумеется, университетское начальство, которое не должно распускать молодежь. — Обратился к Фредериксу: — Как ваше мнение, Владимир Борисович?

Фредерикс задумчиво почесал кадык, откашлялся и сказал:

— Вы, государь, правы: легче не допустить болезнь, чем лечить ее. Но если уж нарыв выскочил, то надо его вскрыть и вычистить все дурное, гнойное. На мой взгляд, следует провести тщательное следствие, и все виновные в беспорядках должны быть отправлены служить в армию, а заводил необходимо судить и поступить с ними по закону. Безобразники должны быть примерно наказаны для их же пользы, у них жизнь впереди, и этот урок пусть пойдет им во благо.

Сипягин осмелился возразить:

— Я согласен, что проступок без наказания порой развивается в преступление, но… Но вспомним наши молодые дни, когда и нам порой хотелось дурачиться. Потом нельзя забывать о двух причинах безобразий. Это студенческая корпоративность: многие оказались втянутыми в круговорот событий против своей воли только потому, что не захотели выглядеть среди товарищей белой вороной — заклюют!

Государь спросил:

— А что второе?

— Второе — это нечто страшное, не поддающееся никакой логике. Я говорю о стадном чувстве, возникающем почти у всякого, кто попал в толпу. Толпа не в состоянии рассуждать. Толпа — это живой организм, страдающий манией величия и при малейшем толчке впадающий в бешенство, в агрессию.

Фредерикс поинтересовался:

— Чего добивались демонстранты?

— В том-то и дело, что никто из задержанных ничего не мог ответить конкретно. Причинами, как верно сказал государь, были весна и молодость, — отвечал Сипягин. — Мое мнение: к молодым надо отнестись с терпением и пониманием.

Фредерикс нахмурился и жестко поглядел в лицо Сипягина:

— Мягкотелость недопустима! Виновные должны быть наказаны сурово. Пусть остальные увидят, что безобразия до добра не доводят.

Сипягин чуть усмехнулся:

— Но вы не опасаетесь, что наказание виновных вызовет новые беспорядки?

— Опасаюсь, но преступление должно быть наказано! — жестко повторил Фредерикс.

Государь, проявляя мудрость, миролюбиво заметил:

— Дмитрий Сергеевич, найдите золотую середину: всех простить, за исключением самых отъявленных безобразников и неисправимых заводил.

На этом и порешили.

…Мало кто знает, что, наверное, на самом значительном и трагичном документе за всю историю государства Российского — на акте отречения государя, помеченном 2 марта в 15 часов 05 минут 1917 года в Пскове, ниже подписи самого Николая Александровича стоит подтверждающая запись мелким и твердым почерком: «Министр Императорского Двора генерал-адъютант граф Фредерикс». Последний автограф рухнувшей великой империи.

Газеты всей Европы взахлеб сообщали о волнениях студентов в России.

Джорджи, принц Уэльский, еще 2 марта писал государю: «Очень сожалею, что студенты снова устраивают беспорядки в университетах, ведь я знаю, как это должно тебя тревожить».

Сипягин сделал для журналистов заявление, в котором вину за случившееся благородно брал на себя:

— В том, что беспорядки приняли такой массовый характер, виноваты власти, которые не сумели предвосхитить буйство студенческой толпы, а потом, своим бездействием, провоцировали молодежь на новые беспорядки. При внимательном, разумном и строгом отношении к делу надлежащих властей уличные беспорядки иметь места впредь не должны.

Кипятившейся студенческой вольнице годился любой повод, чтобы еще больше разъярить свою злобу. Невинные слова Сипягина и стали таким поводом.

Через своих тайных эмиссаров революционные партии поддерживали высокое давление в этом кипении, щедро субсидировали заводил. Боевая организация решила дебютировать громко: в один день и практически в одно и то же время застрелить Сипягина и престарелого Победоносцева, уже двадцать два года занимавшего пост обер-прокурора Священного синода.

Подготовка шла вовсю.

Гершуни в те дни ходил в приподнятом настроении и слегка навеселе: пули были крестообразно подпилены, да вдобавок и отравлены стрихнином. Даже небольшое ранение должно было унести жизнь жертвы. Убийство Сипягина шире развяжет кошельки доброхотов, деньги так и поплывут в партийную кассу, то есть в карман самого Гершуни.

Единственно, кто беспокоил, — так это исполнитель «воли народной» Степан Балмашов. Гершуни видел его душевную неуравновешенность, его сомнения. Сейчас его вроде бы удалось настроить на убийство — это хорошо, но не было никакой уверенности, что другой раз снова получится послать на «мокруху». Гершуни рассуждал: «Покотилов — парень серьезней, не сдрейфит! А этот фраер Балмашов все время менжуется. Так что, пока я сфаловал Балмашова, пока он „горяченький“, пусть идет на Сипягина. Хорошо, если охрана после выстрела Балмашова замочит его самого — тогда он никаких показаний не даст. А Покотилов все-таки химик. Он мне понадобится и как изготовитель бомб, да и сам с одурелой головой по первому приказу пойдет на акт!»

Отец будущего убийцы, Валерьян Иванович, был глубоко религиозным человеком. Когда сыну Степану исполнилось четыре года, он стал брать его на все церковные службы, заставлял ребенка томиться на ногах по нескольку часов. Результатом этого стало то, что подросший Степан, памятуя о детских муках, вовсе перестал посещать службы.

На свое несчастье, Балмашов-старший однажды познакомился с Виктором Черновым. Тот обратил внимание на «славного мальчика Степу», который «часто сиживал» у него на коленях.

Пока папа раздувал на дворе самовар, а мама ставила на стол закуски, Чернов объяснял впечатлительному ребенку, «задумчивому и мечтательному», что «высшее счастье — погибнуть за трудовой народ». Ребенок ласкался к Чернову и говорил:

— Дядя Витя, мне очень хочется погибнуть! Когда пойдем погибать?

Чернов добродушно улыбался:

— Подрастешь, я тебя познакомлю с хорошими людьми, они тебя, Степа, командируют…

По характеру Степан не был злодеем. Можно верить Чернову, который писал о нем: «Правдивость его была абсолютной, наподобие абсолютного слуха больших музыкантов». Правдивый ребенок верил всем бредням, что ему вдалбливали в голову добрые дяди вроде Чернова, который сам никогда не собирался погибать ни за народ, ни за кого-либо еще.

Ребенок подрос, стал студентом. Впрочем, Степан не столько учился, сколько «на благо народа» баламутил студентов. Сначала это было в Казанском университете, откуда за организацию беспорядков будущий убийца был отчислен, а затем в Киевском. Из этого университета он тоже был отчислен за организацию студенческих беспорядков и прочие безобразия.

Когда Балмашов бежал от полиции за границу, то именно Чернов пригласил его в Женеву. Юноша очень показался Гершуни. Тот долго хлопал по плечу Степана, гипнотизирующим взглядом вглядывался в лицо своей жертвы и вкрадчиво говорил:

— Знаешь, Степа, какое высшее счастье? Это погибнуть за счастье народное. Честное слово!

Балмашов, не понимая, куда клонит знаменитый революционер, нерешительно отвечал:

— Конечно…

Гершуни бодро продолжал:

— Молодец, парень не промах! Хочешь стать народным героем? Чтобы тобой гордились родители, чтобы те, кто знаком был с тобой, хвастали на каждом углу: «Я был другом Степана Балмашова!»

У слабовольного юноши в глазах светился интерес.

— Кто ж не хочет стать героем? А что надо сделать?

— Если партия тебе позволит, замочишь Сипягина, тогда прославишься на века. В натуре, твои портреты будут висеть в гимназиях рядом с Пушкиным. Потомки буровить о тебе будут, поэты в твою честь нацарапают стихи, что-нибудь навроде «Погиб Степан, невольник чести…» Про Жанну д’Арк небось читал? Вот и тебе тоже памятник поставят… Бронзовый. Ну как?

Степан вздыхал:

— Это, конечно, неплохо бы — бронзовый, да только стариков родителей жалко…

— А что старики? Сначала, может, и всплакнут, а потом обрадуются: кто ж не хочет фарта своему ребенку? Старики тобой гордиться будут, пенсию большую от революционного правительства получать станут, дом хороший в Саратове для них построят, как раз напротив твоего памятника. Честное слово! Утром мамаша встала, перекрестилась, в окошко выглянула, а там, господи прости, ее Степа посреди площади — бронзовый! Над всеми возвышается, и все, кто мимо идет, шляпы снимают: «Привет, герой!» А площадь, понятно, назовут твоим именем — Балмашовская. А? Не сдрейфишь? Очко в последний момент не заиграет?

— Авось не заиграет!

— Ты, Степ, главное, ксиву, то бишь письмо покаянное, на имя царя не пиши — они любят унизить героя. Сатрапы будут ходить, упрашивать: «Покайся! Государь-милостивец простит тебя, отрока неразумного!» Ты, Степ, упрись на своем да плюнь в ихние хари: «Пошли вон, блюдолизы!» И на суде держи фасон, обличай сатрапов, все газеты о тебе печатать станут. Я тебе клянусь. Приговорят к вышке, усмехайся: дескать, проклятые условия самодержавия заставили меня пожертвовать молодую красивую жизнь для облегчения участи.

Итак, бывший студент Балмашов в первые дни марта 1902 года, полные солнечного тепла и ярких красок дружной весны, прибыл в Саратов. Родители безумно любили сына и очень обрадовались его приезду. В ближайший выходной все вместе сходили в Радищевский музей — любовались великолепной живописью. По вечерам, как в детстве, под зеленой лампой читали вслух книги. В субботу вечером, млея от вожделения, гулял по городскому саду с пухленькой смазливой Аней — дочерью священника. Они ели мороженое, пили крюшон, слушали духовой гарнизонный оркестр и с нежностью держались за руки.

Родители видели, что сын Степа необыкновенно подавлен, неразговорчив, но понять причину его печали не могли.

15 марта он отбыл с берегов Волги к хладным финским берегам, хотя накануне, будучи поднадзорным, доложился в жандармском управлении, что едет в Киев.

Путь Балмашова лежал в Выборг. Здесь он проживал на постоялом дворе. Теперь постоянно рядом был учитель и друг Гершуни. Каждый день он накачивал неудачного студента безумными и жестокими идеями. 27 марта Балмашов в магазине готового платья заказал адъютантскую форму, а 1 апреля приобрел шашку, портупею и темляк. Надел все на себя — красавец!

Ранним утром страшного 2 апреля при всем параде Балмашов отправился в Петербург. Рядом для поддержания боевого духа в лакированных сапогах и суконном лапсердаке семенил Гершуни.

Уже в вагоне Балмашов сказал виноватым голосом и отвел глаза:

— Григорий Андреевич! Я шашку забыл на постоялом дворе! Что делать? Без шашки какой я офицер? Теперь дело срывается…

Гершуни скрипнул зубами. Он решил: «Струсил, паразит! Увильнуть хочет, но не выйдет…» Зло осклабился:

— Ишь, удумал чего — срывается! Время в Петербурге найдем, купим новую. Побежите с Мельниковым к Абраму Шафу, это на Вознесенском проспекте, дом под номером пять. Скажете, что я послал.

Балмашов не удержал горестного вздоха.

На Финляндском вокзале их встретили партийные товарищи, ближайшие подручные Гершуни. Один, саратовский немец Крафт, в высоких начищенных ваксой сапогах, которыми он очень гордился, сидел в коляске на кучерском месте, другой, постоянно хихикающий вечный студент Мельников, подсказал:

— Сипягин прибудет в Мариинский дворец в час дня!

Гершуни скривил рот и с презрением посмотрел на Балмашова:

— Что вы скажете за это несчастье: мы, видите ли, потеряли шашку!

Мельников неуместно веселился:

— А портки, хе-хе, не потеряли?

Гершуни строго, как фельдмаршал перед решающим сражением, скомандовал:

— Крафт, твою-то мать, гони на Вознесенский!

Приехали. Вывеска: «Оружейный магазин Шаф и сыновья». Гершуни остался в коляске: на стреме!

Балмашов и Мельников отправились в магазин. Хозяин встретил вежливо:

— Что прикажете, господин офицер!

Не офицерским, скорее заячьим голосом Балмашов пробормотал:

— Господин продавец, я, так сказать, шашку забыл в гостинице…

— И что вы, господин офицер, хочите?

Мельников решил помочь:

— Нам надо ехать на дело… то есть по делу, продайте шашку.

Приказчик широко улыбнулся:

— Вам какую?

Вопрос кошмарный, студент всю жизнь был уверен, что все на свете шашки (в простонародье — «селедки») одинаковые, а тут — какую? Балмашов махнул рукой:

— Самую дешевую, вместе с ножнами!

— Тогда могу предложить «гурду», отличная отделка…

Сунул убийца ассигнации и от сдачи отказался (зачем теперь ему деньги?), прицепил кое-как шашку и скорей на улицу, в коляску прыгнул.

— Давай, Крафт, кати скорей в Мариинский дворец! — приказал Гершуни. — Доставишь и сразу уезжай, не мозоль глаза шпикам, их там обычно много торчит.

Поехали. Гершуни еще за два квартала сказал:

— Останови лошадь, дальше мне ехать стремно! Позволь, Степа, обниму тебя, поцелую. Вот так-то! Сыграть в ящик за свободу народную при публике — радостно и легко. Но принять свой смертный час в застенке, где, кроме врача, священника да палача Филипьева, никого нет, — испытание трудное. Крепись, не поддавайся, мы, друг, с тобою! Каждое мгновение мы будем только думать о тебе. Клянусь честью! Народ твою жертву будет помнить вечно! Дай слово, что не станешь перед сатрапами унижаться и каяться!

Гершуни хотел укрепить дух в молодом человеке, а вышло наоборот — Балмашов занервничал, с трудом из себя выдавил:

— Я на все готов, слово даю… Я, как вы учили, я не буду просить… помилования! — Болезненно ссутулился, голова ушла в плечи, взгляд потух.

Гершуни о чем-то соображал, потом, глядя вбок, ласково сказал:

— Степа, дай мне, дружок, на сохранение твои рыжие бочата… ну, часы. Ведь разбиться могут…

Балмашов, казалось, плохо соображал, о чем идет речь. Гершуни подмигнул Мельникову. Тот полез под мундир Балмашова, из брючного кармашка отстегнул цепочку и передал Гершуни массивные золотые часы.

Балмашов словно проснулся, жалобным голосом продискантил:

— А, это братишка мой двоюродный заслужил, он умер, его мать мне на память передала…

— Хватит базарить, поканали!

Крафт хлопнул вожжами лошадь, коляска покатила.

Балмашов поплелся во дворец, а Гершуни нажал пружину, крышка открылась. Он прочитал гравировку: «Всемилостивейшее пожалование придворному певчему Константину Балмашову 1 апреля 1893 года. С.-Петербург».

Гершуни вздохнул, приделал часы к своим брюкам и пробормотал заупокойную еврейскую молитву «Эль молей рахим».

Гершуни повернулся к Мельникову, весело подмигнул:

— Эх, черт, дело наладили. Только Степка мне не понравился, раскис в последний момент. Ну, авось выстрелит, а как в киче сопли распустит — хуже дело от того не будет. Айда, Мельников, в трактир Харитонова, выпьем за торжество революции и Степку помянем! Да надо дальше дело обмозговать. Там нас уже ждут. Учись, как надо уловлять души человеческие, набирайся опыта.

Мельникову, студенту Горного института, невысокого роста, рыхлому, с брюшком человечку лет двадцати пяти, он доверял полностью.

Ум Гершуни работал с дьявольской изобретательностью. Вот и теперь, когда Сипягин еще был жив, Гершуни придумал на его похоронах устроить двойное убийство. Кандидатами в народные герои стали жених и невеста — сын парикмахера и великого украинского народа, офицер Михайловской артиллерийской академии Микола Григоренко, живший много лет по паспорту Евгения Григорьева, и расторопная Юлия Юрковская, дочь польского дворянина, мечтавшая о сцене театральной, но неожиданно для себя оказавшаяся на сцене политической. Она была на шестнадцать лет старше своего возлюбленного и по этой причине вела себя с ним подобно классной даме с умственно отсталым школяром.

Гершуни с ними был знаком без году неделя и теперь спешил сделать из них убийц.

Спустившись в трактирный подвал, Гершуни увидал в дальнем углу парочку, которой якобы надоело жить. Он громко сказал:

— Шалом! Сегодня мы будем радоваться прекрасной жизни. Юля, ваша красота потрясает воображение. Клянусь честью! Когда вы идете, я смотрю на вашу варзуху и думаю: эту женщину хочет всякий мужчина, как всякий хочет себе радости. Эй, человек! Почему в этом трактире такой непереносимый грязь? Так пусть хоть еда будет хорошей. — Повернулся к Мельникову: — Сидай за стол! Друзья, выпивайте и закусывайте, сколько вместится, пусть вас не волнует насчет расплатиться. — Наклонился к жениху, дыхнул в ухо: — Сейчас Сипягина спишем в расход. А на его похоронах такой революционный праздник устроим — земля будет дрожать, как корова во время отела!

Григорьев удивился:

— А что, сейчас Сипягину будет… каюк?

Гершуни заверил:

— Вас ждет такое, что это не слыхано! Еще не успеем щи схлебать, как весть придет. Ну, товарищи подельщики, пьем за успех нашего дела во имя счастья всех трудящихся! — Рассмеялся. — Дорого дал бы департамент, чтобы знать, что я тут с вами гуляю. Эти придурки уверены, что я еще в Женеве. А, каково? В любом деле не прожить без нахальства. Ха-ха! Ну, еще по одной. Юлечка, кушайте угря копченого, за все заплачено. Итак, друзья, похрюкаем о деле. Сипягина зарывать будут с прибамбасами: с отпеванием и панихидой, с речами и возложением гирлянд, с притворными слезами и вздохами. Придут все важнейшие персоны, может, даже Николка прискачет… В этом случае в Николку не стреляйте. Еще время не пришло, других мочить теперь будем! Все прогрессивное человечество содрогнется от счастья. Ваши имена, клянусь честью, войдут навеки в историю России. Бронзовые памятники вам будут украшать главные площади всех губернских городов. Честное слово!

Хохол Григорьев, быстро захмелевший от бесплатного угощения, подняв хитрющее лицо на Гершуни, спросил:

— А где его, Сипягина, того, ховать будут?

Гершуни в очередной раз нервно заглянул в золотые часы, неестественно рассмеялся:

— Ты, Микола, пойди к сипягинской жене и спроси: «Сегодня твоего мужика пришьют, ты где его в землю зароешь?»

Жених и невеста весело заржали, словно разговор шел о чем-то очень забавном. Гершуни резко переменил тон, стал серьезным:

— Ты, Микола, возьми на себя мракобеса Победоносцева. Хватит, этот кровопивец небо покоптил, небось скоро восемь десятков стукнет.

— А как я его впизнаю? — прикинулся дурачком Григорьев. — Я ж его не бачив!

— Чего его бачить? — вступил в разговор Мельников. — Ведь на могиле будут речи толкать, так, Григорий Андреевич? — Вопросительно посмотрел на Гершуни.

Тому не понравилось, что студент, который был позван в трактир, чтобы сыграть маленькую роль, встревает вперед старших. Он обрезал:

— Ты, Мишка, пока кочумай и слушай. Когда распорядитель ритуала объявит: «Прощальное слово имеет обер-прокурор Синода Константин Победоносцев», тот встанет возле гроба и начнет гундосить. Ты спокойно подойди и стреляй в него. Главное — попади, одной пули деду хватит. Тут паника жуткая начнется, все побегут кто куда. Юля, а ты загодя постарайся подобраться поближе к губернатору Петербурга Клейгельсу и в упор мочи. Вот, возьми фото Клейгельса, у него рыло на гадюку похожее. Самое главное, чтобы первыми пулями зацепить сатрапов — они отравленные, стрихнин дело сделает. Постарайтесь улизнуть, думаю, это будет возможно, потому как паника начнется страшная, про вас забудут. А вы между крестов и оград ходу!

Мельников начал исполнять роль, на которую был позван. Он медово улыбнулся:

— Эх, везет людям! Как я хотел бы акт возмездия совершить! — Эту фразу приказал произнести Гершуни. Дальше горный студент сочинял сам: — Это такая честь!.. История освободительного движения занесла бы мое имя золотыми буквами на золотые скрижали…

Гершуни строго посмотрел на подручного:

— Ишь, слюни распустил — скрижали! Ну, Миш, ты прямо выжига какой! Высокое право отстрела надо заслужить. — Протянул сто рублей Юлии. Словно забывая о ее почти сорокалетнем возрасте, сказал: — Как договаривались, для маскировки купи себе костюм гимназиста — ты так похожа на юношу. Нарядишься гимназистом и пройдешь, никому в голову не придет тебя шмонать. В ранец за спиной уберешь револьвер. — Повернулся к Григорьеву: — И ты, Микола, тоже держи «катюшу» — это мой аванс тебе на свадьбу. Отпразднуем в Женеве. Клянусь честью! На набережной есть роскошный отель «Де ля Пэ». Соберем всех революционеров России, гулять будем три дня. А вы, кореша, за героев будете! За ваше здоровье вылакаем столько вина, сколько в Женевском озере воды нет. Ха-ха! Шпалера и пули получите завтра. Приходите в двенадцать дня на угол Невского и Большой Морской, возле ресторана «Вена». — Кивнул на Мельникова: — Мишка вам приволокет.

Сам Гершуни никогда не рисковал переносить оружие — опасно. Он подозрительно глядел на жениха:

— Ну как, Микола, не оплошаешь?

Тот нетрезво, но решительно вздернул подбородок:

— Извольте бриться! Я офицер и попрошу подозрением меня не оскорблять-с!

В этот момент в трактир ввалился какой-то пролетарий в кожаной кепке и в длиннополом замусоленном пиджаке. Он с порога крикнул:

— Министра Сипягина сейчас в Мариинском подстрелили…

В зале зашумели, заговорили:

— Как? Кто? Почему?

Гершуни подскочил к рабочему:

— Убит? Или живой?

— Кто его знает!

— Задержали хоть злодея?

— Врать не буду: чего не знаю, того не знаю. Но есть слух, что стрелял молодой генерал, у которого Сипягин жену соблазнил.

Гершуни покачал головой:

— Чего на свете не бывает! — Глаза его светились сатанинской радостью. Повернулся к жениху и невесте, сказал негромко, и голос дрожал от волнения: — Расходимся врозь. Вот деньги лакею — за наш стол! Завтра в семь вечера в Летнем саду у входа ждите, я к вам приду, обсудим дело. — Весело подмигнул. — Не оплошаете?

Григорьев заверил:

— Извольте не сомлеваться!

Они вышли на улицу. Мельников долго тряс руку Гершуни:

— Поздравляю!

— Еще неизвестно, убил ли. А этих брачующихся ты, Мишка, молодец, ловко обработал. Пусть думают, что за революцию погибнуть — радость величайшая, как у тещи блинов с икрою похавать, ха-ха!

Мельников, распираемый смехом, выдавил из себя:

— Молодые насчет свадьбы в Женеве — о-хо-хо-хо! — умора, поверили!

И они громко расхохотались.

Ночью Гершуни сидел за столом, на котором лежали конторские счеты и острый нож и стояла початая бутылка массандры.

Гершуни наполнил бокал. Смакуя, выпил до дна, ладонью вытер узкую щель рта. На плите кипела вода в кастрюле. Сверху, вместо крышки, лежал форзацем вниз третий том «Войны и мира». Гершуни снял его. Со сладострастным видом просунул нож под форзац и аккуратно отделил его от переплета. Обнажился свернутый вдвое лист бумаги. Лист был исписан с обеих сторон убористым почерком.

Это был самый секретный документ партии эсеров. Впрочем, сама партия о нем не знала, но многие догадывались. Это была роспись заказов. Были заказчики, которые готовы оплачивать убийства государственных деятелей. Зачем? Причин много. Одним требовалось освободить теплое местечко для себя или своего близкого. Другие что-то не поделили с чиновником и теперь жаждали отомстить ему. Третьи ненавидели самодержавный строй и любым способом были рады навредить ему.

Заказчиками были известные и богатые чиновники, фабриканты, купцы.

Впрочем, немало денег поступало и без конкретного заказа, на расходы партии по усмотрению Гершуни. Деньги были немалые, и хранил Гершуни их в ценных бумагах и зарубежных банках.

Будущие трупы делились на несколько разрядов, в зависимости от их важности. Среди заказанных были великие князья, министры, члены Государственного совета, Правительствующего сената.

После того как благодетель заказывал лицо, которое он желал бы видеть лежащим в гробу, Гершуни называл сроки исполнения заказа и его стоимость. И все это он вносил в известную нам роспись. От мелких заказов отнекивался.

Сипягин, Победоносцев и Клейгельс как раз были заказаны. Заказов было много. Кто-то из высокопоставленных сотрудников МВД просил убрать Плеве, в Харькове кому-то помешал тамошний губернатор Оболенский. Заказан был и губернатор Уфы Богданович. Иногда одно и то же лицо заказывало несколько человек, и такие заказы были самыми выгодными. Может показаться странным, но никто не заказывал государя, и на то были причины особые. О них скажем позже.

Порой было невозможно понять, почему устраняется чиновник, не занимающий важной должности или далекий от политики. Гершуни никому ничего не объяснял, на все был один ответ: «Конспирация, так надо!»

Гоц хотел было воспротивиться диктату, и между ним и Гершуни начался сильный разлад.

Рядовые члены партии шли на убийство в твердой уверенности, что идут убивать и умирать за правое дело и демократию, за свободу и равенство. И никто не хотел задуматься над тем, что все эти лозунги были пустыми словами. В России свободы уже было больше, чем нужно для процветания великого государства. Свобода — это тот продукт, употребление которого без меры приводит к тяжелой болезни — расцвету преступности и развалу государства.

Гершуни опасно было показываться в России, но, находясь за границей, он терпел большие убытки. Гершуни мог вынести все: тюрьму, ссылку, — но он не мог вынести упущенную выгоду. Здесь, в России, следовало получить деньги от одних, принять заказы от других, наладить покушения. Процесс шел, и его останавливать было невыгодно.

Гершуни долго щелкал сухими пальцами по костяшкам счет, прикидывая, кого в первую очередь «принять к исполнению», кто может еще подождать.

Выходило, что престарелые Клейгельс и Победоносцев в силу возраста и слабого здоровья в любое время могут или умереть, или заболеть, или уйти в отставку, и тогда заказ снимался без выплаты компенсаций и с возвращением аванса. Вот почему следовало торопиться. Гершуни складывал цифры и мурлыкал себе под нос веселую песенку:

— Хава нагила, Хава нагила… Так, за Клейгельса тут двадцать тысяч ноль-ноль копеек, да от Цетлина три тысячи рубликов-с, не жирно, но кое-что! Морозов обещал тысячу двести… Интересуюсь знать, за кого? За премьер-министра? Нет, за такой гелд он пусть воробьев на помойке стреляет. Так, так, еще шесть тысяч семьсот пятьдесят рубликов, недурно-с!.. Хава нагила вэ-нисмэха… Подведем балансик, так, неплохо, за этого дедушку накапает… Всё не отдадут, но зато другие что-то пожертвуют, усердие наше не пропадет, покойнички пойдут на удобрение. Максим Горький сейчас деньгу начал хорошую загребать, надо с ним поговорить, пусть бескорыстно пожертвует. Итак, брр-брр, будем радоваться и ликовать, просыпайтесь, братья, с радостью в сердце, Хава нагила, Хава нагила… — Выпрямился, потянулся, так что суставы издали громкий болезненный хруст. — Будем работать Победоносцева и Плеве. Рентабельны они, рентабельны, да-с! А потом кто? Главные сатрапы после этих громких покушений увеличат свою охрану, а мы — тю, тю! — кого помельче — щелк — и нету! Кто у нас помельче? Ах, вот он, князь Оболенский! Ваше сиятельство, пожили, пора и честь знать! Вам — пышные похороны, нам, извиняйте, несколько тысчонок. Нашу бедность они малость поддержат… — Сделал какую-то выписку.

Снова положил секретный список на внутреннюю обложку, макнул кисточку в клей, помазал форзац и сверху придавил тяжелым угольным утюгом. Облегченно вздохнул:

— Все налажено! Абгемахт! Были бы исполнители, а в России заказчики всегда найдутся. — И неожиданно вскочил со стула, громко заголосил и сделал несколько танцевальных движений:

Поцеловав в слюнявые губы Гершуни, обняв сподвижников и попрощавшись навсегда, террорист-любитель Степан Балмашов отправился в свой последний путь — к Мариинскому дворцу.

Чем ближе было место преступления, тем сильнее ощущал молодой человек ужас грядущего события. Хотя он еще не полностью осознавал глубину кровавого деяния, к которому приближался с каждым шагом, но он вдруг как никогда остро понял связь всего сущего на земле. Причиняя боль одному человеку, он приносил ее всем: своим родителям, вот этим детям, играющим в серсо, даже друзьям по партии, увеличивая тяжесть их греховности. Но как при падении с высоты нельзя остановиться, так и Балмашов, проклиная свои увлечения революцией, уже не мог выйти из этой дьявольской игры. Будучи по общим понятиям человеком порядочным, он решил доиграть партию до конца. Свою ставку он сделал, и этой ставкой была жизнь.

Ему казалось, что все прохожие смотрят на него с подозрением, и когда милая девчушка в шелковой шапочке, сидевшая на руках няни, махала рукой ему и что-то крикнула, то в этом крике послышалось: «Няня, переодетый дядя едет!»

При повороте к Мариинскому дворцу, как показалось Балмашову, городовой с подозрением уставился на него и даже поднял руку, сейчас наверняка подует в свисток, закричит: «Держите, злоумышленник ряженый!»

Но городовой при виде молодого офицерика всего лишь приложил руку к фуражке.

Собственно, чего бояться, если решил умереть? Главное — не опоздать к приходу Сипягина!

Часовой у ворот, видя офицера, взял «под козырек» и пропустил Балмашова. Тот отыскал дежурного офицера и сказал:

— Я прибыл из Москвы. Губернатор великий князь Сергей Александрович приказал мне передать лично в руки пакет Дмитрию Сергеевичу.

Дежурный офицер ответил:

— Дмитрий Сергеевич ровно в час прибудет. Вы можете мне передать ваш пакет, я за него распишусь.

— Мне бы лично, в руки…

Дежурного удивил просящий, неуставной тон адъютанта, но он лишь ответил:

— Тогда можете ждать в приемной на втором этаже или, это лучше, посидите в швейцарской. Там удобные кресла.

В швейцарской не было ни души. Лишь несколько шинелей висели на крючках. Балмашов встал у высокого окна, из которого хорошо были видны въездные ворота.

И вдруг, когда было без пяти час, распахнулись ворота и во двор вкатила карета. Балмашов видел, как кучер спрыгнул с козел и спустил ступеньки. Из кареты неспешно вылезал высокий лысоватый человек в статском костюме. Он за руку поздоровался с встречавшими его офицерами и в одиночестве проследовал к входу во дворец.

У Балмашова страшно застучало в висках, потемнело в глазах. Мелькнула мысль: «Может, уйти с миром отсюда, бежать от Гершуни куда глаза глядят?» Но он усилием воли отогнал эту мысль и поспешил в вестибюль, боясь упустить министра.

Министр внутренних дел Сипягин вошел в вестибюль Мариинского дворца. Он был весьма озабочен просьбой государя написать для него отчет о состоянии противоправительственных партий в империи и о мерах борьбы с ними.

Вдруг за спиной министра послышались торопливые шаги. Сипягин оглянулся. Выскочив из швейцарской комнаты, к нему почти бегом приближался молодой человек в форме адъютанта. В протянутой руке он держал пакет. Молодой человек, задыхаясь от движения и волнения, громко сказал:

— Ваше превосходительство… Дмитрий Сергеевич! Примите срочный пакет от великого князя Сергея Александровича…

Сипягин удивился:

— Что случилось?

— Сказано, чтобы вы при мне прочли, — произнес молодой человек.

Сипягин удивился еще больше:

— Какие-то новости, ну пожалуйста. — И он вынул из конверта единственный лежавший там лист бумаги. На бумаге крупными буквами было написано: «Организацией вы приговариваетесь к смерти!»

Сипягин с удивлением перевел взгляд на молодого офицера, а тот уже направил на Сипягина револьвер и открыл стрельбу распиленными и отравленными патронами. Министр тихо осел, на белом мраморе с каждым мгновением увеличивалась лужица крови.

Убийца недоуменно, словно не понимая, что произошло, смотрел на Сипягина. В поднявшейся суматохе на юношу в адъютантской форме никто не обращал внимания, все бросились к раненому. Однако Балмашов так ужаснулся тому, что сделал, что вместо того, чтобы постараться исчезнуть, он с револьвером в руке побрел зачем-то обратно в швейцарскую. Там, совершенно обессиленный, он прислонился к простенку, упершись бессмысленным взглядом в окно.

Балмашов находился в швейцарской часа полтора. Связанный, он сидел в глубоком кожаном кресле. Никто убийцу не допрашивал, не задавал никаких вопросов, только порой, отбросив портьеры, какие-то люди с напряженным любопытством разглядывали юношу в форме адъютанта.

Унтеру было запрещено разговаривать с арестантом. Но он не удержался, произнес:

— Зачем же вы это сделали? Вас ведь обязательно повесят, такого молоденького… — Помолчал и, как важную новость, сообщил: — Дмитрий Сергеевич добрый ко всем был, каждого знал по имени. Царство ему небесное!

Балмашов вздрогнул:

— А что, он, того, умер?

Унтер молча кивнул.

Балмашову показалось, что он проваливается в глубокую пропасть. Он прикрыл глаза. Свернувшись калачиком, поджав колени и положив голову на широкий удобный подлокотник, он незаметно для себя задремал.

Во всей его позе было так много детского, что невозможно было представить, что этот юноша с красивым и утонченным лицом только что совершил жуткое преступление.

Балмашов сквозь дрему услыхал разговор двух офицеров:

— Петренко, этого вези в Петропавловку, там ждут…

— А конвой где?

— Четверо верхами у ворот стоят да двое офицеров. Думаю, хватит.

— Хватит! Этот голубчик никуда не денется.

Через несколько минут Балмашова вывели к подъезду. Солнце склонилось к горизонту, приятно пахло морской свежестью. Около подъезда собрались зеваки, которых безуспешно пытались разогнать городовые.

Когда вывели арестанта, толпа вмиг затихла. Только молодой женский голос удивленно произнес:

— А на вид приличный юноша! На такого и не подумаешь…

Какая-то старушка возразила:

— Так это нарочно подбирают душегубов с ангельским ликом…

Балмашова посадили в обычную пролетку, с обеих сторон пристроились охранники с ружьями и отомкнутыми штыками. Четверо рядовых конной стражи заняли места возле коляски. Пятый конный, офицер, выехал вперед, дал команду:

— Трогай!

Балмашов с интересом ожидал проезда по улицам столицы. Он был уверен, что толпы счастливого народа будут восторженно приветствовать его, народного героя, уничтожившего царского опричника. И даже удивился столь малой охране. Родилась мечта: народ набросится на охрану, перебьет ее, а его, Степана Валерьяновича Балмашова, поднимет на руки и триумфально понесет по улицам Петербурга.

К его великому удивлению, на улицах народу было не больше, чем всегда. Однако многие останавливались, следили за арестантом, но, кроме любопытства и страха, на их лицах ничего прочесть было нельзя. И уж, во всяком случае, восхищения им, Балмашовым, ни у кого не замечалось.

При подъезде к Максимилианской лечебнице кортеж был вынужден остановиться. Тут продолжала стоять плотная толпа, которая постоянно увеличивалась. Ожидали вывоза тела Сипягина.

Балмашов вытянул шею, разглядывая толпу. В основном это были простые, рабочие люди. Те самые, во имя которых было совершено убийство Сипягина. Те, ради которых Степан пожертвовал свою жизнь.

Многие держали в руках свечи, плакали, молились. Раздались негодующие крики:

— Будь ты проклят, убийца!

— Подлец, зачем тебя мать родила?

— Чтоб тебя повесили, гадина кровожадная!

Балмашов недоуменно оглянулся: кому это они кричат такие оскорбления? И словно мурашки пробежали по телу, ибо понял: это ему кричат проклятия те, которых он полюбил сильнее собственной жизни! Кто-то швырнул в него кожурой от апельсина, и она пролетела рядом с лицом. Какой-то старик пробрался поближе и плюнул на Балмашова:

— Чтоб ты сдох, собака! Чтоб твои родители тебя прокляли, мерзавец!

Кровь бросилась к лицу Балмашова. Он чуть привстал с сиденья, сдавленным голосом крикнул в толпу:

— Люди, я ведь за вас страдаю! За равенство, свободу…

Толпа ответила улюлюканьем и ревом ненависти. Сидевший рядом офицер резко сказал:

— Не разговаривать, — и грубо хлопнул по плечу.

Теперь и Балмашов всех их люто ненавидел. Недоуменно покачал головой:

— Ух, быдло! Чернь…

Конвойный ефрейтор с рябым лицом, сидевший рядом, больно стукнул кулаком в спину:

— Молчать!

К пролетке пробралась какая-то старушка в белом с черными горошками платке. Она осенила Балмашова крестным знамением:

— Сынок, тяжко твое преступление, но молись Богу! Бог всех прощает, простит и тебя, заблудшего.

Конвойный строго прикрикнул на старушку:

— Сюда нельзя! Уходи!..

Дорогу расчистили, офицер двинулся вперед, за ним остальные.

Повернув шею, Балмашов в оба глаза глядел на добрую старушку. У той по щекам текли слезы жалости к нему, к Степану. Она громко простонала:

— Сынок, я буду молиться за тебя! Нечистый тебя попутал…

Балмашов опустил голову и тоже заплакал — второй раз за этот такой нескончаемый и страшный день. Явилась жуткая мысль: «А может, я ошибся? Неужели моя жертва напрасная?» Но Балмашов тут же отогнал от себя страшную мысль, ибо мысль эта была правдой и перенести горькую правду было невозможно: душа убийцы еще не была готова к покаянию. Душа еще была объята мраком.

Пролетка скатилась с Дворцового моста, подъехала к Петропавловской крепости. Верховой офицер спрыгнул на брусчатку и отправился внутрь с докладом об арестанте.

Вскоре железные ворота, отчаянно скрипнув, растворились. Коляска и спешившийся офицер проследовали вперед, а конвойные остались снаружи.

Миновали кордегардию, где находился взвод охранения. Вошли в коридор нижнего этажа. По узкой металлической лестнице поднялись на второй этаж, ввели в камеру. Только тут убийце развязали затекшие до боли руки. Балмашов равнодушно огляделся: камера довольно просторная — шагов пять в длину и столько же в ширину. Стены покрашены темно-зеленой масляной краской, на потолке проступают пятна сырости. Слева — нары: металлические полосы на массивном основании, справа — небольшой столик и табурет. В углу, рядом с дверью, дурно пахнущий ржавый бак, накрытый крышкой, — параша.

Из высокого окна розовеет край закатного неба.

Балмашова догола раздели, обыскали одежду и куда-то унесли. Взамен положили на нары безобразное тюремное одеяние — куртку и широкие, без ремня, штаны, а на ноги — грубые коты на войлочной подошве.

Едва несчастный сиделец остался один, как в двери отхлопнулась «кормушка» и на ее металлическую поверхность шлепнулась миска с картофельным пюре, толстым куском хлеба и селедочным хвостом.

Балмашов помотал головой:

— Я не могу, не хочу…

В «кормушке» мелькнуло лицо надзирателя. Тот сочувственным голосом стал увещевать:

— Покушайте хоть немного, селедочка малосольная… И чай с сахаром сейчас будет. Не надо себя попусту морить. Бог милостив…

Разговор был неуставной, но, видать, надзирателя подкупили юность и красивое лицо убийцы.

Балмашов спросил о том, что его больше всего тревожило:

— Скажите, он правда умер?

Надзиратель вздохнул и, не отвечая на вопрос, повторил:

— Оставьте у себя еду, может, позже поедите?

Балмашова как молнией пронзило: «Раз молчит, значит, и впрямь Сипягин мертв». Он нервно крикнул:

— Уйдите, не хочу ничего!

Теперь, когда свершилась его страстная мечта, он вместо радости почувствовал в душе какую-то страшную, черную пустоту.

Балмашов тяжело поднялся с нар и стал ходить по камере от двери к окну. Он размышлял: «А может, он жив? Конвойный и надзиратель просто не имеют права мне об этом говорить?» В сердце затеплилась надежда. Так случилось, что ненавистный прежде человек стал вдруг самым дорогим и близким. Как в детстве, когда просил у Бога к Рождеству желаемый подарок, Балмашов стал страстно молиться: «Господи, прости меня, я ведь это сделал для блага людей! И, если можно, сохрани жизнь Сипягину. Пусть лучше я умру, только он остался бы жив! Ведь мы встретились глазами, у него было такое доброе и усталое лицо. Наверное, у него есть жена-старушка, дети и внуки. Как они сейчас страдают. О, Господи, зачем я стрелял в него! Хоть бы выжил он! Помоги, Господи…»

Балмашов еще час или два мерил шагами камеру, и его настроение стало меняться. Он вспомнил толпу, тех простых людей, ради которых он пошел на убийство и пожертвовал жизнь собственную. Он вспомнил их ярость, их ненависть к нему, желавшему всем блага. Сквозь зубы он злобно выдавил:

— Ух, быдло, ух, стадо серое! Ярмо и кнут — вот ваш удел. Прекрасно Некрасов написал: «Люди холопского звания — сущие псы иногда: чем тяжелей наказания, тем им милей господа». Никакого свободолюбия!

И снова Сипягин стал ненавистным. Балмашов ненавидел его за то, что тот родился, за то, что стал министром и вынудил стрелять в него. Балмашов ненавидел теперь тупую толпу с ее примитивными запросами, не понявшую его героического поступка. И еще появилось сомнение в самом себе. Как только его преступление стало казаться напрасным и даже жутким, где-то в голове зародилась мысль: «Не покаяться ли перед следствием? Ведь Гершуни меня словно загипнотизировал! Ах, как ловко этот хитрец обвел меня вокруг пальца, соблазнил на дурное дело… Нет, надо крепиться, нельзя падать духом».

Он остановился перед зарешеченным окном, за которым теперь царил мрак, и он испугался перемены в собственном настроении. Торопливо прошептал:

— Клянусь жизнью своих родителей, что я не сломлюсь, не буду откровенен со следствием, ни за что не стану просить прощения на суде. Я не буду размазней, я буду тверд! — И еще раз повторил: — Клянусь жизнью папы и мамы.

Вспомнив родителей, испытал отчаянную тоску, подумал: «Ведь они пока ничего не знают! Сейчас сидят вдвоем в гостиной, на большом столе шумит желтый самовар, у него еще боковина помята. Это я, когда был маленьким, уронил самовар со стола, вот след и остался. Мамочка из банки накладывает отцу и себе варенье. В прошлом году она много наварила из крыжовника. Отец налил себе в граненую стопку „успокоительного“, как он зовет кагор. Родители пьют вкусный чай и наверняка вспоминают обо мне, желают самого хорошего. А завтра утром из газет им все станет известно. Бедные родители! Боже, как они будут переживать! Надо скорей, скорей написать им письмо, если, конечно, разрешат».

Подбежал к двери, застучал кулаком в «кормушку».

Тут же в глазок посмотрел надзиратель, затем открыл «кормушку»:

— Нельзя шуметь! Что вам?

— Дайте мне чернил и бумагу. Мне надо написать…

Минут через пятнадцать, которые казались бесконечными, снова отхлопнулась «кормушка», и надзиратель протянул лист бумаги, ручку с пером и запачканную фиолетовыми чернилами непроливайку:

— Только письмо сегодня уже не отправить — поздно… Завтра — через следователя.

Балмашов уже ничего не слыхал. Он торопливо скрипел пером, словно боялся, что его сейчас же поведут на эшафот и он не успеет оправдать перед родителями свой дикий поступок: «Дорогие мои!.. Событие 2 апреля и мое участие в нем, наверное, поразило вас громом неожиданности и острой болью. Но не обрушивайтесь на меня всей тяжестью упрека! Неумолимо беспощадные условия русской жизни довели меня до такого поступка, заставили пролить человеческую кровь, а главное — причинить вам на старости лет незаслуженные страдания от утраты единственного сына…»

Балмашов вскочил с табуретки, походил по камере. Он, как в бреду, горячечно рассуждал: «А какие, собственно, беспощадные условия? Ведь моя жизнь была обеспечена, я все имел, что необходимо. Но если не писать про тяжелые условия, то чем тогда объяснить мой поступок? Ведь все именно так говорят! Нет, надо, надо писать об этом…» Он снова уселся за столик, снова просил прощения за свой поступок, и ему снова стало жалко родителей.

Балмашов закрыл глаза, и фантазия нарисовала большой помост, виселицу с крючками на четверых или пятерых, но теперь лишь с единственной веревкой. На помосте стоит он, Степан Балмашов, стройный, красивый, а гнусный палач, знаменитый Филипьев, грубо натягивает на его голову грязный, много раз бывший в подобной работе — брр! — мешок. Наступает темнота. Палач подводит его к табуретке, приподнимает за локти и нежно шепчет: «Ну, сделайте одолжение, сударь, поднимитесь!» И тут же он чувствует, как что-то плотное охватывает шею. Что это такое? Что-то ужасное, наверное? Но додумать не успевает, как опора вылетает из-под ног и наступает ни с чем не сравнимая страшная боль…

Балмашов, словно очнувшись, страшно вскрикнул, зарыдал. И снова он ощутил бешеную ненависть к царю, к Сипягину, к гнусной России. И он уже не искал причин этой ненависти, он просто всех и все проклинал, как сгубивших его, молодого, умного, особенного, отличного от всех остальных.

Пришел надзиратель, принес матрас, две чистые простыни, подушку и новую наволочку и с тяжелым стуком закрыл за собой металлическую дверь.

Балмашов решил помочиться. Он снял с параши крышку, и оттуда в нос шибанул отвратительный запах. Умылся над раковиной и снова сел за стол. После этого, не испытывая уже ничего, кроме злобы, закончил письмо: «Проклятые условия современной русской действительности не только требуют жертвовать материальными благами, но отнимают у родителей их единственных детей. Я приношу свою жизнь в жертву великому делу облегчения участи трудящихся и угнетаемых, и это, я верю, дает мне оправдание в той жестокости, которую я совершил…»

Отхлопнулась «кормушка», надзиратель сунул в отверстие румяный нос:

— Тушите свечу, отбой! Спокойной ночи…

Балмашов слыхал, что сразу после ареста принято узника допрашивать, но его почему-то к следователю не вели. И это было досадно, потому что хотелось выплеснуть в лицо царского прислужника накопившуюся ярость.

Он думал, что заснет, по обычаю, сразу, едва ляжет на койку, но уже теперь боялся пробуждения: во сне забудется тюремная камера, убийство Сипягина, а после пробуждения придется все это пережить как бы заново.

Сны были легкие, замечательные: снилась Аня, в которую он был тайно влюблен еще с последнего, седьмого класса гимназии. Сейчас во сне они целовались, потом она разделась, и наступал момент близости. Но все время что-то мешало соитию. Среди ночи он проснулся от поллюции — под ним была сырая липкость. Он не сразу вспомнил, где находится, а когда вспомнил, страшная безысходность перехватила дыхание, словно уже пришел палач и душит, душит безжалостно.

Балмашов промучился до утра без сна. Он испытал что-то вроде радости, увидав в маленьком окошке под потолком серый рассвет.

Спозаранку начались допросы.

Похороны Дмитрия Сергеевича Сипягина назначили на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Туда ожидался большой съезд, в том числе первых лиц империи Российской.

Гершуни уже ни днем ни ночью не отпускал от себя покусителей — хохла Миколу Григорьева и его смазливую, ушлую невесту Юлию.

Оружие и отравленные пули были готовы, револьверы заряжены и хранились у покусителей в буфете за бутылками с винами.

Последнюю ночь, по требованию Гершуни, все трое провели вместе на Сенной, в крошечной квартирке, которую снимал Григорьев. И ночь эта была веселенькой.

Гершуни положили на диван с продавленными пружинами, а жених и невеста улеглись наискосок, рядом в двух аршинах, на широкую кровать с металлическими спинками, украшенными затейливыми шарами.

Гершуни поначалу было уснул, но вскоре был разбужен жутким скрипом кровати и какими-то воплями, вскриками и мучительными вздохами. В комнатушке все тряслось. Доносился голос Григорьева:

— Коханая, ну не так швидко! Може, это последний раз в жизни…

Гершуни открыл глаза. В лунном свете, бившем в окно, ему предстала дивная и соблазнительная картина: героические влюбленные, обнажившись, прощались с прелестями жизни.

…Утром у Гершуни болела голова, и он вместе с женихом выпил бутылку портвейна.

Жениха несколько развезло. Он решительно произнес:

— Изъявляю неотступно последнее желание. Мы, извольте бриться, хочемо красиво уйти из жизни: надо срочно позавтракать в фешенебельном ресторане.

Гершуни недовольно хмыкнул, но сказал:

— Хорошо, позавтракаем в ближайшем трактире…

Григорьев возмутился:

— Якый «трактир»! Не опошляйте дило революции, не дозволю! Последнее желание обреченных на заклание героев революции — прощальный завтрак в «Де Пари». Адрес знаете? Морская, дом шеш… шестнадцать.

Гершуни скрипнул от ярости зубами, но согласился. Предупредил:

— У нас мало времени…

— Завсим ни! Отпевание начнется в десять в церкви Тихвинской Божьей Матери — часа полтора, да панихида, с кафизмой семнадцатой, плюс еще час. А без кафизмы, сами розумиете, тут ну никак не обойтись! Торжественное перенесение усопшего к месту последнего покоя — полчаса, нияк не меньше. Итого, извольте бриться, прощание возле могилы, возложение венков от организаций и частных лиц — закончится не раньше, як в два часа. А шо теперь? Всего без четверти десять. Время есть, и не будем его попусту тратити. — Обернулся к невесте: — Рыбонька, одевайся да не тряси перед руководителем партии голой сракой! Григорий Андреевич предлагает выполнить последнюю просьбу приговоренных до героической смерти, то есть нас с тобой. — И снова к Гершуни, мечтательно: — Хорошо бы нынче гаубицу установить и «стомиллиметровым — прицел угол пятьдесят один, направление ноль-ноль — два!». Бах! Извольте бриться, усих сатрапов на мелкие шматки. Да-с! Пора и в ресторан.

В «Де Пари» было еще малолюдно. Григорьев сладострастно потер ладони:

— Здесь, кстати, знаменитые устрицы. Дороги, собаки, но перед смертью надо героев побаловать, непременно-с! Закажем дюжину. Або две, чего уж мелочиться.

Гершуни с трудом сдерживал себя. Он процедил сквозь зубы:

— Это ваша последняя просьба? Других не будет?

Жених Григорьев с наслаждением повертел пальцем в ухе и, проникновенно, с хитрым прищуром глядя в глаза Гершуни, произнес:

— Мы разумеем, шо обречены. Почти наверняка сатрапы нас тут же, на кладбище, изрубят шашками и саблями…

Гершуни, не поняв, куда клонит жених, опрометчиво перебил:

— Не надо уныния, дорогие товарищи! Я надеюсь, даже уверен, что вам удастся скрыться. Клянусь честью!

Григорьев согласно затряс головой:

— Вот, вот! И я на тэ ж надеюсь. Нам придется тикаты из Питера, подкупая полицейских, пограничников и прочих должностных лиц. В связи с изложенным дозвольте заявити три желания?

Гершуни вытаращил глаза:

— Какие еще три желания?

— Первое, самое неотложное: хочу срочно, Григорий Андреевич, вас, як вдохновителя нашей борьбы, устно поцилувати!

— Делай!

Поцеловались. Гершуни брезгливо вытер ладонью рот и спросил:

— Какая вторая просьба?

— Хочу вирши прочитати. Можно?

— Давай, только не очень громко, а то публика оглядывается.

— Хай, як как вирши душевные. Их написав поэт, фамилию не помню, ну тот, якого повесив Николай Палкин. — Григорьев поднялся из-за стола, встал в артистическую позу, то есть сцепил ладони, завел глаза под потолок и начал с легкими завываниями и хохлацким акцентом декламировать:

Не прошло и часа, как взмыленный Гершуни прибежал в «Де Пари». Он положил перед брачующимися по конверту, с заискивающей улыбкой произнес:

— Здесь, господа герои, по одной тысяче сто рубликов. Остальное отдам вечером.

Юлия гордо произнесла:

— Ах, как стыдно экономить на деле освобождения рабочего класса! А наши молодые жизни? Неужели они не стоят еще восьми сотен рублей, а? Микола, уйдем отсюда, не могу глядеть на этого сквалыгу, тьфу! — И стукнула под столом ногу супруга.

Григорьев испуганно вытаращил глаза и поспешил поддакнуть:

— Да, Юлечка, это просто унизительно! Ладно, мы видкроем тайну. — Соврал: — Моя Юлечка ждэ ребенка.

Гершуни взвыл:

— У-у! Какая нахальства, что это жалко смотреть! Вы хочите, чтобы я плод вашей любви тоже включил в долю? Пусть так, загребайте, все, все, до последней копейки! А кровь мою тоже вам отдать? — Гершуни, употребляя выражения отпетых каторжников, вывернул свои карманы и вывалил на стол еще сто семьдесят три рубля. — Всё! Да, вот этот карандаш вашему маленькому от дяди Гриши! Расческа вам моя, конечно, нужна? А носовой платок? Только свой завтрак оплатите сами, у меня остался лишь пятиалтынный на извозчика.

Юлия стукнула стаканом по столу, и у него отвалилось дно.

— Цыц! — Она укоризненно покачала головой. — Вы что, позволяете себе истерики? Как вы смеете орать на беременную женщину? Если у меня случится выкидыш, я положу его на ваше окно.

Руководитель партии неосмотрительно вякнул:

— Мадам, это вы себе позволяете лишнее… — И тут же грохнулся со стула, поскольку мадам Юрковская с размаху огрела его ладонью в ухо.

Лакеи, наблюдавшие эту сцену, откровенно потешались. Юлия строго, как губернский прокурор, смотрела в зрачки Гершуни, отчитывала его:

— Нет, ни расческа, ни ваши с крепким запахом носки нас не интересуют. Мы, Григорий Андреевич, не крохоборы. Зато мелочность не украшает вождя пролетарской революции! У вас, простите, «Павел Буре» золотой? Проба пятьдесят шестая? А ходят точно? Вы нас не дурите?

Григорьев поддержал невесту, согласно закивал:

— Да, коли желаете иметь четыре трупа — два наших и два казенных, — скидайте «Буре». За сто карбованцев возьмем. Будем время в тюремной камере глядеть. Правда, рыбонька? Сидеть нам усю жыттю, а с часами дило веселише пойдет.

Гершуни снова стал визжать:

— Нет, это просто срам! Уже руки распускают! Часы — это пожертвование Александра III придворному певчему. Анкерного хода, на пятнадцати камнях, золото четырнадцати карат, безукоризненный недельный ход — и вы мне говорите «сто карбованцев»?! — Соврал: — Я на Невском за них пять сотен отвалил. Клянусь честью! — Гершуни вздернул нос. — На вас, товарищи, креста нет.

Григорьев, подбадриваемый туфлей невесты, строго крикнул:

— На мне крест е, а вот на вас його нема! И моген Довида тоже нема. Я вам подарю моген Довид до вашего дню нарождения, из чистого серебра восемьдесят четвертой пробы. За это, между прочим, жидив не любят — готовы с православного хохла последние онучи снять.

— Ах, ах! Так вы и не берите часы, я не собирался их продавать! Где был один хохол, там двум евреям уже нечего делать. Смешно, честное слово…

— Юля, ты чуешь? Такие обидные слова сейчас произнес вождь, за кого мы готовы отдать наши прекрасные жизни! Хай я вылечу в трубу, двести — и ни копейкой меньше! Мне надо о будущей семье думать. Юля, ты много детей мне родишь?

— Семерых! — солидно подтвердила невеста.

— Вот, семерых, извольте бриться! А кто кормить их будэ? Борух Спиноза? Нет, наши дитки никому не нужны… Юля, умоляю, не плачь! В твоем тяжелом положении плакать нельзя. Сердце мое надрывается…

Гершуни, уже жаждая смерти этих двух наглецов больше, чем всего преступного правительства, швырнул «Павла Буре» — часы, полученные от Балмашова. Сказал:

— Все! Хватит! Пошли. Вы, Микола, не человек, вы — форменный мизерабль. Мне с вас учиться надо.

— Спасибо! — Григорьев продел золотую цепочку в петлицу, а часы опустил в верхний карман кителя. Подмигнул Гершуни: — Гарно?

У подъезда на козлах тихо дремали Мельников и саратовский немец Крафт. Держась за потревоженное ухо, Гершуни привычно вертел головой, озирался — нет ли шпиков? Все уселись в коляску, которая просела на тяжко скрипнувших рессорах, и покатили на Тихвинское кладбище.

На похороны съехался, казалось, весь Петербург.

Прилегающие к кладбищу улицы облеклись в траур, украсились черными и белыми флагами. В самой церкви во имя иконы Тихвинской Божией Матери стены и окна были декорированы черным английским сукном. Большой герб империи, отчеканенный из серебра, украшал двери храма.

В центре храма стоял помост с катафалком, обитым красным сукном с золотым позументом. С раннего утра к гробу допускались все желающие. Тысячи и тысячи простых людей пришли поклониться жертве убийцы.

Это был тот редкий случай, когда чиновника высокого ранга любил простой народ, хотя спроси «за что?», никто бы не сказал.

Совет министров был почти в полном составе, Правительствующий сенат, Святейший синод, великие князья, светские дамы, статс-секретари, чиновники собственной его императорского величества канцелярии, военные в блестящих мундирах и статские во фраках, и все при орденах и лентах. Клейгельс был тут же, но Победоносцев отсутствовал. Не было и государя, и то лишь потому, что неотложные дела задержали его в Москве.

Прошел слух:

— У Константина Петровича инфлюэнца!

И это было неправдой, потому что Победоносцев был здоров, как только может быть здоров семидесятипятилетний человек. Причина была более серьезная.

Накануне похорон в Берлин прикатил не кто-нибудь, а сам ссыльный Чепик, да-да, тот самый Чепик, который в девятьсот первом году после разгрома московской группы эсеров был административно сослан в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на четыре года.

Чепик не дурак, ему больше нравилась Европа, чем дикий край с медведями и морозами, и без всякой революционной борьбы. За приличную мзду он у местного полицмейстера обзавелся паспортом, сел в вагон первого класса и спокойно отправился в Берлин, но через Петербург.

Случилось это ранним утром 2 апреля, в день предполагаемого убийства Сипягина. День для визитов в столицу для тех, кого разыскивает полиция, не самый удачный.

Здесь Чепик прямиком с вокзала прибыл на Васильевский остров к своему давнему приятелю-собутыльнику Мельникову и его сожительнице Оксане.

Оксана сбегала за своей подругой — смазливой и пухленькой Валентиной, продувной бестией и девушкой передовых, то есть распутных нравов.

Вчетвером они хорошо веселились. Изрядно выпив, несколько раз объяснившись в любви и уважении, Мельников хвастливо сказал беглецу:

— На похоронах Сипягина пришьем Победоносцева! А, каково?

У Чепика от удивления вытянулось лицо:

— Какие похороны? Так ведь Сипягин живой…

Мельников посмотрел на часы — они показывали одиннадцать утра. Ухмыльнулся:

— Живой, так скоро будет мертвый! У Гершуни не голова — Российская академия наук, он все тонко рассчитал.

Чепик подхватился:

— Хорошо, что предупредил! Тут такая чистка пойдет, мне надо срочно убираться отсюда подальше. Когда на Берлин ближайший поезд отходит?

Достали толстую книгу в розовом переплете — Официальный указатель железнодорожных сообщений. На Берлин скорый поезд отходил в пятнадцать минут четвертого пополудни.

Втроем проводили гостя на вокзал. Весь Петербург уже гудел: студентом Степаном Балмашовым убит министр Сипягин. Одни, кто попроще, скорбели о погибшем, как о самом близком человеке, зато другие, преимущественно из интеллигенции, ходили счастливыми, словно у них был день рождения и богатые подарки.

Поезд запыхтел, повез ссыльного Чепика в просвещенную Европу, которая почему-то не собиралась устраивать для себя революций.

4 апреля по старому стилю и 17-го по западному Чепик был в Берлине. Прямо с вокзала он отправился на Александерплац — к старому партийному товарищу Азефу, он же Иван Николаевич Виноградов.

По русской традиции Люба, жена Азефа, накрыла для прибывшего стол, зашумел незатейливый пир. Обсуждали последнюю громкую победу партии — ликвидацию Сипягина. Чепик нетрезво сказал:

— Завтра похороны, Гершуни организует убийство Победоносцева прямо у гроба Сипягина. Красиво?

У Азефа застучала в голове тревожная мысль: «Как сбежать из-за стола и срочной телеграммой известить Петербург?» Он налил водки Чепику, тот сразу выпил. Наливал еще и еще, Чепик клевал носом в тарелку, бормотал что-то невнятное и уже едва не падал со стула.

Чепик вскоре окончательно перебрал и уснул прямо за столом. Азеф понесся на телеграф. Солнце садилось на горизонте, до похорон оставалось двенадцать часов.

Ранним утром на имя Плеве пришла шифрованная телеграмма-молния из Берлина, подписанная «Виноградовым». Азеф сообщал, что на Победоносцева во время похорон Сипягина будет произведено покушение. И еще раз подтвердил, что все эти убийства организует Гершуни, который сейчас находится в России.

Плеве тут же отдал приказ об усилении охраны на кладбище и во время отпевания. Сам исполняющий обязанности министра пригорюнился. Уезжая в тот день из дома, он сказал супруге, с которой прожил более тридцати лет:

— Очень ясно чувствую, что эти бандиты и до меня скоро доберутся.

— Так брось службу, уедем в мое имение под Уфой, спокойно заживем! — воскликнула супруга, на ее глазах блеснули слезы. — Будем заниматься сельским хозяйством, охотой. Там громадная библиотека…

Плеве отрицательно покачал головой:

— Э нет, Наташенька! А долг, долг служебный и государственный? Сейчас Николаю Александровичу очень трудно, а мы нашего самодержца бросим? Негоже русскому дворянину труса праздновать. Убийцы только этого и добиваются, чтобы нас запугать. Не удастся!

Плеве садился в открытую коляску и размышлял: «Каким образом Азефу, находясь в Берлине, удалось выяснить насчет готовящегося покушения на Победоносцева? Может, это хитрая игра Азефа? — Вздохнул. — Узнать это пока невозможно».

Приказал кучеру:

— Поезжай, братец, на Морскую, к Победоносцеву.

Обер-прокурор облачался в мундир, когда приехал Плеве. Победоносцев крайне взволновался:

— Вячеслав Константинович, какими судьбами? Что стряслось? Еще кого-то убили?

Плеве перекрестился:

— Господи, спаси и сохрани! Хватит нам Сипягина… Не убили, но… всякое возможно. Тут поступили мне сведения, что во время похорон нашего несчастного друга Дмитрия Сергеевича могут проникнуть нежелательные элементы. У меня, Константин Петрович, к вам просьба: не появляйтесь на похоронах. Береженого Бог бережет!

— А что подумают обо мне люди?

— Позвоните в Синод, скажите, что занедужили.

Победоносцев задумался, потом усмехнулся:

— Когда мне было восемь лет, к моим родителям пожаловал поэт Пушкин. Я хорошо помню то утро, потому что поэт по какой-то непонятной связи напомнил мне черного таракана. Пушкин вошел и громко, на всю гостиную, произнес: «Какой ужас, сейчас на моих глазах по Невскому шла барыня, так на нее коляска налетела, все кости поломала!» Вот такая коляска и на меня сейчас налетела. Хорошо, Вячеслав Константинович, я останусь дома. Но ведь это не выход из положения. Мы все живем под постоянным страхом, кучка негодяев отравила нам существование. Почему не принимаются должные меры?

Плеве усмехнулся:

— Вы, Константин Петрович, этот вопрос задайте государю! У него одна забота: как бы кого не обидеть. Но сейчас в Россию приехал главный организатор террора, некий иудей Гершуни. Я принял необходимые меры, его разыскивают по всей империи. Бог даст, сцапаем, это будет сильный удар по организаторам убийств. — И по мраморной лестнице спустился в зеркальный и дочиста промытый вестибюль.

…Анекдот из жизни государства Российского. В то время как Гершуни усиленно искали по городам и весям, задерживали всякого, кто имел с ним внешнее сходство, сам злодей жил в Петербурге. Он под собственной фамилией был записан в домовую книгу. Каково?

Место последнего приюта Сипягина приготовили наискосок от могилы Федора Достоевского и поблизости от могил Жуковского и Карамзина.

Тем временем после отпевания были отданы последние знаки внимания убиенному, снят с гроба покров и помещен в алтарь. Гроб закрыли крышкой и торжественно понесли к могиле, обитой сукном и уложенной хвойными лапами.

Военный оркестр заиграл печальную мелодию композитора Бортнянского. Сводный хор благостно запел слова Хераскова: «Коль славен наш Господь в Сионе, не может изъяснить язык!..»

Почетный караул пальнул из ружей в воздух. Протоиерей Иоанн Кронштадтский начал краткую литию…

В это же время возле дальней ограды совершалось нечто невероятное.

Измучившийся со строптивыми покусителями, Гершуни наконец довез их до Тихвинского кладбища. Ворота главного входа тщательно охранялись, да и вдоль ограды прогуливались солдаты с ружьями. Все это Гершуни предвидел.

Ночью предусмотрительный Мельников и саратовский немец Крафт с дальней, торцовой стороны проделали в ограде лаз, отогнули один прут.

И вот теперь тот же Крафт вез покусителей к лазу. Гершуни еще за три квартала до кладбища, испытывая большое облегчение от мысли, что доставил убийц на место преступления, обнял Григорьева и его невесту Юлию, задушевно сказал:

— Я буду здесь прогуливаться! — Он был уверен, что отрезал брачующимся пути к отступлению. — Если желаете, передайте мне на сохранение ваши деньги.

Микола Григорьев, желая выказать себя перед супругой, показал фигу:

— Извиняйте, но наши гроши при нас будут! — и весело заржал, словно собирался в кабак, а не в свой последний путь. — Вот револьверы — пожалуйста, можем сделать уважение, ваше благородие, вперед себя на акцию пропустить.

Хозяйственная Юлия напомнила:

— За вами, Григорий Андреевич, еще шестьсот двадцать семь рублей. Вечером нынче мы желаем их получить. Может, расписочку напишете?

Гершуни от досады даже сплюнул и мысленно пожелал: «Ну и наглецы! Чтоб нынче же казаки вас изрубили бы помельче!» Однако на лице изобразил умильную улыбочку:

— И без расписочки все сполна отдам, не сомневайтесь! Клянусь честью! Поезжайте себе спокойненько, да не опоздайте! Крафт и Мельников тоже подождут, пока вы дело делать будете…

Григорьев решительно спрыгнул с коляски:

— Давай, друже, простимся навеки! Чуе мое революционное сердце, шо на этом свете мы с тобой бильше не встретимся. Ты пидешь, как передовой революционер, в рай, а я за сегодняшнее преступление буду отправлен лизать сковородки. Не хочется, но чого не зробишь ради освобождения пролетариата?..

Гершуни вздохнул, обнялся с артиллеристом и заспешил прочь.

Коляска проехала еще с полверсты, началась кладбищенская ограда: памятники, кресты, склепы замелькали за чугунной оградой. Вдруг Мельников сказал:

— Стойте, это здесь! Кусты орешника видите? Топайте на них, там мы выломали прут. Пролезете, пойдете вперед, до первой аллеи, затем увидите колокольню, держите на нее. — Поднес ладонь к уху, обрадовался: — Слышите, музыка играет? Это там, спешите!

Поблизости солдата с ружьем не наблюдалось, да и людей рядом не было.

Григорьев снял с головы малахайку, которую обычно хохлы надевают, когда едут на Сорочинскую ярмарку, низко поклонился, проведя тыльной стороной ладони по сапогам, и со слезой в голосе воскликнул:

— Прощевайте, друзи боевые! Если я кого чего, так не поминайте лихом! И за нашу память выпейте по чарке… Юлечка, коханая моя, ридная дивчина, прости, шо я тебя увлек в пучину революции, и вона теперь же нас поглотит.

Покусители вошли в кусты, Григорьев подтолкнул сподвижницу:

— Эка сраку отрастила!

Они пролезли в отверстие и оказались в юдоли печали и вечных воздыханий. Они торопливо шагали по аллейкам, и прильнувший к ограде Мельников до поры до времени замечал их фигуры, мелькавшие среди роскошных надгробий. Но вскоре покусители из поля зрения исчезли.

Мельников влез в коляску и весело подмигнул:

— Погоняй, здесь нельзя оставаться, скоро тут переполох поднимется, наши меткие стрелки поразят мишени!

Коляска покатила прочь. Но заговорщики могли не торопиться, ибо стрельбы на кладбище в тот день не случилось.

Едва покусители оказались в глубине кладбища, как благоразумно решили избавиться от орудий убийств. Юля сказала:

— Микола, глянь, какой красивый склеп — черного мрамора пошло не меньше, чем на тысячу рублей! Послушай, что тут написано: «Генерал-лейтенант Александр Иванович Данилевский. 1790–1848». Да, дядечка мало пожил на свете! Зато, смотри, смотри, Микола, был он «участником Отечественной войны 1812 года, сенатором, военным историком, академиком…» Богатый, поди, был, а вот нате, помер! Давай револьвер, суй его в эту щель, что под памятником. Надо скорей бежать отселе!

Закопав возле роскошного склепа орудия убийств, они прямиком по ухоженным аллеям направились к выходу с кладбища.

В ожидании казни Балмашова перевезли в Шлиссельбургскую крепость. 26 апреля был суд. Отвечая на вопросы председателя, Балмашов говорил:

— Православный, потомственный дворянин, возраст — двадцать один год. Факт убийства признаю…

Балмашов был приговорен к смертной казни через повешение. Мать бросилась в Петербург, передала на высочайшее имя прошение о помиловании, но требовалось прошение от самого преступника. Этого прошения не последовало. Убийца решил до конца трагедии доиграть героическую роль.

Балмашов часами расхаживал по камере, вспоминая свою прежнюю жизнь. Думалось: «Свобода — это такое счастье! Даже непонятно, как, находясь вне стен тюрьмы, можно быть несчастным? Как хорошо было дома, особенно по вечерам. Перед самым сном мы усаживались возле лампы и по очереди читали вслух. Какая была последняя книга перед моим отъездом в Киев?»

Балмашов стал мучительно вспоминать. Вдруг хлопнул себя по лбу: «Ах, это была „Анна Каренина“! Как раз читал я, а папá и мамá слушали, сидя рядом на диване. Но уже на эпиграфе я споткнулся. Да, я его запомнил: „Мне отмщенье, и Аз воздам!“ Я стал спрашивать родителей, но они не умели объяснить его, хотя, особенно папá, были очень набожными. Так что это означает: „Мне отмщенье, и Аз воздам!“? Надо спросить книгу, может, есть в тюремной библиотечке?»

«Анну Каренину» принесли. Балмашов любил книги и разбирался в них. Он удивился: «Ведь это первое издание — семьдесят восьмого года, типография Риса в Москве! А вот и эпиграф — „Мне отмщенье, и Аз воздам!“. Как понимать? Какое отмщенье? Кому воздастся?»

Балмашов постучал в дверь. Надзиратель открыл «кормушку» и спросил:

— Чего вам?

— Можно пригласить священника?

— Давеча был, может, задержался, пойду узнаю!

Балмашов сел на нары, начал читать знакомый текст:

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему». Он снова вскочил с нар, начал обдумывать: «Ну конечно же! Как мы были счастливы прежде, папá, мамá, я! Даже повариха Дуня Смирнова, эта смешная тетя с длинным носом, и та была счастлива вместе с нами. И горничная Лена, красивая девушка, всегда волновавшая меня. Казалось, это счастье будет всегда и оно будет лишь увеличиваться. И как можно было бы жить хорошо! Ездить по всему свету, останавливаться в самых дорогих отелях, жениться. А как бы радовался рождению своих детишек, как весело играл бы с ними! Ан нет, детишек уже не будет и вообще ничего не будет. Теперь с этим кончено навеки. Как родители Ани теперь радуются, что выдали ее замуж не за меня, а за какого-то чиновника в очках…»

За дверью послышались шаги, ключ стукнул в замочную скважину, скрипнула дверь. На пороге стоял пожилой священник в фиолетовой рясе с большим серебряным крестом на груди. Доброе пожилое лицо обрамляли седые волосы, светло-серые глаза глядели на Балмашова с любовью и печалью. Священник ему сразу понравился. Он обрадованно сказал:

— Здравствуйте, батюшка! Простите, как вас называть?

— Отец Григорий Петров.

— Отец Григорий, объясните, как понимать выражение «Мне отмщенье, и Аз воздам!»?

Священник не стал садиться. Он стоял рядом с Балмашовым, от него пахло кипарисом и распространялось какое-то чарующее спокойствие. Он сказал:

— Эта библейская фраза встречается в Пятой книге Мои сеевой, а затем в Послании к римлянам. А понимать надо так: Господь речет: «Предоставь Мне право карать, и Я воздам виновному то, что он заслужил». В этой фразе сокрыта мудрость величайшая. Если прилагать эту мудрость к повседневной жизни, то нельзя гневаться на тех, кто против нас прегрешает. И тем более нельзя мстить тому, кто нас обидел или обидел наших близких.

Отец Григорий знал, что, попав в тюрьму, многие узники обретают веру в Бога, но он был приятно удивлен тому вниманию, с которым этот красивый юноша слушал его. И он продолжил:

— Господь обладает абсолютной истиной, и ни царские судьи, и ни сами цари, и ни первейшие мудрецы и политики не могут знать меру нашим поступкам. Всегда, без единого исключения, злодейство или просто грех не остаются без наказания. Нет, не только на том свете, но уже и на этом.

Балмашов спросил:

— Батюшка, а как же, к примеру, правители и сатрапы? Они порой заставляют страдать тысячи и миллионы людей, а сами живут в роскоши и всяческом почете!

— А разве роскошь и почет являются залогом счастья? — улыбнулся отец Григорий. — Мы ведь не можем знать о том, что царит в их душах. Может, им жизнь порой кажется страшнее смерти?

Балмашов страстно прошептал:

— А почему не прогнать такого сатрапа и в его государстве установить свободу и равноправие для всех, чтобы все стали счастливыми? Неужели надо терпеть несправедливость?

Отец Григорий возразил:

— «Претерпивый до конца да спасен будет!» И к тому же все счастливы быть не могут, ибо Господь так создал людей, что одни открыты свету и радости, другие смотрят в мрачную темноту. Этих последних ни богатства, ни почести, ни дворцы не осчастливят. Теперь много говорят о социализме. Но наивно думать, что это лекарство от бед. При социализме люди так же будут страдать, завидовать, ревновать, болеть, сидеть в тюрьмах, умирать, так же будут враждовать. Кому-то впору придется социализм, но многие станут печалиться о разрушенном капитализме. Так стоят ли жертвы ради сомнительных перемен?

— А как же жить, батюшка?! — воскликнул потрясенный Балмашов, ибо он понял, что священник говорит правду, и эта правда шла против всех его прошлых убеждений, против того, что внушали ему Чернов, Гершуни и другие революционеры.

— Надо помнить библейскую мудрость: все, что не твоя душа, — это не твое дело. Господи, пошли мне силы, чтоб их хватило себя изменить, приблизить к Богу, а где уж тут менять других людей! Один Господь ведает, кому какой мерой отмеривать. Ему отмщенье, и Он премудро каждому воздаст.

Балмашов попросил благословения, получил его и сказал, почему-то слегка покраснев:

— Отец Григорий, прошу, придите ко мне… — замялся, но справился с волнением, сказал: — Придите в мой последний час!

Он остался один и долго ходил по тюремной камере. Его душа, особо теперь восприимчивая и как никогда прежде открытая истине, была переполнена новыми впечатлениями. Да, новая истина открылась ему, и он понял, что на свете есть лишь одно, о чем надо заботиться, — собственная душа, а остальное приложится.

Государь пригласил в Царское Село товарища министра внутренних дел Плеве, которого был намерен сделать министром, и бывшего министра МВД, престарелого и искушенного в государственных делах Дурново. Государь сказал:

— Господа, в государстве растет произвол террористов. Убийство милейшего Сипягина — это вызов правительству, это вызов мне лично. Давайте вместе думать, дабы избежать новых жертв…

Гости глубокомысленно глядели в рот государя и невнятно рассуждали. Как всякие царедворцы, они были готовы руководствоваться не собственным мнением, а суждениями самого государя. Вот почему суть сказанного ими сводилась к тому, чтобы, с одной стороны, проявлять больше мягкосердия, вовсе исключить смертную казнь, как это было в старину, начиная со времен императрицы Елизаветы Петровны и до самых недавних времен. С другой стороны, убийцам нельзя давать поблажку. Но действовать надо с учетом общественного мнения, которое не на стороне правительства. Тем более что общество недовольно внутренней политикой правительства, которое якобы чрезмерно жестоко по отношению к социалистам, желающим прогрессивных перемен. Они говорили «правительство», подразумевая «государь».

Государь возразил:

— Все это так, господа! Но я слышу голоса с противоположным мнением. — Взял со стола большой лист почтовой бумаги. — Это письмо хотя и частное, но имеет прямое отношение к нашему доверительному разговору. Я решил зачитать вам фрагменты, ибо мысли эти показались мне важными. Послушайте, что мне написала добрейшая Елизавета Федоровна. Она пишет, что ее супруг, великий князь московский губернатор Сергей Александрович, не знает об этом письме. Так что и вы, сделайте одолжение, нигде не говорите о том, что услышите.

Гости согласились:

— Разумеется!

— Итак, Елизавета Федоровна пишет: «Письмо мое, может быть, будет нелогичное и чересчур женское, но я знаю мнение других и многое слышу, а так как мы немало узнаем от людей, глубоко преданных, опытных и любящих своего Государя и страну, я подумала, кто знает, в трудное время даже женщина может быть полезной, почему бы не поговорить с тобой откровенно. Дорогой Ники, ради Бога, будь теперь энергичнее, ведь может случиться еще не одна смерть — положи конец этому террору, — прости, что я пишу прямо, без обиняков, и это выглядит так, будто я тебе что-то диктую, я не жду, что ты поступишь, как я скажу. Я говорю только на случай, если эти мысли будут тебе полезны. Я могла бы прямо предложить тебе нового министра, ведь каждый день промедления наносит вред — почему бы не Плеве, у него есть опыт, и он честен». — Государь поднял вверх палец. — Вот, самое главное! «Не будь так мягок — все думают, что ты колеблешься и проявляешь слабость, о тебе больше не говорят, как о человеке добром, от этого особенно горько моему сердцу».

Государь выпил немного нарзана, снова взглядом отыскал самое важное и продолжил чтение: «О, разве действительно невозможно судить этих скотов военно-полевым судом? Пусть вся Россия узнает, что такие преступления караются смертью, — если хотят отмены смертной казни, пусть прежде всего убийцы не убивают, чем больше смертных приговоров, тем меньше убийц — отчего ты не посоветуешься с умными людьми, которые верно тебе служат, — Плеве и другими».

Государь отложил в сторону письмо и вопросительно взглянул на собеседников:

— Вот, советуюсь с «умными людьми», а они полагают, что к преступникам надо относиться еще мягче.

Совет еще продолжался почти час, но мудрые царедворцы старались больше угодить государю, нежели предложить что-нибудь толковое. Когда пришла пора расходиться, государь сказал:

— Господа, теперь об убийце Сипягина. Вы знаете, как мне ненавистны казни. И в то же время отправить убийцу в Сибирь все равно что отпустить его на все четыре стороны. Ведь охрана ссыльнокаторжных поставлена так, что бегут из Сибири в Европу все желающие. Как быть с убийцей Балмашовым?

Плеве улыбнулся:

— А это как в сказке: «Казнить нельзя помиловать»!

Дурново заметил:

— Если напишет на высочайшее имя просьбу о помиловании, тогда простить, не вешать, а если станет коснеть в злодействе — тогда уж того. — Сделал выразительное движение руками вокруг шеи.

Государь вздохнул, но согласился:

— Я много думал об этом и пришел к такой же мысли. — Поглядел на Дурново. — Иван Николаевич, не могли бы вы встретиться с несчастным и объяснить его положение? Скажите этому самому Балмашову, пусть напишет прошение на высочайшее имя, и мы сохраним ему жизнь. Он все-таки дворянин, совсем юный, мне, признаюсь, по-человечески жалко его. Пройдут годы, он поумнеет и сам будет удивляться и стыдиться своего жестокого поступка…

В голосе государя звучала искренняя жалость к несчастному юноше.

Дурново посетил в тюрьме Балмашова. Тот говорил с сенатором вежливо, но холодно и наотрез отказался просить милости у государя:

— Я виновен в убийстве, я прошу прощения у всех, кому министр был близок. Но грешника не может судить такой же грешник. Я признаю суд и воздаяние лишь единственного Царя — Небесного.

Тем же вечером в камеру пришел тюремный плотник, хмурый дюжий мужик с лицом багрового цвета и с деревянной меркой в руке. За все время пребывания в камере он не проронил ни слова. Подойдя вплотную к Балмашову и обдав его гнусной смесью перегара с дешевым табаком, не говоря ни слова, бесцеремонно снял с него мерку.

Не сказав ни «здравствуйте», ни «прощайте», ушел.

Балмашов именно в эту минуту испытал самое тягостное чувство. В голове стучала мысль: «Неужели все это происходит со мной? За что, почему?»

3 мая 1902 года в половине третьего часа утра, когда край неба начал сереть, в камеру Балмашова пришел священник отец Григорий. Он причастил несчастного, поддержал словом.

На смену отцу Григорию появились четыре тюремщика во главе с дежурным офицером.

Офицер вежливо сказал:

— Степан Валерьянович, пожалуйста, повернитесь спиной.

Балмашов много раз представлял себе эту ужасную минуту и в своем воображении вел себя спокойно и мужественно. Теперь же на него накатил дикий животный страх, с которым совладать было невозможно. Он шарахнулся назад, прижался спиной к шероховатой стене, сдавленным голосом прошептал:

— Зачем? Если надо, я напишу на высочайшее имя… прошу… умоляю… дайте чернила…

Офицер с тяжелым вздохом повторил:

— Степан Валерьянович, зачем вы так себя надсаждаете? Будьте благоразумны, повернитесь спиной!

Балмашов вдруг словно обмяк, смиренно промямлил:

— Да, да, конечно! Подождите чуть-чуть. — Он повернулся лицом в угол и стал горячо молиться, прося у Господа прощение за все дурное, что когда-либо совершил, и прося укрепить его в эту последнюю минуту. Закончив с этим, сказал: — Господа, делайте свое дело.

Надзиратели схватили юношу, связали его плечи и руки, но сделали это так сильно, что веревка больно врезалась в тело. Балмашов хотел пожаловаться, но одумался: «Не все ли равно! Потерплю, ибо скоро я не буду чувствовать ничего — ни боли, ни радости».

Дежурный офицер мягко произнес:

— Идите, пожалуйста!

Балмашов двинулся по мрачному и длинному коридору, пропитанному сыростью и безысходным горем. Он шел, и губы его шептали:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. В руки Твои предаю дух мой. Прости, что запоганил себя страшным преступлением. Господи, только Ты один ведаешь мой ужас и отвращение к тому, что я сделал. Пусть теперь будет воля Твоя, но не моя.

Степаном вдруг овладело странное состояние. Ему стало казаться, что все с ним происходящее — это нечто нереальное. Он как бы перешел какую-то невидимую грань, и теперь уже не было страха, скорее было любопытство: как это происходит? Ему казалось, что все это снится, что сознание его поднялось над смертным телом и он наблюдает за собой как бы со стороны. И он уже почти не чувствовал ни тела, ни боли от веревок, ни собственных ног, которые, казалось, передвигались без всяких его усилий.

Траурная процессия вышла из тюремного здания. День обещал быть ясным, и небо светлело.

Во дворике, что у глухой торцовой стены, где росло несколько чахлых, цветущих болезненно белыми цветами яблонь, первым делом он увидал свежий гроб из необструганных досок. И от вида этого простого, грубого гроба, сколоченного тем самым отвратительным тюремным плотником, слезы потоком потекли по его лицу, и он не мог утереться. Подумалось: «Плотник, слабый и нечистый человек, остается жить, а меня, такого особенного, необыкновенного, убивают!»

Он перевел взор и увидал невысокий эшафот с виселицей. Петля была готова, под ней стояла небольшая скамейка. Балмашов подумал: «Я читал, что веревку положено намыливать. Надо бы спросить, не забыли ли сделать это теперь. Господи, о чем это я? Уж не схожу ли я с ума? Впрочем, какая теперь разница!»

Его поразило, что на краю эшафота в самой спокойной позе сидел какой-то мужик с грубым лошадиным лицом. На нем были хорошо начищенные хромовые сапоги, и он, вытянув несоразмерно туловищу длинные ноги, неторопливо курил.

На мужике была красная длинная рубаха, а на затылке пузырился такой же колпак. Подумалось: «Что за дурацкая фигура?» И вдруг пронзила мысль: «Да ведь это сам знаменитый палач Филипьев! Надо приветствовать его по фамилии и сказать какую-нибудь шутку. Пусть знают, что я не утерял бодрости духа».

Но палач опередил его. При виде процессии Филипьев не торопясь, с чувством собственной исключительности поднялся с помоста, затоптал в землю окурок, надвинул на лицо колпак, театральным жестом показал на эшафот и весело сказал сиплым сифилитичным голосом:

— Милости просим! — и подсадил за локти. — Заждался вас…

Дежурный, захлебываясь словами, начал читать бесконечный приговор. Балмашов не слушал. Он напряженно глядел на все более светлеющее небо и горько усмехнулся, подумав: «Последний раз любуюсь облаками! Высокие, легкие, нижняя подкладка словно окрашена розовым… Какие счастливые птицы! Для них нет тюрьмы, нет виселицы. Как стрижи нынче высоко летают, быть бы одним из них! У них есть этот голубой простор. Похоже, сегодня дождя не будет. А я почему-то любил дождь. Смешно вспоминать: когда был маленьким, мне папá долго не разрешал во время грозы бегать по лужам. И какую испытал я телячью радость, когда однажды папá позволил. Мне было пять лет, я носился под грозой, громыхал гром, лужи пузырились, а я шлепал пятками, и брызги разлетались в стороны. Какой я был славный мальчуган! А теперь все закончилось так глупо и так быстро! Словно птицу, которая взмывала вверх, ударили палкой, и она, обливаясь кровью, рухнула на землю».

Офицер, проглатывая слова, продолжал торопливо бубнить:

— На основании пункта один статьи семнадцатой высочайше утвержденного четырнадцатого августа одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года «Положения о мерах по охранению государственного порядка и общественного спокойствия» признать виновным члена Боевой организации Степана Валерьяновича Балмашова…

Балмашова вдруг как электричеством поразило. Он лихорадочно подумал: «Мне отмщенье, и Аз воздам! Ведь это так просто, как то, что меня через минуту-другую не будет. Да, конечно: не судите врагов своих, не воздавайте им по своему разумению. Дайте Мне самому отомстить, и Я каждому воздам по его заслугам! И не надо было мстить Сипягину. Если он был плох, так сам Господь и взыскал бы с него. Удивительно, почему я этого не понимал прежде? И не следует сердиться на плотника, который гроб мне сколотил, на палача Филипьева, на этих надзирателей. Они все добрые, славные, но если что сделают плохого, то их судить будет лишь Господь единый».

Балмашов испытал счастье обретенной истины, с души словно спал тяжкий груз, ибо он понял главное в этой жизни: «Не надо злобы, не надо мести! Господь все видит, и Он сам воздаст каждому! Спасибо, Господи, что Ты в последнюю мою минуту пришел ко мне и просветил меня. Прости, Господи, мое страшное преступление! И не оставляй меня. Когда Ты со мной, то и смерть в радость».

Дежурный офицер, особенно торопясь, прочитал последние строки:

— …На основании изложенного приговорить потомственного дворянина Степана Валерьяновича Балмашова к смертной казни через повешение. Приговор привести в исполнение немедленно.

В воздухе повисла тишина, которую прервал священник Петров:

— К Богу желаете в последний раз обратиться?

Балмашов ровным голосом отвечал:

— Царство Божие внутри меня есть, а желаю к вам всем обратиться. Братья, не творите зла, а я на вас сердца не держу. Жизнь прекрасна, если не творить зла. Прощайте! — Кивнул палачу: — Филипьев, приступайте к своим тяжелым обязанностям! Вас я жалею больше всех… — И он в последний раз посмотрел в синеву чистого неба.

Филипьев заржал и просто, как-то по-домашнему сказал:

— Вы себя, барин, лучше пожалейте, а меня жалеть не надо. Я еще небо малость покопчу. Позвольте, я вас заверну в саван, вот так, и головку вашу накрою, так вам будет покойней. Встаньте, барин, на скамеечку!

Из савана донесся глухой голос:

— Как я встану, когда ничего не вижу?

— Давайте подсоблю, вот так, вот и хорошо!

— Кончайте скорей! — сказал дежурный офицер. Балмашов вызывал жалость и сочувствие, и офицера раздражали ненужные и неуставные разговоры палача.

Филипьев с чувством своего превосходства заботливо сипел:

— Осторожней, барин, прежде времени не упадите, а на головку — петельку, вот так, чуть потуже, подбородочек не опускайте, не надо, еще повыше. Вот молодца, просто загляденье! — Резким ударом сапога Филипьев неожиданно выбил из-под ног Балмашова скамейку. Тело повисло, закрутилось, но Филипьев уцепился за талию несчастного и двумя руками с силой дернул вниз. Тело натянулось, и несчастный издал какой-то высокий, сдавленный звук. И почти сразу Балмашов затрясся в конвульсиях.

Дежурный офицер старался не глядеть на казнь, ему было противно и стыдно. Он убрал в черную кожаную папку приговор и быстрыми шагами скрылся в помещении.

Филипьев вслед ему крикнул:

— Пусть врач не замедлит! А то прошлый раз час его ждал, у меня ведь тоже дела есть… — Он перекрестился, облегченно вздохнул и с чувством хорошо выполненной работы снова уселся на край помоста, спиной к повешенному — ему захотелось курить.

Он с наслаждением втягивал дым и думал: «Вот — барин, дворянин, сопляк совсем, а уже дурак дураком, гниль болотная! Зачем министра-то убивать? Дурь глупая, да и только. Коли жизнь своя не дорога, так хоть кассу пошел бы грабить. Взял бы большую деньгу да зажил бы припеваючи, сколько хочешь баб самых сладких, задастых имел бы, винца попил бы всласть. А теперь что? Выну из петли, а там глаза на лбу таращатся, из ноздрей и ушей кровь пенится. Тьфу, смотреть не на что! Дурак, право! Ну что, перестал дрыгаться? Нет, еще малость дрожит. Ишь, какой живучий! Молодой, вот поэтому… Кто старше, так те быстрей отходят…»

Как положено, через двадцать минут в сопровождении того же дежурного офицера явился врач — молодой изящный человек со знаком выпускника Петербургского университета и перстнем на среднем пальце. Филипьев выдернул из голенища загодя припасенный сапожный нож. Малость рисуясь, сноровисто, с двух ударов, перерезал веревку. Но он не успел перехватить труп. Тот выскользнул у него из рук и глухо головой стукнулся о помост.

Саван развернули. Филипьев разрезал веревки на руках и закрыл глаза покойнику, а врач с умным и презрительным видом, словно делал убитому одолжение, уже щупал запястье. Он черкнул подпись в протоколе и тоже с чувством хорошо выполненного долга потопал на причал. Там ждала лодка, чтобы перевезти в Петербург.

Филипьев крикнул вдогонку:

— Меня обождите! Сей миг закопаем, яму-то с вечера приготовили…

Врач, не оглядываясь, бросил на ходу:

— А вы не задерживайтесь… — Он презирал палача и не скрывал этого.

Двое солдат и сам Филипьев на быструю руку обрядили тело, то есть завернули в старую простыню. Священник положил убиенному на лоб венчик и наскоро совершил заупокойную службу. Наконец тело, еще не успевшее остыть, положили в гроб и понесли за стены крепости. Тут, на высоком узком бережку, хоронили казненных. Гроб отпустили, и он плюхнулся в яму, которую быстро закидали землей.

Мать Балмашова еще накануне казни умоляла выдать ей тело сына, но на основании каких-то законов мудрые начальники не разрешили.

Вечером в казарме за ужином дежурный офицер рассказывал сослуживцам о казни молодого убийцы. Сослуживцы напряженно молчали.

Тюремный врач был в гостях у своей невесты — дочери гимназического учителя математики. За ужином ели отлично зажаренного домашним поваром поросенка, угощались хорошим крымским вином, и потом под рояль жених голосисто пел романсы. Тайком от родителей врач пригласил невесту на завтра к себе домой, та согласно кивнула.

Тем же вечером Филипьев напился сильнее обычного и в кровь избил беременную жену.

Размах нравственных колебаний Азефа не отличался своей шириной. Однако на сей раз он испытывал если и не муки сострадания, то все же некоторые признаки жалости. Только теперь, сопоставляя все факты, он понял, что, рискуя собственной конспирацией, мог предотвратить убийство Сипягина, а заодно спасти несчастного студента Балмашова. Но рисковать собственным разоблачением он никак не хотел.

Азеф размышлял: «До какой же степени можно быть наивным, чтобы верить бредням Гершуни! Вот Балмашов, погиб сам, сделал несчастными своих близких и совершил убийство Сипягина, беспричинное и безнравственное! И все лишь потому, что этот сатана Гершуни задурил чистого, наивного юношу».

Впрочем, Азеф быстро себя утешил. Вкусив сытный обед, он лег вздремнуть на громадный диван.

На этот раз он снял роскошный номер из четырех комнат в гостинице «Кайзерхоф» на углу Вильгельмплац и Цайтенплац. Номер был с двумя ванными комнатами и электрическим освещением, и все это стоило двадцать пять марок в сутки.

Из детской комнаты донесся писк недавно родившегося сына Валентина. Жена Люба громко переругивалась с няней — молоденькой и хорошенькой девицей Ривой, на которую Азеф имел неотложные амурные виды.

Азеф рассуждал: «Трудно, находясь в Берлине, знать, что вытворяет в Петербурге Гершуни. Куда болваны из Департамента полиции смотрят? Неужто арестовать его не могут? Был бы я в России, так Гершуни уже сидел бы в Шлиссельбурге. Эх, отправить бы этого Мефистофеля с наглыми глазами и с вечно ехидной улыбочкой на виселицу! Если департамент мне заплатил бы пятьдесят тысяч, то я привел бы им Гершуни за ручку. Но они жидятся, экономят. Впрочем, мне в Россию сейчас ехать не след, там слишком жарко! И будет еще жарче».

В дверь постучали, и показалась голова Гоца, прикатившего в Берлин и поселившегося у Азефа.

Гоц разглядел в Азефе человека сильного и умного, который рано или поздно станет руководить партией. Желая заручиться его поддержкой, Гоц согласился остановиться у Азефа, дабы должным образом настроить авторитетного человека.

Гоц спросил:

— Таки вы не спите? К вам можно? — Стуча костылями по натертому до зеркального отражения паркету, Гоц проковылял до кресла и сел против Азефа. Тому пришлось поменять лежачее положение на сидячее.

Гоц произнес:

— Что я хочу сказать: может, выпьем винца? У нас насчет мадеры есть?

Выпили по бокалу мадеры. Потекла задушевная беседа.

— Как вам нравится праздник, который мы устроили на всю империю? — Все последние дни Гоц светился счастьем. — После Сипягина, можете мне верить, за Плеве я не дал бы и гроша.

— Да? — Азеф вопросительно глядел на счастливого инвалида Гоца. Тот воскликнул:

— И вы мне теперь говорите «да»? Теперь надо говорить: «да, да, да»! Теперь уже не надо сомневаться: БО подпишет приговор Плеве. Я думаю, что Гершуни уже наливает чернила, которыми этот приговор подпишет. Но я спросил его: «Зачем вам нужен этот безвольный человек? Ведь он ни рыба ни мясо!»

— А что ответил Гершуни?

— А что ему отвечать? Он не отвечает, он стреляет. Вернее, не сам стреляет, он пугается звука выстрела. Зато он организует стрельбу. Я слушал, как Гершуни говорит с людьми. Он говорит пять минут, но вам уже хочется самому вскочить и кого-нибудь взорвать. Он неотразим, как любимая женщина, которая первый раз перед вами разделась. Он — гений, и в этом вы можете мне верить, как родному папе. Устраивать стрельбу и взрывать — это для него как игрушки для малышей: он готов этим заниматься всегда. Я говорю ему: «Гершуни, может, надо стрелять вообще всех министров, все правительство прямо по алфавиту?»

— По алфавиту? — удивился Азеф. — Да, такого еще в истории не было. По алфавиту только адресные книги печатают.

— Но что вы мне думаете? Гершуни отвечает: «Никогда! БО будет выносить приговоры только главным реакционерам и антисемитам, и только!» Но вы спросите, кто эти реакционеры и антисемиты? Этого знает лишь один Гершуни. Но тогда зачем мы? Зачем партия? Насчет мадеры скажу: очень пищеварению способствует. Хорошая у вас мадера.

— Испанская.

— Горечь приятная. Вам, Иван Николаевич, тоже налить?

— Спасибо, от хорошего вина отказываются только те, кто уже лежит в гробу! — Весело рассмеялся собственной шутке. — Алфавит — такая прекрасная мысль! Но почему Гершуни не хочет алфавита?

— Если бы мне этого знать! Но у меня есть одно нехорошее подозрение…

— Не может быть!

— Как раз может! Я так думаю, что у Гершуни мало метальщиков.

— Но вы все говорите, что есть «длинная очередь» молодежи и что все они умоляют, чтобы им разрешили кого-нибудь взорвать.

— Так говорит сам Гершуни, он великий гений, а гений наговорит, чего вы себе не представляете. Но на самом деле я сомневаюсь.

— Почему вы сомневаетесь?

— Потому что надо быть совсем ненормальным, чтобы хотеть висеть на веревке за шею. Мне почему-то кажется, что если это и удовольствие, то совсем маленькое. Ведь и охранка всех смешит, что у нее в революционных рядах девять осведомителей из десяти членов.

Азеф спросил:

— Кстати, по какой причине приговорили к смерти Сипягина? Он вел довольно мягкую политику…

Гоц поднял обе руки вверх:

— Уверяю вам: этого знает только сам Гершуни. Он велик, мудр и беспощаден к врагам народа!

Азеф не без лукавства спросил:

— Михаил Рафаилович, но и вы, насколько известно, стояли у истоков партии?

— Да, стоял! — Гоц сделал мину, которая означала: но теперь со мной Гершуни не желает считаться! Произнес: — Да, пришла пора активных действий, пора террора. Нельзя согласовывать свои действия с каждым членом партии, согласен, это опасно и невозможно. Но к мнению членов ЦК прислушиваться надо. Гершуни лишь повторяет, как заезженная граммофонная пластинка: «Будем ликвидировать опасных антисемитов! Начнем с Плеве, Зубатова…» — и далее целый список. Ему, видите ли, нужен Победоносцев. Обер-прокурор Синода сидит в своем духовном ведомстве, ничего уже не соображает, давно ни во что не вмешивается. А еще упоминал Клейгельса, который уже сдал дела и на даче пьет себе парное молоко с булкой. Кто это может все понять? Теперь Гершуни живет в Питере и делает делишки. Но когда я говорил: «Давайте устраним царя!» — Гершуни мотал головой, как бык на привязи, и всегда отвечал: «Нет!» Я говорил: «Зачем нет?» И тогда он уже ничего не отвечал.

Азеф упорствовал:

— Нет, это совсем невероятно!

Гоц рассердился:

— А я говорю вам: совсем вероятно! Гершуни не отвечает на все расспросы, он никогда ничего не объясняет. Он делает все, что хочет. Но что он хочет — это почти всегда непонятно. И теперь он наконец задумывается о царе.

Азеф отрицательно потряс головой:

— Убивать царя нельзя, такое вызовет общее возмущение, неприятие нашей деятельности.

Гоц ответил:

— Да, такое случилось с убийством Сипягина. Газеты пишут, что многие простые граждане возмущены. Да и есть ли резон убивать Николку? Слаб он, а нам это на руку. — Посмотрел в большое окно. — Думаю, почему в сон тянет? Таки это тучка набежала. — Громко, с переливами голоса зевнул.

— Пойдите поспите.

— Конечно да!

— Я тоже посплю час-другой, — откликнулся Азеф и закрыл за Гоцем дверь на ключ и тщательно опустил язычок, чтобы нельзя было подглядеть в скважину.

Азеф лихорадочно размышлял: «Вот оно что! На Плеве готовится покушение. Надо сообщить об этом Зубатову. Если убьют Плеве, то я напомню: дескать, предупреждал! А если по моему доносу примут меры и Плеве не убьют, так это опять моя заслуга. Кстати, Зубатову будет интересно насчет самого себя узнать. Теперь поймут: ихние жизни зависят от меня! Да еще Победоносцев… Впрочем, о нем я сообщил телеграммой, и хватит с них. Я не могу срывать все приговоры, иначе меня самого приговорят».

Азеф сел за стол, обычными чернилами написал, как он про себя называл, «мульку»: обращение к мифической Генриетте и спрашивал о получении товара. Нацарапав для отвода глаз несколько ничего не значащих строк, открыл ключом нижний ящик, достал оттуда симпатические чернила и стал писать химический, невидимый простым глазом текст для Ратаева:

«Гершуни принадлежит к Боевой организации партии социалистов-революционеров… Гершуни сам непосредственного участия не принимает, а его деятельность заключается только в разъездах, приобретении денег для Боевой организации и приискании людей, способных жертвовать собой из молодежи. Остальные члены организации занимаются, так сказать, топографией, т. е. выслеживанием лиц, изучают местности и т. п., необходимое для приведения в исполнение задуманного предприятия. Теперь эти господа находятся в Питере с целью выполнить покушение на министра внутренних дел Плеве. Ввиду того, что достать голыми руками, как думает организация, будет трудно, то будет применена система бомб. Очевидно, последние будут привезены из-за границы. Изготовление их, вероятно, в Лондоне через Алексея Теплова или Америке — Рейнштейна. Система известных цюрихских или парижских… Одновременно с покушением на Плеве готовится таковое же на С.В. Зубатова. Все это мне известно достоверным образом. Нечего мне, конечно, упоминать, что эти мои сведения должны Вам служить как средство предупреждения, но не пользоваться моими данными на допросах, как это обыкновенно делается. Малейшая неосторожность может тотчас обнаружить наши сношения, важность которых для Вас в данное время должна быть более чем очевидной… Мое положение несколько опасное. Я занял активную роль в партии социалистов-революционеров. Отступать теперь уже невыгодно для нашего дела, но действовать тоже необходимо весьма и весьма осмотрительно…»

Кто такие Теплов и Рейнштейн, объяснять Ратаеву не надо, сам отлично знает — опасные боевики-химики, занимались изготовлением взрывчатых веществ. Азеф подумал: «Расшифруй боевики это письмо, не прожить мне и суток. Какие все-таки они жестокие, особенно Гершуни, — волк кровожадный, да и только! Других подговаривает к убийствам, а сам ловко стоит в стороне. Очень нехороший человек!»

Устав от писания и напряженных мыслей, Азеф в грустном одиночестве отправился в пивной бар, который находился в одном здании с «Кайзерхофом».

Беспокойная судьба и тут подстерегала его.

Дня за два до описываемых событий Азеф брел по Унтерден-Линден. Около Бранденбургских ворот свернул налево, на Кёниггратцер. Сзади зашуршал шинами лакированный открытый автомобиль. Все пешеходы остановились и с восторгом глядели на чудо техники.

Азеф не был исключением. Но больше, чем само авто, воображение поражал господин, сидевший за рулем: красавец с непроницаемым, мужественным лицом. Автомобиль давно укатил, но Азеф мучительно пытался вспомнить: кто же этот крупный человек с лицом античного героя? Было ясно, что Азеф с ним встречался. Но где?

И вдруг Азефа осенило: ба, да ведь это гений сыска граф Аполлинарий Соколов! Да, тот самый, что глупо пошутил над ним и его друзьями на рауте у Немчиновой. Это было очень унизительно: выпить шампанское, заряженное слабительным и еще вдобавок снотворным. Впрочем, теперь слабительное приходится принимать по доброй воле, ибо желудок стал работать с затруднениями. Любопытно, что Соколову делать в Берлине, чего он тут забыл? Так размышлял Азеф.

…Теперь, войдя в пивной бар, Азеф испытал удовольствие. Бармен, с плешью и толстым животом, и оба официанта его радостно приветствовали. Азеф, как истинно русский, всегда давал хороший тринкгельд — чаевые.

Азеф любил пивные. В них был особый дух простоты и раскованности. Он насыпал на край кружки соль и с наслаждением приник к напитку. Нащупал в кармане порошки и подумал: «Не забыть принять слабительное! Врач приказал делать это как раз в полдень и рекомендовал запивать пивом». Раскрыв Die Zeit, нашел раздел «Последних известий» и углубился в чтение.

Вдруг боковым зрением увидал, что к нему кто-то подходит. Азеф поднял голову и остолбенел: широко улыбаясь, на него глядел сам гений сыска граф Соколов. Горою возвышаясь над столом, он сказал на русском языке, как показалось, с откровенным ехидством:

— Здравствуйте, дорогой соотечественник! Счастлив видеть родное еврейское лицо. Я вам не помешаю?

Азеф вздохнул:

— Садитесь, — и тут же солгал: — Я тоже рад вас видеть.

Соколов возразил:

— Позвольте, сударь, вам не поверить. Радостно видеть в своем кармане золотой червонец, а не заклятого классового врага, каким для вас я являюсь. — Он опустился на заскрипевший под его богатырским телом стул, и было странно, как этот стул выдерживает такую гору мускулатуры, не рассыпается.

Официант уже стоял в ожидании заказа. Соколов приказал:

— Принеси вареной осетрины с хреном, вот такой кусок, — показал руками. — Икры паюсной, соленые огурцы, холодец, семги и горячей отварной картошки. Это на двоих, — кивнул на Азефа. — И еще пусть повар пожарит бараньи ребрышки. И хватит! У меня скоро обед, поэтому наедаться сейчас не буду.

Официант изумился такому аппетиту, но своего удивления не показал. Лишь согнулся пополам, угодливо заглядывая в лицо богатого посетителя:

— А пива для разгона желаете?

— Желаю! И принеси свежие газеты.

— В единый миг! — И официант побежал исполнять заказ.

Соколов вытянул под столом ножищи невероятного размера, спросил Азефа:

— Простите, как прикажете обращаться к вам? Ведь вы, революционеры, все, как собаки, по кличкам. Какая кличка у вас теперь?

Азеф проглотил обиду, он не хотел скандала. Каким-то изменившимся, севшим голосом ответил:

— Иваном Николаевичем можете называть.

— Что хорошего пишут в газетах, Псевдоним Николаевич?

— Разное. Вот, к примеру, на шестьдесят четвертом году скончался Глеб Иванович Успенский…

— Как же, как же, автор нашумевшей книги «Нравы Растеряевой улицы»! Много там глупого вольнодумства, да и то, писал совсем молодым, едва двадцать лет исполнилось. Что еще?

— Пишут, что Плеве освободил пост государственного секретаря и на это место назначен Коковцов… А тут совсем ужасное сообщение из Лондона: «Во время футбольной игры с Шотландией на стадионе Уэмбли собралось до восьмидесяти тысяч зрителей. Одна трибуна не выдержала, рухнула, пострадало почти двести зрителей. Есть убившиеся насмерть». Да, никаких радостных вестей, ничего хорошего.

— Еще бы, усилиями ваших собратьев социалистов на свете много бед творится. Вас, социалистов, и в тюрьмы сажают, и в Сибирь этапом отправляют, а вы всё как тараканы — не уничтожаетесь, ползете из всех щелей. Живучи, паразиты! Как, кстати, поживают ваши коллеги по разбойным делам?

Азеф лениво возразил:

— Это чистые и порядочные люди. Но судьба их печальна, тюрьмы и ссылки — вот их удел. Вы, граф, верно, слыхали: Немчинову выслали из Москвы.

— Не только слыхал, но и скорбел. Хорошо, что заступничество покровителей спасло красивую барышню от Восточной Сибири. Преступники задурили Евгению и вовсю пользовались ее капиталами.

Азеф съязвил:

— Одни эксплуатировали ее богатства, другие — красоту.

Официант принес на подносе свежие газеты. Тут же на столе появилось несколько кружек пива.

Соколов углубился в чтение, закрывшись газетой.

У Азефа вдруг мелькнула шальная мысль: отомстить этому самоуверенному и нахальному графу! И отомстить его же оружием! Благо слабительные таблетки лежат в брючном кармане.

Пользуясь тем, что Соколов его не видит, Азеф высыпал в пиво большую дозу порошка без вкуса и запаха, размешал вилкой и пододвинул Соколову.

В этот момент подошел официант, принес еду. Соколов отложил газету на край стола, да так неловко, что та упала к ногам Азефа. Азеф наклонился за ней.

Соколов предложил:

— Выпьем пива? Угощаю — для поднятия революционного духа! — И взял кружку, которую подставил Азеф.

Тот, радуясь своей проделке, уже весело глядел на собеседника:

— Ну, если только за ваше здоровье, Аполлинарий Николаевич!

— Нет, пить надо за ваше здоровье, а мне моего хватает!

Пиво было великолепным. Закусили паюсной икрой, масленистой горкой блестевшей на тарелке.

Соколов назидательно сказал:

— Русский народ предназначен для великой миссии. Во многих странах усилиями социалистов ныне проповедуются две лживые теории: о якобы равенстве людей и о необходимости все силы отдавать для достижения материальных благ. Даже собаки или лошади бывают породистыми или беспородными. Люди происходят от родителей психически и физически здоровых, но порой родятся от больных и порочных. У России громадный потенциал, ее люди обладают главными качествами — умением жертвовать собой на благо большинства и умением побеждать в самых трудных условиях. Задача государства — создать здоровую нацию, создать героев — мужественных богатырей с могучим интеллектом, героев, которые станут образцом для всех остальных. Именно герой — мудрый, честный и бесстрашный, стоящий во главе империи, — поведет ее к новым победам!

Азеф усмехался, его сейчас интересовало другое. Он думал: «Ну, герой, сейчас ты схватишься за пузо и понесешься в сортир со скоростью ветра! Только не успеешь добежать, познаешь тот позор, какой я когда-то испытал!»

Так, сладко улыбаясь, Азеф согласно кивал головой и ожидал могучего действия лошадиной дозы слабительного. Время шло, но, к величайшему изумлению Азефа, Соколов спокойно закусывал, не показывая и малейших признаков беспокойства. Хитро подмигнув Азефу, сказал:

— Жизнь такая короткая! Не успеешь родиться, как гробовщик спешит со своей меркой. Не пойму, зачем люди норовят делать другим гадости?

Азеф удивился: «Что за чертовщина, он еще рассуждает, умные слова говорит. А сильное слабительное разве не действует?» И вдруг страшная резь в желудке заставила его скривиться. Азеф, чувствуя катастрофу, подхватился, понесся в ватерклозет, и Соколов весело смеялся вслед:

— Хотел меня провести! Приятного облегчения…

Гений сыска был не так прост, как думал Азеф. Соколов сумел заметить маневры Азефа. Пока тот лазил за газетой, нарочно сброшенной со стола Соколовым, он поставил «заряженную» кружку под руку злоумышленника.

Гершуни был в ярости. Лишь воспоминание о том, как ловко за нос провел его наглый хохол Григорьев со своей шлюхой, заставляло скрежетать зубами и нецензурно выражаться. Он размышлял: «Мало того что они не выполнили партийного задания по уничтожению сатрапов, они сбежали, прихватив две с половиной тысячи рублей. Ну, я их поймаю, я их подвергну революционной казни».

Тем временем заказчики Гершуни требовали или вернуть деньги, или совершить убийства, которые они оплатили. Гершуни не имел вредной привычки возвращать чужие деньги. Поэтому с риском попасться в лапы российского правосудия он начал действовать.

Лето 1902 года было в разгаре. Гершуни прикатил в Харьков в самом мрачном состоянии духа. За местного губернатора князя Оболенского он еще три месяца назад получил денежный аванс и все никак не мог выполнить заказ. Свой деловой авторитет Гершуни берег. И если бы не крайняя робость, то сам, наверное, с отчаяния пошел бы на это рискованное дело.

Чтобы развеяться, спустился в трактир, заказал сарделек и два пива «Империал». С наслаждением пил и ел, ибо проголодался изрядно.

Вдруг он увидал, как по ступенькам в трактир спустился молодой парень в кепке, надвинутой на нос, в стоптанных сапогах, рубахе навыпуск, подпоясанной кожаным ремешком, — типичный уголовник. Парень нерешительно остановился у буфета, начал считать свои копейки: стало ясно, что денег парню не хватает. Он плаксивым голосом обратился к буфетчику:

— Васильич, поверь в долг алтын, завтра, чтоб сдохнуть, отдам…

Буфетчик рявкнул:

— Пошел вон, идол проклятый! Чтоб твоей ноги тут не видел, змей гремучий!

Несчастный поплелся на выход. Его окликнул Гершуни:

— Эй, пролетарий, греби сюда!

Тот осоловело уперся мутным взглядом:

— Чего тебе, жиденок?

Гершуни ласково улыбнулся:

— Освежись пивком, — и поманил пальцем лакея: — Тащи еще три бутылки «Империала» и порцию сарделек для моего приятеля. — И снова к парню: — Садись, не бойся! Я человек бесхитростный, у самого, случалось, кишки протокол писали. Гуляй! Горчицей сардельки мажь. Мало будет, еще закажем.

Парень все еще недоверчиво смотрел на благодетеля. Потом освоился. Грязными руками макал сардельку в горчицу, что лежала на блюдечке, жадно засовывал ее в рот и с наслаждением пил пиво. Ткнул пальцем в этикетку на бутылке, с полным ртом промычал:

— А я… того… этой пивнушке служил. Этот пивоваренный завод «Россия» у нас, в Харькове. Понимаешь, чернорабочим был. Пива — хоть залейся. Малина! Тут, ну, на Пасху я перепил, у дверей склада на солнце грохнулся, уснул. А тут, понимаешь, хозяин идет — Игнатищев. Сам пузатый, тростью меня по голове огрел и приказал: «Этого оглоеда на моем предприятии чтобы не было!» Выбросили за ворота, как мусор. Вот, теперь без дела…

Гершуни авторитетно сказал:

— Негодяй твой Игнатищев! Все буржуи негодяи. Их, как вшей, давить надо.

— Это правильно, давить! — обрадовался парень.

— Тебя как зовут?

— Фома Качура!

Гершуни с сердечными интонациями сказал:

— Ты, Фома, сильный мужик, замечательный! Клянусь честью! Тебя довели до нынешнего состояния царь и его приспешники. Посмотри, в каких хоромах живет ваш губернатор Оболенский! Дворцы, ковры, любовницы! У него в подвалах золото стоит — семнадцать мешков, а тебе, сердечному, похмелиться не на что. Давай, брат, по рюмочке протащим! — Повернулся к лакею: — Эй, человек, поставь горькой графинчик большой, да бегом, а то я тебя!.. — И снова задушевно к Качуре: — А ведь ты, Фома, на мой взгляд, ничуть не хуже губернатора!

— Да уж, — подбоченился Качура. — Не глупей ихнего!

Всякой опустившейся безвольной рвани всегда приятно думать, что в их падении виноват кто-то другой, но не они сами, не их лень, не их нежелание работать и учиться. Гершуни ловко и бессовестно потакал дурным страстям тех, кого вербовал в убийцы.

— А если не хуже, — продолжал Гершуни, — так что сидишь? Я так понимаю, что надо мне тебя оборудовать.

— А что? — На пропитом лице Качуры застыло выражение неизбывной глупости. — И оборудуйте, я не против. Только что делать надо? Хазу взять? Всегда пожалуйста!

Гершуни стиснул кулаки, потряс их у носа Качуры и дыхнул ему гнилью в лицо:

— Отомстить! Жажду отомстить, Фома, за твою поруганную честь, за погубленную молодость!

— А как? — Качура все еще не понимал, кто сидит перед ним.

— Этого изверга рода человеческого князя Оболенского надо в землю вколотить. На полтора метра. А самому слинять! За этот благородный подвиг ты получишь две сотни.

Качура не поверил:

— Ну уж две сотни? — У него сперло дыхание и застучало сердце.

— С этого места не сойти! Сам тебе дам. Клянусь честью! Вот задаток — пятьдесят рублей. Держи, держи, не бойся! Остальные, как пришьешь губернатора.

— Так у меня нет… этого, пистоля. Может, «пером»? Подскочить, чик по горлу, и — когти рвать. А? Да только, понимаете, уж лучше не губернатора, а пришить Игнатищева. Я бы дешевле на червонец взял, потому как зуб на него держу. Давай за сто девяносто, ну? И за сто рублей еще нашего дворника Федора. Ах, какой пес…

— Игнатищева и дворника — в другой раз, а сейчас — Оболенского.

— Он что, вас обидел?

— Еще как! Я и сам бы замочил его, но он и его приспешники меня в личность знают. Как увидят, так сразу блажить начнут: «Хватай!» А тебя губернатор в лицо знает?

Качура замотал головой:

— Откуда! Я могу, понимаешь, губернатора… если добавите сотельную… Только, господин, не обманите. Ну, еще перекувырнем по одной? Какой же вы человек душевный, располагающий… Уж я для вас поспособствую! Как для отца родного.

После знакомства и угощения, оплаченного вождем террористов, Качура был готов на любой подвиг. Гершуни не отходил от него, они постоянно — днем и ночью — были вместе. Гершуни купил Качуре приличный костюм и ботинки, сводил в баню, отмыл, поселил вместе с собой на конспиративной квартире.

29 июля эта парочка выследила губернатора Харькова князя Оболенского, когда тот с приближенными выходил из драматического театра в саду Тиволи.

Тут злодеи разделились: Фома отправился стрелять, а Гершуни удалился на безопасное расстояние — наблюдать.

Гершуни видел, как Качура подошел на расстояние пяти шагов к Оболенскому и открыл стрельбу. Но от запоя и ужаса руки Фомы так отчаянно тряслись, что отравленная стрихнином пуля не задела Оболенского, но попала в начальника городской полиции, который вскоре скончался.

Качуру тут же схватили, повалили на землю, долго топтали ногами, а потом то, что осталось от покусителя, отправили в тюрьму. Уже на первом допросе он все рассказал про «нахального жиденка», который подбил его на покушение и деньги хотел дать. Затем Качура привел сыщиков к конспиративной квартире, но там нашли только калоши, которые Гершуни, убегая, забыл надеть.

Но это огорчение несколько скрасила новость: артиллерист Григорьев явился с повинной и обещал взятые прежде деньги и, понятно, полностью профуфыренные отработать, то есть совершить убийство по заданию партии. Беглеца простили и обещали послать на мокрое дело.

Азеф умел говорить убедительно. И он, встретив в Харькове Гершуни, сказал веское слово:

— Пора всем собраться и вместе обсудить что почем!

Гершуни решительно тряхнул головой:

— Согласен, пусть это будет Киев, мне как раз надо быть там.

Азеф, имея в виду свои интересы и интересы департамента, сказал:

— Чтобы не вызывать подозрений, соберемся среди бела дня в люксе, который я закажу в лучшей гостинице.

— Нахальство — самый прямой путь к успеху! — со знанием дела выразился Гершуни, который не мог догадываться об истинных целях боевого друга и товарища.

Вот почему в начале прекрасного месяца октября 1902 года, когда листья рыжим ковром легли на киевские бульвары, над широким Днепром курился легкий туман, а небо по утрам стало холодным и прозрачным, главные воротилы Боевой организации съехались в Киев. Их было немного, но люди все были крепкие: Гершуни, Азеф, Мельников и Крафт, тот самый, который любил сапоги с высокими голенищами.

Азеф остановился в пятикомнатном номере лучшей гостиницы «Европейская», что на углу Царской площади и Крещатика.

Азеф своевременно предупредил Зубатова, и теперь его сопровождала целая команда лучших филеров во главе с Медниковым. Все было бы складно, можно было бы брать почти всех главарей, да только Азеф категорически заявил Зубатову: «Арестов не производить, иначе меня рассекретите!»

Об этом условии было доложено Плеве. Тот поморщился, но сквозь зубы выдавил:

— Это безобразие, но пусть, не арестовывайте…

Ну а пока что в Киеве было весело, сытно и уютно.

Вся компания бомбистов собралась ровно в двенадцать дня.

Номер, понятно, был с прослушкой, так что за стеной, в соседнем номере, специалисты из охранки вели стенографическую запись.

Выпили, поздравили друг друга с боевыми успехами, а Мельникова — и со счастливым убегом от полиции в Саратове, когда он нес с собой наборные шрифты и прокламации.

После этого поднялся сам Гершуни:

— Пришел момент исторической диалектики, за который я хочу говорить. Момент этот в том, чтобы начать решительную атаку на самодержавие. Мы давно насчет этого собирались, и теперь созрело. Но перед тем как обсуждать за террор, я интересуюсь знать вот об чем. Явился с повинной ренегат и похититель партийных денег, артиллерист-офицер хохол Григорьев. В натуре, есть эта, альтернатива: казнить похитителя или дать ему дело по устранению министра Плеве. Тем более что изменник делу пролетариата Григорьев за две тысячи рублей сагитировал своего приятеля-кавалериста, отвязного чеченца Надарова, помогать ему пришить министра. Сам хохол на дело идет бесплатно, в счет погашения задолженности. Они будут верхом на лошадях. Ну что, партийные товарищи, ваше мнение?

— Пусть мочат, а потом, если чего, и их пришить! — предложил Крафт и энергично подтянул блестящие голенища. — Хохол ненадежен!

Все проголосовали за: «Хохла после акта мочить!»

Гершуни красочно продолжал вести совещание:

— План операции по устранению Плеве разрабатывал наш дорогой кореш Иван Николаевич, который и доложит…

Азеф деловито произнес:

— Убить Плеве — дело чести и совести нашей замечательной партии, и здесь не надо возражений. Последние полгода с помощью надежных людей я внимательно изучал привычек и маршрутов Плеве. Я теперь их знаю, как содержание собственных карманов. По четвергам ровно в десять пятнадцать утра наш клиент хиляет под охраной четырех офицеров из министерства, садится в карету и едет на доклад к царю. В пути его сопровождают четыре казака. Двое едут впереди, расчищая дорогу и порой удаляясь саженей на восемь, а то и десять. Двое других скачут позади. Карета движется на большой скорости. Плеве едет или в Царское Село, или в Зимний дворец, в зависимости от того, где находится царь. Но это уже значения не имеет. Мы возьмем Плеве на гоп-стоп. По дороге (места мы уже наметили) Григорьев и Надаров подскакивают верхами к карете. Григорьев останавливает карету, а Надаров выстрелами из пистолета убивает министра. Наша победа! Герои устремляются вскачь и уходят с концами.

— Смотри, чтобы Григорьев не ускакал от тебя! А то хохол опять перехитрит еврея, о-хо-хо-хо! — захихикал Мельников.

Вслед за ним весело заржали остальные.

Не смеялся лишь Азеф. Он не любил, когда ему напоминали о его еврействе. Он считал себя гражданином мира.

Гершуни прервал шуточки:

— Ша, кончай базар! Другой вопрос на повестке дня — об увеличении партийных рядов. Тут у нас значительные достижения…

Совещание продолжалось: вопросы обсуждались, полицейские стенографисты в соседнем номере ломали карандаши и торопливо записывали.

Еда была ресторанной, ее подняли в люкс официанты. Повара «Европейской» славились на всю губернию.

На этот раз Гершуни очень понравилось в Киеве. Особенно ночь, которую он провел у товарища по партии Розы Рабинович. Ему хотелось пожить в Киеве еще несколько дней, но тут случился гембель. В киевской полиции был свой человек, который шепнул Гершуни:

— У нас появились шпики из Москвы и Питера! Это не за вами ли следят?

Гершуни задумался, погрыз ноготь и приказал:

— Шухер! Всем разбегаться, срочно!

Сам он ринулся за границу, желая недолгое время отсидеться, успокоиться. На душе постоянно царил сумрак. Встретившись в Женеве с Гоцем, который уже дышал на ладан, Гершуни стал откровенничать:

— От этой кипучей революционной жизни я очень замучился! Клянусь честью! Я всегда думал об высоких идеях, честное слово. Но меня теперь каждую ночь терзают кошмары, днем иду по улице, и все время кажется, что кто-то за спиной крадется. И постоянно на душе тяжесть. Сейчас надо возвращаться в Россию, наладить несколько актов. На всякий случай хочу, друг сердечный, ввести тебя в круг всех вопросов. Буду диктовать, а ты пиши: подробный обзор всех адресов, все связи, явки, пароли… Если меня повяжут, во главе партии станешь ты, а Боевой организацией пусть руководит Иван Николаевич.

— Согласен, Гриша, насчет Ивана Николаевича твой выбор удачен.

Гершуни строго погрозил пальцем:

— Как бы чего ни склалось, двоих мочить непременно: первым — Плеве, за ним — великого князя Сергея Александровича. Обещаешь?

— Обещаю, обещаю! Только зачем себя загодя хоронишь?

— Без понтов, у меня предчувствие плохое.

И звериный инстинкт не обманул.

Для начала Гершуни отправился в Харьков, почти не задержался тут, сразу метнулся в Уфу. Ему хотелось немногого: крови и денег, крови и денег!

В Уфе главу партии местные эсеры встретили радушно, в одном из частных домов устроили выпивку. Гершуни обратил внимание на мужичка невысокого роста с головой в форме тыквы, с багровым, словно налитым сизой кровью, лицом и рассеянным взором. Мужичок был в плисовой рубахе в горошек и начищенных кирзовых сапогах. Гершуни настороженно спросил:

— А это что за кувыркало? Первый раз вижу его…

Партийцы представили:

— Наш человек, надежный пролетарий! Хочет бомбистом стать.

Гершуни пожал мужичку руку, тот отозвался:

— Егоркой Дулебовым меня кличут, я прежде слесарил в железнодорожных мастерских. Я буржуазию, — погрозил кулаком, — во как ненавижу! Потому как за буржуя полгода в тюрьме баланду хлебал.

— Как же вы так, дорогой товарищ? — Гершуни вдруг стал подчеркнуто уважителен.

— Смех, да и только! Мы жили в одном доме, только этот буржуй, который учителем в гимназии, на втором этаже, а я, понятно, в подвале. Он позвал меня водопроводный кран подвинтить. Я поднялся к нему, а он гнушается, даже не поручкался со мной, говорит, а сам рыло на сторону сворачивает: надо понимать, что от меня вчерашней выпивкой пахнет, а буржую это досадно. Я кран ему прикрутил да из ящика столового серебра фунтов пять себе в сумку леквизировал. Вернулся домой, не успел папиросу выкурить, а тут как тут фараоны, отобрали ножи-вилки учительские. А меня под микитки да на казенные харчи! Ах, гниды ползучие эти буржуи!

За столом все дружно загоготали:

— Вот наш Егорка какой боевой! Всех к ногтю!

Гершуни сразу понял: «Этот за пятиалтынный человека пришьет и глазом не моргнет!»

Выпил с Дулебовым, поцеловался, поговорил по душам, спросил о семье, о здоровье родителей. Опять выпили. Дулебов уже стучал себя в грудь:

— Да я за вас, товарищ, хоть в прорубь…

— В прорубь не надо! Давайте, друг сердечный, за вас отомстим!.. Я пока за вас не отомщу, покоя мне не будет. Клянусь честью!

У Дулебова глаза загорелись.

— Учителю ребра пересчитаем?

— Твой учитель — столбик без ручки. Плевать на него с пожарной вышки! Мы, брат, отомстим главному буржую — вашему уфимскому губернатору. Он всем безобразиям голова.

Дулебов аж задохнулся, трясущейся рукой перекрестился:

— Ах, какое дело хорошее! Дай Бог всякому… Да где ж мы его достанем?

— А я об том уже вызнал. Соборный сад знаешь?

— Как не знать, туда после получки в трактир Деменки ходим.

— Так вот, губернатор в том саду каждое утро перед службой моцион, то есть прогулку, делает. Шастает себе в дальнем углу, по березовой аллее. Значит, ходит туда-сюда, туда-сюда, мечтает. Забор там низенький. И охраны — ни одной морды поблизости. Передашь Богдановичу приговор Боевой организации — и пиф-паф. Через забор перемахнешь, а там тебя коляска будет дожидаться. Смекнул?

Дулебов стал просить:

— У меня дружбан есть, на киче с ним на нарах рядом парились, его прозвище Апостол, а фамилию уже никто не помнит. Давайте ему полста дадим, так он мне с его удовольствием помогать пойдет.

Гершуни ответил:

— По мне хоть страстотерпец, лишь бы очко у него не заиграло! Сегодня вместе сходим в сад, место осмотрим.

6 мая 1903 года коротконогий Дулебов и узкоплечий верзила в засаленной чесучовой жилетке Апостол через главные ворота в восемь утра пришли в общественный Соборный сад. У входа увидали ожидавшую коляску губернатора, запряженную двумя серыми в яблоках кобылами. Значит, губернатор в саду. Было еще пустынно. Только две няньки в цветастых ситцевых платьях везли коляски с младенцами.

Вдруг внутри все похолодело! Когда дело задумывалось, все казалось трын-травой, а вот теперь в горле пересыхает, в коленях слабость. Шутка ли, в самого губернатора стрелять! А вдруг схватят? А вдруг на виселицу, того?

Дулебов сказал:

— Апостол, мать твою, давай к Деменке зайдем, по стаканчику пропустим?

— Благое дело до завтрака водочки принять, болезни примять! — прогудел в нос Апостол. Он заметно робел.

Зашли в трактир, выпили, закусили вареной колбасой с теплой булкой. Жизнь сразу веселей показалась, и скорей, скорей к губернатору.

Утро было удивительно тихим, солнечным. Клейкие листочки жадно тянулись к солнцу. Деревья бросали на свежий ковер травы мягкую бархатную тень. Весело заливались птицы. Над головой раскинулся беспредельный голубой шатер.

Убийцы отправились по правой дорожке в дальний угол сада. Дулебов прошептал:

— Слышь, Апостол, не будем читать ему приговор, а? А то перепугается, блажить начнет!

— Чего там читать? Пусть ему поп акафист в церкви читает. Ты приговор в сортир возьми.

На том и порешили.

Еще издали увидали задумчивую фигуру — это прогуливался в полном одиночестве общий любимец уфимцев Богданович. Убийцы сзади подходили к своей жертве, в потных ладонях сжимая рукояти револьверов.

Когда до Богдановича оставалось шагов пять, тот оглянулся. На его лице было написано неудовольствие: кто и зачем нарушил одиночество?

Убийцы сделали еще два шага вперед и почти одновременно нажали курки. Губернатор сразу же рухнул, заливая желтый песок кровью.

Убийцы рванули к ограде. Длинный Апостол подсадил своего недомерка-подельника, потом сам вскарабкался на забор, перемахнул его. Коляска ожидала на условленном месте. На перекрестке виднелась в белом мундире фигурка городового. Тот выстрелов не слыхал.

Преступление сошло с рук, убийц не нашли.

Начало июня 1903 года, Женева. Здесь встретились два главных деятеля партии эсеров — Гершуни и Азеф. Встреча произошла ненароком, а потому была особенно радостной. Расцеловались, обнялись. По русскому обычаю, решили отметить встречу.

— Друг мой Иван, похиляли в «Насиональ», здесь единственное место, где хряпают по-человечески! — воскликнул Гершуни.

— А угри, какие там копченые угри! — облизнулся Азеф. — И девочек там найдем…

— Ну, девочки для тебя, а мне хоть мальчиков подавай! — бесовским хохотком раскатился Гершуни.

…В полупустом ресторанном зале было чинно до чопорности: тишина, лишь нарушаемая легким стуком серебряных приборов, бесшумно скользившие по паркету официанты, сдержанный говор гостей, зеркала, электрические бра.

Подлетел в безукоризненном фраке метрдотель. На плохом русском языке с расстановкой произнес:

— Здрафствуйте, милост просим!

Азеф рассмеялся, повернул голову к Гершуни:

— У нас, наверное, на лбу написано, что мы русские! — И по-немецки метрдотелю: — Посадите нас в самое тихое и одинокое место.

Немецкий у Азефа был безукоризненным. Метрдотель стал извиняться:

— Простите, господа! Вам удобно тут, возле окна: прелестный вид на горы и на набережную? Если желаете, можно на веранду.

Азеф небрежно похлопал по плечу метрдотеля:

— Там много народу, вдруг еще кто-то вроде вас знает русский язык. Возле окна — отлично!

Тут же подлетели два официанта, которые потом стояли на приличном отдалении возле стены, готовые по первому мановению гостей выполнить их желание.

Азеф съел два черепаховых супа с кулебякой. Принесли угря, лоснящегося, приятно пахнущего дымком.

Азеф пил белое «Макон Вилаж» урожая восемьсот семьдесят четвертого года, по двести сорок франков за бутылку. Причмокивал:

— Ах, какой тонкий фруктовый аромат с мускатным оттенком!

Гершуни пил французский коньяк «Поле» сорокалетней выдержки в графине из темного севрского хрусталя и ничего не говорил, потому что больше всего любил русскую водку. А этот коньяк он приказал подать лишь потому, что его бутылка стоила в два раза дороже, чем вино, каким наслаждался Азеф.

Азеф усмехнулся:

— Мы с тобой сегодня пропьем годовое жалованье рабочего…

Гершуни поморщился:

— Рабочий пьет водку, бьет жену и вполне счастлив, а мы в любой момент можем за этого рабочего, за его счастье взойти на голгофу! Клянусь честью!

Азеф с недоумением поглядел на собеседника:

— Пьем потому, что вино отличное и деньги есть! А гроб-то без карманов, с собой в могилу капитал не унесешь.

Официанты, держа бутылки в белых салфетках, то и дело из-за плеча предлагали:

— Позволите подлить?

Гершуни пил с удовольствием, с приятным видом поглядывая на собеседника. Сказал задушевным тоном:

— Друг сердечный, признаюсь: у меня теперь за плечами будто крылья выросли, мне кажется, что сейчас я все могу…

Азеф умел внимательно слушать, но собеседник замолк, думая о чем-то тайном.

Гершуни, казалось, взбесился от успеха. Он был готов перестрелять, взорвать сколько угодно людей, лишь бы этот труд кто-нибудь оплатил. Впрочем, один старый заказ оставался за ним — ликвидация Плеве. И заказчики вот-вот могли взять Гершуни за горло: «Отрабатывай взятые деньги!» Видно, министр кому-то встал поперек, как кость в горле.

Сейчас у Гершуни все получалось. Кровавые успехи пьянили, толкали на новые преступления. Гершуни если кому-нибудь и доверял, то лишь Азефу. И однажды он сказал:

— Как ты, друг сердечный, понимаешь: об чем я думаю? А думаю я об Плеве и об том, что хватит баки закручивать, пора на него дело ставить.

Азеф подумал: «Возражать — себе во вред!» Согласно кивнул:

— Да, да, Гриша! Но народу и партии необходимо идеологически обосновывать наши акты…

Гершуни расхохотался, обнажив желто-зеленые зубы, цинично признался:

— Брось этих глупостей! Если это кому-то надо «идеологически» обосновывать, то за этим дело не станет, сколько угодно! Богданович, скажем, наводил порядок, когда были бесчинства в Златоусте. Вот мы так и назвали это — «Златоустовская бойня». Оболенский арестовал зачинщиков в Харьковской губернии, когда те жгли и грабили помещичьи усадьбы во втором году? Это значит — Оболенский «узурпатор», к тому же «кровавый». Ха-ха-ха! Ловко?

— Гриша, на твой мудрый взгляд, кто должен ответить за погромы евреев в Кишиневе?

Гершуни от удивления аж задохнулся:

— Кто меня спрашивает за это? Или мне это померещилось? В погромах виноват руководитель полиции Плеве! Ты, Иван, что, сомневаешься? Клянусь честью! Всякая сволочь разрушала еврейские дома, насиловала, убивала, не щадя даже детей! Где была полиция? Где были войска? Пострадали сотни евреев, арестовано и предано суду не больше десятка погромщиков. Вот за это и ответит Плеве! И то же впишем в счет царю Николке.

Азеф больше всего боялся убийства Плеве. Когда он думал об этом, то у него от тоски сводило скулы: «Если Плеве погибнет, то охранка мне никогда этого не простит!» А что сделать, чтобы этого покушения не произошло? Убедить Гершуни, чтобы запретил это покушение. Вот почему теперь Азеф несогласно замотал головой:

— Гриша, то, что сказал ты, хорошо для листовки или для митинга. Я для себя хочу разобраться, но мне не совсем понятно… Ведь ни одно государство, ни одно правительство ни при каких обстоятельствах не может желать себе бунтов и погромов, потому что они ему невыгодны и даже страшны. Мятежная сила, вчера направленная против евреев, сегодня обязательно повернется против богатых русских, а завтра — против правительства и самодержавия. Разве не так?

Гершуни скривил лицо:

— Не имей эту привычку спрашивать глупостей! Меня спрашивает тот, кого я хочу оставить преемником по партии, завещать свой трон? Если ты будешь так думать, то ты, Иван, никогда не станешь счастливым. Зачем нам знать, кто организовал эти погромы? Я сморкаюсь на эту «правду». Пусть погромы организовала тетя Хая. А что это не Николка, я и без тебя знаю. Погромы царю не нужны. И Плеве погромы не нужны, потому как не нужны для его карьеры. Но есть, — Гершуни ударил ребром ладони по столу, — есть высшая по-ли-ти-ка! — Он особенно вытянул это слово. — Запомни, Иван, навсегда: всё, абсолютно всё, что делает наш враг, даже самое хорошее, нужно поворачивать против него. Понял? Это и есть высшая по-ли-ти-ка. Иван, я тебя люблю, давай выпьем, поцелуемся, и больше не спрашивай за всякую чепуху!

Выпили, поцеловались в губы. Гершуни поманил пальцем метрдотеля, спросил:

— Мальчики есть?

— Не держим, у нас за это в тюрьму посадят.

— А девочки есть?

— Обязательно!

— Пришли нам трех блондинок, но чтобы, — показал на грудь, — были пышными, и еще одну брюнетку, чтобы здесь, — ткнул пальцем, — почти ничего, кроме сосков, не было.

— Четырех? — удивился метрдотель.

— Ты плохо учился по арифметике? Че-ты-рех!

…Во втором часу ночи, прихватив проституток, из которых одна, тощая, оказалась немкой, а остальные, пышные, приехали на заработки из Чернигова, партийные друзья отправились догуливать в люкс Азефа.

Государь, всегда спокойный и доброжелательный, на сей раз сильно гневался. Он вызвал министра внутренних дел Плеве в Царское Село. Они встретились в Александровском дворце, и государь не протянул руки, не предложил своему министру сесть. Государь устроил министру взбучку:

— На что это похоже? Всякая рвань в Кишиневе насилует еврейских женщин, грабит дома, а чем занимается полиция? Полиция приходит тогда, когда погромщики с награбленным добром уже разбежались по домам. Выявить виновных и сурово наказать!

Плеве хотел объяснить, что виновные уже арестованы и ведется следствие, но государь оборвал его:

— А убийство Богдановича? Среди бела дня стреляют отравленными пулями в губернатора, а виновные опять не найдены!

Плеве кротко сказал:

— Государь, я готов подать в отставку…

Государь гневно раздул ноздри:

— Вот чего мы захотели — в отставку! Ну давайте, давайте все отставимся, разъедемся по своим усадьбам, а что станется с Россией? Надо дело всем миром делать, не гоняться за убийцами, а предупреждать преступления. Чего ждать дальше? О чем говорит двухдневный погром в Кишиневе? О том, что террор подхватывает толпа, о том, что террор вот-вот сделается массовым. Я не дорожу своей жизнью, но я дорожу Россией. Что станет с Россией?

Плеве устало посмотрел в глаза государя:

— Поверьте, я делаю все, что в моих силах. Но у меня полное ощущение, что тысячи людей словно лишились разума. Интеллигенция, богатая буржуазия и, разумеется, склонное в силу молодого темперамента к нарушению дисциплины студенчество — все радуются беспорядкам, как Рождеству с подарками… Террористы идут на казнь с улыбкой, тюрьмы для политических сделались чем-то родным, желательным. Нет, я отказываюсь понимать это сумасшествие!

Государь задумчиво покачал головой, смягчил тон:

— Я тоже этого не понимаю! Наша задача — выяснить причины этого психоза и разумными мерами лечить его. Мы не можем наказывать тысячи людей, но наказать главарей террора — наша обязанность. И вы, Вячеслав Константинович, наш главный врач! — Улыбнулся. — Успехов!

Вернувшись в Петербург, Плеве вызвал к себе Зубатова. Тот увидал на столе министра некую странность — портрет еврея с всклокоченными у висков волосами и шальным взглядом. Плеве говорил на повышенных тонах о ширящемся терроре. Потом ткнул пальцем в портрет:

— Знаете, кто это?

— Какой-то иудей, что ли?

— Фамилия этого иудея вам хорошо известна — Гершуни. Пока палач Филипьев не вздернет его, портрет этого злодея будет стоять у меня на столе. Ведь у вас есть секретный агент, внедренный в руководство партии эсеров?

— Да, есть.

— Кто он?

Зубатов замялся, но все же твердо сказал:

— Вячеслав Константинович, у нас не принято раскрывать секретных агентов.

— И хорошо, не раскрывайте! Но здесь совершенно особого рода случай. Прикажите, чтобы он явился ко мне. Я сам желаю с ним поговорить.

Зубатов решил, что ослышался: еще никогда министры не встречались с секретными агентами. Но виду не подал.

— Так точно, прикажу! Но пока его нет в Петербурге. Как прибудет, тут же…

Плеве закончил разговор:

— О вашей деятельности, Сергей Васильевич, я буду судить по поимке Гершуни.

…Положение Зубатова стало шатким. Филеры, приставленные в Киеве прослеживать Гершуни, опростоволосились, упустили фигуранта. Зубатов отправил Азефу отчаянную шифрованную телеграмму: «Чего бы то ни стоило, надо срочно выявить Гершуни!»

Азеф как раз выполнял поручения Гершуни. Он все время находился в разъездах. Побывал в Москве, Харькове, Саратове. Формальный повод — сплочение партийных рядов, вербовка новых членов и, главное, сбор денежных пожертвований и поиски метальщиков для осуществления новых актов.

Все эти поездки Азефа сопровождали филеры. С его помощью они выявляли революционные гнездовища. Всех революционеров, с кем встречался Азеф, брали в разработку, чтобы при удобном случае арестовать.

Азеф чувствовал себя так, словно шел по проволоке над пропастью. С одной стороны, Гершуни симпатизировал Азефу, всячески поддерживал его авторитет в партии. Однако если у Гершуни мелькнет малейшее подозрение, то без всяких сантиментов он прикажет отрезать Азефу голову.

Но охранка тоже не потерпит двойной игры. Сейчас жаждут получить Гершуни, но пока что Азеф сам не знает, где прячется этот хитрющий конспиратор. А ведь Зубатов уверен: Азеф прикрывает главу террористов! Ах, жизнь собачья!

Азеф постоянно дрожал за себя и за свою семью и просил Создателя, чтобы тот помог поскорее отправить своего партийного друга Гершуни в тюрьму, а еще лучше на виселицу, которую тот давным-давно заслужил. Но сделать все осторожно, по-умному, чтоб у партийцев не возникли подозрения. Только после этого можно было бы облегченно вздохнуть.

И Бог, кажется, эту молитву услыхал.

Гершуни постоянно размышлял: «Богатые евреи города Киева обещали хорошие пожертвования на революцию и свержение. Вместо денег я чесал из Киева так быстро, что мог обогнать паровоз. И теперь я даже не могу подвести свой баланс! Надо съездить тихо, как мышка в норке, забрать гелд и организовать какой-никакой акт. Да и пышечка моя Рабинович небось скучает!» Последний довод, признаемся, был серьезным.

Революционеры уважают комфорт: руководители наслаждаются жизнью на европейских курортах, а сошка помельче стремится к столицам или южным городам.

В Киеве эсеры давно свили гнездо. Охранке удалось выявить несколько кружков этой самой зловредной партии. Одна из конспиративных квартир была организована под крышей безобидной лечебницы на Бессарабском базаре. Предводительницей этой крыши была местная достопримечательность — одинокая и влюбчивая фельдшерица Роза Рабинович. То ли от хорошего питания, то ли по каким-то причинам медицинского характера, но ее фигура к тридцати годам расползлась до совершенно невероятных размеров.

Когда она колыхалась между рядов Бессарабского базара, то все мужчины смотрели ей вслед и с нехорошей улыбкой говорили: «Это не зад, это чуден Днепр в тихую погоду — от одного берега до другого!» Другие озабоченно добавляли: «Причем во время весеннего разлива». Третьи выражались короче, издавая восторженное «О-о!», которое могло означать что угодно, но только не предложение руки и сердца.

Рабинович, подобно всякой одинокой даме, хотела любви.

Во время недолгого пребывания тщедушного Гершуни в Киеве в декабре 1902 года он познакомился с пышнотелой эсеркой Розой Рабинович очень близко. Это было по Карлу Марксу — единство противоположностей.

Гершуни справил сексуальную нужду и стремительно покинул Киев. Оставшаяся со своим кружком Роза Рабинович ежедневно вспоминала сладостные мгновения общения с другом и вождем Гришенькой. Впрочем, столь ласково она называла его только в своих мечтах, а при общении обращалась к нему, даже в постели, «товарищ Гершуни». Да, у него пахло изо рта, словно из силосной ямы, но остальные достоинства перевешивали этот крошечный недостаток.

Упершись необъятным животом в подоконник, Рабинович сквозь кусты герани в горшках обозревала проходящих мимо мужчин. Иногда она меланхолично вздыхала: «Сколько этих мужланов на свете, не перечесть! Но зачем они такие дурные, что не обращают даже небольшого внимания на мою замечательную красоту? У них что, зенки на лоб уже повылезали, что предпочитают своих костлявых дурнушек моей пышной страстности? — И в уголке ее темного, как южная ночь, глаза возникала слезинка. — И все же никакие члены террористического кружка, даже если их десять, не заменят одного-единственного и любимого товарища Гершуни!»

В конце марта исторического для наших событий 1903 года тридцатилетняя Роза Рабинович колыхала неповторимыми бедрами по Крещатику. Вдруг она увидала в толпе знакомого по фамилии Розенберг, похожего на акриду — сушеного кузнечика. Рабинович подумала: «У маленьких мужчин бывают большие достоинства!» Голосом, который действовал исключительно на низких регистрах и заставлял вздрагивать проходивших мимо лошадей, она прогудела:

— Шалом, Исаак! Что вы, уже меня не помните?

— Здравствуйте, Роза, я вас помню, как собственную маму, потому что в прошлом году заходил к вам в гостях с учительницей английского языка Алисой Ллойд!

— Исаак, если вы меня помните, то почему не заходите опять? Кстати, лучше заходить одному, без Алисы Ллойд, потому что мы с вами если и будем заниматься чем, так это вряд ли английским. — И раскатисто расхохоталась, словно гром прокатился по крышам.

Исаак внимательно вгляделся, цепенея, в обширное тело Рабинович, с вожделением и робостью произнес:

— Если вы меня об том спрашиваете, так я вам должен ответить свое мнение, драгоценная Роза! Ваша красота неповторима, но ее так много, что я опасаюсь своих слабых возможностей.

Рабинович уже цепко держала его за рукав пиджака и философски рассуждала:

— Не надо бояться возможностей! Когда мы вместе, то у нас нет невозможностей. Если вы теперь не спешите на чай к губернатору, так пойдемте до моей лечебницы. — И, подставив могучий локоть, она, подобно флагману, поплыла среди прохожих навстречу новому счастью.

…Можно только строить предположения, чем занимались новые друзья — пили чай или делали что-нибудь другое, более любопытное, — но Исаак выполз из лечебницы лишь утром. Он стал еще более плоским, словно попал под тяжело груженную подводу и потом всю ночь пролежал под ней.

С той поры Исаак Розенберг стал частенько захаживать на сходки революционного кружка или без этого. И каждый раз задерживался у хозяйки до утра. Несколько раз молодых видели в городском парке, где они влюбленно глядели друг на друга, прижимались локтями, как жених и невеста, ели мороженое в вафлях и слушали вальсы Штрауса-старшего в исполнении сводного духового оркестра пожарного депо номер два.

Из этого наблюдения люди сделали вывод: близок час, когда Рабинович и Розенберг станут под свадебной хупой, а раввин зачитает ктубу — брачный договор. Затем, словно выражая запоздалое сожаление о сделанном шаге, жених, как положено, посыплет свою голову пеплом, получит подарки, приглядываясь, кто чего не пожалел, и гости перейдут за брачные столы.

Увы, романтические мечты слишком часто разбиваются о суровую прозу жизни.

Роза Рабинович вовсе не подумала о том, что о ней уже говорит не только весь Киев, но к ней внимательно присматривается и охранное отделение.

29 апреля ровно в десять часов утра Исаак Розенберг вышел из лечебницы от своей возлюбленной. Он прошел в стоптанных башмаках не более сотни саженей, как около него остановилась коляска. Из нее спрыгнули на тротуар двое в штатском, они крепко вцепились в молодого человека и зловеще улыбнулись:

— Не шумите! Это в ваших интересах… — Подтолкнув в кострецы, усадили промеж себя в коляску. Вскоре смертельно напуганный Розенберг предстал перед ротмистром Спиридовичем.

Поначалу Спиридович шевелил жуткими усами и говорил страшные слова о смутьянах и террористах. Розенберг трепетал и уже задумывался о неудобствах смертной казни через повешение. Он невольно втягивал шею, и слезы тихо скатывались по его неказистому лицу. И в этот момент Спиридович своим страшным взглядом посмотрел в напуганные глаза Розенберга.

— Хватит слюни пускать! Вы хоть и еврей, но внушаете мне надежду. Ежели вы обещаете добросовестно сообщать нам все честно, что происходит на сходках в лечебнице, мы вам ничего не сделаем. Более того — за исполнение гражданского долга будем платить двадцать рублей в месяц. И это для начала…

Розенберг моментально воспрянул духом и нахально поправил ротмистра:

— Двадцать пять, и я оправдаю надежды, господин начальник.

— Пишите обязательство о неразглашении! — Спиридович протянул лист почтовой бумаги и чернильницу. — Вот образец. Каждую среду в десять утра, непременно, как почтовый поезд, будьте на конспиративной квартире на Николаевской в доме под номером девять, это где банкирская контора Григория Лесина. Запомните: ваш вход с черной лестницы на втором этаже, номер квартиры семь. Не перепутайте! Если что будет совершенно срочное, скажем, узнаете о подготовке покушения, прибегайте ко мне домой на Бибиковский бульвар, наискосок от университета… Но это на самый срочный случай. Ваша агентурная кличка Конек, поздравляю!

Исаак Розенберг расцвел. Испытав прилив симпатии к жандармскому ротмистру, воскликнул:

— Вы можете мне не верить, но я патриот, люблю Россию больше, чем потную Рабинович! — И почему-то отвел глаза в сторону.

Все рухнуло — и любовь, и партийный кружок — в субботу 12 мая 1903 года. В этот день красавица Роза Рабинович, на свое несчастье, проводила очередную революционную сходку. Эту сходку проще было бы назвать обыкновенным застольем с наливками, самоваром и пустой болтовней. К сожалению, застолье несколько портило обязательное чтение какой-нибудь жидкой брошюрки под хлестким названием вроде «Долой деспотов!» или «Николка Кровавый жаждет трупов».

На сей раз читали нелегальную брошюрку в розовой обложке «Воля царская и воля народная. Издание второе, исправленное, партии социалистов-революционеров и аграрно-социалистической лиги, 1903 год».

Несмотря на жаркий день, окна были плотно закрыты, зашторены, чтобы ни один подрывной звук не вылетал наружу. Все уже устали от дурного, застоявшегося воздуха, от гневных революционных призывов и тихо дремали, а новобранец охранного отделения Розенберг, он же Конек, потеряв бдительность, откровенно дрых в глубоком кресле.

Роза Рабинович, не желая замечать общей спячки, с воодушевлением басила гневные слова:

— «Мы призываем всех честных рабочих людей добиваться, прежде всего, свержения самодержавия и введения свободного, выборного управления во всей стране…»

Вдруг раздался громкий стук в дверь, не условный — три коротких, — а тот неорганизованный долбеж, который устраивают жандармы и другие столпы самодержавия.

Все вмиг проснулись, вздрогнули, а Исаак Розенберг даже свалился с кресла. Оказалось, пришел почтальон в фуражке с толстой сумкой на широком ремне и принес телеграмму.

Хозяйка нервно разорвала облатку, прочитала, и ее нежное лицо залилось необыкновенным румянцем. Она вмиг похорошела, как хорошеют все женщины от сердечной страсти. И тут она совершила трагическую оплошность: вместо того чтобы спрятать телеграмму между необъятных грудей или в другом недоступном месте, она в волнении торопливо сунула ее в тощую «Волю царскую…» и неосмотрительно опять положила на стол. Сказала:

— Наша нелегальная сходка закончилась, жду в следующую субботу.

Гости поблагодарили за гостеприимство и потянулись к выходу. Хозяйка отправилась проводить их до порога. Исаак Розенберг, как обычно, остался, чтобы исполнить свой мужской долг. Но его вдруг кольнула ревнивая мысль: «Что Роза так разволновалась? Хахаль небось прислал?»

Оставшись один в комнате, он подскочил к столу, вытряс из брошюры телеграмму и лихорадочным взором пробежал текст. И текст этот ему показался ужасным. Но послышались в прихожей шаги, и он моментально сунул телеграмму обратно в брошюру. Вошла вдруг повеселевшая Роза, сдернула с себя кофту и повернулась к Розенбергу широкой, как Черное море, спиной:

— Исаак, расстегни на бюстгальтере пуговки! Сегодня останешься у меня до утра, потому что я о тебе соскучилась. — И подумала: «Конечно, это не Гриша, но лучше хоть такой мужчина, чем подушка в обнимку…» — Улыбнулась. — Иди скорей сюда, моя рыбонька, окунек мой красноглазый. Что у тебя тут? Ай-яй-яй, какой симпатичный прыщичек!

…Исаак Розенберг всю ночь не смыкал глаз. Своей чуткой натурой он уловил: текст телеграммы содержит какой-то секрет. Но расспрашивать подругу благоразумно не стал. Решил: надо доложить!

С первыми лучами весеннего солнца Розенберг выскользнул из горячих объятий подруги, а поскольку день был воскресным, понесся на Бибиковский бульвар. Здесь в роскошном доме с лепниной и двумя громадными зеркалами в вестибюле жил жандармский ротмистр Спиридович.

Сначала Розенберг столкнулся с закрытой изнутри входной дверью. Он начал нажимать электрический звонок, и тут же появился привратник. Он с подозрением глядел на тощего еврея, дверь не открыл, а задумчиво покачал седой головой и поднялся по ковровой лестнице на второй этаж и сообщил о визитере горничной.

Вниз сбежала румянощекая красавица, на спине болталась русая коса толщиной в полено. Она наметанным взглядом определила: наш! Коротко спросила:

— Чего?

— Скажите: Конек прибежал, очень нужно.

— Подождать никак нельзя? Господин ротмистр в четверть восьмого сам поднимется…

— Будьте так благонадежны, доложите, нету возможности ждать… — Сказал и сам напугался: а что, если дело пустое? Рассердится господин ротмистр, даст в ухо и выгонит с денежной службы…

Спиридович вышел в расстегнутой пижаме, почесывая волосатую грудь. Розенберг несколько раз низко поклонился, хотел даже руку поцеловать, но не решился.

— Простите, виноват! Рань такая, а я вас с постельки поднял…

— Слушаю вас!

— Вчера, как вам известно, было чтение нелегальщины у Рабинович. А тут раз — телеграмма с почты. Рабинович как прочла, так вся затряслась, то есть разволновалась. Я сумел в текст заглянуть, а там большое недоумение для меня. Напечатано, что кто-то едет, какой-то Дарнициенко, а чтобы встречал его Федор. Едет и едет, а чего Рабинович от радости трясется?

Спиридович почему-то сразу подумал: «Гершуни, вот кто едет!» Он пожал раннему гостю руку и нарочито спокойно произнес:

— Спасибо, Исаак! Уверен, что это какой-нибудь пустяк, о котором не следовало беспокоиться… Никому ни слова! — Грудь словно ощутила приятную тяжесть ордена.

…Спиридович почувствовал себя охотником, который еще не видит и не слышит, но уже всем существом ощущает близость матерого зверя. Он быстро побрился и, на скорую руку позавтракав, полетел в жандармское управление. Здесь на листе бумаги выписал наиболее интересные адреса эсеров, обитавших в Киеве. Далее протелефонировал начальнику почтово-телеграфного ведомства, поднял его с постели, приказал:

— Петрусев, быстро приезжай в свою контору.

Через пятнадцать минут они встретились на почте. Спиридович протянул листок бумаги:

— Посмотри журнал. На эти адреса последние два дня депеши поступали?

Тот поводил пальцем по журналу и откликнулся:

— Вот, к Розе Рабинович, вчера телеграмма…

— Дай мне копию текста, Петрусев!

— Текста нет, потому что принята по аппарату Юза, это когда лента выходит, а телеграфист ее сразу на бланк наклеивает! У нас следа не осталось…

Спиридович уцепился за грудки телеграфиста:

— Что такое? Петрусев, мне нужен текст, и срочно!

Телеграфист залепетал:

— Да, конечно… Отправлю телеграмму, повторение сделают…

И повторение пришло. Спиридович читал на синем бланке и таял от счастья: «Папа приедет завтра. Хочет повидать Федора. Дарнициенко». Ротмистр потер ладони: ясно, на станцию Дарница прибывает «папа» — Гершуни. Кто Федор? Персонаж известный, нелегальный, бежал из ссылки. Он снял квартиру в доме напротив лечебницы, где на гектографе шлепает прокламации. Сведения о Федоре еще месяц назад сообщил Розенберг. Хорошо, что не стал брать этого Федора, спугнул бы Гершуни.

Петрусев пояснил:

— Телеграмма отправлена вчера вечером в шесть часов двадцать шесть минут со станции Нижнедевицк.

На радостях Спиридович обнял Петрусева и вгорячах пообещал:

— За мною банкет в «Европейской»! — и устремился в свою контору. Вызвал начальника наружной службы Попова, обсудили дело.

Попов сказал:

— Поскольку зверь прет серьезный, надо капканы ставить прочные. Объявляю всеобщий сбор. Наряды по пять человек расставим на станциях Киев-первый, Киев-второй, Дарница и Боярка. У меня еще человечков семь-восемь останется, так я отряжу их на точки возле домов, где эсеры живут.

Сыграли всеобщий сбор филеров и переодетых в штатское платье полицейских с оружием, кто покрепче в плечах — этих для задержания. Двоих нарядили бабами — в платках и с кошелками, а еще двоих одели железнодорожными кондукторами.

За лечебницей, где в квартире обитала Роза Рабинович, тоже установили наблюдение.

Близился решительный момент. Зверь приближался…

Гершуни ехал из Саратова в Смоленск через Воронеж. Очень хотелось заглянуть в богатый город Киев, обойти благодетелей — собрать пожертвования, наладить несколько террористических актов, насладиться обширными прелестями Розы Рабинович и сговориться относительно типографских дел. У хищников всегда натура чутка к опасностям, так и теперь все в Гершуни противилось поездке в Киев: «Нет, не заезжай, опасно!» Партийный долг и жажда денег победили: решил-таки побывать в Киеве. Но превыше всего конспирация! По этой причине решил сойти в дачной местности под Киевом — в Дарнице. Вот и сочинил телеграмму…

Когда Гершуни, держа в руках лишь портфель, вышел на перрон в Дарнице, то никого из встречающих почему-то не было. Однако какой-то мужичок показался подозрительным, не шпик ли? А вон еще один и еще…

Гершуни поправил очки, погрыз ноготь и сделал вид, что внимательно осматривает наружное устройство паровоза.

Филеры оставались на своих местах.

Гершуни дождался следующего поезда. Он взял билет до Киева. Но опять же конспирации ради внезапно соскочил на пригородной станции Киев-2. Огляделся. Бабы с мешками и грудными детьми, пассажиры, железнодорожные рабочие и служащие. Есть шпики, нет шпиков — не поймешь! Направился к Большой Васильковской улице, там конечная остановка конки. Вагон как раз идет до лечебницы Рабинович.

Чтобы оглядеться, остановился у киоска минеральных вод, заказал стакан лимонаду. Рука тряслась так, что облил себе дорогие желтой кожи штиблеты. После этого влез на заднюю площадку конки и сразу же попал в надежные руки жандармов.

Гершуни закричал:

— Что это за разбой? Кто вы такие?

Старший филер Волков, командированный из Москвы, заглянул в лицо Гершуни, ласково сказал:

— Наш, голубчик! Глаза с косиной, на подбородке косой шрам. А прическу изменил и побрился! Вы арестованы, гражданин Фридман.

— Я не Фридман! — с надеждой в голосе закричал Гершуни. — Моя фамилия Род, мне ксиву… то есть паспорт выдал киевский губернатор, клянусь честью.

— Ах ты, какая незадача! Неужто мы перепутали? Коли не Фридман, так извинимся и отпустим! — обещал Волков. Это старый прием — другой фамилией называть задержанного, чтобы надежду в нем сохранить и чтобы он не брыкался. — Господин Фридман, позвольте ваш портфельчик, у меня он надежней будет. Бомбочки тут нет? Нету, вот и славно… Кондуктор, остановите вагончик, мы дальше поскачем с удобствами!

Подъехали две коляски. На переднюю посадили трепещущего Гершуни, по бокам — двое конвоиров. Наручники надевать не стали — уж очень пуглив и хлипок клиент.

Гершуни отвезли в Старокиевский полицейский участок. Сюда прибыл ротмистр Спиридович, и он с трудом скрывал приятное волнение. Приказал:

— Обыскать! — и уселся за стол.

Попов обнаружил браунинг:

— О, да тут заряжено на все семь! Господин ротмистр, в портфеле два паспорта на имя мещанина Рафаила Натанова Рода, из коих один заграничный. Вот печатные листки — прокламации! Пузырек с какой-то остропахнущей жидкостью, вроде мозолина. Две памятные книжки, э, а это что такое? Да тут ключи к шифровкам! Деньги, ага, целый капитал. — Филер начал считать. — Шесть тысяч двадцать пять целковых, а это какие-то иностранные ассигнации…

— Кто вы такой, как ваша фамилия? — улыбнулся Спиридович.

Гершуни понял: бить не будут. И тогда он истерично завизжал:

— Нет, это вы кто такой?! Я — Род, вот мои паспорта.

— Что ломать комедию? Мы скучали без вас, ожидаючи. Вы — Герш Исаак Ицков, он же Григорий Андреев Гершуни — человек без стыда и совести, посылающий девушек и юношей на верную гибель, диктатор бандитской партии эсеров. Вот, в вашем портфеле мы нашли черновики прокламаций, написанных вашей рукой: об усмирении рабочих в Златоусте, об убийстве губернатора Богдановича. Вы — организатор убийства и автор прокламаций. Кстати, в свое время я присутствовал на вашем допросе у Зубатова. В Москве это было. Вы, помнится, выдали своих товарищей, а еще клялись жизнью родителей, что прекратите преступную деятельность. Обманули. А теперь составим протокол задержания и обыска…

Гершуни сразу сник.

При чтении протокола Гершуни обратил внимание на дату: 13 мая. Криво усмехнулся:

— Жандармам и тринадцатого везет!

Гершуни пытался понять: кто выдал? Неужели Роза Рабинович? Кроме нее, никто не знал. Нет, влюбленная женщина никогда не выдаст. Тогда кто же? И почему никто не встречал? Впрочем, какая теперь разница. Настроение висельное. Веревки не избежать… Но сейчас переполняет другое, душит, хватает за горло ненависть ко всем: к ротмистру в аксельбантах, к шпикам и охране, к собратьям по партии, которые сейчас наслаждаются свободой. Но ненавистней всего — это гнусное государство с рабским народом — Россия… Никогда здесь не будет ни богатства, ни равенства, ни демократии! Душу разъедает запоздалое сожаление: почему, как все нормальные евреи, я вовремя не уехал в Америку? Заработанных на революции денег хватило бы на три жизни, а куда теперь это пойдет? Теперь, когда в карман деньги рекой плывут, придется на нарах париться. Ох, обида жуткая!

Вскоре Гершуни был посажен под охраной на поезд, шедший в Петербург. Учитывая особую опасность преступника, Петербург прибег к исключительной мере — приказал заковать Гершуни в кандалы. Тот не упустил случая и прижался губами к кандалам и нервически крикнул:

— Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Конвойные рассмеялись.

Директор Департамента полиции Лопухин получил от ротмистра Спиридовича соответствующую телеграмму и в свою очередь отправил коменданту Петропавловской крепости Эллису отношение:

«Совершенно секретно.

Милостивый государь Александр Вениаминович, 16 сего мая, около 12 часов ночи, во вверенную Вашему Высокопревосходительству Крепость будет доставлен политический арестованный врач Григорий Андреев Гершуни.

Названный Гершуни представляется одним из самых серьезных революционных деятелей террористов, я имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать в распоряжении о помещении Гершуни в одну из наиболее изолированных камер верхнего этажа бастиона, дабы лишить его всякой возможности сноситься с кем-либо посредством перестукивания, а равно и об усилении за ним надзора во избежание всяких попыток к самоубийству, весьма с его стороны возможных…»

За решеткой Гершуни оказался не один, арест был массовым. Причем многие бывшие соратники — артиллерист Григорьев и его Юлия Юрковская, Людмила Ремянникова, Аарон Вейценфельд и другие — стали «мелко бить хвостом», то есть охотно сотрудничать со следствием, и это весьма огорчило Гершуни.

Прежде он легко посылал на эшафот других, но при мысли, что теперь повесят его самого, становилось страшно до тошноты, до обморока. Впрочем, была слабая надежда, что судить будут не военным судом, а гражданским, там по статье 279 смертная казнь была заменена пожизненной каторгой, а с каторги при хороших деньгах всегда бежать можно. С этой надеждой и жил.

Что касается Спиридовича, то он получил более двадцати поздравительных телеграмм. Так, Евстратий Медников телеграфировал: «От всего сердца поздравляю Вас и Ваших орлов с величайшим торжеством. Выпьем сегодня же за Ваше здоровье».

И еще Спиридович получил внеочередной чин подполковника. Ему предстояло еще стать генералом и автором интересных воспоминаний — «Записки жандарма» (Берлин, 1930).

Арест Гершуни сделал счастливым еще одного человека — Азефа. Теперь перед ним открывались блестящие перспективы партийной карьеры. Впрочем, ожидание этой карьеры не только радовало, но и пугало: на это были свои причины.

Итак, Гершуни поменял партийный трон на тюремные нары. По этому случаю в июне 1903 года на женевском горизонте появился, как наследный принц, Азеф.

Соратники улыбались и торопились поздравить его с партийным возвышением.

Азеф осознавал свой авторитет и давно обдумывал такой вариант — стать во главе эсеров. Тут было много «за», но и было много серьезных «нет».

Главная радость — партийная касса, куда от богатых граждан постоянно вливался поток пожертвований. Прежде у кассы был один хозяин, который никому не отчитывался, никому не доверял, — Гершуни. Никто никогда не знал, сколько в этой таинственной кассе капитала. Теперь этот живительный источник манил Азефа. У кого деньги — у того власть.

Другое: отныне все самые главные секреты, все тайные движения души соратников должны были попасть под контроль нашего героя.

Зато теперь многократно увеличивался риск провала, и никакие математические способности Азефа не были в состоянии решить задачу с противоречащими друг другу условиями.

Как руководитель партии, он был бы призван организовывать террористические акты и успешно их осуществлять. С другой стороны, как самый верный и надежный сотрудник Департамента полиции, он обязан был эти акты ни в коем случае не допускать.

После долгих тягостных размышлений и подсчетов вариантов Азеф готов был сказать самому себе: «Нет, не желаю занимать место руководителя… Это смертельный риск, провал обеспечен. Я хочу еще пожить, благо непорочной службой на благо империи заработал себе пенсион, да и скопленного капитала хватит на безбедную жизнь. Останусь на прежних основаниях, как член ЦК, и все».

Но тут же острое сожаление пронзало сознание: «А как же партийная касса? Как она, любимая, будет обходиться без меня?»

Так что Азеф, мучительно раздираемый сомнениями, не сказал соратникам ни да ни нет. Он лишь солидно произнес:

— Дело серьезное! Требуется обмозговать, поразмыслить… Я ведь не рвусь к власти. Простите, вот теперь надо ехать на места, народ ставить на ноги, вербовать метальщиков. Надо, товарищи, дело делать скромно и незаметно!

А поскольку о людях судят не столько по их делам, сколько по тому, что они сами говорят о себе, то мужественный Савинков восхитился:

— Прекрасные слова — дело делать! — И перед разлукой по партийной привычке хорошо с Азефом выпил.

Теперь для решения трудной задачи Азефу следовало получить ценное указание в Петербурге.

Директор Департамента полиции Лопухин пожелал встретиться с Азефом не на конспиративной квартире, а в самом министерстве. Ратаева в России уже не было. Он был отправлен в Париж, откуда должен был руководить всей зарубежной российской агентурой. Эту должность освободил Рачковский, переведенный в Особый отдел. Печально, но факт: Рачковский не спешил передавать свою агентуру.

…Азеф тщательно побрился, безжалостно облил себя дорогим одеколоном «Локсотис» — двенадцать целковых флакон, прополоскал рот эликсиром «Ягодный» и надел роскошный костюм-тройку в полоску. Но главным украшением была могучая, похожая на якорную, золотая цепь, висевшая на обильном чреве.

Встречаться в самом министерстве в некоторой степени было опасно, однако для этого была серьезная и необычная причина, о которой Азеф пока не знал. Но не зря Азеф брал уроки у самого Медникова.

Применяя филерские приемы, соблюдая всяческую осторожность, поменяв по дороге извозчика, проскользив проходными дворами, заглянув в несколько подъездов и понаблюдав из них улицу, Азеф наконец добрался до места назначения. Мрачно думал: «Все нормальные люди прячутся от полиции, а я прячусь от террористов!»

Министерство внутренних дел и Департамент полиции размещались на Фонтанке, в доме номер шестнадцать. Колонны, пилястры, могучая лепнина и маскароны — это по фасаду; мрамор, бронза, ковры, застекленные дубовые двери, уходящие под высоченный потолок, — это в вестибюле.

Азефа с нетерпением ожидал сам Лопухин, в прошлом прокурор Харьковской судебной палаты, а теперь директор Департамента полиции. Было ему в то время лет сорок, он был старшим сыном в старинной дворянской семье. Фамилию Лопухиных носила царица Евдокия, жена Петра Великого.

Лопухин-полицейский был богат, умен и честолюбив. Он исповедовал идеи начальника Московского охранного отделения Зубатова, который пытался взять рабочее движение под контроль закона, то есть полиции. А в этом деле секретная агентура — дело наиважнейшее. В секретной агентуре Азеф был непревзойденным мастером, виртуозом своего дела, как Леопольд Ауэр на скрипке. Хорошими отношениями с Азефом Зубатов дорожил, словно собственным здоровьем.

— Прекрасный внешний вид, прямо-таки генеральский! Рад, сударь, вашим успехам! — широко улыбался Лопухин. — Теперь, когда вы стали руководителем Боевой организации…

Азеф замычал, как от зубной боли:

— Алексей Александрович, о чем вы говорите? Да, эсеры мне предлагают, но я вовсе не даю согласия. Более того, я устал, я хочу покоя, я жажду отставки.

Лопухин обескураженно развел руками:

— Как же так? — Назидательно стал выговаривать: — Редкая удача, секретный сотрудник Департамента полиции в кои-то веки прорвался к рулю преступной партии!.. У вас в руках лампа Аладдина! По вашему желанию откроются все партийные сокровища, станут известны все преступные замыслы террористов. — Привел самый могучий довод: — Деньги полноводной рекой потекут к вам. Нет, Евно Филиппович, вы не имеете права отказываться… Мы верили вам, как, может быть, не верили себе…

Азеф сдавленно прохрипел:

— Вы понимаете, Алексей Александрович, куда меня толкаете?

— Куда?

— В могильную яму!

— Что за страсти-мордасти?

— Руководители эсеров Гоц, Брешковская и Савинков не идиоты, они быстро вычислят меня и… — Азеф сделал энергичный жест вокруг шеи. — А я пожить хочу, ведь что я в жизни хорошего видел? Страшное детство, полуголодная юность, а затем постоянное напряжение, как будто за человеком гонится стая бешеных псов. И этот кошмар длится годами. Я боюсь всех: террористов, Департамент полиции, жену, нетрезвого пролетария, который обзовет «жидом». Я уже подорвал свое здоровье, у меня почки болят — ни согнуться, ни разогнуться. Неужели я не заслужил пенсиона и спокойной жизни?

Лопухин получил приказ от самого министра: чего бы ни стоило, удержать Азефа на службе! По этой причине Лопухин ласково улыбнулся и медовым голосом проворковал:

— Евно Филиппович, ваши заслуги перед Россией несомненны! Даже государю известно, что именно вашими усилиями в первом году была арестована типография в Томске, а в Москве разгромлена группа эсеров во главе с Аргуновым и Чепиком. Именно вы, дорогой наш патриот, после убийства егермейстера Сипягина выявили круг лиц, прикосновенных к этому делу, и указали на главных организаторов этого злодейства — Гершуни, Крафта, Мельникова. Вы расстроили злодейский замысел на убийство обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева, благодаря вашим указаниям были арестованы офицеры Михайловской артиллерийской академии Григорьев и Надаров, а также Юлия Юрковская и фельдшерица Людмила Ремянникова. — Голос Лопухина звучал уже патетически: — Государь Николай Александрович знает, что весь розыск по группе социалистов-революционеров, этих оголтелых убийц, ведется вашим усердием, вашими указаниями. Вы достойны правительственной награды, и вы ее получите!

Азеф, устало прикрыв тяжелые веки, слушал панегирик. Он упрямо пробормотал:

— Лучшая мне награда — оставьте все меня в покое, мне все надоели! Я устал, нет сил…

Лопухин воскликнул:

— Придет день, когда вы, дорогой друг, спокойно, с детьми и женой, заживете в своей усадьбе, будете пить домашнюю настойку и сочинять мемуары, вспоминая героическую борьбу с кровожадными революционерами. Но сейчас!.. Сейчас террористы пытаются своими пагубными идеями разрушения заразить народ, чтобы тот грабил и убивал безнаказанно.

Азеф равнодушно спросил:

— А кто подбил в Кишиневе всякую рвань, которая убивала и насиловала? И где была полиция?

— Все это устроили революционеры, но, как всегда, всё свалили с больной головы на здоровую — на государя и Плеве.

Азеф не возражал. Ему было совершенно безразлично, кто и чего устроил. Его интересовало другое. Он вдруг печально-грустным голосом сказал:

— Алексей Александрович, у меня к вам две неприятные вести.

— Вот как? Что ж, слушаю…

— Эсеры наметили первоочередной жертвой вас…

Лопухин изумился:

— Меня? Почему?

— За те аресты, которые прошли при вашем участии. Собственно, мнения разделились. Часть партийных боссов, в их числе Савинков, Дора Бриллиант и Гоц, прежде чем займутся вами, предлагают убрать Плеве как зловещую фигуру. В любом случае покушение планируется провести около здания Департамента полиции на Фонтанке. Орудием покушения будут большие бомбы — до пятнадцати фунтов, чтобы наверняка. Страшно подумать, что останется от такого красивого человека, как вы.

У Лопухина задрожали кончики пальцев, однако он взял себя в руки и, стараясь сохранять невозмутимость, спросил:

— Еще какие-либо детали покушения вам известны?

— Пока нет.

— Кого хотят назначить метальщиками?

— Здесь большой круг желающих: поляк Иван, он же слабый на голову Янек Каляев, красавица Дора Бриллиант, нервный Додик Боришанский, полоумный интеллигент Алексей Покотилов… Впрочем, кто конкретно — неизвестно. Как и дата покушения.

Лопухин, окончательно пришедший в себя, сказал:

— Ну так что ж! Примем соответствующие меры… И очень надеюсь на вашу помощь, дорогой друг.

Азеф устало улыбнулся:

— Алексей Александрович, вы так говорите, что можно думать: империя держится на мне одном!

— Нет, не только на вас! Но если в государстве еще сохраняется порядок, то ваша заслуга в этом велика, и потомки воздадут вам должное…

Азеф с горькой иронией закончил мысль:

— А современники воткнут финку между лопаток! И еще оклевещут, пришьют позорную кличку «провокатор», как это они делают со всеми, кто борется за интересы государства. — Как-то по-особенному взглянул на собеседника. — Алексей Александрович, потомки — это прекрасно, но хотелось бы иметь малую толику и от современников…

— Что, что такое? — насторожился Лопухин и нервно побарабанил пальцами по краю стола.

— Прибавка к жалованью значительно усилила бы мой интерес к службе — это моя вторая новость.

Лопухин сразу понял: «Вот, оказывается, почему этот лупоглазый Евно стращал меня покушением!» Враз повеселев, спросил:

— И сколько вам желательно?

Азеф не моргнув отвечал:

— Минимально — тысяча рубликов, максимально — границы нет. Чем выше мое жалованье, тем безопасней ваши бесценные жизни…

Лопухин легко согласился:

— Хорошо, я переговорю с Ратаевым, вы его человек, и решающее слово именно его, — и значительным тоном добавил: — Вы не догадались, почему я вас сюда позвал? У меня приятная для вас новость. Министр приглашает вас к нему на беседу. Пойдемте нашими лабиринтами.

У Азефа от приятного волнения застучало в висках, не без иронии он подумал: «Надо же, такой чести удостоился. Любопытно, зачем я понадобился Плеве? Давненько я с ним не встречался!»

Они по внутренним помещениям перешли в другое крыло здания. С Лопухиным то и дело раскланивались, а некоторые с удивлением разглядывали Азефа и его цепочку.

Наконец пришли в приемную министра. Здесь было много народу: ветераны полиции, хлопочущие о прибавке пенсиона, вдовы, штатские и полицейские офицеры.

Лопухин склонился к уху дежурного офицера. Тот молча слушал. Затем дежурный зашел в кабинет, тут же вернулся и сказал Лопухину:

— Проходите!

Лопухин долго не возвращался. Азеф подумал: «Ишь, небось объясняет министру, какая важная птица я и что меня надо удержать на службе!» Наконец Лопухин вышел и по-доброму улыбнулся:

— Вячеслав Константинович ждет вас! — Он проводил Азефа до дверей кабинета и негромко сказал: — Потом ко мне зайдите!

Кабинет министра (в отличие от совещательного зала) был невелик, но уютен, имел какой-то домашний вид. За спиной Плеве висел в круглой раме портрет государя Николая Александровича. Ниже — живописная картина хорошей кисти: сельская церквушка на взгорке, крестьянские избы и толпа прихожан в праздничных одеждах. В углу — небольшой иконостас с рубиновым огоньком возжженной лампадки. За столом, слева и справа на стене, — телефонные аппараты. На большом дубовом резном столе — бронзовый чернильный прибор, несколько толстых книг, перекидной календарь, серебряный стаканчик с карандашами. Справа, на углу стола, — электрическая настольная лампа, а слева — подсвечник с четырьмя свечами и отражателем. Перед столом — круглый изящный столик со стопкой бумаг и по бокам два массивных стула, обитых черной кожей, — для посетителей. Украшение кабинета завершали несколько жанровых картин на стенах и бронзовые фигурки лошадей, стоявшие на камине.

Едва Азеф вошел в кабинет, как министр поднялся с кресла и, торопливо семеня короткими ногами, двинулся навстречу гостю. Плеве оказался очень милым и очень усталым человеком лет шестидесяти.

Он протянул руку, ласково взглянул в глаза Азефа:

— Очень приятно вас видеть, Евно Филиппович! Я много наслышан о вас, о вашем уме. — Возвысил удивленно голос: — Поражаюсь вашим исключительным способностям предсказывать политические события. Прошу, вот в это кресло. Вам удобно? Что прикажете: чай, кофе, вино?

Азеф был потрясен такой ласковостью. Он решил не напоминать об их встрече у Немчиновой на Остоженке, ибо эти воспоминания были для Азефа неприятны. Среди революционеров ходил слух о Плеве как о человеке черством, сухом и даже жестком. Недоброжелатели выдавали за верное, что подростком он написал на своего отчима донос. Отчим приютил сироту Славу, а по доносу приемыша отчима якобы повесили.

Азеф подумал: «Чтобы убить, надо прежде возненавидеть! Как на Руси не любят человека, достигшего успеха, зато как торопятся его оболгать!» Ответил:

— Чашку кофе, если это удобно!

Добродушно, словно дружил с гостем всю жизнь, Плеве заговорил:

— Прекрасно, а я кофе перестал пить: сразу же действует как снотворное, зато среди ночи пробудишься — сна ни в одном глазу! Лишь мысли о службе: что недоделал, что надо проверить, что государю доложить! — Плеве весело рассмеялся. — Евно Филиппович, моя заветная мечта — жить как самый простой, неприметный селянин. Мои предки — немецкие бароны, и я тоже «фон», но избегаю этой приставки. Прадеды при Петре начали России служить. Часто вспоминаю милый моему сердцу уголок — Калугу, детские годы, учеба в Николаевской гимназии. Я ее окончил на одни «отлично»! Так вот, бывало, спустишься утром пораньше к Оке. Вокруг еще все спит. Только пастух обходит деревню, собирает медленно бредущее сонное стадо. В руке удочка, над водой туман теплый стелется, рыба по воде хвостом бьет. В воздухе такое благорастворение, что дышишь полной грудью, надышаться не можешь. И в эти мгновения чувствуешь присутствие Творца с такой силой, что готов слиться с этим прекрасным мирозданием! — Лицо министра просветлело, глаза засветились молодостью.

Азеф подумал: «Какой добрый и несчастный человек!» Вздохнул:

— Вячеслав Константинович, у нас мечты схожие. Я тоже устал от службы, от вечной опасности разоблачения. Ведь за этим разоблачением — смерть и позор. У нас, в России, странные понятия: если укрепляешь государственность, то тебя обзовут ретроградом и негодяем. Зато если ты государство разлагаешь — то ты кумир публики и замечательный герой. Если государя хвалишь — то «передовое общество» носы морщит: «Ах, какой консерватизм, стыд и срам!» Грязью Россию и самодержавие поливаешь — тебе рукоплещут: «Браво, очень прогрессивный человек и демократ!» Все понятия извратились.

…Дежурный офицер принес поднос, на котором стояли чай, кофе, печенье. Плеве с интересом взглянул на собеседника:

— Ну что террористы? На кого замышляют?

Азеф размешал серебряной ложечкой сахар, помедлил, словно сомневаясь, надо ли говорить, с грустью произнес:

— Больно осознавать, Вячеслав Константинович, но эти негодяи своей первоочередной жертвой выбрали вас.

Плеве нашел в себе силы спокойно спросить:

— Почему?

— Только потому, что вы усердно служите государю и отечеству! — После долгой паузы добавил: — А может, потому, что мешаете кому-то из своих коллег. Других причин нет.

Плеве прикрыл веки, втянул в себя воздух и словно застыл. Потом перекрестился, глядя на образ Матери Божьей, стоявший в иконостасе, и тихо сказал:

— Каким-то образом распространились бывшие секретными сведения о том, что я разработал проект учреждения по главным городам России разыскных пунктов революционеров и террористов, и мы эту идею уже внедряем в практику. Теперь будет легче бороться со злоумышленниками, отсюда их злоба. А тех, кто замышляет на меня… прости их, Господи!

Азефа поразила искренность тона министра. Было ясно: жалеет своих будущих погубителей.

Азеф сказал:

— Но формальный повод — ваш антисемитизм…

Плеве улыбнулся:

— Здесь хочется вспомнить Пушкина: «О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!» Меня государь в шутку называет «жидовским батькой», потому что я постоянно пекусь об этом талантливом народе. Да, у евреев есть недостатки: склонность находить обиду там, где ее нет, вечное нытье на положение якобы «униженного». Но я за всю свою жизнь ничего не сделал плохого людям этой удивительно стойкой расы, народа с гибким мышлением, изобретательного и умеющего видеть перспективу. Увы, у нас, русских, этого слишком часто не хватает.

Азеф с удовольствием слушал министра и вставил слово:

— В революционной среде вас, Вячеслав Константинович, обвиняют в написании секретного циркуляра, запрещающего вести сионистскую пропаганду.

— Да, я подписал такой циркуляр двадцать четвертого июня третьего года. Он адресован в первую очередь губернаторам. Православная церковь не допустит пропаганды религии, чуждой нашему народу. К тому же нельзя, чтобы какая-либо раса, даже самая лучшая, превозносилась над остальными, считая их гоями, людьми низшего порядка. И у меня по этому вопросу была в августе полезная встреча с Теодором Герцлем, основателем сионизма, ратующим за создание еврейского государства. Это умнейший человек! После наших разговоров я понял идею сионизма и теперь поддерживаю ее.

Азеф улыбнулся:

— Вам, Вячеслав Константинович, известно, что на Герцля посыпались обвинения: «Зачем, Теодор, вы ходили к царскому министру?» Но он остроумно ответил: «Разве наш учитель Моисей не отправился к фараону?» — и тем самым посрамил скептиков. Так что вас уже сравнивают с фараоном.

Плеве тем же искренним тоном продолжил:

— Национальные вопросы — это всегда больная тема. Но теперь меня волнует иное — терроризм. Это страшная болезнь, ее надо выжигать каленым железом. Как я хотел бы поговорить с этими людьми, заглянуть им в глаза, спросить: «Что я сделал вам плохого, что вы готовы погибнуть сами, погубить меня, с которым даже незнакомы, погубить тех простых людей — извозчика, прохожих, охранников, — которые окажутся рядом?» Если террористы будут искренни, так им сказать нечего. Я боюсь, что теперь появилось немало людей, у которых больная психика. Что вы думаете, Евно Филиппович?

— Руководят терроризмом типы, которые тешат свое самолюбие и наживают на терроре большие деньги. Для них террор — как грабежи для разбойников с почтового тракта — дело опасное, но доходное. На акты же идут задураченные дети, чаще всего из богатых семей, которых на преступление сумели подбить типы вроде Гершуни, Гоца и Савинкова, убедили их, что они совершают героические поступки, взрывая других. Ни Гершуни, ни Гоц никогда собой не рисковали. Кстати, недавно прибыл из Женевы в Петербург эсер Хаим Левит. При нем большая сумма денег. Он поставил перед собой цель — организовать по всей России летучие боевые отряды и динамитные мастерские. Конечная цель — убийство важнейших чиновников. Его главные помощники — Степан Слетов и его супруга Мария Селюк. Левит хочет организовать и финансировать дело, но сам намерен поселиться в Женеве и от акта будет стоять как можно дальше. Я об этом доложил письмом Ратаеву.

Плеве поднялся из-за стола, долго глядел в окно на набережную Невы. Потом подошел вплотную к Азефу. Тот хотел встать, но Плеве положил ему на плечи руки, удержал в кресле и ласково сказал:

— Значит, будем совместно трудиться на благо империи? В отставку не уйдем?

Азеф все-таки поднялся, ему было неловко сидеть. Он твердо сказал:

— Раз этого требует дело, я еще послужу верой и правдой. Я сделаю, Вячеслав Константинович, все, чтобы предотвратить покушение на вас. Хотя это весьма не просто. Я сам живу под постоянным страхом.

— Мы все живем под постоянным страхом. Кстати, Лопухин доложил, что, согласно вашим сведениям, в Женеве намечается съезд эсеров. Вы намерены быть на нем?

Азеф не желал участвовать в съезде, он начал лавировать и неопределенно ответил:

— Пока не знаю. У меня мама давно болеет. Она живет во Владикавказе, все собираюсь навестить ее…

Плеве мягко, но повелительно сказал:

— Обязательно поезжайте на съезд! Мы должны знать все, что творится у эсеров. И вообще, старайтесь быть поближе к ЦК партии и соглашайтесь руководить Боевой организацией.

Азеф восхитился: «Все знает!»

Дежурный офицер проводил Азефа обратно к Лопухину. Тот сразу же прекратил какую-то беседу с несколькими полицейскими офицерами, выпроводил не только их, но и писаря, он же машинист, обычно печатавшего на «Ундервуде» или занимавшегося за своим столиком в углу.

С нескрываемым любопытством стал расспрашивать:

— Ну, как впечатление? Вас сумел уговорить Вячеслав Константинович, остаетесь на боевом посту?

— Да, остаюсь! Остаюсь хотя бы для того, чтобы защитить этого прекрасного человека. И у меня родилась задумка…

— Вот как?

— Я рекомендую Савинкову, который возглавил группу по устранению Плеве, купить для этой цели авто.

— Авто? — изумился Лопухин.

— Да, авто! На Невском, двадцать один, торговый дом «Морс и Миллер». Там продают американские «бенцы». Я видел скоростной аппарат ярко-красного цвета за три тысячи двести рублей.

— Для террористов авто? Это зачем?

Азеф с сожалением посмотрел на собеседника:

— Савинков начнет со своими головорезами с автомобиля выслеживать министра или просто разъезжать по конспиративным квартирам. Сколько сейчас авто в городе? Полсотни? Или меньше? А тут еще яркого цвета, за версту видно. Наблюдать за боевиками станет очень удобно. Можно приказать филерам и городовым: заметил красный «бенц», запиши время, место и сообщи своему начальнику, а тот телефонирует вам. Ну как? Придет день, мы произведем аресты по всем адресам.

Лопухин неестественно горячо отозвался:

— Прекрасно, это прекрасно! Вы должны… мы все должны охранять нашего дорогого, горячо любимого Вячеслава Константиновича. Это надежный слуга государю, славный, душевный человек! — Но вдруг резко сбавил тон, усадил Азефа на стул, сел рядом, бросил короткий взгляд на дверь и негромко сказал: — Но, охраняя министра, вы ни на секунду не должны забывать о собственной безопасности! Ваша жизнь, ваша служба в качестве секретного агента — дело наиважнейшее. Лучше иной раз в чем-то дать потачку социалистам, чтобы не вызвать у них подозрений. Но мне ли вас учить, не так ли? — И по-мальчишечьи подмигнул. — Когда мы произведем благодаря авто аресты, террористы начнут вспоминать: «Кто нам ловушку подстроил, кто сказал, что надо купить авто? Ах, это наш уважаемый Иван Николаевич! То-то о нем давно слухи ходили!»

Азеф понял: он как секретный агент гораздо нужнее Лопухину, чем Плеве как министр МВД. Или другой, более страшный вариант: если террористы устранят Плеве, то Лопухин не возражает! В обоих случаях в проигрыше — министр.

Лопухин продолжил:

— Хотите могучий козырь, которым вы сорвете жирный куш, а ваш авторитет в партии вырастет еще больше?

— Любопытно!

Азеф вопросительно глядел на Лопухина. Тот пододвинул Азефу лист бумаги и сказал:

— Диктую, пишите маршруты движения министра! Лучше мы сами подсунем им, чем они начнут прослеживать Вячеслава Константиновича и какой-нибудь умалишенный застрелит дорогого нам министра.

Азеф крайне изумился, но виду не подал, стал записывать.

И Лопухин действительно продиктовал — день за днем! — недельные маршруты передвижения Плеве по городу.

Прощаясь, уперся волчьим взглядом в переносицу Азефа, многозначительно произнес:

— И все-таки России нужны перемены! Мы сейчас с вами пытаемся удерживать крышку кипящего котла. Пар надо выпускать…

Азеф сказал то, что приберег на момент расставания:

— Я стану во главе Боевой организации, но руководить партией эсеров не буду! — Заявил столь решительно, что Лопухин понял: спорить бесполезно.

Азеф спускался по широкой мраморной лестнице, и мысли, словно громадные валуны, тяжело ворочались в голове: «Какой милый человек Плеве! И как судьба поворачивается против него: презрение так называемой интеллигенции, ненависть революционеров! И вот даже Лопухин… Он явно желает, чтобы Плеве убили! Господи, что за кошмарный мир, где все предают друг друга, где никому нельзя верить! Это ведь скорпионы в банке. Ненависть, интриги, зависть царят повсюду. Как тяжко осознавать это. Увы, Плеве обрекли на смерть. Какое свинство! Надо постараться спасти его. Но как это сделать и не вызвать подозрений?»

В конце лета 1903 года Азеф прибыл на съезд партии в Женеву. Инициатива была, собственно, некоего Мовши Блюма, человека пустякового, но сумевшего убедить Гоца и Брешко-Брешковскую в необходимости этого самого съезда.

Гоц обрадовался согласию Азефа:

— Лучшего руководителя Боевой организации не найти!

Азеф разместился в гостинице «Насиональ». Ближе к вечеру прогуливался по оживленной торговой улице Коратри. Вдруг услыхал радостный возглас:

— Иван Николаевич, с приездом!

Азефа заключил в медвежьи объятия Виктор Чернов. От главного идеолога партии эсеров пахло дорогим одеколоном и коньяком. После первых приветствий Чернов програссировал:

— Приятная новость для вас! Теперь приехал в Женеву Савинков, этот виршеплет полон боевых идей.

Азеф удивился:

— Почему «виршеплет»? Стихи его прекрасны, они издаются, ходят в списках, за душу берут. Я некоторые даже наизусть помню:

Судьба наградила Савинкова счастливой внешностью. Это был красивый человек с правильными, словно выбитыми из мрамора, чертами лица, крепкой фигурой, полный аристократизма и с беспредельной, пожалуй, патологической храбростью. На Азефа внимательно и строго глядели два немигающих монгольских глаза. Они словно вопрошали: «Господин хороший, ты не шпик?»

В свою очередь, Азеф с любопытством разглядывал того, о котором с восхищением отзывались и Гершуни, и Аргунов. Азеф спросил:

— Вы хотите принять участие в терроре?

Растягивая слова, с барственной непринужденностью Савинков произнес:

— Да, я желаю убивать.

Азеф удивленно поднял брови, но негромко и подчеркнуто равнодушно произнес:

— Я тоже за террор, но лишь в рамках нашей партии.

Савинков оживился:

— «В рамках»? Какие к черту рамки, когда мы лишаем человека самого дорогого, данного Богом, — жизни? Мне всегда любопытно знать, почему человек готов убить себе подобного? Вот вы, Иван Николаевич, интеллигентный человек с умными глазами, ратуете за террор, за насилие, за кровь. То есть вы готовы на страшное преступление?

— Там, где нет закона, нет преступления.

Савинков замахал руками:

— Э нет, батенька! Это одни пустые звуки, это все равно что в барабан постучать — бум-бум-бум! Законы есть божеские, есть человеческие. И по ним обоим убивать возбраняется. По себе знаю: есть нечто другое — тайное и страшное, запрятанное в черных глубинах души, что заставляет идти на убийство. Сейчас на повестке дня стоит персона Плеве. Я готов в этом вопросе сотрудничать с партией.

Азеф лениво спросил:

— А вы, Борис Викторович, что, готовы убить Плеве?

Савинков хищно раздул ноздри, с животной страстью прохрипел:

— Готов ли я? Да я… — Сжал кулаки, безумным взором опалил собеседника. — После кишиневских погромов я просто обязан убить Плеве. Сейчас это самое важное дело моей жизни. И мне наплевать, виноват Плеве или не виноват. Раз министр, то должен быть убит. Верно? И мои товарищи жаждут совершить нападение на этого монстра.

— Да, общество жаждет ликвидации министра, — со вздохом пробормотал Азеф.

Савинков презрительно процедил сквозь зубы:

— Общество? Это что такое — людская толпа, которая тупа и переменчива? Толпой, ее мнениями и верованиями может управлять любой ловкий проходимец. Нет, все, что делаю, я делаю не ради «общества», а ради себя, ради собственных убеждений.

— У вас есть товарищи?

— Да, у меня есть три товарища, за которых я отвечаю головой.

— Кто это?

После некоторой паузы Савинков ответил:

— Первый — Янек Каляев. Я учился с ним в одной школе. Это было в Варшаве. Ему двадцать шестой год, он сын крепостного крестьянина из дворовых. У него нервный тик — дергает головой, но это делу не помеха. Был студентом Петербургского университета. Один из главных организаторов студенческих волнений девяносто девятого года в Петербурге, за что был сослан в Екатеринослав. В прошлом году без должных документов выехал в Германию. За это отсидел четыре месяца в Ярославской тюрьме. Теперь он снова нелегально прибыл в Германию.

— Богатая биография! — усмехнулся Азеф.

Не замечая иронии, Савинков продолжал:

— Каляев несгибаем, воля железная. Он мне прямо сказал: «Я погибну, но за собой в могилу кого-нибудь из кровососов — не важно кого! — унесу». Следующие товарищи — Алексей Покотилов и Дора Бриллиант. Оба из богатых семей, хорошо воспитаны…

Азеф махнул рукой:

— Этих я знаю, достойные молодые люди! Но, Борис Викторович, вы должны понимать: вчетвером вам дело на Плеве не поставить. Придется привлечь бóльшую группу людей. Но для начала вам с товарищами надо уехать в какое-нибудь тихое местечко, пожить, оглядеться, нет ли за вами слежки. Если нет денег, то партийная касса поможет.

— Против Фрейбурга не возражаете? Шварцвальд, гора Шлоссберг, недалеко струит могучие волны Рейн, памятник Шварцу — изобретателю пороха, великолепные виды, горный воздух и мой излюбленный отель «Виктория»…

Азеф вдруг сказал:

— А поэт вы замечательный! — и, рубя ладонью воздух, неожиданно хорошо прочитал:

Азеф свое слово сдержал. В обещанный срок он прибыл в великолепный своими видами Фрейбург. Заговорщики удобно расположились на террасе открытого кафе «Эуропа». Внизу, за громадными валунами, которые лежали здесь еще во времена цезарей, нес свои воды Рейн. Пахло свежестью и водорослями.

Они бокалами пили вино, Азеф курил гигантских размеров гаванскую сигару и важным тоном излагал то, что сообщил ему директор Департамента полиции Лопухин — для передачи террористам:

— Итак, сударь, молитесь на меня! Удалось многое выяснить. Министр МВД Плеве живет в квартире, которая находится непосредственно в здании министерства по адресу Фонтанка, шестнадцать. Раз в неделю, чаще всего по четвергам, отправляется с докладом к царю. Маршрутов три, в зависимости от времени года и местопребывания царя: Зимний дворец, Царское Село или Петергоф. Однако в самое ближайшее время Плеве переберется на свою дачу, которая на Аптекарском острове. Наверняка, как и прежде, он будет по четвергам с утренним поездом ездить в Царское Село, где теперь обосновался государь.

Савинков с восхищением похлопал в ладоши:

— Браво! В такой короткий срок столь досконально все выяснить! Но остается второй вопрос: как уничтожить Плеве? Я считаю, что самое простое — взорвать карету бомбой.

Азеф погрозил пальцем:

— Э нет, Борис Викторович! До метания бомбы еще далеко. Я вам изложил схему в общих чертах, но необходимо все рассчитать до минуты, до единой секунды. — Перешел на таинственный шепот, словно кто-то мог подслушать. — Для этого следует учредить наблюдение за Плеве. Мы обязаны в точности знать новый маршрут — с Аптекарского острова — и внешний вид выездов, время и часы следования министра, количество и качество охраны. Вам известно, что Плеве два раза подряд по одному и тому же маршруту не ездит? Маршруты каждый раз меняются. По сей причине следует произвести самый точный анализ: существует ли какая-нибудь система в изменении маршрутов?

Савинков застонал:

— О боже! Так мы никогда не ликвидируем Плеве! Скорее он окончательно состарится и сам по себе протянет ноги. А если изменение маршрутов сплошной хаос?

Азеф наставительно произнес:

— В любом хаосе есть свои закономерности. Теорию хаоса вы, конечно, знаете? Хаотическая система характеризуется энтропией — мерой вероятности состояний системы… Что, что, сударь, с вами?

У Савинкова от столь мудреных разговоров глаза начали опасно вылезать из орбит.

Азеф улыбнулся кончиками губ и перешел на разговор, более близкий уму и сердцу собеседника:

— Охрана Плеве очень серьезная. Для наблюдения нужны люди, по роду деятельности целый день слоняющиеся по улице: газетчики, торговцы вразнос, точильщики, старьевщики, продавцы кваса. Кроме того, надо купить пролетку, и пусть один из товарищей устроится легковым извозчиком.

Савинков расплылся от счастья:

— Гениальная простота! Ах, какой вы умница! «Купить пролетку!» Тогда уж не одну, а две или три пролетки! Полиции в голову не придет, что члены Боевой организации извозчиками ездят по Петербургу или торгуют вразнос гребешками. А тут еще извозчик да еще автомобиль! Ведь никогда прежде, кроме покушения первого марта восемьдесят первого года, уличное наблюдение не применялось! Плеве будет убит!

Азеф мрачно буркнул:

— Если не будет провокации!

Савинков, сжав узкие губы, напряженно замолчал. На его скулах нервно вздулись желваки. Они вдруг встретились взглядами. Савинков немигающими шальными зрачками словно буравил Азефа. Вдруг у него зашевелились ноздри, зловещим тоном он прошипел:

— Каждый революционер — потенциальный провокатор.

Азефа словно холодный пот прохватил, но он решительно помотал головой:

— Нет, конечно, не так! Среди революционеров много славных людей.

Савинков свирепо скрипнул зубами:

— А я повторяю: каждый революционер в свой час может стать провокатором, потому что и революционер — человек, а человек ничтожен и слаб.

Цепляясь лохмами за вершины Шауинсланда, ползла тяжелая сизая туча. Рванул ветер, приподнял край скатерти. В воздухе запахло свежими огурцами. Молния зигзагами переполосовала горизонт. Как отдаленный выстрел пушки, донесся раскатистый переливчатый звук, затихая, прокатился по ущелью. Надвигалась гроза.

Подскочил официант, раболепно изогнулся:

— Господа желают перейти в зал?

Азеф отрицательно помотал головой:

— Не надо, мы любим грозу!

Савинков ухмыльнулся:

— Уж чего-чего, а грозы с обжигающими молниями и раскатами грома творим мы сами…

Официант занял свое место у стены. Савинков сказал:

— Я днями отправляю одного из своих товарищей в Петербург с гремучей ртутью. У меня, к сожалению, нет паспорта, чтобы въехать в Россию. Гоц обещал, что паспорт мне сделают в Кракове. И туда же приедет Каляев. Он хочет быть метальщиком.

Азеф через губу пустил сигарный дым и фыркнул:

— Все мечтают стать метальщиками! У меня уже голова болит от Покотилова, он помешался на мысли взорвать вместе с собою хоть кого-нибудь. Все уши прожужжал, грозится: «В одиночку пойду на акт!» Впрочем, ваш Каляев такой же балухманный. Никакой дисциплины, одни души прекрасные порывы!

Савинков согласно кивнул:

— Да, у молодежи нынче это стало манией: погибнуть, взорваться, взлететь на воздух, наделать шума и копоти. Мне Каляев при последней встрече признался: «Я психически не гожусь для нормальной, мирной жизни. Я хочу погибнуть!» Каков?

Азеф согласился:

— Странное поколение выросло. У них нет авторитетов. — С любопытством глянул на собеседника. — А что вас побудило стать террористом?

Савинков поковырял пальцем макушку и задумчиво проговорил:

— Вы видали цирковых борцов? Потеют, пыхтят, швыряют друг друга на пол, калечатся. Ради чего? Одни — ради денег, другие выходят на арену ради азарта, ради самой борьбы. Вот и мне нужна борьба, но не цирковая, а настоящая, с ломанием ребер и хрустом костей. Да, я наперед знаю, что для меня это добром не кончится. И все равно вновь и вновь возвращаюсь на арену террора, чтобы рисковать своей жизнью. И мне всегда интересно, почему тот или иной человек рискует своей жизнью. Ради красного словца и по заведенной манере идут на смерть якобы ради «счастья простых людей». Это вранье! Да и самим «простым людям» террористы не нужны. Никто никому не нужен. Вот вы, Иван Николаевич, говорите: «Я готов стать бомбистом!» Если вы не обманываете, то должны для себя решить: почему вы готовы убить другого, вероятнее всего, хорошего, умного человека и готовы погибнуть сами? Почему? Ради чего? Тоже, как у Каляева или несчастного Балмашова, болезненная жажда эшафота? — И снова крошечные зрачки Савинкова резанули Азефа. — Только на вас романтическое горение души не очень похоже…

Азеф был бы рад избежать этого разговора. Он нехотя пробормотал:

— Много причин, и главная — я из «черты оседлости», я вышел из самого социального дна, видел все бесправие, нищету, погромы…

Савинков негромко ядовито рассмеялся:

— Э, батенька, это уловки! Это все в прошлом. Сейчас вы инженер, у вас солидное жалованье, вы можете легально жить в Москве, семья, дети, и вдруг вы готовы со всем этим по своей воле проститься, в единый миг погрузиться в небытие! Для этого должны быть очень серьезные причины…

— Или черты характера, — возразил Азеф. — Как у нашей молодежи…

Савинков согласился:

— Да, у многих голова смолоду забита, так сказать, этими… возвышенными идеями. — И, ехидно прищурившись, тоном следователя продолжал допрос: — И все же ответьте, почему вы, Иван Николаевич, зрелый, умный человек, готовы бомбу швырять?..

Азеф подумал: «Он что, меня подозревает?» Резко сказал:

— Что вы привязались? Какие вам причины нужны? А если я просто презираю, люто ненавижу погрязших в сытом довольстве людишек? Ненавижу их сальные лица, их улыбочки и пустые слова? Ненавижу их склонность к размножению? Если я просто не желаю мирной жизни, если я вроде вас люблю азарт и опасность? Это что, не причины?

Савинков рассмеялся:

— Мы все любим азарт! Но я ловко вас, Иван Николаевич, подцепил, а?

Азеф отложил сигару:

— Кто хочет погибнуть, тот обязательно… — не договорил.

Савинков спросил:

— Что слышно о Гершуни?

— Будет предан военному суду, а это означает смертный приговор. Наше дело — продолжить террор.

— Серафима Клитчоглу мне жаловалась на вас, Иван Николаевич!

Азеф усмехнулся:

— Жаловалась? Серафиме надо жаловаться психиатру на свою больную голову! Эта Серафима еще один пример шизофрении: девица из богатой дворянской семьи, дочь статского советника, директора Амурского пароходного общества. В доме благополучие, семья прекрасная, уважаемая. Живи, учись, плодись, наслаждайся! Ан нет! В свои двадцать семь лет она успела числиться на каких-то курсах в Петербурге, быть студенткой женского медицинского института, сидеть под следствием в тюрьме, на два года быть сосланной в Самару и еще сменить кучу мужиков. И вот теперь, вопреки моему запрету и втайне от партийного руководства, предложила Покотилову большие деньги за устройство бомбы, чтобы самой швырнуть эту бомбу в Плеве.

Савинков невозмутимо произнес:

— Ну и что? Но она все равно не отступила от своей идеи и готовит покушение.

Азеф раздраженно хлопнул ладонью по столу:

— Как что? Это свинство! Серафима ставит дело на Плеве в обход партии. Я внимательно выслушал ее и вижу, что дело организовано крайне плохо. Одно слово: в поле ветер, в заднице дым. Ведь очевидно: она провалит покушение, сама попадется и затруднит или вовсе сорвет наш акт.

Савинков упрямо тряхнул головой, возразил:

— Авось нам не помешает! А если сама взлетит на воздух или будет влачить кандалы, ее личное право.

Азеф закончил ужин. Он поднялся из-за стола, уперся буркалами в холодные серые глаза собеседника и тоном, не терпящим возражений, медленно процедил:

— Приезжайте, Борис Викторович, в Петербург в ноябре, руководите прослежкой Плеве, обобщайте полученные сведения, а я тут же вслед за вами прибуду. Но запомните, — поднял вверх палец, — никаких самостоятельных шагов! Все должно быть согласовано со мной, пока что я руководитель БО!

— Хорошо! Взорвем Плеве, устроим банкет, выпьем шампанского и с ощущением хорошо исполненной работы начнем обдумывать следующее дело, — улыбнулся Савинков.

Азеф повторил:

— И не забудьте авто купить — роскошный «бенц» яркого красного цвета! Все первые красавицы Петербурга будут добиваться ваших ласк, а вы, Борис Викторович, станете отбирать лучших — для авто, чтения стихов во время езды и алькова под шелковым балдахином.

Рассмеялись, пожали друг другу руки.

— До встречи в Петербурге!

Первое, что сделал Азеф, покинув Фрейбург, — известил Департамент полиции о подготовке покушения Серафимы Клитчоглу на министра. В январе нового, 1904 года она будет арестована и на пять лет выслана под гласный надзор в Архангельскую губернию.

Савинков сотрясал кулаком воздух, говорил товарищам по партии:

— Иван Николаевич загодя предсказывал неудачу этой сумасшедшей Клитчоглу! Почему, дуреха, не послушалась, что за анархия? Вот теперь будет расплачиваться: на нарах и без мужиков, которых она так любит!

23 октября 1903 года директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин писал министру МВД Плеве (с оригинала привожу фрагменты):

«Спешно. Секретно.

Ваше Высокопревосходительство приказали мне представить соображения и заключение по вопросу о том, на рассмотрение какого суда должно быть передано производящееся при С. Петербургском Губернском Жандармском Управлении дело о Гершуни, Мельникове, Вейценфельде, Ремянниковой и поручике Григорьеве. Во исполнение сего считаю долгом доложить, что после передачи на рассмотрение военного суда для суждения по законам военного времени дел по обвинению Балмашова в убийстве бывшего министра внутренних дел егермейстера Сипягина и по обвинению Качуры в покушении на убийство Харьковского губернатора шталмейстера князя Оболенского передача дела о Гершуни, Мельникове и других на рассмотрение того же суда является необходимым последствием первого распоряжения, ибо, как это данными дознания доказано, Балмашов и Качура были полусознательными орудиями в руках вполне сознательно действовавшего Гершуни. Предание же его суду гражданскому и поставление его вне угрозы смертной казни могло бы быть истолковано как проявление страха правительства перед революционными кружками.

При рассмотрении дела Гершуни, Мельникова, Вейценфельда, Ремянниковой и Григорьева военным судом, в чистосердечном раскаянии и откровенном показании Григорьева, во второстепенном значении, которое имели Вейценфельд и Ремянникова в террористическом кружке, суд не может, по моему мнению, не почерпнуть основания к тому, чтобы освободить этих лиц от смертной казни. Весьма возможно, что таковая не будет применена и к обвиняемому Мельникову ввиду менее тяжкой, сравнительно с Гершуни, вины его. Но при настоящем положении дела Гершуни, изобличенного в участии в убийстве егермейстера Сипягина, в покушении на жизнь шталмейстера князя Оболенского, в покушении на убийство обер-прокурора Святейшего синода статс-секретаря Победоносцева и в убийстве бывшего Уфимского губернатора Богдановича, никаких оснований к смягчению его участи не имеется и по приговору военного суда ему должно быть назначено наказание смертной казнью…»

19 ноября того же 1903 года министр Плеве распорядился передать дело Гершуни и его сообщников в военный суд. Последняя надежда избежать смертной казни у Гершуни рухнула. Полный отчаяния и ужаса перед грядущим возмездием, он целыми днями метался по одиночной камере Петропавловской крепости. Теперь, казалось, этому убийце не избежать виселицы, на которую он столь бестрепетно и даже испытывая садистское сладострастие посылал других.

22 января уже нового, 1904 года председатель военно-окружного суда Петербурга барон Остен-Сакен известил Лопухина, что подсудимым будут предъявлены копии обвинительного акта.

На другой день Остен-Сакен вручил свидетельства на свободный проход защитникам Гершуни, Мельникова, Григорьева, Вейценфельда и Людмилы Ремянниковой.

На суде присяжный поверенный знаменитый Карабчевский, в политических процессах защищавший Брешковскую, Сазонова и многих других, в том числе и большевиков, блистал красноречием. (Когда в 1917 году захватят власть его подзащитные — большевики, то от ужасов новой жизни Карабчевскому придется спасаться за границей.)

Гершуни, нервно грызя ногти, вопросительно взглянул на своего защитника — Карабчевского:

— Если приговорят к пеньковому галстуку, поможете написать покаянную ксиву? — На глазах блестели слезы.

Карабчевский успокоил:

— Даже если осудят на смертную казнь, то будет помилование: государь запретил казнить!

Гершуни, моментально меняя настроение, радостно осклабился:

— За это и поплатится, гуманист!..

Гершуни на суде ерничал. Мельников отмалчивался. Григорьев и все остальные каялись и тоже проклинали Гершуни, который втравил их в злодейскую деятельность.

…28 февраля был оглашен приговор Петербургского военно-окружного суда. За подготовку и соучастие в убийстве Сипягина приговорили к смертной казни через повешение Гершуни и Мельникова. Григорьев и Вейценфельд получили по четыре года каторжных работ, Людмила Ремянникова — три месяца ареста. Юлия Юрковская, пока сидела в тюрьме, не только охотно рассказывала о кознях Гершуни, но успела забеременеть (к ней в камеру порой пускали Григорьева) и родить. Государь, узнав об этом, приказал:

— Отпустить мать с младенцем к родителям в Польшу!

Что и было исполнено.

Государь не желал смерти своих подданных. Полный христианской доброты, он даровал убийцам жизнь. Гершуни отправили в Шлиссельбургскую крепость. Позже он напишет в мемуарах: «Потянулись дни, недели, месяцы. К июню крепость почти опустела… В душу закрадывается тревога. Что это значит? Значит, борьба идет на снижение? Патриотический угар захватил массы?.. Неужели Россия одерживает победы?»

Для убийцы самым страшным ударом были патриотизм и победы России, счастьем — смута и набитые преступниками тюрьмы.

Тем временем в Петербурге совершались страшные события.

Савинков прибыл в столицу в конце ноября и остановился в гостинице для богатых приезжих — «Большой Северной», что на Невском проспекте против Николаевского вокзала. Он пошел на место конспиративной встречи — на Садовую, отрезок от Невского до Гороховой. В плотной толпе идущих людей он пытался разглядеть знакомые лица, но тщетно. Вдруг раздался веселый голос. Торговец с лотком, мешая польскую речь с русской, выкрикивал:

— Пшэпрашам, пан, купите паперосэм! «Голубка» — на копейку пара, за пятак — полдюжины не жалко! Дешево, сердито, духовито! Слаще сигар гаванских и табаков испанских! «Дрезина» и «Казак» — кури их с сыта и натощак! Пане и панове! Налетай, подешевело, теща курнула — между ног заело! Дженькуйе!

Савинков оглянулся и, к своему изумлению, узнал в разбитном продавце Ивана Каляева. На его плечах висел лоток со спичками, папиросами, расческами и прочей мелочью.

Савинков конспиративно шепнул:

— Жду в трактире на углу Сенной.

Вскоре друзья-террористы сидели в подвальчике за графином водки. Каляев, то и дело дергая головой, громким шепотом весело рассказывал, мешая русский язык с польским:

— Дело добжэ, нынче ранэк зрел Плеве. Разумею: надо поглядеть, как Плеве из дома выходэ. Стою блиско Цепного мосту. Вдруг все задвигалось, народ на дорогу глазеет. Кого видзе? Шибко едет лакированная карета с гербами. Кучер як истукан: лицо медное, на груди — медали. На козлах ест чучело — ливрейный лакей в парике. А сзади охрана — двое сыщиков на вороных рысаках. Вдруг на меня городовой прет. Я шапку сдернул, кланяюсь и говорю: «Пшэпрашам! Ваше благородие, дозвольте любопытствовать, кто ж в таких замечательных хоромах живет. Неужто сам наш государь-батюшка?» Городовой презрительно сплюнул и сквозь зубы: «Деревня, смекать надо, министр тут живет! Проваливай, сукин сын, отсюда!» Я за мост зашел, стою, будто лоток поправляю, а сам вижу: карету к подъезду подали, охрана со всех сторон. Тут конный городовой на меня лошадью наезжает, глощьно орет: «Ты, паразит, что тут шатаешься, а? Дворник, вот этого в участок! Морда у него хитрая!» Потащил меня дворник, а я ему чихо говорю: «Пан дворник, не надо меня в участок! Я человек маленький, меня всякая букашка обидеть может! Чэго пан дворник хцэ? Вот упоминок, примите как уважение» — и протянул ему рубль: «До видзэня!» Дворник рубль принял и меня отпустил: «Пшел отселе!» Бардзо ми мило!

…Другие боевики тоже продолжали опасное дело — наблюдение, каждый на своем посту. Время бежало. С нетерпением ждали Азефа, но тот как в воду канул.

Савинков весь извелся, надо что-то делать, а без разрешения Азефа — ни-ни! Называется «партийная дисциплина»! И, видать, Савинкова кто-то узнал, доложил куда следует. В гостиничный номер — вот наглость! — приперся шпик. Савинков — человек не робкий, выставил шпика вон, но что толку? Началась прослежка, да плотная.

Боевик понял: арестуют! — и, оторвавшись от прослежки, вечерним поездом, прихватив для компании своего любимца Каляева, махнул в Киев. Оттуда в райское место для всех нелегальных, беспаспортных и евреев, бегущих в Америку от российских прелестей, — Сувалки. На еврейской балагуле (тележке), с помощью тринадцати рублей и российского пограничника беглецы пересекли темной ночью германскую границу.

Спустя три дня Савинков был в Женеве. Его встретил лишь Чернов, который недолюбливал поэта за равнодушие к нуждам народным. Чернов сквозь зубы сказал:

— Азеф был тут, но только что выехал в Россию.

Савинков возмущался:

— Я не хочу работать с Азефом! Я буду работать самостоятельно…

— Самостоятельно вы можете работать только парикмахером, а у нас пар-ти-я! Понятно? Обращайтесь, сударь, с такими анархическими вопросами к Гоцу, он сейчас в Ницце морским воздухом дышит.

Савинков прикатил в Ниццу. Гоц, колеблясь на слабых ногах, прогуливался по набережной, и пальмы неприятно шуршали сухими и пыльными листьями. Увидав нежданного гостя, Гоц гневно застучал тростью в песчаную дорожку:

— Как же вы, товарищ, посмели нарушить партийную дисциплину, а? Тут взысканием не отделаетесь, тут выговором пахнет. Дело ставит Иван Николаевич. Сейчас он налаживал динамитную мастерскую, а вы… Если он прикажет столбом на Невском проспекте стоять, то и будете стоять, фонарь из себя изображать. Потрудитесь, любезный друг, срочно, сейчас же в Россию отправиться.

— У меня Каляев в Женеве киснет! Не могу я его бросить…

— Согласен, Каляев — не девушка, его бросать не надо. Поезжайте за Каляевым, оттуда в Россию, немедленно.

— У меня паспорт неважный, приметы совершенно не совпадают. По паспорту я почти гимназического возраста и ростом чуть короче петергофского шлагбаума.

— Ксиву сегодня же выправим, у меня как раз в гостинице сидит «паспортист», у него есть чистые бланки. — Подумал, добавил: — Английский язык знаете?

— Йес, ай ду!

— Прекрасно, будете англичанином по фамилии Мак-Кулох! Тем более что макинтош на вас иностранный и физиономия независимая, словно только что с берегов Темзы прибыли. — Погладил острый подбородок, почесал задумчиво острый кадык. — Ладно, уж дам вам пароли и явки. Если разойдетесь с Азефом, продолжайте дело самостоятельно. — Значительно поднял палец вверх. — Гершуни через защитника прислал из тюрьмы маляву, требует: «Немедленно ликвидируйте Плеве!» Приказ начальника исполняют без рассуждений, тем более если руководитель партии на нарах парится. Тем более если это его последнее, предсмертное желание. У вас хорошие помощники: Каляев, Покотилов, Сазонов, Швейцер, Бриллиант. Кстати, Покотилов с гремучей ртутью и динамитом ожидает вашего приказа в Риге, он готов изготовить бомбы по двенадцать фунтов. Дора Бриллиант согласилась помогать Покотилову, у них любовь, дружба и могла бы быть свадьба. Но… Предоставьте право метнуть снаряд самому Алексею. Он спит и видит виселицу, на которой его за этот подвиг вздернут.

— Замечательный юноша! Любимую девушку, красавицу Бриллиант меняет на петлю — это не всякий может! — В голосе Савинкова откровенно звучала насмешка и ревность: он млел при каждой встрече с Дорой, делал богатые подарки и искал с ней близости. Что касается гибели, то за себя он был спокоен: сердце поэта чувствовало, что своей смертью ему не умереть.

В 1925 году большевики хитростью заманят Савинкова в Страну Советов. От границы до Минска под видом заговорщика его будет сопровождать известный чекист Артур Спрогис (автору этой книги довелось с ним быть в добрых отношениях). Савинкова осудят на десять лет, но в том же двадцать пятом году сбросят из окна четвертого этажа Внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке.

Савинков вернулся в Швейцарию за Каляевым. Уже отсюда они через Берлин направились в Москву. У Каляева был паспорт на имя какого-то еврея, а Савинков с помощью Гоца стал англичанином. Теперь, чтобы выглядеть правдоподобней, на людях приходилось ломать акцент.

Азефа опять не было ни в Москве, ни в Питере — нигде!

Савинков сказал Каляеву, называя его семейным именем:

— Янек, как ты думаешь, нашего друга и вождя Ивана Николаевича не арестовали?

Тот дернул головой, сказал:

— Для чэго нет? Не в Швейцарии живем, у нас арестовывать людей — любимая забава властей!

— Тогда будем сами ставить дело на Плеве.

Каляев охотно отозвался:

— Давно пора! Можэ лепей, бричку запряжем и с нее следить за паном Плеве будем?

В конце января 1904 года в Москве наконец объявился Азеф. Через знакомых отыскал Бориса Савинкова, по телефону назначил встречу в загородной «Стрельне», что за Тверской заставой. Здесь они сидели в живописном зимнем саду, среди столетних тропических деревьев, гротов, скал и беседок. Брызги водопада порой долетали до столика, и это было приятно.

Играл оркестр румынских цыган, истошно голосила какая-то грудастая тетка, обвешанная фальшивым золотом, по имени Груша.

Пили водку. Для начала водка хорошо пошла под семгу и селедку с картофелем. Принесли копченых угрей и жирных устриц. Тоже неплохо. На душе светлело, но разговор вдруг сделался сквалыжным. Точнее, произошел партийный скандал. Азеф под шум водопада выговаривал Савинкову:

— Как вы смели бросить дело и уехать из Петербурга?

Савинков, уставившись взглядом убийцы в черные загадочные буркалы Азефа, сквозь зубы выдавил:

— Вы бросили нас на произвол судьбы и на радость полиции, которая едва меня не сцапала! Я устал, я жажду пойти на дело, у меня руки чешутся…

Азеф тут же нашелся:

— Пусть лучше чешутся руки, чем лобок!

На этой паразитической ноте партийные склоки были закончены и стороны перешли к делу. Савинков изложил все, что удалось выяснить из прослежки за Плеве.

— Этого безобразно мало! — резко возразил Азеф. — Гершуни хвастал: «Люблю брать своих клиентов на гоп-стоп!» Ради личных интересов он был готов губить сколько угодно молодняка. А мы с вами должны беречь наших славных юношей. Потери необходимо свести к минимуму. А что, Борис Викторович, для этого потребно, а?

— Что?

— Дело необходимо готовить тщательно.

Савинков вздохнул:

— Я об этом уже слыхал. Что еще надо, чтобы убить Плеве?

— Надо подключить к делу еще двух товарищей, пусть они станут извозчиками, лошадей, сбрую и прочее мы оплатим. Спасибо буржуям, помогают от щедрот своих. — Насмешливым тоном произнес: — Умоляют, готовы руки целовать: «Хотим полной грудью вдохнуть воздух свободы, помогите сбросить иго самодержавного деспотизма!» — Рассмеялся. — Интересно, как они себе представляют свободу? Спрашиваю об этом знакомого художника. Он отвечает: «Да пусть будет, как сейчас, но чтобы было не самодержавие, а что-нибудь другое!» — «Что именно?» — «Ну, наверное, конституция!» Зачем, для чего конституция? И вообще, что это такое? Никто толком объяснить не умеет.

Савинков согласился:

— Наша интеллигенция с жиру бесится! Те же писатели — живут в полном довольстве, никто не притесняет, ихняя чушь выходит громадными тиражами. На какой мировой курорт ни приедешь, обязательно встретишься с каким-нибудь «властителем дум». И тоже скулят, жаждут перемен, ругают царя и «мещанское благополучие». Правы, думаю, те, кто говорит о массовом помешательстве.

Азеф перешел к делу:

— Борис Викторович, вам известно, что Покотилов перебрался с динамитом и гремучей ртутью в Москву и со всем этим добром живет в «Париже», это в начале Тверской? Что ему там делать? Ведь это опасно…

— Надо приказать, чтобы Покотилов приехал в Питер. Не за горами тот счастливый день, когда рванем министра! Иван Николаевич, мне нравится основательность, с которой вы работаете. Но во всем нужна мера. Давайте устроим покушение на Фонтанке, прямо у дома Плеве. Здесь мы не ошибемся маршрутом да исключается ошибка с каретой.

— Там усиленная охрана, и наших студентов с оттопыренными карманами и коробками из-под шляп возьмут за жабры. В этом случае дело отложится на долгий срок.

Савинков тяжко вздохнул:

— Выпьем за удачную ликвидацию Плеве!

— Это пустяки! Осушим бокалы за то, чтобы сегодня девочки хорошие попались! — простонародно расхохотался Азеф. У него было отличное настроение: он забрал из партийной кассы на «секретные нужды» тридцать тысяч и положил их на свое имя в берлинский банк. Там уже скопилось двести семнадцать тысяч марок — громадный капитал.

Жить бы в свое удовольствие, ан нет! Революционная трясина засосала — не вырвешься.

Новым извозчиком стал набожный Егор Сазонов. Он был очень богатым человеком, его отец владел крупным лесопромышленным делом. В свои двадцать три года Сазонов успел много чего наворочать: участвовал в студенческих беспорядках 1901 года в Москве, был арестован и просидел год в тюрьме за хранение и распространение подрывной литературы. За какие-то очередные безобразия на пять лет был сослан в Якутск, откуда бежал и теперь готовился убивать Плеве.

Потом появился еще один извозчик — Иосиф Мацеевский, тоже недоучившийся юрист, сонный, неряшливо одетый мальчик с узкими плечиками и синюшным личиком.

В «Большой Северной» устроили совещание. Азеф прибыл одним из первых, уселся в уголок:

— Совещайтесь, я послушаю! — Утонул в кресле, вытянул ноги в полосатых брюках.

Савинков молча обвел всех долгим тяжелым взглядом и только после этого с особо значительной интонацией произнес:

— Братья! Ждать больше невозможно. Сегодня мы распишем роли. Итак, акт назначаем на четверг, тридцать первое марта. Плеве, можно рассчитывать, в этот день, как обычно, ровно в двенадцать отправляется к царю с докладом. Он поедет по Фонтанке…

Покотилов вставил, энергично жестикулируя:

— Бывает, что Плеве сворачивает на Пантелеймоновскую мимо вторых ворот Департамента полиции!

— Правильно, Алексей! Предлагаю следующее: Покотилов с двумя бомбами должен сделать первое нападение. Ты, Алексей, ждешь Плеве на набережной Фонтанки около дома Штиглица.

— Ну наконец-то! — Покотилов счастливо улыбнулся, потер ладошки.

— А я где должен находиться? — плаксиво возразил Боришанский. — Меня-то оттерли?

Савинков ласково потрепал Боришанского за щеку:

— Ты, Додик, тоже берешь две бомбы и становишься ближе к Неве, у Рыбного переулка. — Страшным голосом: — У тебя очень ответственный участок. — Повернул лицо к Сазонову: — Егорушка, ты на своей коляске останавливаешься у подъезда Департамента полиции лицом к Неве. Под фартуком спрячешь большую бомбу — на двенадцать фунтов. Сигнальщиком будет у нас Мацеевский, который встанет тоже лицом к Неве, но с другой стороны подъезда. Мацеевский, ты как увидишь карету Плеве, так сразу сними шапку и помаши ею Сазонову.

— А я гжде с бомбой буду? — дернул головой Каляев.

— Янек, ты будешь махальщиком.

— Ах, махальщиком? — возмутился Каляев. — Мне обещали, что я буду метальщиком. Як же так?

Савинков невозмутимо отвечал:

— Высокое право метальщика мы на этот раз передаем Егору Сазонову, он заслужил эту награду.

Сазонов истово перекрестился:

— С Божьей помощью уничтожу гада! — Бросил высокомерный взгляд на Каляева.

…Это решение было неожиданным, и родилось оно следующим образом. Сазонов был для партии курочкой, которая несла золотые яйца. Несметные богатства его отца или, точнее, та часть их, которая доставалась Сазонову, почти полностью поступала в партийную кассу. Незадолго до нынешнего совещания Савинков сидел вместе с Сазоновым в трактире на Невском проспекте. Ели солянку, пили водку, говорили о всяких пустяках. Савинков заметил, что его сотрапезник весьма угнетен чем-то.

— Что с вами, мой друг? — спросил Савинков.

Помедлив, Сазонов отвечал:

— Меня мучает сознание греха, ведь мы совершаем убийство. Да, наша цель благородна. Мы хотим создать на месте закосневшей монархии новую, демократическую республику, где все будут равны, где все будут счастливы. Но я постоянно терзаюсь тем, что путь наш залит кровью и усеян трупами. А ведь мы только в начале пути. Сколько же еще надо убивать, чтобы достичь всеобщего счастья?

Савинков с неудовольствием подумал: «Ишь, сукин сын, какой совестливый!» Однако сладко улыбнулся, изобразил беззаботность, рассмеялся:

— Это, мой друг, в вас говорит переутомление! Ради счастья целого народа можно и должно уничтожить тысячу врагов. Ведь врач убивает вредные бациллы, попавшие в организм человека. Защитники самодержавия — те же бациллы, а мы врачи. Давайте выпьем!

Сазонов отрицательно покачал головой, надрывно простонал:

— Нет, я не хочу пить. Меня постоянно мучит сомнение: прав ли я, убивающий того, кому жизнь даровал сам Бог? И думается: я совершаю тяжкий, смертный грех…

Подавленное настроение Сазонова и его откровение заставили Савинкова крепко задуматься.

На другой день Савинков убедил Сазонова написать нотариальное завещание, по которому в случае смерти его часть капитала переходила бы в руки партии. Опасаясь, что Сазонов отойдет от дела, Савинков вручил ему бомбу — с метальщиками было скудно, их приходилось искать днем с огнем.

…Так что теперь Савинков с легким сердцем продолжал совещание. Обращаясь к Каляеву, он сердечным тоном произнес:

— Янек, ты стой на Цепном мосту и обозревай всю Пантелеймоновскую до Преображенской площади — это очень серьезное дело, от твоей расторопности будет зависеть вся операция! Если Плеве поедет через Литейный проспект, то ты тоже сними шапку — это будет знак Покотилову и Сазонову. Все понятно? — Савинков повернулся к Азефу, не сказавшему пока ни слова. — Иван Николаевич, как ваше мнение?

— Если вы решили, пусть так и будет!

Все боялись возражений Азефа. Возражений не было. Поэтому все остались счастливыми, словно готовили доброе дело. Теперь конспиративно, по одному расползались по сумрачным улицам Петербурга.

Азеф сделал все необходимое, чтобы предотвратить покушение. Он сообщил Лопухину дату намечавшегося акта, его способ и даже место. Заподозрив, что Лопухин желает гибели Плеве, он вместо имени Плеве назвал имя самого Лопухина. В этом был смысл. Лопухин, полагал Азеф, будет с бóльшим усердием ловить злодеев, если покушение направлено именно против него. Полиции, если она захочет, не будет особого труда арестовать покусителей.

Но Азеф нутром чувствовал: быть беде!

Он решил подстраховаться на все стороны. Сказав Савинкову, что едет в Двинск, направился для начала в Женеву к Гоцу. Заявил:

— Савинков и его помощники постоянно подталкивают меня под локоть, торопят. Чтобы избежать скандала внутри партии и больших людских потерь, мне пришлось кое-как наладить дело. Покушение планируем провести уже тридцать первого марта.

Из Женевы Азеф ринулся в Париж к Ратаеву. Этому он сказал:

— В Петербурге дела плохи, Савинков со своими головорезами собирается устроить охоту на Плеве и Лопухина, но все держит в тайне.

— Лопухин не верит, что покушаться могут на него. Он считает, что Плеве — вот кто главная кандидатура.

— Боевики непредсказуемы. И потом, какая разница: Плеве, Лопухин — в любом случае надо устранить опасность.

Ратаев многозначительно уронил:

— Разница, может, и есть, — и стал на бумажке рисовать чертика с хвостом и рожками.

Азеф страстно продолжал:

— Боевики, в разбойничьих традициях Гершуни, могут пойти на авантюру. Они без всякого предварительного отслеживания, при первом подвернувшемся случае могут швырнуть бомбу. Тут я бессилен помочь… Кстати, Лопухин делал вам запрос?

Ратаев удивился:

— Относительно чего?

— По поводу увеличения моего жалованья до тысячи рублей?

— Нет, такого запроса не было. Если таковой был бы, я ходатайствовал о повышении… хоть такие деньги получает только министр, а сам Лопухин — в два раза меньше. — Ратаев сочувственно вздохнул: — С нас много спрашивают, но нас мало ценят!

Азеф был в гневе. Когда он приплел Лопухина к делу о покушении, то преследовал две цели: первая — заставить директора Департамента полиции ценить своего агента Азефа больше и в прямом и в переносном смысле. Вторая цель — оберегая свою жизнь, Лопухин энергичней боролся бы с террористами, и Плеве был бы спасен. Теперь Азеф видел: его маневр не удался, Плеве могло спасти только чудо.

Итак, роли были расписаны. Оставалось ждать.

За день до «исторической даты» — 30 марта — великий конспиратор и поэт Савинков устроил последнее и решительное совещание… на кладбище Александро-Невской лавры у могилы Чайковского. Приглашенных было двое: Покотилов и двадцатидвухлетний с бритым лицом, с курчавящимися баками Максимилиан Швейцер, по партийной кличке Леопольд.

Швейцер был из богатой купеческой семьи, хорошо воспитан, владел в совершенстве несколькими иностранными языками, занимался гимнастикой по системе Мюллера и был очень крепким физически. Как один из главных организаторов студенческих беспорядков, Швейцер в 1899 году был сослан в Сибирь. Из Сибири без особых трудностей бежал за границу, отыскал эсеров и встал в их дружные ряды.

Но пока что возле могилы Чайковского Швейцер был решителен и немногословен. Савинков говорил ему:

— Леопольд, перед вами стоит трудная задача: за нынешнюю ночь изготовить пять бомб, а утром раздать их метальщикам.

Швейцер отвечал кратко:

— Сам знаю!

Покотилов, как всегда, волновался, весь трепетал. Сейчас, сидя на мраморном цоколе памятника, громче, чем принято в местах вечного упокоения, сыпал словами:

— Я, ей-богу, уверен в удаче! Наконец-то повезет и мне. Ни Боришанскому, ни Сазонову, а именно мне выпадет честь убить этого злодея Плеве! — Повернулся к Швейцеру: — Если тебе, Леопольд, повезет и ты первым швырнешь бомбу, беги не в переулок, а несись прямо на меня. Ты пробежишь, и я швырну бомбы, защищу тебя: огонь, взрыв, трупы отрежут погоню. Понял?

Вдруг лицо Покотилова исказилось. Задыхаясь от ужаса, отрывисто сказал:

— Смотрите, полицейские! Уходите с Леопольдом… у меня все семь пуль… я удержу их несколько минут!

Действительно, на соседней дорожке, со стороны Тихвинской церкви, возглавляемые приставом, замелькали среди оград и памятников погоны и сабли — это был наряд городовых.

Швейцер, сидевший на мраморном ограждении, словно окаменел.

Зато Покотилов, хотя заметно побледнел, торопливо и решительно стал вытаскивать из кармана пальто револьвер, который он всегда таскал с собой. Наконец вытащил, и было видно, как руки его трясутся.

— Спрячь оружие! — прошипел Савинков.

Покотилов уже ничего не слыхал, ничего не соображал. Он сорвался с места, бросился навстречу полицейским, но зацепился ногой за ограду и растянулся на земле. Однако вскочил и снова побежал навстречу полиции.

Савинков прыгнул на него, схватил за рукав:

— Что за истерика? Револьвер спрятать, быстро!

Тем временем полицейские двигались мимо. Покотилов прислонился окровавленным лбом на плечо Савинкова и разрыдался. Проходивший мимо полицейский приостановился, сочувственно заметил:

— Чего плакать? Все там будем!

Швейцер начал истерически хохотать. Полицейский покрутил пальцем у виска и поспешил прочь.

Савинков посмотрел в лицо Покотилова:

— Неврастения для боевика — верный путь на тот свет! Расходитесь по одному.

Максимилиан Швейцер посмотрел на часы:

— Пойду в Публичную библиотеку, позанимаюсь.

— А я по общепартийным делам отправляюсь! — помахал рукой Савинков.

Через короткое время они нежданно-негаданно встретились на Лиговке, у входа в дорогой публичный дом мадам Лазенс. Они взглянули друг на друга и неудержимо расхохотались. Швейцер пропустил вперед Савинкова:

— Заслуженным партийцам — почет!

Юные убийцы с больными душами изо дня в день стаей бродили вокруг Департамента полиции. Они грызли семечки, сосали леденцы, пили ситро, вместо обеда наслаждались мороженым, возбуждаясь, похотливыми взглядами облизывали проходящих гимназисток.

Полиция, однако, словно ослепла, не желала замечать неопытных боевиков, своей напряженной настороженностью выделявшихся в толпе. Еще раз вспомнишь о российском разгильдяйстве! Или это было нечто худшее — предательство?

Настал последний день марта.

Весь отряд вышел на решительный бой: все стояли на своих точках, бомбы были заряжены, махальщики готовы были махать, бомбисты бомбить.

Плеве был обложен, как медведь в берлоге. Казалось, судьба его решена. С минуты на минуту ожидался проезд пятидесятивосьмилетнего министра. Но, видать, судьбу нашу решают не убийцы, а Создатель.

Нервному юноше Додику Боришанскому померещилось, что его окружают царские ищейки, что сейчас его схватят и на месте расстреляют. (Не все ли равно смертнику, каким образом погибнуть!) И Боришанский дал деру, будто можно убежать с бомбой за пазухой, если тебя действительно окружили здоровые мужики! Все было проще: юноша хотел жить, и это нормально. (Хотя в ноябре следующего года Боришанский все же будет осужден на каторжные работы по другому делу.)

Остальные участники тоже смутились и разбежались, позже оправдываясь тем, что «была нарушена диспозиция».

Сразу после неудавшегося покушения боевики ринулись из Петербурга. В эту весну они метались чуть не по всей империи: Киев и Харьков, Москва и Петербург, Двинск и Уфа, Сувалки, Вильно, Варшава, а еще Стокгольм, Женева, Париж, Берлин…

Словно души нераскаявшихся грешников, террористы нигде не могли найти себе покоя. Повсюду их преследовал страх перед жизнью, поэтому они искали упоение в смерти — чужой и своей.

Азеф собрался съездить во Владикавказ, навестить мать.

Но для начала на несколько дней заглянул в Москву.

Остановился в Охотном ряду, в «Национальной» гостинице. С балкона открывался прелестный вид: справа — древний Кремль с его крепостными стенами, влево убегала, красуясь разноцветными вывесками, узкая Тверская. Наискосок — как на параде, красавица «Большая Московская» гостиница, а через узкий проезд, совсем рядом с «Национальной», знаменитый трактир Егорова с его прекрасной кухней и непринужденной обстановкой.

Так что 1 апреля 1904 года Евно Фишелевич Азеф, выйдя из роскошного подъезда «Национальной», направился к Егорову, но тут едва не угодил под несшуюся пролетку. Извозчик остановился и хотел было неприлично ругаться, но, увидав, что под его каурыми едва не пострадал осанистый, богато одетый человек, стал извиняться:

— Простите, ваше благородие, виноват, поскольку вы на дорогу вышедши…

Внимание Азефа было приковано к сидевшей в коляске роскошной даме в громадной шляпе с тонкими кружевами и во всем темном. Он подошел ближе и вдруг узнал:

— Боже мой, да это сама Мария Ададурова!

Да, это была та самая девочка, невинность которой когда-то пожалел Азеф. Мария тоже узнала Азефа, мило ему улыбнулась:

— Здравствуйте, мой друг! Только моя фамилия уже давно другая — Севрюгина.

Азеф протянул руку:

— Ну так пошли отобедаем вместе!

Мария посмотрела на маленькие золотые, в бриллиантах, часики, висевшие у нее вместо медальона, немного подумала и сказала:

— Два часа у меня найдется! — Приказала кучеру: — Стой здесь, жди! — и, опираясь на руку Азефа, слезла с коляски. Внимательно поглядела на него: — У вас глаза усталого и много страдавшего человека. Куда пойдем обедать?

— К Егорову!

— Нет, для дамы это место не совсем приличное.

— А почему вы в трауре?

Мария опустила глаза и тихо сказала:

— Разве вы газет не читаете? Мой муж погиб полгода назад.

— Что такое?

— С друзьями, после застолья, полетел на воздушном шаре. Шар упал. Из пятерых погиб один человек, это и был мой муж.

— Мария, примите мои соболезнования…

Движением руки она остановила поток слов. Спросила:

— А вы где остановились?

— Да тут, в «Национальной»!

— Так и пошли в ваш номер.

Швейцар с громадной бородой раскрыл перед ними тяжеленную дверь. На лифте поднялись на третий этаж. Азеф взял руку Марии, и та ответила пожатием.

Они ни слова не говорили о своей давнишней встрече в «Альпийской розе», но именно она связала их прочными душевными узами.

Лакей поднял из ресторана вино и фрукты.

Они выпили по бокалу утонченного крымского «Ай-Сереза».

Мария сказала:

— Я никогда не изменяла мужу! — и отправилась в ванную комнату.

Россия переживала тяжелые времена. Шла несчастная война с Японией, и только что на броненосце «Петропавловск» погиб командующий Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Макаров. 1 апреля 1904 года Азеф писал Ратаеву: «Сегодня пришло очень неблагоприятное известие с театра войны. Потеря Макарова ужасная для нас».

Террористы, словно клещи, вцепились в Плеве. Приходилось удивляться, что еще ни одно покушение на него не удалось. Азеф стал для министра ангелом-хранителем. Но и Азеф выдыхался, террористы, как одичавшие псы, все меньше подчинялись команде и дисциплине.

Азеф еще несколько раз встречался с Марией. Это была любовь: грешная, страстная, навеки.

Мария страшно переживала свое падение. Она говорила:

— Любовь без церковного венчания — великий грех…

Она замаливала грехи и вместе с тем убивалась предстоящей разлукой. Глядя на него влюбленными глазами, она, вытирая слезы, прошептала:

— Пиши мне, милый, на адрес: Малый Ивановский, дом четыре… Пиши чаще!

— Буду писать, — обещал Азеф. — А ты мне отвечай во Владикавказ, до востребования!

Переполненный новым чувством, уехал к матери во Владикавказ. Вообще в горячее время Азеф любил укромные места, подальше от выстрелов и взрывов.

Ему вдогонку пришло письмо от Марии: «Милый, минуты, проведенные с тобой, были счастливей всей предыдущей жизни. На моих губах еще горят твои поцелуи, в ушах еще звучит твоя возвышенная речь! Розы, которые дарил ты мне, засохли, но не опали. Я их храню под хрустальным колпаком, нарочно приобретенным… Твое благородство безгранично… Я увидала у тебя на столике книгу, о которой не слыхала прежде: „Буняковский. Основания математической теории вероятностей“. Я отыскала такую же на Лубянке у букинистов, заглянула в нее и ничего не поняла. Конечно, по сравнению с тобой я полная дурочка. Я молю Бога о двух несовместимых вещах: чтобы он простил мой величайший грех и чтобы он позволил хоть еще раз заглянуть в твои бездонные очи…»

Азеф отвечал: «…Я тоже мыслю о двух вещах: одна вещь трудно познаваемая, вторая не познаваемая вовсе. Первое — Мироздание, второе — сердце женщины… У меня нет постоянного пристанища, своих детей я вижу три дня в году, и они, завидя „чужого дядю“, пугаются. Своей жене я приношу лишь страдания. Я легкомысленно себе позволил увлечься тобой, которой никогда не принесу счастья. Теперь сердце мое разбито — навек. Одно утешение, что век этот будет недолгим. Такие, как я, до старости не доживают. Но когда грядет мой роковой час, то на устах моих будет лишь божественное имя, имя женщины, которая ввергла меня в пучину сладостной и напоенной горечью страсти, — имя сие Мария… Не знаю, когда буду в Москве. Так хочется на несколько дней приехать в старую столицу, нарочно, чтобы увидать тебя, заглянуть в твои полные волшебной тайны глаза… Мечтой этой и живу!..»

Он любил Марию всей своей натурой — страстной и безудержной.

Два неудачника-террориста — Алексей Покотилов и Додик Боришанский — объединили свои силы и с юной прытью решили:

— Мы всем докажем, что мы чего-то стоим!

Они наметили сепаратно провести покушение на Плеве 8 апреля 1904 года.

Накануне, в ночь на четверг 7 апреля, Покотилов, плотно задвинув штору на широком итальянском окне, из которого как на ладони был виден Николаевский вокзал, мастерил бомбы, или, как он их называл, «апельсины».

Рядом, замирая от восторга и ужаса, во все совал свой безразмерный нос Боришанский. Он признался:

— Я очень хочу научиться изготовлять «апельсины»!

Покотилов солидно одобрил:

— Что ж, дело хорошее, всегда может в жизни пригодиться! Это не трудно, только нельзя отвлекаться ни на миг…

— Леш, а для чего эта стеклянная трубочка?

Покотилов с удовольствием объяснил:

— Додя, в этой трубочке вся сила! Смотри, я заливаю в нее серную кислоту, так-с, готово! Трубочка вкладывается — гляди, вот так — в свинцовую капсулу, чтобы при любом падении капсула разбилась. Ты сахар хорошо растолок?

Утром 8 апреля два отчаянных и невыспавшихся боевика вышли на мокрое дело.

План был следующим. Боришанский должен исполнить роль махальщика. Это ответственное задание, поскольку уже были случаи, когда взрывали и убивали совсем случайных людей. Покотилов, увидав знаки, обозначавшие, что Плеве выехал из Департамента полиции, вышел бы на проезжую часть дороги и швырнул в лакированную карету большую бомбу, которая лежала в коробке от шляпы. Остальные бомбы взорвались бы от детонации.

Покотилову не хотелось думать о том, что от него останется после взрывов. Его загодя радовала мысль, что Плеве разлетится на куски.

Итак, друзья-покусители встали на позиции. С бомбой в руках, еще с двумя в оттопыренных карманах, которые могли рвануть от малейшего толчка, Покотилов уже целый час болтался на мосту. При этом приходилось лавировать, избегая неловкого движения среди плотного потока пешеходов, и не спускать глаз с махальщика, стоявшего почти в ста саженях.

Один раз какой-то пьяный мастеровой, едва не упав на тротуар, уцепился за рукав Покотилова. Тот обмер и чудом не выронил бомбу.

Пьяный взглянул в лицо Покотилова и промычал:

— Студент, кто тебя шваркнул по морде? У тебя на лбу кро-ви-щи…

Покотилов знал: от сильного волнения у него моментально краснеет экзема и выступают капельки крови. Так случилось и теперь. Он ничего не ответил и хотел затеряться в толпе. Но пьяный, видно, искал собеседника. Он снова уцепился за рукав Покотилова:

— Ты, студент, чего напугался? Шляпу купил, а помять боишься? А ты ходи в фуражке, как я. — Прищурил подозрительный глаз. — Или это у тебя бонба? В газетах распечатывали, что ноне студенты и жиды бонбы в коробки прячут. Ты, часом, не жид?

Покотилов рассвирепел:

— Отвяжись!..

— Не скажи, это дело разобрать надо!

На них стали оглядываться прохожие. Какая-то старушка цыкнула на пьяного:

— Чего к мальчишке привязался? Сейчас кликну городового!

— Ишь, старая ведьма, какая курьезная… — Пьяный, услыхав про городового, сразу же отошел.

Сердце Покотилова бешено колотилось, в ушах шумело. Он лихорадочно думал: «Только городового мне не хватает!»

…Прошло полтора часа, пунктуальный Плеве на этот раз не выезжал.

Измучившийся и весь взмокший от напряжения, Покотилов поглядел в сторону Боришанского и энергично потер ухо. Этот жест, заимствованный у филеров, означал: «Подойди ко мне!» Когда тот подбежал, Покотилов сказал:

— С меня хватит! Возвращаемся в гостиницу и разрядим «апельсины».

Хождение с большой круглой коробкой мимо портье было уже небезопасным. Теперь все знали, в чем носят бомбы, а портье, как и дворники, в полиции получали деньги.

Два террориста-неудачника решили:

— Выйдем вдвоем в следующий четверг. Уж тогда-то мы министра — в мелкую пыль!

Поужинав в ресторане, выпив на двоих бутылку кагора за семьдесят копеек, они улеглись спать. Но за день столько пришлось пережить, что сон не шел. Они лежали в темноте на стоявших рядом кроватях, вспоминали дом, родных, девушек, которые когда-то были влюблены в них, а теперь повыходили замуж и родили детей. Быстро жизнь побежала!

Помолчали. Вдруг Покотилов сказал:

— Додя, у меня ощущение, что чья-то всемогущая рука не хочет, чтобы мы сделали это. Может, Создатель отвращает нас от убийства? Ведь это такой великий грех — убить человека, даже если он министр. Ах, бросить все и уехать к родителям, начать учиться, влюбиться, посвататься? Скажи, что я прав, и завтра же меня здесь не будет…

Боришанский не отвечал. Он тихо посапывал в своем углу.

Дня через три Боришанский переберется в квартиру своей дальней родственницы, это спасет ему жизнь.

В ночь на 15 апреля в фешенебельной гостинице «Большая Северная», что на Невском, 55, со страшным звуком рвануло огненное облако. Стекла не только в гостинице, но и в близстоящих домах повылетали.

Через полчаса на место происшествия прибыл начальник Департамента полиции аристократичный Лопухин. Сотрудники при желании могли бы заметить, что их шеф первый раз прикатил на службу не побрившись. Но сейчас сотрудникам было не до таких наблюдений.

Навстречу полицейским вышли портье и хозяин гостиницы, оба бледны как смерть.

Хозяин, из остзейских немцев, с заметным акцентом говорит, и губы его трясутся:

— На третий этаж извольте подняться… Происшествие имеет случаться как по заказ — номер тридцать три! Большой файер…

Действительно, картина кошмарная: все разбито, в коридоре кирпичи и строительные детали, они загораживают проход. Люстра сорвана. Полы в номере, в обеих комнатах усеяны мусором: щепки, осколки посуды, обломки мебели и стен, искореженные металлические кровати, какие-то клочки одежды и человеческого тела. Ни одного целого фрагмента трупа!

Лопухин наклоняется и с ужасом видит небольшую, почти детскую, кисть, в которой все еще зажата какая-то свинцовая деталька от бомбы, — это все, что осталось от Покотилова. Наверное, он неосторожно колпачком задел склянку с кислотой.

Лопухин задумчиво произносит:

— Искал смерти другим, обрел для себя. Надо выяснить, что за тип.

Последний вопрос был адресован Азефу: «Кто взорвался?» Азеф продолжал вести двустороннюю стратегию и по этой причине назвал Покотилова не сразу, а лишь 11 июня 1904 года.

Взрыв в «Большой Северной» унес не только жизнь несчастного Покотилова, но и уничтожил почти весь запас взрывчатки.

Террористы, одержимые идеей убийства Плеве, вновь начали копить силы.

Сценарий нового покушения разрабатывал талантливый драматург — Азеф. Не мог же он пустить это дело на самотек! Режиссеры — мастера из Департамента полиции. Финальную сцену — арест террористов — было решено разыграть в день покушения на Плеве, но до его совершения, и массовку должны были исполнять, понятно, полицейские.

Эсеры играли главные роли, и тут было немало занятных эпизодов.

Согласно сценарию, убийца уфимского губернатора Богдановича, бывший железнодорожник, нетрезвый Дулебов, на партийные деньги купил пролетку, лошадь, роскошную кожаную упряжь и стал извозчиком. В день с десяток раз он проезжал мимо дома Плеве, подолгу простаивал против ворот Министерства внутренних дел, своим присутствием мозоля глаза охране. Дулебов печатными буквами в блокнотике царапал время и дни всех выездов будущей жертвы. Дулебова — невероятно! — ни разу не задержали.

Савинков, согласно тому же сценарию, снял квартиру под номером один на улице Жуковского, 31. Он исполнял роль богатого англичанина, который курил сигары, разговаривал с местным населением сквозь зубы, вместо приветствия высокомерно вскидывал голову и якобы представлял крупную английскую велосипедную фирму.

Роль любящей супруги вполне натурально исполняла печально-задумчивая Дора Бриллиант, которая выдавала себя за бывшую певичку театра «Буфф». Смерть Покотилова глубоко ранила ее сердце. Дору никогда не интересовали партийные программы и тем более счастье «простого народа», которого она боялась и не любила. Ее интересовал и увлекал террор, как таковой, и симпатичные люди, которые в нем участвуют. Последнее было главным.

Видимо, для того, чтобы лучше войти в роль, Дора и Савинков спали, накрывшись общим одеялом, и бархатистая кожа Доры очень волновала страстного Савинкова.

Роль кухарки досталась старой разбойнице Ивановской, много лет проведшей в тюрьмах и ссылке и теперь, чтобы продолжить террор, бежавшей из Сибири. Она жила в Петербурге нелегально, по подложному паспорту, и об этом знали все, включая Департамент полиции.

Здесь же в качестве лакея нашел приют еще один охотник за головами — любитель церковных служб, красавец силач Егор Сазонов. Он не таясь повсюду заявлял:

— Для меня дело чести — ликвидировать Плеве! Или я, или Плеве — двоим нам не жить-с!

На Сазонова — трезвого, грамотного и холостого — обращали влюбленные взоры кухарки и горничные, он был, по их мнению, завидным женихом. Сазонов отвечал девушкам взаимностью, любезно пуская их по ночам к себе в комнату.

Каждое утро швейцар передавал англичанину Савинкову почту — английские, немецкие, французские газеты и разнообразные торговые каталоги. Ежедневно приходилось уходить из дома, якобы на службу, и часами бродить по улицам или гонять шары в бильярдной.

В это время Бриллиант, опять же по известному сценарию, надевала роскошную шляпу с перьями и, блестя бриллиантами, торжественно выходила из богатого подъезда. За ней тащил корзины для покупок лакей Сазонов.

Квартира вскоре стала явочной. Сюда заглядывали Каляев, Дулебов, Мацеевский и прочие негласно поднадзорные. Департамент полностью контролировал ход спектакля.

Каляев, дергая головой и поправляя лапсердак, обходил все шесть комнат, похлопывал ладонью мебель красного дерева, рассматривал живописные картины на стенах и удивленно произносил:

— Пошто нужно столько роскоши? Скажем, бричка: та нужна, поскольку ездить потребно. Но скажите, для чего шесть комнат? Вы, Дора, что, живете во всех сразу?

Дора нахально подмигивала:

— Янек, я живу только на одной кровати!

От этой шутки Каляев краснел: Дора волновала его воображение. Прежде он люто завидовал Покотилову, теперь Савинкову.

Хозяин дома Сигизмунд Дейчман на улице Жуковского появлялся редко. Зато домоправительницей была странная дама Матильда Генриховна. По отцовской линии — немка, по материнской — хохлушка, а детство и молодые годы провела в русской деревне под Рязанью.

Из этой этнографической смеси получилось что-то круглое, похожее на пышку, обжаренную в масле. Одевалась она в цветастый сарафан и носила на плечах шелковую шаль — в любую погоду.

Когда Савинков уходил на «службу», она нередко подваливала к Доре и ворковала медовым, округлым говором:

— Милочка, я вас не потревожила?

Дора, изображая радушие, улыбалась:

— Напротив, я рада вам, Матильда Генриховна! Чаю желаете?

Гостья глубокомысленно задумывалась, словно решала сложную задачу, и неизменно отвечала сладким голосом:

— Откушаю, милочка! У вас конфеты бывают хорошие, шоколадные.

На столе появлялась вишневая наливка, которую гостья обожала, печенье, пирожные, а беглая Ивановская начинала растапливать самовар.

Однажды Матильда Генриховна пришла какая-то особенная, торжественная, словно на пасхальной службе стояла рядом с губернатором. Она значительно посмотрела на Дору:

— Милочка, вот вы с вашим англичанином снимаете у меня квартиру, а у меня на вас подозрение, — подмигнула и захихикала.

У Доры тревожно заколотилось сердце. Последние дни Савинков и его окружение пребывали в сильном беспокойстве: возле дома откровенно ходили филеры. Дора испуганно заморгала глазами:

— Что такое, Матильда Генриховна?

— А то, любезная, что изволите непотребными делишками заниматься!

У Доры от страха пропал голос, она прошептала:

— Как прикажете понимать вас?

— Позвольте задать вопросец: вы с англичанином обвенчаны или так?

— Или так.

— Ага! Стало быть, живете в блудном грехе?

— Нет, постойте…

— За постой деньги платят! Вы не юлите и извольте прямо в глаза смотреть.

Дора покорно кивнула:

— В блудном.

Матильда Генриховна счастливо улыбнулась, выдержала долгую паузу и произнесла:

— А что, англичанин на ваш счет в банке капитал большой положил?

Дора вытаращила глаза:

— Какой «капитал»? За что?

Матильда Генриховна возмущенно взмахнула руками и перешла на доверительное «ты»:

— Это ты какое же ехидство произнесла: «За что?» Этот прохвост в калошах обязан на твое имя в банке капитал записать! Так у приличных людей водится.

Дора смиренно отвечала:

— У нас любовь…

Матильда Генриховна иронически протянула:

— У ей любовь, а у англичанина — жена в Англичании.

— В Лондоне! — подсказала Дора и залилась краской.

— А ты подумала, что случится в последствии времени? Ну скажи, что за тобой есть? Дым да копоть! Прости господи, голь перекатная. Твой англичанин хвост растопырит и улетит, а ты сиди на бобах.

Дора молчала, не понимая, куда клонит Матильда Генриховна, а та возмущенно покачала головой и наставительно сказала:

— Молодость промелькнет, как заяц в поле, от твоей красоты останутся воспоминания да зубы в стакане! А деньги — вещь капитальная. — Перешла на елейный тон: — Я тебе хочу обозначить линию жизни и полностью осчастливить. У меня есть почетный гражданин с медалью, купеческого звания, человек смирный, зовут Семен Демьяныч. У него колбасная торговля. Он тебя видел вчера, как ты выходила, и сразу интересантом стал. Говорит: «Желаю иметь сожительницей даму в шляпке. Ежели с немцем живет, то со мной, природным русским, жить обязана, поскольку я ей капитал в банке скопирую». Так и сказал, истинный крест! — Перекрестилась. — Снимет для тебя номер в меблированных комнатах, а в банк сразу пятьсот рублей положит и потом помесячно добавлять станет. А сам уважительный, когда выпьет, пальцем не тронет, не то что другие-прочие.

Дора, к возмущению Матильды Генриховны, отказалась от выгодного предложения.

Савинков писал в «Воспоминаниях террориста»: «К этому времени все члены организации не только близко перезнакомились между собой, но многие и интимно сошлись». Непонятно, с кем было сходиться: Дора была занята самим Савинковым, а Ивановская давно вышла из амуроспособного возраста. Так что приходится лишь догадываться о нетрадиционных увлечениях остальных революционеров. Как тут не вспомнить откровение в нетрезвую минуту головореза Камилла Демулена: «В революцию идут убийцы и извращенцы!»

Жизнь эту истину подтвердила.

В конце мая прикатил Азеф.

Он посетил конспиративную квартиру на улице Жуковского. Увидал Дору Бриллиант, красота которой стала еще более пронзительной. Подумал: «Она сожительствует с Савинковым!» Ревность больно сжала сердце. Азеф кивнул на Дору и с печальной улыбкой сказал Савинкову:

— Вот эту крепость взять мне не удалось!

Бриллиант игриво рассмеялась:

— Плевну тоже взяли только после третьего штурма!

Савинков мрачно усмехнулся и многозначительно добавил:

— Взяли, но с большими потерями!

С кипящим самоваром вошла служанка.

Бриллиант заботливо сказала:

— Накладывайте, Иван Николаевич, варенье! Сама из яблок варила.

— Из ваших ручек цикуты яд приму не дрогнув, а варенье съем с большим удовольствием! — сказал Азеф. — Как идет подготовка покушения на Плеве?

Савинков стал докладывать.

Азеф постановку одобрил, но повод для негодования нашел:

— Почему вы нарушили партийную дисциплину и не приобрели авто?

Савинков оправдывался:

— Три тысячи жалко, лучше на них динамита купить. Динамит-то нынче в цене возрос!

— На динамит у партии деньги всегда найдутся! — сердился Азеф.

Тогда Савинков вздохнул и признался:

— Закупать авто я поручил Боришанскому. Юнец если чему и научился, так это деньги мотать в публичном доме.

Азеф изумился:

— В публичном доме — три с половиной тысячи? Да это же… это… невиданное хамство. Всех гризеток можно купить вместе со строением и прилегающей территорией. Наказать подлеца! — Чуть подумал и приказал: — Боришанского при первом удобном случае отправить метальщиком. Новости о Плеве есть?

— Плеве живет сейчас на Аптекарском острове, по четвергам утренним поездом ездит к царю в Царское Село. Еще по вторникам отправляется в Мариинский дворец, в котором Сипягин был застрелен. Там проходят заседания кабинета министров. Все члены организации занимаются прослежкой — Каляев, Дулебов, Ивановская, Дора Бриллиант, Боришанский, Швейцер, Сазонов и я сам. Уже досконально изучили выезд Плеве. Особенно старается Каляев, он в подробностях может описать карету министра: высоту и ширину, цвет, подножку, лошадей, упряжь, фонари, козлы, кучера. Такой молодец!

— Как со взрывчаткой?

— Швейцер сумел купить больше пуда.

— Где и почем покупал?

— Взял из кассы две с половиной тысячи рублей, а где купил — молчит. Думаю, на Охтинском пороховом заводе. Я видел, у него номер телефона записан: двенадцать тридцать шесть. Проверил в справочнике — Охтинский пороховой. Там прежде только рабочие воровали на продажу, а нынче и конторские, и инженеры тем же занимаются, якобы из «высоких побуждений», то есть ради революции. Но деньги дерут бесстыдным образом.

Азеф задумчиво глядел на Савинкова:

— Где будете швырять?

— Легче всего убить Плеве в четверг, по дороге с Аптекарского острова на Царскосельский вокзал. Акт наметили на восьмое июля.

Бриллиант, молча слушавшая разговоры, поднялась и куда-то вышла.

Вдруг Савинков с особой ласковостью посмотрел на собеседника и сказал:

— Иван Николаевич, у меня просьба… Если хотите, просьба личная. Вся наша группа настаивает, чтобы Дора Бриллиант вышла на Плеве с бомбой. Я этого никак не хочу.

— Почему? — спросил Азеф, хотя отлично понимал почему.

Савинков просяще смотрел в глаза Азефа.

— Жалко глядеть, когда молодое, прекрасное погибает… — Поймав ироничный взгляд Азефа, смутился и, пересилив себя, выдавил: — Я люблю ее.

Азеф быстро соображал, рассчитывал: «Сейчас прикажу казнить, а потом помилую! Будет чувствовать ко мне благодарность!» Он свел лохматые брови, жестко сквозь зубы сказал:

— Покотилов тоже любил Дору, и он был молод и прекрасен, но он снаряжал бомбы, он жаждал дела. Он погиб. А разве никто не любил Балмашова, чистого и благородного юношу? Однако его вздернул палач! Нет, дорогой друг, не надо путать личное с партийным. Так мы морально разложимся… — Подумал, добавил: — Давайте соберем совещание, пригласим обязательно Дору. Послушаем, что скажет партийный народ.

Савинков, узнав о домогательствах Матильды Генриховны, решил нравственные устои подруги не испытывать и от греха подальше переехал на другую квартиру. Теперь он жил в Сестрорецке по паспорту давно умершего Константина Чернецкого. Дора поселилась с ним на правах жены.

На совещание собралась вся боевая группа, кроме Каляева, который словно призрак бродил возле дома Плеве.

В сотый раз обсудили детали покушения. Азеф начальственно сказал:

— В случае неудачи все сдают бомбы Швейцеру, который их разрядит и сохранит. Если акция будет удачной, то… Будем помнить, что бомбы разряжать опасней, чем снаряжать. Динамит дорог, но ваши юные жизни для нас еще дороже. Хватит нам смерти Покотилова, который жаждал для партии сберечь каждый грамм динамита. Итак, в случае удачи сбрасывайте бомбы в пруды по Петергофскому шоссе, а вы, Сикорский, возьмите напрокат лодку в Петровском парке и утопите бомбу в Неве. Вы меня поняли?

— Такого не знать…

— Боришанский вам покажет Петровский парк.

Лейба Сикорский был хилым шестнадцатилетним мальчиком, только что покинувшим глухое еврейское местечко под Черниговом и прибившимся к боевой группе. У него был жесткий курчавый волос, большие горящие глаза, и он никогда не мог наесться. Азеф, глядя на заморыша, готов был разрыдаться.

Сикорский выдавал себя за двадцатилетнего, старался раздувать тщедушную грудь, но постоянно конфузился, краснел да вдобавок очень плохо говорил по-русски и не знал Петербурга. Одет он был нищенски. Азеф вспомнил свое несчастное детство, пожалел мальчика и дал сто рублей:

— Лейба, оденьтесь приличней, Боришанский вам поможет.

Сто рублей протянул и Савинков. Сикорский смутился, покраснел, часто кланялся:

— Спасибо на вашем добре… Можно, панове, я маме трошки отправлю?

…Совещание продолжалось. Вдруг рывком поднялась Дора Бриллиант, на ее глазах блестели крупные слезы. Стараясь сдержать себя, она страдальчески заломила руки:

— Это… это жестоко! Это бесчеловечно! Как вы можете? Как смеете оттирать меня? Товарищи, я хочу, чтобы мне дали бомбу… Я так хочу! — Помолчала и надрывно крикнула: — Я должна умереть! — и, сотрясая плечи, зарыдала.

Савинков выразительно посмотрел на Азефа: мол, видишь, у девицы нервы шалят, нельзя ее пускать на дело!

Азеф медленно и, как всегда, с нарочитым равнодушием обратился к Сазонову:

— Егор, ваше мнение?

Сазонов смущенно развел руками:

— Если сама хочет… Дора человек аккуратный, все сделает, как надо. Что ж я могу иметь против? Ничего!

Не вставая, развалясь в кресле-качалке, заговорил Швейцер:

— Дора достойна, зачем ей запрещать? Я не колеблясь вручил бы ей бомбу.

Азеф посмотрел на Савинкова, обратился к нему по партийной кличке:

— А ваше мнение, Веньямин?

Савинков резко вскочил на ноги, более страстно, чем надо, заговорил:

— Да, я уверен в Доре! Это надежный друг и товарищ. Но поймите, товарищи: женщину надо выпускать на террористический акт только тогда, когда его не могут совершить мужчины, когда партия без этого не в силах обойтись. — Оглядел присутствующих, как директор гимназии глупых учеников. — Вы что, не видите, что у нас сил достаточно? Что, это последний акт? Товарищи, будем благоразумными, откажем Доре… Если здоровые мужики посылают девушку на террористический акт, то это называется трусостью и подлостью.

Последнее слово было за Азефом. Он долго молчал, словно Дельфийский оракул, погрузившийся в глубокое раздумье. Все смотрели ему в рот, Сазонов шептал молитву, атеист Савинков даже перекрестился. Азеф наконец поднял голову, тоном, не терпящим возражений, провозгласил:

— Веньямин, я с вами не согласен. Дора имеет право на смерть. — Снова надолго замолчал и наконец закончил краткую, но выразительную речь: — Но мы должны уважать мнение моего заместителя по Боевой организации заслуженного товарища Веньямина. Итак, мое решение! — Многозначительно посмотрел на Бриллиант. — Дора, от имени партии благодарю вас за горячее стремление во имя революции пожертвовать своей прекрасной жизнью! Однако срочно, сегодня же уезжайте подальше от Петербурга. Если тут начнутся аресты, пусть у вас будет алиби. Вы куда хотите отправиться?

— В Харьков, к родственникам! Что еще? — Голос Доры звучал отрывисто и сердито.

Азеф еще загодя приготовил пухлый пакет, с особой торжественностью протянул его:

— Дора, здесь деньги, хорошие деньги. Отдохните, насладитесь жизнью, купите себе… бриллианты! — И вдруг хитро подмигнул. — Пока наш Веньямин пустяками занимается, я тоже посещу Харьков.

Все рассмеялись, напряжение рассеялось.

8 июля по старому, или 21-го по новому стилю, 1904 года, по мнению террористов, должно было стать последним днем пятидесятивосьмилетнего слуги царя и отечества Вячеслава Константиновича Плеве.

Зато Азеф был уверен, что все покусители из Боевой организации будут арестованы и посажены в Петропавловскую крепость.

Швейцер, главный химик боевого отряда, проживал по паспорту подданного Великобритании в фешенебельном Гранд-отеле. Все его насельники должны были бы молить Бога, чтобы в люксе на втором этаже не разбилась какая-нибудь пробирка. Иначе пуд взрывчатки снес бы отель с лика земли. Всю ночь Швейцер готовил бомбы.

Пронесло, не взорвалось. Ранним утром, когда все в столице спали, кроме дворников, убиравших конские лепешки, к Гранд-отелю подъехал Дулебов. Швейцер выглянул в окно, спустился с громадным чемоданом, набитым бомбами, и уселся на место пассажира.

Коляска потащилась с печальной скоростью погребальных дрог (чтоб не рвануло!). И все же чемодан был вовремя доставлен на Ново-Петергофский проспект. Здесь уже давно страдал Савинков и нецензурно вспоминал Сазонова, который должен был принять бомбу, а сам как сквозь землю провалился. Ожидали сорок минут — пропал боевик. Но на Курляндской улице давно должна киснуть в ожидании смертоносных снарядов неразлучная пара — бестолковый Боришанский, юный и тоже бестолковый Сикорский. Каляев ждал на Рижском проспекте.

Поезд к государю отходил ровно в десять, надо было торопиться раздать снаряды, а метальщикам занять свои номера.

Дулебов, рискуя взлететь на воздух, погнал лошадей, и коляска болталась и подпрыгивала по булыжной мостовой.

Каляев был на месте, и он с каким-то сладострастием принял бомбу, завернутую в тряпку, и даже похлопал слегка по боку, словно это был сладкий фрукт, ласково сказал:

— Ах, как я тебя люблю!

Дулебов расхохотался, подумал: «Ну, совсем рехнулся!» — и отправился дальше, к дружной парочке — Сикорскому и Боришанскому. Увы, их на месте не было, они не дождались. Дулебов снова бесплодно ждал и нервничал. Неподалеку прохаживался городовой и бросал на Дулебова нехорошие взгляды. К ужасу Дулебова, городовой направился к нему и строго сказал:

— Ты чего здесь околачиваешься?

Дулебов слезливым голосом отвечал:

— Возил, возил барина, а он ушел, не заплатил и не желает возвращаться.

Городовой приказал:

— Давай трогай! Плакали твои денежки.

Дулебов, матерясь, как профессиональный извозчик, понесся обратно, надеясь хотя бы теперь встретить Сазонова. Нет, не встретил.

Вскоре карета Плеве пронеслась на вокзал мимо Каляева, но тот бомбу швырять не стал: диспозиция была нарушена полностью и нового приказа не поступало.

Согласно уговору, боевики собрались у Смоленского кладбища.

Савинков, как мудрый учитель, решил подбодрить своих птенцов:

— Не унывать, Плеве осталось жить ровно неделю, не больше!

В это время обнаружился Сазонов, который перепутал место встречи. Он готов был плакать от неудачи. Савинков успел остыть от гнева и ободряюще заверил:

— Следующий раз твое имя войдет в анналы истории!

Сазонов отвечал:

— У меня на руках большое лесоторговое предприятие: отец сейчас недужит, убытки тысячные несем. Думал, сегодня освобожусь и наконец делом займусь, а тут опять волынка…

Каляев, у которого в прежней, допартийной, жизни в кармане гроша ломаного не было, с раздражением сказал:

— Вы не разумеете: усех денег не заробишь! А заробишь, так на виселицу не потащишь.

Савинков цыкнул:

— Янек, что за неуместные разговоры? — Деловито распорядился: — Товарищи, «апельсинчики» прошу вернуть… Сюда, пожалуйста, осторожней складывайте в чемодан.

Каляев поцеловал бомбу, словно прощался с любимой:

— Другий раз желаю тебе вэсолэй забавы! — и передал Швейцеру.

…Швейцер скрипел зубами от бешенства и опять всю ночь, борясь со сном, потел над бомбами. Теперь он уже разряжал их. Постояльцы должны были благодарить Бога, что утром проснулись живыми.

Азеф отсиживался в спокойном Вильно и ждал развития событий. Он боялся, что боевики потребуют от него более активного участия в покушении на Плеве. Боялся, что Департамент полиции прикажет ему ехать в Петербург, дабы быть ближе к готовящемуся покушению на Плеве, с тем чтобы предотвратить его. Но никто ничего не требовал: боевики тяготились диктатом заслуженного революционера и радовались отсутствию Азефа.

Что касается полицейского директора Лопухина, судя по всему, его и его коллег не очень интересовала безопасность министра Плеве, который так любил реформы и уже вовсю принимал меры к ликвидации террора и революции. Государь одобрял реформы толкового министра.

Азеф покупал газеты, утренние и вечерние. Он тщетно искал в них сообщение об аресте боевиков. Пока что ничего не происходило. И это было странным.

Азеф не знал, что и думать, но сдержал свой порыв, в Петербург благоразумно не сунулся.

Пришел четверг, 15 июля (28-е по новому стилю) 1904 года. Было раннее утро. Радостное солнце щедро заливало землю. Радостно голосили птицы, порхая среди росистой листвы, радостно звонили церковные колокола. И люди шли радостные, улыбчивые. Они жили в богатой и свободной стране. Мир, созданный для счастья людей, встречал новый светлый день.

И только кучка сумрачных типов, вообразивших себя выше Бога, готовых своей волей лишать жизни других, не радовались новому светлому дню, ибо сердца их были полны злобы и зависти. Они были готовы совершить пятое (!) покушение на жизнь верного слуги государева.

Дулебов встал спозаранку. По привычке, гнездившейся в его крови, выпил полстакана водки, заел куском колбасы, с утробным звуком зевнул и пошел запрягать лошадь. По тихим безлюдным улицам доехал до «Большой Северной» гостиницы. Сумрачный здоровяк Швейцер, как и неделю назад, вытащил громадный чемодан, набитый бомбами. Ни один мускул не дрогнул на его квадратном лице. Он ненавидел Россию, он ненавидел людей, ее населяющих, и он с наслаждением взорвал бы всю империю со всем ее содержимым — от северных границ до южных.

Пролетка покатила в условленное место — угол Офицерской и Торговой улиц, это за Мариинским театром. Все убийцы были в сборе. С напряженными лицами они кидали взгляды по сторонам: нет ли опасности?

Нет, опасности для них не было. Уже несколько недель никто за ними не следил, хотя их действия были откровенно подозрительными.

И это странное бездействие полиции придавало им уверенности.

Все расцеловались, обнялись, попрощались и приступили к делу.

Савинков в конвертах раздал деньги:

— Это вознаграждение за акт!

Сазонов от денег отказался.

Швейцер поставил чемодан на сиденье для пассажиров, открыл крышку и, не таясь редких прохожих, начал раздачу. Перекрестившись, Сазонов принял самую большую, двенадцатифунтовую бомбу цилиндрической формы. Бомба была завернута во вчерашнюю газету и перевязана обычной бельевой веревкой. Сазонову была отведена самая почетная роль — метать бомбу первым.

С трудом удерживая под мышкой опасный груз, готовый в любое мгновение выскользнуть на брусчатку мостовой и взорваться, Сазонов отправился на свою точку по Измайловскому проспекту. Он был одет в китель и фуражку железнодорожника.

Шагах в сорока позади, в форме швейцара, нервно дергая головой, тащился полоумный Каляев. Его заветной мечтой было погибнуть, но так громко, с шумом, чтобы все восхитились и ужаснулись его удалью. Как и Сазонов, он не прятал свою бомбу, которая была завернута в платок, и он ее прижимал к груди.

Возле моста стоял городовой. Тот, как показалось Каляеву, подозрительно на него поглядывал. Каляев, плохо понимая, что делает, самым нахальным образом подошел к городовому и сказал:

— Джень добры! Чы могу пан прощичь? Теперь ктура годжина?

Городовой посмотрел на уличные часы, висевшие шагах в двадцати, и добродушно улыбнулся:

— Время-то? Четверть десятого! К теще с куличом спешишь? Не опоздай, господин поляк.

— Дженькуйе! — Каляев поклонился и отправился дальше.

Поодаль, позади в шагах сорока, как учил товарищ Веньямин, он же Савинков, держались Сикорский и Боришанский — неразлучные друзья. Они прятали шарики бомб под плащами и весело обсуждали попадавшихся навстречу девчонок. То жуткое дело, на которое они собрались, их по-детски неразвитому сознанию представлялось какой-то забавной штукой, гимназической шалостью.

В успехе задуманного никто не сомневался. Все получили инструкции Савинкова: куда бежать и что делать после убийства Плеве.

Сазонов шел по маршруту, который не мог миновать Плеве. Он вступил на мост Обводного канала, недалеко от Варшавского вокзала. Уже по внешнему виду улицы было ясно, что сейчас поедет Плеве. Приставы и городовые подтянулись, не пропускали через дорогу пешеходов. Дебелая няня подняла на руки красивую девчушку лет пяти в розовой кружевной шапочке. Девочка в руках держала большую куклу.

И вот, звонко цокая копытами, показались гладкие вороные лошади. Они стремительно несли черного лака карету. В открытое окно глядело усталое и доброе лицо человека, который уже столько времени не давал покоя убийцам.

Сазонов с бешеной неукротимостью рванулся вперед. Прижав бомбу к животу, он прорвался к проезжей части дороги. Опрокинув с ног городового, он бросился наперерез карете и с дьявольской ловкостью швырнул бомбу в окно.

Раздался оглушительный лопающийся звук. Пламя и дым высоким столбом взметнулись вверх. Бомба взорвалась, разнесла в клочки карету. Среди обломков в разодранном парадном мундире лежало изуродованное тело Плеве. На проезжей части и тротуаре в разнообразных позах валялись окровавленные тела случайно пострадавших. Высоким захлебывающимся криком зашлась маленькая девочка с обожженным лицом и в кружевной шапочке — ей оторвало правую руку. Уцелевшей левой она судорожно прижимала к себе куклу.

В нескольких шагах от министра, опираясь рукой о землю, полулежал Сазонов. По бледному лицу стекали струйки крови, он испускал громкие стоны. Удивительно, но он был жив — нечистый бережет своих слуг.

К Сазонову быстрыми шагами подошел Савинков, заглянул в опаленное лицо, весело подмигнул, широко улыбнулся:

— Молодец, Егор!

Дьявольское дело было сделано, и сделано ловко.

Террористы рассеялись по городу, избавляясь от неиспользованных бомб. Маневр каждого был загодя оговорен. Сикорский должен был идти в Петровский парк, взять там лодку без лодочника и спокойно утопить бомбу. Вместо этого неразвитый мальчик нанял у Горного института ялик с перевозчиком и на его глазах сбросил бомбу в воду. Лодочник сдал Сикорского полиции.

Сазонова и Сикорского судили вместе. Сазонов был приговорен к бессрочной каторге, Сикорский — к двадцати годам. Но уже 17 октября 1905 года по царскому манифесту сроки были значительно сокращены, а многие террористы и вовсе отпущены на свободу. Государь истинно скорбел о заблудших душах и христианским милосердием пытался исправить тех, кто был хуже бешеных псов.

Азеф узнал об убийстве Плеве в Варшаве. Он недоумевал: как Департамент полиции не предупредил покушение? Предательство? Что ж! Надо из этого дела извлекать для себя выгоду…

Позже эсеры дружно утверждали: Азеф так ловко повернул дело, что вся заслуга убийства Плеве досталась ему, как и значительная доля из тридцати тысяч рублей, израсходованных на это покушение.

Государь записал в дневник: «Утром П.П. Гессе (дворцовый комендант, генерал. — В. Л.) принес тяжелое известие об убийстве Плеве, брошенною бомбой в Петербурге против Варшавского вокзала. Смерть была мгновенная. Кроме него убит его кучер и ранены семь человек, в том числе командир моей роты Семеновского полка капитан Цвецинский — тяжело. В лице доброго Плеве я потерял друга и незаменимого министра внутренних дел. Строго Господь посещает нас Своим гневом. В такое короткое время потерять двух столь преданных и полезных слуг! На то Его святая воля!»

В воскресенье 18 июля в Министерстве внутренних дел было отпевание Плеве. Государь прибыл со своей августейшей семьей. Он горячо молился и просил у Господа спасения для России.

Конец Плеве стал началом быстрого распада Российской империи. Государя и его приближенных охватила паника, с которой они уже никогда не справились.

Террор продолжался.

Как невидимая глазу чумная бацилла может погубить самого талантливого и мудрого человека, так совершенно ничтожные извращенцы, одержимые манией разрушения, уничтожали лучших людей государства Российского.

Полковник Александр Васильевич Герасимов, начальник охранного отделения Харьковской губернии, был человеком умным, трезвым, исполнительным и обстоятельным. Это и стало причиной крупной неприятности, которая случилась с ним в последний день января 1905 года.

За промозглым окном бушевала буря, снежная каша била в окно, ветер завывал в трубе, а Герасимов сидел в своем теплом и уютном домике с цветущей геранью на подоконниках, вкушал утренний чай с абрикосовым вареньем и читал приятно пахнувшие свежей краской газеты. В них писали об ужасах, какие творятся в Москве и Петербурге, и Герасимов еще раз благодарил Бога, что может служить в спокойном Харькове, где не водятся сумасшедшие террористы с их браунингами и бомбами, зато в солнечных садах поспевают золотые яблоки, где цены на рынках дешевые, где сон глубок и долог и где, как известно, тишины полно.

Вдруг, как удар судьбы, задребезжал дверной звонок. Через минуту сисястая, широкозадая горничная-хохлушка внесла на подносе сиреневый бланк:

— Александр Васильевич, до вас срична телеграмма!

Герасимов оторвал облатку и прочитал: «Неотложно жду Петербург тчк Директор ДП Лопухин».

Герасимов упал на колени перед иконостасом, застонал:

— Господи, зачем я нужен в этом революционном вертепе? Перевод на службу? Так хорошо жил, и на тебе: «Жду!» Господи, чем прогневал я тебя? — Затих, подумал и отрешенно вздохнул: — Впрочем, да будет, Господи, воля Твоя, а не моя, только от приглашения в столицу я откажусь.

Герасимов отправился на службу, дал ценные наставления подчиненным, обещал быстро вернуться и сел на скорый поезд.

Спустя тридцать шесть часов утром 2 февраля провинциальный полицейский Герасимов находился в кабинете директора Департамента полиции Лопухина. Тот, забывая о присущей ему выдержке, нервно долбил ребром ладони по крышке стола, говорил быстро и сердито:

— Что творится! Дожили до последних времен, в баб и детей стрелять начали, а? Расстрел мирной демонстрации, да что ж это такое? Это преступление! Спровоцировали революционеры, ух, ненавижу эту нечисть. Наша задача — раздавить гидру, иначе социалисты задушат нас с вами, разорят империю, и вы в своем Харькове не отсидитесь, докатится, ох докатится от Питера до самых до окраин. — Побегал по кабинету, опустился на стул возле Герасимова. — Чрезвычайные происшествия последних дней требуют и чрезвычайных мер. Государь назначил Трепова петербургским генерал-губернатором с неограниченными полномочиями. Дмитрий Федорович нашел охранное отделение в жалком состоянии. — Ласково заглянул в глаза собеседника. — Я рекомендовал вас, Александр Васильевич, на пост руководителя охранки. В бытность мою прокурором Харьковской судебной палаты я имел счастье убедиться в ваших блестящих способностях. Не сомневаюсь, у вас и здесь все получится.

Герасимов замотал головой, замычал:

— Ну нет! Я ведь не Анна Каренина, я жить хочу, у меня жена и дети…

Лопухин перешел на строгий тон:

— Мы тоже не самоубийцы, но кроме личного покоя есть еще общественный долг. Отправляйтесь, господин полковник, к генерал-губернатору Трепову, он ждет вас. — Лопухин ядовито усмехнулся. — Там и объясняйтесь… если духу хватит. Трепов разместился в царских покоях Зимнего. — Снова перешел на иронию: — Трепов человек мягкий, обходительный, вы ему в жилетку поплачьтесь, и он снизойдет к вашим нуждам.

…Маститый и величественный Трепов не спрашивал о желаниях Герасимова. Увидав гостя, рослый красавец с лицом нормандского бога нахмурил лохматые, начинавшие седеть брови, уперся в посетителя суровым взглядом, словно Герасимов был виноват во всех неустройствах государства, заговорил веско и четко:

— Империя в опасности. Мне вас рекомендовали. Охранка развалена, она даже внешне напоминает персидский базар. Это возмутительно! Не теряйте времени, вступайте в должность и начальнической рукой наводите железный порядок. В Петербург заброшена террористическая группа. Готовят покушения на меня и на главнокомандующего Петербургским военным округом великого князя Владимира. Приказываю: уничтожить этих убийц. Любой ценой. Мой советник Рачковский введет вас в курс дел. Свободны!

Герасимов, полный сомнений, вступил в должность. Стал обходить свои владения, расположенные на Мойке, в большом доме под номером двенадцать. И первым впечатлением было изумление. Словно находился не в секретнейшей организации, а на базаре, что на Сумской площади: двери в кабинетах настежь, в проходах снует масса какого-то народа, о чем-то переговариваются, громко смеются, за служебными столами пьют пиво с бутербродами, играют в шахматы и явно не озабочены спасением империи.

В открытую дверь Герасимов увидал картину: за столом развалился в кресле офицер, перед ним стоит обтерханный человечек с характерным восточным профилем и что-то лепечет. Герасимов вошел в кабинет.

Офицер вскочил, вытянулся перед новым начальником. Герасимов кивнул на обтерханного:

— Это кто, арестант?

— Никак нет, господин полковник! Это секретный сотрудник Марк Якубович, агентурная кличка Свист.

Герасимов удивился:

— Как, секретный сотрудник?! Вы допускаете, чтобы секретный сотрудник ходил в охранное отделение? Если его увидит кто из террористов, он погиб!

Офицер махнул рукой:

— Это не агент, а так, недоразумение и пустяк сплошной! И врет, собака, постоянно. За что только деньги ему платим?

Герасимов продолжил путешествие дальше, изумление его дошло до верхнего предела. Понял: «Трепов прав, тут полный развал! При такой постановке дела не только Трепова — самого государя убьют без особых хлопот».

В тот же день Герасимов собрал всех офицеров, сказал все, что думал о состоянии охранного отделения. Заключил:

— У нас громадный аппарат сотрудников. Одних филеров более двух сотен. Столько же в охранной команде. Всего около семисот сотрудников. И вот эта армия доблестных бойцов не может справиться с кучкой убийц. Чего тогда мы стоим? Стоим мы очень мало, потому что аппарат, который должен пресечь деятельность террористов, выпытать их зловещие секреты, ведет призрачное существование, лишенное всякой цели и смысла. Категорически запрещаю встречаться здесь с секретными агентами, используйте для этого конспиративные квартиры. И следите, чтобы агенты никогда не сталкивались у вас друг с другом. — И так далее почти час вздрючки.

Герасимов встретился с Рачковским. Тот грустно сказал:

— Да, опасная группа террористов-эсеров существует, но мы о ней ничего не знаем: кто такие, где живут, каким образом преступления замышляют, — ни-че-гошеньки!

Герасимов спросил:

— Петр Иванович, а как же секретная агентура? Вся охранная работа будет идти вслепую, если не отладить службу секретной агентуры, которая действовала бы в рядах революционных партий.

Рачковский вздохнул еще глубже:

— У меня нет ни одного сотрудника, который мог бы принести верные сведения об этих боевиках, — и упер взгляд в пол. Про Татарова и Азефа он умолчал.

— На нет и суда нет! — горько сказал Герасимов.

Итак, предстояло самое сложное: срочно организовать сеть толковых секретных сотрудников. Для этого нужны были деньги, время и нечеловеческие усилия.

4 февраля 1905 года недалеко от Кремля, возле Никольских ворот, был убит градоначальник Москвы, великий князь Сергей Александрович. Это был откровенный выпад против царской семьи.

Генерал-губернатор Петербурга и любимец государя Трепов молча вошел в кабинет Лопухина, долго и пристально глядел ему в глаза и наконец с презрением выдавил:

— Убийца! — и с шумом захлопнул за собой дверь.

Судьба Лопухина была решена.

…При ближайшей аудиенции Герасимов заявил Трепову:

— Если вам и великому князю Владимиру жизнь дорога, в ближайшие дни не выходите из дома.

Совета Герасимова послушались.

Тем временем конституция, которая даровала гражданам Российской империи основные демократические права, дала могучий толчок разного рода безобразиям. В Петербурге и других городах шли беспрерывные митинги. Толпа требовала: «Долой самодержавие!» Дворянство эти требования поддерживало.

В пятом году ужас разгулялся по Русской земле: запылали барские усадьбы, жгли старинные библиотеки, убивали помещиков, чиновников, полицейских, арендаторов, обывателей, зажиточных крестьян, всех, кто подвернется под руку. Началось избиение городовых, так что уличные стражи порядка порой отказывались заступать на службу.

Террор в России сделался массовым.

Власть безмолвствовала и слабела.

Команда эскадренного броненосца «Князь Потемкин-Таврический» взбунтовалась, перебила офицеров и овладела кораблем.

Государь был потрясен. Он любил флот, щедро вкладывал средства в его развитие, считал опорой монархии, и вот — измена!..

Вильгельм дал телеграмму государю: «В случае реальной опасности жду с августейшей семьей в Германию!» В Финском заливе, вблизи Петергофа, появилось несколько немецких крейсеров.

Итак, на место Лопухина пришел его давний и заклятый враг Петр Иванович Рачковский. Человек уклончивый, себе на уме, он обладал богатым опытом работы — семнадцать лет, до 1902 года, заведовал заграничной агентурой Департамента полиции.

Рачковский вызвал к себе Ратаева, ведавшего полицейским сыском за границей, и приказал:

— Немедленно сдать списки всей агентуры! И вообще, в ваших услугах департамент больше не нуждается.

Для Азефа уход Ратаева был ударом, он привык работать с этим добрым, порой безалаберным, но вполне порядочным и доверчивым человеком. С жестким Рачковским было иначе. К нему поступали все сводки наружного наблюдения, и в них регистрировались все встречи Азефа. Более того, Рачковский приблизил к себе Татарова — осведомителя из ЦК партии эсеров, о котором нам еще предстоит говорить. Татаров ненавидел Азефа и стремился навредить ему везде, где можно. О том, что Азеф — секретный агент, Татаров, к счастью, не знал. Желая себе набить цену, он наплел Рачковскому с три короба, превознося заслуги «Виноградова» как самого кровожадного злодея в партии эсеров, организатора всех главных покушений, которого следует убрать незамедлительно.

Положение сделалось серьезным. Прежде Азеф мог высчитывать варианты, лавировать между полицией и террористами, теперь возможностей для маневров почти не осталось. Рискуя быть разоблаченным эсерами, Азефу пришлось назвать адреса динамитных мастерских в Саратове и Москве, навести на след нескольких малозначащих партийцев, но главное — он назвал место пребывания Савинкова и Брешковской. Но эти двое успели скрыться. Очень похоже, что об опасности их предупредил сам Азеф.

Рачковский крепко подумал и решил: «Этот Виноградов, судя по всему, лошадка темная и личность скользкая. Шутка ли, он активный террорист, а я каждый месяц должен ему платить тысячу рублей! Ох, польза от этого еврея весьма сомнительная, небось врет почти все. Я его, пожалуй, отстраню от сотрудничества. Сделаю это незаметно, как бы забуду о нем. Но доглядывать за ним буду усиленно!»

Азеф заметил за собой тонкую, едва заметную прослежку. Ему пригодились уроки, полученные от Медникова: Азеф легко определял за собой хвост и, когда ему это было необходимо, ловко с него соскакивал.

Это, понятно, не нравилось Рачковскому. Однажды, надув щеки и пошевелив усами, он прозрачно намекнул:

— Я во всем ценю честность! Если агент прячется от моих филеров, стало быть, ему есть чего скрывать. Я не люблю таких, я их сразу же выдаю террористам.

У Азефа болезненно сжалось сердце. Он с ненавистью поглядел в глаза Рачковскому:

— Если бы я все выкладывал полицейским, то меня революционеры разоблачили бы еще в девяносто третьем году. Ведь я не виноват, что в департаменте дураков больше, чем умных.

Рачковский спорить не стал. Он лишь растянул рот в подобие улыбки:

— Да? Спасибо за ценную информацию, учту в своей работе, а про откровенность я все вам уже сказал.

Итак, Азефа теперь никто на конспиративные квартиры не вызывал, сведения, которые он порой с трудом доставал, Рачковского не интересовали. Два раза ходил в кассу, говорят: «В платежной ведомости вашей фамилии нет!» Великий секретный агент целиком ушел в дела боевого отряда и с Рачковским более не общался.

Герасимов работал по семнадцать часов в сутки. Очень часто оставался ночевать в служебном кабинете, дабы сберечь минуты, не тратить их на дорогу до дома. Первоочередной задачей оставались обнаружение и уничтожение таинственной боевой группы.

Дело, однако, вперед не продвигалось ни на шаг.

Получалось, что великий князь Владимир и генерал-губернатор Трепов находятся под арестом, хоть и домашним. К тому же террористы, отчаявшись достать этих двух, могли устроить покушение на других чиновников, включая самого Герасимова.

И вдруг из вражеского лагеря пришло еще более устрашающее известие. Кто-то из мелких осведомителей сообщил, что террористы готовят крупный акт 1 марта. Это был день двадцать четвертой годовщины убийства императора Александра II. На торжественную панихиду в церкви при Петропавловской крепости должны были явиться важнейшие лица России, включая государя с августейшей семьей.

О способе покушения точно ничего не было известно. По одному из донесений (оказавшемуся верным), при выходе из церкви бомбами должны были быть закиданы государь и все, кто окажется рядом. Четырнадцать бомб хватило бы, чтобы обезглавить империю и внести в жизнь громадного государства смятение и анархию.

Положение стало невыносимым. Герасимов сказал Трепову:

— Я был бы рад уйти в отставку, но честь не позволяет мне сделать этого. Но если на государя или Столыпина произойдет покушение, я пущу себе пулю в лоб.

Трепов ничего не ответил, лишь понимающе опустил веки.

С момента вступления в должность Герасимова прошло ровно три недели. И вот в ночь на 11 марта произошло нечто потрясающее.

Ту ночь Герасимов запомнил на всю жизнь, полную опасных и героических дел. Как обычно, начальник охранного отделения сидел за столом. Он разбирал, сортировал, расчленял сообщения осведомителей, выявлял следы террористов, комбинировал и строил предположения.

Неожиданно раздался телефонный звонок, особенно громкий в ночной тишине. В трубку кричал городовой:

— Ваше благородие, взрыв в гостинице «Бристоль», тут прямо все разворочено… Скорей приезжайте, не знаем, что делать! Как бы чего…

Не дослушав, Герасимов швырнул трубку. На ходу надевая шинель, Герасимов крикнул дежурного чиновника, и они выскочили на промозглую улицу. К счастью, невдалеке дремал извозчик.

— Гони, братец, к «Бристолю»! — приказал Герасимов, вспрыгивая в сани. — Да шибче езжай, паразит, чего спишь?

Извозчик хлестанул застоявшуюся лошадку, та рванула, понесла по пустынному и заснеженному городу. Вот и «Бристоль». Несмотря на четыре часа ночи, тут уже собралась толпа — это жители соседних домов, разбуженные взрывом. От ударной волны во многих окнах вылетели стекла. Ясно: взрыв был громадной силы.

Сама четырехэтажная гостиница представляла жалкое зрелище. Все тридцать шесть окон вылетели наружу, горою мусора валялись рамы, стекла, обломки мебели, кирпичи. Полуодетый владелец гостиницы, облитый смертельной бледностью, в пижаме и ночных тапочках, в золотом пенсне на кончике носа, представлял вид самый комический. Он потрясенно лепетал:

— Это на втором этаже, англичанин, Мак-Келлогом записался… Целые дни в своих апартаментах сидел, как бирюк… У меня на него было подозрение, чего, дескать, он из номера редко выходит? И типы к нему заходили, все туда-сюда чего-то таскали. Как раз вчера думаю: может, заявить? На сердце подозрение нехорошее было, правду говорю. Весь двадцать седьмой разнесло в щепки. Показать?

— Пошли!

Поднялись на второй этаж. Взрывом сорвало с петель все двери, перегородки, мебель превратилась в щепки. И тут же, в коридоре, валялась рука с золотым перстнем. Герасимов наклонился, прочитал на перстне монограмму: «М. Ш.».

— Это все, что от англичанина осталось! — виновато пробормотал хозяин, чувствуя себя виноватым во взрыве, ибо недосмотрел. — И вот еще разные кусочки, косточки да тряпочки повсюду валяются.

Герасимов обратился к своему офицеру:

— Снимите перстень и приобщите к вещественным доказательствам. — Подумал: «Дорого я дал бы, чтобы расшифровать монограмму. Впрочем, надо попробовать».

Герасимов испытал чувство облегчения: «Слава богу, что так закончилось! Ясно: террористы готовили бомбы, как раз к торжественной панихиде в церкви при Петропавловской крепости. Надо выяснить, что это за „англичанин“ и кто его сообщники?»

Хозяин испуганно взглянул на Герасимова:

— Что ж это теперь будет?

— Вас как зовут?

— Семен Петрович.

Герасимов равнодушно сказал:

— Семен Петрович, вас расстреляют, как пособника!

— М-меня? З-за что? — От ужаса хозяин стал заикаться.

— Как — за что? Ведь ваш англичанин бомбы готовил для самых важных персон, а вы за что? Или, если хотите, могут не расстрелять, а повесить. Но скажу по знакомству, не советую, висеть все-таки неприятно! Это мне палач из Шлиссельбурга рассказывал. Могу вас с ним познакомить.

Хозяин в изнеможении привалился к стене:

— Н-не н-надо…

Герасимов решил, что шуток хватит. Он строго сказал:

— На первый раз прощаю вас. — Понизил голос: — Впредь, если что, сразу же на Мойку, в дом двенадцать, в охранное отделение, доложите, так и так. Завтра в двенадцать дня придете ко мне на допрос.

Из «Бристоля» Герасимов поехал на службу. Достал из сейфа папку, на которой было написано: «Партия социал-революционеров». Открыл поименный список членов партии, составленный на основании прослежки, допросов арестованных и доносов секретных агентов. Герасимов чувствовал себя охотником, который уверен, что сейчас подстрелит крупную дичь. Он негромко приговаривал:

— М. Ш., М. Ш., это кто такой у нас хороший? Так-с, глядим на букву ша, эге, вот мы и попались: «Швейцер Максимилиан Иосифович, партийные клички Леопольд и Профессор, рождения одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года, родился в Смоленске, вероисповедания иудей ского, отец — купец первой гильдии…» Так-с, далее: «В 1899 году по делу об организации студенческих беспорядков сослан в Якутский край. В 1903 году бежал за границу, в Женеве познакомился с руководителями ПСР М. Гоцем и Е. Брешко-Брешковской, а также с Б. Савинковым, вошел в партию эсеров. Ш. — один из руководителей группы, отпочковавшейся от боевого отряда и самостоятельно осуществляющей террористические акты. В группу Ш. входят Дулебов, Ивановская, Леонтьева, Барыков, Татаров. Владеет немецким языком. Хитер, умеет подчинять своему влиянию других, хорошо знаком с химией, может изготовлять бомбы. Крайне опасен».

Герасимов приписал красным карандашом: «Возможно, погиб в результате взрыва при изготовлении бомб в гостинице „Бристоль“ в четыре утра 11 марта 1905 года. Следует уточнить!» Но твердой уверенности, что счастливый случай избавил от зловредного Швейцера, не было. Лишь спустя полгода это подтвердит Азеф, о существовании которого провинциальный Герасимов пока не имел понятия, а тот, кто имел — Рачковский, — делиться важной информацией не собирался.

Теперь было делом чести — хоть из-под земли отыскать остальных участников замышлявшегося злодейства.

Итак, воодушевленный взрывом в гостинице «Бристоль», когда взлетел на воздух главный пиротехник боевиков Швейцер, Герасимов еще старательней принялся за создание осведомительской сети.

Позже Герасимов напишет: «Внутренняя жизнь революционных организаций, действующих в подполье, это совсем особый мир… Они там в глубокой тайне вырабатывали планы своих нападений на нас. Мне ничего не оставалось, как на их заговорщицкую конспирацию отвечать своей контрконспирацией, — завести в их рядах своих доверенных агентов, которые, прикидываясь революционерами, разузнавали об их планах…»

Стучать на любимую партию желающих всегда было много, но обладающих интересной информацией — единицы. Тем не менее агентурная сеть была создана. И тут Герасимову пришлось теряться в догадках: среди обилия информации то и дело звучало имя какого-то таинственного Ивана Николаевича. Осведомители сообщали, что он руководил Боевой организацией зловредной партии эсеров.

Это было время, когда террористы старательно готовили убийство Петра Николаевича Дурново, с октября 1905 года ставшего министром МВД. Уже было известно, что боевики рядятся под извозчиков. По этой причине полиция вела наблюдение за постоялыми дворами, в которых жили эти фальшивые извозчики. Владельцы дворов были обязаны извещать полицию о тех извозчиках, которые по образу, манерам и повадкам кажутся подозрительными. И вот поступили сведения о трех таких лицах.

В Северную столицу была командирована большая группа московских филеров, которых возглавлял Евстратий Медников. Его правой рукой был Геннадий Волков, по кличке, как помнит читатель, Волчок.

Наблюдение группой Волчка за домом Дурново установило: за домом министра МВД усердно следят боевики, принявшие вид извозчиков. Последних было трое. Соблюдая внешнюю осторожность, они постоянно входили в контакт между собой.

Филеры в своих ежедневных рапортичках то и дело сообщали, что «извозчики» почти ежедневно общаются с рослым, полным человеком, одетым весьма изящно. Судя по всему, этот таинственный человек является руководителем.

Волчок в ежедневных рапортичках важного господина неизменно называл «Наш Филипповский». Герасимова это настолько заинтересовало, что он пригласил к себе Волчка, спросил:

— Геннадий Иванович, почему вы таким странным псевдонимом называете солидного дядю?

Волчок улыбнулся:

— По порядку, Александр Васильевич, можно? Этот дядя был у нас в прослежке еще лет пять-шесть назад. Однажды он так ловко ушел от моей группы, что я по сей день поражаюсь недоуменно. Ну прямо сквозь землю провалился! Было это в замкнутом дворике московского «Елисеевского» магазина. Как-то с Евстратием Павловичем мы зашли в булочную Филиппова выпить чаю, а он мне глазами показывает на солидного господина, смеется: «Видишь, это тот, который ушел от тебя в „Елисеевском“ магазине, за что я тебя по справедливости на трешник оштрафовал. Это важная птица, думаю, наш самый ценный секретный сотрудник!» С той поры к этому господину и приклеилась кличка «Наш Филипповский», в память о встрече в булочной Филиппова.

…Герасимова этот рассказ удивил. Выходило, что от него скрывали ценнейшую агентуру! Как быть? «Эх, — решил Герасимов, — для начала поговорю-ка я с Рачковским, это наверняка его человек».

Рачковский развел руками, сделал невинное лицо:

— Александр Васильевич, да как такое вы могли подумать? Да я к вам всем сердцем… И разве я могу от вас чего-то таить? Нет, обижаете подозрениями. Да и не может мой агент участвовать в подготовке покушения на министра…

Герасимов продолжал возмущаться:

— А как же показания опытного и преданного филера?

— Это уж как вам угодно! Сочувствую, но помочь ничем не могу.

Разъярился Герасимов и принял решение: взять быка за рога! Вызвал к себе Волчка, приказал:

— Геннадий Иванович, при первом удобном случае арестуйте Филипповского! Но без шума, тихонько так, чтобы другие боевики задержания не видели.

Широко улыбнулся бывалый филер:

— Так точно, Александр Васильевич! Сделаем все аккуратно, как отцы-командиры учили.

Герасимов стал с нетерпением поджидать гостя дорогого.

Минуло три дня. На одной безлюдной улице филеры подстерегли Филипповского, который, понятно, был Азефом, схватили его под локти:

— Господин Романов Василий Егорович?

Азеф стал, понятно, кипятиться:

— Кто такие? Как вы смеете? Сначала надо фамилию уточнить, а уж потом хватать на улице. Я известный человек — инженер Черкас, служу на фабрике ламп и фонарей, что на Разъезжей улице. Вот моя расчетная книжка, вот паспорт. Вы ответите, вас всех со службы погонят, в кандалах на Сахалин отправят…

В этот момент подъехала закрытая коляска, и бедного Азефа втолкнули внутрь.

И вот в кабинете Герасимова появился высокий, грузный человек, на круглом лице выделялись громадные умные глазищи. С порога он начал ругаться:

— Что за безобразие? Кто позволил? За такие штучки министр вас со службы отставит!

Герасимов улыбался вполне дружелюбно, с натуральной приветливостью сказал:

— Не будем ссориться, нам вместе предстоит трудиться на благо империи…

Азеф прорычал:

— Ерунда! Вот мои документы. Я на фабрике Макарова, что лампы и фонари производит…

Герасимов полюбовался на паспорт, который оказался настоящим, только не все приметы сходились, но это — по мелочам. Он ласково сказал:

— Простите, господин Черкас. Ах, как вас по имени-отчеству? Сергей Поликарпович, служба у нас такая…

Азеф ярится пуще прежнего:

— Вы лучше террористов ловите, а то по улицам уже страшно ходить!

— Что верно, то верно, — согласился Герасимов. — Особенно мимо дома Дурново, когда он на службу выезжает. Бомбой министра шарахнут, а невинные люди пострадают.

Азеф перестал шуметь и с любопытством уставился на собеседника. В его глазах читались вопросы: «Откуда такие сведения? Проследили? Донес кто-нибудь?»

Герасимов продолжал:

— Уважаемый, что касается вашей личности, то сейчас я протелефонирую на вашу фабрику и спрошу…

— Да, да, обязательно спросите, — проворчал Азеф и отвернулся.

— Какой телефон в контору? Ах, не помните! Для инженера забывчивость странная. — Открыл толстенный справочник «Весь Петербург». — Вот номерок! — Покрутил ручку вызова, снял трубку. — Барышня, дайте мне семьдесят два двадцать пять! Это контора? Здравствуйте, говорят из Петровской больницы. К нам доставили солидного господина, его лошадь сильно зашибла, он без памяти, а в кармане расчетная книжка вашего завода. Фамилия Черкас Сергей Поликарпович. Есть такой? Живой и здоровый, пять минут назад видели? Слава богу, это значит — попал под лошадь человек с чужими документами.

Азеф сидел с видом оскверненной невинности. Герасимов рассмеялся:

— Вот, одна статья уже готова — использование подложных документов. Вторая тоже — подготовка террористического акта. Так что, молчать будем?

Азеф вздернул подбородок:

— Вы себе, полковник Герасимов, много позволяете! Вас заклеймит пресса.

— Не страшно! Ведь я знаю много о вас, гораздо больше, чем вы думаете. Знаю даже о том, как вы некогда филеров за нос провели, во дворике «Елисеевского» магазина испарились.

Азеф тяжело засопел, заволновался, но тут же снова взял себя в руки и ничего не ответил.

Герасимов рассмеялся:

— Вижу, помните! Эх, время как бежит! Ведь вы были у нас секретным сотрудником. Почему бы теперь не продолжить дружбу?

— Я с вами не желаю разговаривать!

— Ваше дело. — Нажал кнопку, вызвал конвойного: — Проводите арестованного в одиночную камеру. А вы, господин Черкас Второй, как станет вам скучно, попросите надзирателя, чтобы сообщил мне. — Улыбнулся. — Мы с вами будем дружить — долго, плодотворно, на страх врагам.

Азеф лежал на нарах, смотрел в потолок, мучился неволей и терпел. Хотя заключенных кормили — исторический факт! — из соседнего ресторана на рубль в день, но великий секретный агент к такой пище не притрагивался. Прошли первые сутки после задержания, вторые. Никто Азефом не интересовался, не вызывал на допросы. И это равнодушие было самым ужасным. Азеф не выдержал, постучал в дверь. Открылась «кормушка». Азеф сказал:

— Надзиратель, передайте Герасимову, что я желаю с ним общаться!

Начальник охранки встретил заключенного едва ли не с распростертыми объятиями. Азеф с порога сказал:

— Я сдаюсь и все расскажу откровенно. Но желаю, чтобы при этом находился мой прежний начальник Рачковский. — Эту фамилию Азеф выдавил из себя с такой ненавистью, что стало ясно: при встрече разорвет его.

Герасимов с удовольствием позвонил по телефону Рачковскому:

— Петр Иванович, мы задержали вашего агента. Очень милый, доброжелательный человек. Скучает о вас, не чает вас увидать. Хочет говорить в вашем присутствии. Можно надеяться на встречу?

…Рачковский появился в кабинете со сладенькой улыбочкой, заюлил:

— А, славный Евгений Филиппович, наконец-то я вижу вас! Какое счастье!

Азеф вскочил с дивана. Глаза его гневно вращались, лицо исказилось ненавистью. Он размахивал кулаками и произносил базарные ругательства, не стесняя себя в выражениях:

— У вас есть что-нибудь в голове? Вы бросили меня на произвол судьбы, без денег, без инструкций! Вы даже на мои письма не отвечали! Чтобы дети мои не умерли с голода, я вынужден был связаться с террористами! Память у вас, как хвост у свиньи — короткая и обосранная! Сколько сделал я для вас, сколько жизней спас, включая жизнь самого царя, — вы ничего не помните? — Азеф еще долго изрыгал хулу на голову Рачковского и наконец несколько угомонился.

Герасимов едва сдерживал довольную улыбку. Он обратился к Азефу:

— Да, мы виноваты перед вами. Но, Евгений Филиппович, давайте думать о будущем.

— Сначала отдайте мое жалованье за пять последних месяцев — пять тысяч.

— В ближайшие дни этот вопрос оговорю с министром, уверен, он ваше требование найдет справедливым, и деньги вы получите.

Азеф теперь доброжелательно глядел на Герасимова и обращался лишь к нему, словно не замечая присутствия Рачковского.

— Вы, наверное, не знаете, что Рачковский, — кивнул в его сторону, — ставил на Гапона, хотя я предупреждал его. Рачковский мне не верил, он верит только себе. И что? Где теперь Гапон? — Посмотрел на Рачковского и сделал жест рукой вверх. — Болтается в петле ваш Гапон. Хорошую агентуру вы себе приобрели.

— Как, где болтается? — Рачковский сильно перепугался.

Гапон, в прошлом тюремный священник, организатор несчастного шествия петербургских рабочих 9 января пятого года, недавно исчез, и это очень тревожило полицию.

Азеф с усмешкой отвечал:

— Висит в одной заброшенной даче на финской границе. И вас постигла бы такая же участь, если продолжали бы иметь дело с Гапоном. Указывать вам эту дачу не желаю — недостойны. А Гапон… что ж, доносчику — собачья смерть!

…Азефу, заботами Герасимова, пять тысяч были выплачены. Тело Гапона полиция обнаружила только месяц спустя. Азеф вновь занялся своим делом — стал осведомлять полицию. Герасимов напишет в мемуарах: «Азеф оказался моим лучшим сотрудником в течение ряда лет. С его помощью мне удалось в значительной степени парализовать деятельность террористов».

В среду 17 октября 1905 года государь подписал Манифест о даровании свобод народам Российской империи. Была провозглашена свобода слова — печатай что хочешь, только Православную церковь не трогай, лай власть взахлеб — ничего не будет! Каторжники были выпущены на свободу — режь, убивай, царя свергай!

Либералы поднимали бокалы:

— Пьем за победу демократии! Жертвы, брошенные на алтарь свободы, были не напрасны!.. Ура, господа! Продолжим борьбу за полное свержение проклятого самодержавия!

Было много самодовольства, но ума было мало и не было желания заглянуть вперед, чтобы увидать те ужасы, к каким приведет российская вседозволенность, называемая демократией.

И либералы с новой силой бросились рушить устои некогда великого государства.

Управившись с делами в Петербурге, Азеф катил в Москву. Нервы в борьбе с террористами были измотаны донельзя. Он на два дня решил наведаться в Москву, чтобы прильнуть устами к любимой Марии. Накануне отъезда в ювелирном магазине Маршака на Невском за фантастические деньги приобрел для Марии бриллиантовое колье.

Поезд подрагивал на стыках, на душе было спокойно и сладко. На какой-то остановке он вышел размять ноги и заглянул в буфет — выпить под пирожок стопку водки. Его заставил вздрогнуть женский голос:

— Иван Николаевич, какая счастливая встреча!

Азеф медленно, словно опасливо, повернул голову и увидал Зинаиду Жученко, ту самую, с которой некогда познакомился в доме московской красавицы миллионерши Женечки Немчиновой. Зинаида выручила Азефа, пострадавшего от происков нахального графа-атлета Аполлинария Соколова. Сказочную ночь в объятиях Зинаиды Азеф запомнил навсегда.

Разговорились. Выяснилось, что Зинаида тоже едет в Москву. Дальнейший путь решили продолжить вместе. Девица любила острые ощущения не меньше самого Азефа. Она перебралась из своего вагона второго класса в его первый, благо Азеф путешествовал всегда в отдельном купе. Весь вечер они пировали и наслаждались любовными играми.

У Азефа была широкая натура. Он закатывал шикарные кутежи с цыганками, с шампанским и плясками, благо деньжата в его карманах водились немереные. И еще он ведал тайной замочка к женскому сердцу: оно легко открывается при помощи ласки и щедрых подношений. Теперь, испытав прилив страсти, он достал чемодан и вынул бриллиантовое колье:

— Сударыня, этот скромный подарок вам на память!

— Невероятно! — вскрикнула девица, едва не онемевшая от царского подношения. Она снова впиявилась поцелуем в уста щедрого друга.

Веселье закипело с новой силой. Азеф вызвал буфетного лакея:

— Любезный, фрукты и две бутылки французского редерера… нет, тащи три — для ровного счета! — и швырнул деньги.

Зинаида на голое тело надела россыпь бриллиантов, и камни сказочно искрились в свете настольной лампы. Она положила голову на волосатую грудь своего друга и в неудержимом приступе откровенности пролепетала:

— Поклянись, что никому не скажешь!

Азеф нутром ощутил: сейчас последует что-то важное. Он прикоснулся к ее губам:

— Ты, лягушонок, сомневаешься?

Зинаида прижалась влажным ртом к его уху, жарко задышала:

— Представляешь, вот теперь я была в Петербурге, остановилась в «Большой Северной», что напротив Московского вокзала… Итак, я приняла хвойную ванну — для успокоения нервов, готовлюсь ко сну, вдруг стук в дверь. Думаю: «Кого это принесло?» Открываю дверь, глазам не верю: это завалилась в номер моя старая знакомая, эсерка Измайлович, ну, та самая, что дочь артиллерийского генерала. Откуда она пронюхала, что я в «Северной»? Ласковая такая, воркует, сама вино в номер заказала. Кстати, давай еще раз выпьем за нашу любовь!

Выпили, поцеловались. Азеф весь превратился в слух, но делал вид, что эта история с известной террористкой Измайлович, сбежавшей с поселения в Восточной Сибири, его мало интересует.

Зинаида, все больше хмелея, чуть заплетающимся голоском продолжала:

— И что ты думаешь, мой поросеночек? Эта кошка ободранная смотрит на меня наглыми зелеными глазами и мурлычит: «В деньгах, Зин, нуждаешься?» — «Кто ж, — отвечаю, — в них не нуждается!» — «Хочешь по-легкому срубить полтыщи?» — «А что надо сделать?» — «Надо из Москвы в Минск транспортировать пустячок один, в корзиночке лежит, в детское одеяльце завернут!» Меня хрен два проведешь! Я сразу поняла — такие громадные деньги эти проститутки зря не платят. В лоб спрашиваю: «Чего темнишь? Динамит, что ль?» Помотала головой, мычит, как тельная корова: «Н-ну!.. Ты, Зин, вне подозрений, спокойно доставишь!» — «На кого дело ставите? Только говори правду, а то откажусь!» — «Да чё, какой от тебя, душечка, секрет! На Курлова ставим». — «Это минский губернатор, что ль?» — «Да, сатрап, душитель свободы, кровосос и прочее. Отвезти надо бомбу в десять фунтов, не очень тяжело. Только не бросай ее, она с детонатором уже! Доставь, и мы тебе пятьсот рублей от партии эсеров пожертвуем. Откажешь — голову отрежем, у нас это быстро — чик-чик! Держи адрес…»

Азеф лихорадочно соображал: почему вдруг эта встреча в буфете? Случайна ли? Эта неуместная бабья откровенность? Здесь два варианта: или Зинаида круглая дура, или это шуточки Департамента полиции, решившего таким образом проверить своего секретного агента Азефа. В любом случае надо действовать так, как если бы все это было полицейской проверкой, и тут одной пулей можно двух зайцев подстрелить.

Азеф сделал вид, что рассказу не верит, и даже сделал обиженный вид, перешел на «вы».

— Зиночка, поди, вы смеетесь надо мной? Таких историй не бывает! Вы меня дурите!

— Не бывает?! Дурю? А это что? — захлебнулась от возмущения девица, полезла в сумочку и достала вещественное доказательство: клочок газеты, на котором был нацарапан адрес: «Астрадамский переулок, 16, домовладелец Дюге, спросить Ахмета Бабаева». — Вот еду в Москву, у этого Бабаева должна забрать бомбу и тащить ее в Минск. Там на вокзале под часами меня будут ждать…

Азеф лениво процедил:

— И что, Зинаида, вы думаете делать?

— Прямо и не знаю! Хочу с тобой, мой ласковый, посоветоваться. Ты ведь знаешь, в нужде я живу, маленький ребенок у меня в Калязине, на мамочку свою оставила. А тут деньги замечательные сами в ручки плывут… Как быть, а?

Азеф строго посмотрел в лицо девицы:

— Тогда я вам открою правду: это вас проверяет Департамент полиции. Если вы возьмете то, что называется бомбой, то вас моментально арестуют и на восемь лет отправят, куда Макар телят не гонял.

Зинаида вмиг протрезвела:

— Правда? А что мне делать?

— Известите охранное отделение: Тверской бульвар, дом под номером двадцать два — любой дворник знает. И тогда они убедятся, что вы чисты, как ангел, и можете проживать в столицах.

Зинаида расплылась от счастья:

— Ой, правда! Как я прежде не догадалась? Какой ты умный, Иван Николаевич, ну иди сюда, мой дурачок, я тебя в носик еще не целовала.

Азеф уворачиваться не стал. Он был доволен собой, хотя еще не знал, что получится из этого разговора, а получился вполне анекдотический случай. Как не знал он и того, что Зинаида Жученко имела такой же небывалый стаж агентурной работы, как и сам Азеф, — с 1893 года. И когда готовилось одно из первых покушений на государя в 1895 году, то оно было разоблачено именно ею, Зинаидой. И еще: вся история с бомбой была подлинной и совета девица просила по простоте ума и по велению влюбчивого сердца.

Азеф по прибытии в Москву тут же понесся на Тверской к Рачковскому, доложил о разговоре с Зинаидой Жученко. Заведующий Особым отделом Департамента полиции счастливо улыбнулся и сказал:

— Спасибо за важную информацию. Но теперь возникает другой вопрос: если арестовать этого самого Бабаева, тогда выскользнут главные змеи, зато сразу станет понятно, кто донес. И на Курлова будет готовиться новое покушение, но с другими исполнителями… Как быть?

Азеф ласково улыбнулся:

— Пусть Зинаида примет бомбу, передаст ее по назначению, а покуситель швырнет ее в губернатора Курлова. Вот на месте покусителей и повяжем!

У Рачковского вытянулось лицо.

— Взорвать Курлова?

— Я не сказал «взорвать», я сказал «швырнуть». Как только попадет к Зинаиде бомба, надо будет удалить детонатор, а динамит оставить.

Рачковский рассмеялся и с чувством пожал руку великому агенту:

— А мы-то голову ломаем!

В этот момент в кабинет вошел дежурный офицер, склонился над Рачковским, громко зашептал:

— Пришла какая-то женщина, назвалась Зинаидой Жученко, говорит, что самое спешное дело…

Азеф выскользнул в потайную дверь, скрытую в книжном шкафу.

По прошествии какого-то времени Зинаида Жученко села с корзиной в поезд на Брест-Литовском вокзале в Москве и благополучно добралась до Минска. Здесь она встала под вокзальными часами, и вскоре отделился от толпы и подошел к девице рыхлый, коротконогий человек лет тридцати, небритый, в стоптанных сапогах и в потертом драповом пальто.

Он опасливо оглянулся и обратился к Зинаиде с паролем:

— Пазвольте спрасить, ви из какой горад пириехал? — Судя по акценту, человек спустился с гор Кавказа.

Зинаида отвечала, как положено:

— Из Парижа, что на Сене.

— Тагда дайте ваш тяжесть. — Осторожно поставил корзину в крестьянскую телегу, забросал ее сеном, а Зинаиде тайком сунул завернутые в тряпочку пятьсот рублей.

Зинаида облегченно вздохнула и перекрестилась:

— Слава богу, избавилась от этого ужаса, а то вдруг рвануло бы?

Она поехала в Калязин к своему ребеночку, а минские террористы стали искать удобный случай, чтобы швырнуть бомбу в губернатора Курлова.

Случай для покушения вскоре подошел.

Военный цензор Виленского военного округа генерал-майор Курч давно болел, а тут как раз и помер.

Это было счастье. Злоумышленники ликовали. Они решили провести теракт во время похорон на кладбище Космодемьянского мужского монастыря. Все было взвешено, продумано, учтено и расписано. Казалось, ничто теперь не спасет губернатора Курлова, который непременно прибудет на похороны. Заодно пострадает множество других важных сановников.

Расчет, казалось, оправдывался. Все первые лица губернии прибыли в кафедральный собор. Панихиду совершал епископ Минский Михаил. Ровно в полдень по окончании панихиды губернатор Курлов, которого охранка не стала извещать о готовящемся покушении, вместе с другими начальствующими лицами вынес гроб из церкви и поставил его на колесницу.

Вдруг из толпы выскочил какой-то мужичок, размахнулся и подбросил высоко вверх четырехугольный сверток, а сам плюхнулся на землю. Толпа ахнула, замерла от ужаса, ибо все поняли — это бомба летит!

Сверток по удивительно точной траектории грохнулся прямо на голову губернатора Курлова. Тот пошатнулся и в изнеможении привалился на гроб: удар, видать, был крепок. Бомба плавно скатилась в растворенный гроб, легла на руки усопшего.

К пострадавшему подскочил правитель губернаторской канцелярии:

— Ваше превосходительство, извольте видеть — бомба в гробу! Скорей, вон отсюда, в колясочку…

Началась паника, все бросились кто куда.

Пребывавшего в нокауте губернатора подхватили под руки и потащили вон с кладбища. Тем временем какая-то не местная дама неопределенного возраста и в шляпе с большими полями достала из сумочки браунинг и начала стрелять в офицеров, оставшихся возле гроба, слегка зацепив двоих.

Этой дамой оказалась Александра Адольфовна Измайлович, а швырнувший бомбу без взрывателя — беглый каторжанин Пулихов. Следователь спросил:

— А зачем вы так высоко вверх бросили бомбу?

— Панимаешь, я учился, учился, камень кидал! Нада, панимаешь, сильно ударяться, тагда карашо взарваться! А она, зараза, не взарваться.

— Значит, низко кинул. Надо было выше колокольни.

— Слышь, меня повесят?

— Бог даст, вздернут!

Пулихова повесили, Измайлович смертную казнь заменили каторжными работами и отправили в Акатуй.

Что касается бомбы, то губернатор, кажется, так и не узнал, что она была без взрывателя. В ту же ночь минчанам устроили прекрасный фейерверк: бомба, в которой оставался динамит, была положена в костер на просторной площади между домом губернатора и собором. Как писал в своих мемориях Курлов, «взрыв был так силен, что в прилегающих улицах лопнули стекла во всех домах». Развлечение веселенькое! С той поры генерал, вскоре ставший командиром Отдельного корпуса жандармов, любил вспоминать этот случай, заканчивая рассказ фразой, которая стала расхожей:

— Положение хуже губернаторского!

С 1901 года за организацию подпольной типографии отбывал сибирскую каторгу некий Николай Татаров. Был он сынком влиятельного человека — протоиерея Варшавского кафедрального собора. Сынок, по чести сказать, получился неудачный. Еще в 1892 году Татаров, как смутно пишут биографы, «понес кару за участие в студенческой истории». Потом еще арестовывали три раза, но каждый раз приходил на помощь папочка-протоиерей, и чадо непутевое освобождали. Но в 1901 году Татарова за политические безобразия все-таки упекли в Восточную Сибирь. Тут он познакомился с прабабушкой русского террора — Пелагией Ивановской, которая призналась, что хочет сбежать и продолжить террор. Более того, она звала в побег Татарова.

Но тот по робости характера, а может, опасаясь, что бабка, по примеру уголовных каторжников, в дороге сожрет его, от лестного предложения отказался.

Впрочем, у молодого смутьяна были в виду и некоторые обнадеживающие обстоятельства. Дело в том, что папаша-протоиерей со слезами на глазах вымолил у генерал-губернатора Кутайсова «принять участие в судьбе ребенка». Генерал вспомнил о своей жандармской молодости и соблазнил Татарова в осведомители. Татаров ликовал: впереди он видел свободу, большие деньги от полиции и возможность решать судьбу революционеров.

27 декабря 1905 года Департамент полиции телеграфно разрешил выезд ссыльного в Петербург якобы по причине «тяжелой болезни отца». Татаров был зачислен секретным сотрудником по Департаменту полиции на хороший оклад.

20 февраля 1906 года Татаров объявился в Петербурге. Здесь он без хлопот вышел на людей из партии эсеров. Его приняли как родного, многие знакомые по иркутской ссылке успели занять важные посты в партии эсеров. Из рассказов товарищей выяснилось, что в Петербурге находится отряд членов Боевой организации и в его состав входит незабвенная и нелегальная старушка Ивановская.

Татаров доложил департаменту об Ивановской и обо всем остальном, крайне любопытном. Сведения эти легли на стол Герасимову. Тот удивился:

— Как, эта тюремная крыса Ивановская все еще прячется в столице? Ну и натура зловредная! На той неделе, поди, ей сто лет исполнится, а она все еще революцией развлекается. Отыскать неугомонную и малой скоростью отправить в Восточную Сибирь!

В это время петербургскими филерами руководил легендарный Евстратий Медников. Он дал распоряжение своим ребятам, и те быстро сели на хвост замечательной старушке. Выяснилось, что божий одуванчик сделала карьеру: Ивановская в качестве прислуги — читатель, приготовься удивляться! — поселилась в самом центре Петербурга, в богатом доме якутского вице-губернатора Леонтьева. Зачем правительственному лицу в доме беглая каторжанка? Или покушение на него готовится? Так что были причины за подозрительным домом проследить.

Медников отрядил на прослежку надежных филеров во главе с Волчком.

Филеры — как рыбаки. У одного на жирном месте ни в жизнь не клюнет, а удачливый едва забросит — доставай!

Волчок был фартовый топтун. Едва заступил на дежурство, как перед ним предстало зрелище замечательное, почти историческое, потому что из него вышла целая история.

Некто Бломберг, тип зловредный и давно находившийся в розыске, подкатил на пролетке к дому с громадным чемоданом и, почему-то боясь тряхнуть его, осторожно вошел в подъезд. Здесь злодей был встречен двадцатилетней красавицей Татьяной Леонтьевой, дочерью вице-губернатора. Эта девица была приближена ко двору. Чемодан подняли в комнаты Татьяны.

Филеры проследили Бломберга до его дома на Кронверкской, против паровой переплетной, где он скрывался. Уже на другой день в квартире Бломберга провели литерное мероприятие номер один (которое позже всей душой полюбят в НКВД и КГБ), то есть устроили негласный шмон. К своей радости, обнаружили химическую лабораторию, в которой хозяин снаряжал бомбы. Здесь был целый склад боеприпасов. Рвани — от дома с жильцами остались бы одни воспоминания и полицейский протокол.

За Бломбергом установили слежку.

О содержимом чемодана, попавшего в дом вице-губернатора, гадать не приходилось. Медников спешно доложил обстановку начальнику охранного отделения Герасимову. Тот отправил в дом вице-губернатора офицера по фамилии Кузнецов, приказал:

— Владимир Иванович, объясните: мы не хотим скандала. Попросите, пусть вице-губернатор Леонтьев позволит ознакомиться с содержимым этого чемодана. Тогда мы постараемся не дать делу хода…

Когда офицер, подбирая самые мягкие, дипломатичные выражения, попробовал исполнить этот приказ, вице-губернатор стал топать ногами, выражаться и угрожать:

— Как вы, вашу мать, могли заподозрить моего ангела Татьяну в связи с террористами? К ней государь относится как к родной дочери! Я вашего Герасимова и вас сгною в якутских болотах! Этапом, в кандалах! Вы у меня лишь селедку жрать будете! Месяц пить не позволю! Подлец, микроб в рейтузах, пошел вон!

Герасимов был человек крепкий. Узнав о «ласковом» приеме в доме вице-губернатора, в тот же день снесся с самим Столыпиным:

— Петр Аркадьевич, как быть? Леонтьев не пускает осмотреть чемодан…

Столыпин заглянул в нелукавые глаза Герасимова:

— Александр Васильевич, вы уверены, что в чемодане бомбы?

— Не пасхальные же яйца! Конечно, бомбы. Только Леонтьевым симпатизирует сам государь…

Столыпин усмехнулся, написал несколько слов на листе бумаги и передал Герасимову:

— Если опростоволоситесь, вам будет оправдание, на меня все валите.

Герасимов прочитал: «Приказываю начальнику Петербургского охранного отделения полковнику Герасимову провести обыск в доме якутского вице-губернатора, тайного советника Леонтьева. Столыпин».

Герасимов благородно вернул индульгенцию и сказал:

— Петр Аркадьевич, с меня довольно вашего слова…

Сдержанный Столыпин обнял Герасимова и растроганно сказал:

— Действуйте смелей! С нас хватит нерешительности государя…

Теперь тот же офицер Кузнецов явился с полицейской силой, и губернатор был вынужден пустить в дом полицейских. В спальне Татьяны, этого существа с ангельской наружностью, владевшей тремя языками, бравшей уроки рисования у самого Леонида Пастернака, писавшей стихи в альбом и игравшей на фортепьяно, в чемодане обнаружили с десяток бомб.

К вице-губернатору пришлось приглашать доктора, который дал ему понюхать ватку, а его дочку, воспитанницу Смольного института благородных девиц, богатейшую невесту, замкнули в Петропавловскую крепость. Глотая слезы, Татьяна Леонтьева на допросе показала:

— Меня в ближайшее время должны были принять во фрейлины государыни. Здесь же, на балу, я исполняла бы роль продавщицы цветов. Когда я вручала бы букет государю, то застрелила бы его из револьвера, спрятанного в цветах. Револьвер лежит в библиотеке, в секретном ящичке. Отпустите, я больше не буду!

…Револьвер нашли быстро. Пули оказались подпилены и отравлены стрихнином. Это был стиль печальника о нуждах народных Герша-Гершуни.

После нескольких месяцев пребывания Татьяны в тюрьме папаше-губернатору удалось освободить дочь-убийцу и отправить ее подальше от брегов отчизны беспокойной. Миллионерша-красавица поселилась в альпийском городке Интерлакен, сказочно расположенном между горных озер Тунское и Бриенцское. В отеле для миллионеров «Юнгфрау» губернатор для своего озорного чада снимал пятикомнатный люкс. Здесь у девицы психическое заболевание обострилось.

В «Юнгфрау» она познакомилась с крупным миллионером из Парижа Шарлем Мюллером, пожилым, безобидным и одиноким человеком.

Леонтьева с первой встречи стала обращать на миллионера какое-то болезненное внимание, которое тот трактовал себе в приятном смысле. Более того, Мюллер, видя внимание русской красавицы к нему, присылал ей каждое утро корзину роз. И тут произошло то, о чем с любопытством и ужасом писали газеты всего мира.

Однажды вечером Татьяна, которая все время пребывала в меланхолии и одиночестве, прогуливалась вдоль озера. Вдруг увидала, что ей навстречу идет Мюллер. Когда миллионер подошел ближе, Татьяна вгляделась в его черты, взяла за руку и страшным шепотом произнесла по-французски:

— Петр Николаевич, я вас узнала! Вы так часто бывали в нашем петербургском доме, что, едва увидев вас, я поняла — это же министр внутренних дел Дурново! Конечно, вы скрываетесь под чужой фамилией, и правильно: на вас замышляют… Открою правду: жить вам осталось совсем чуть-чуть, — показала двумя пальчиками: — Вот столечко.

Мюллер был весьма поражен странным поведением девицы и даже пытался объяснить ее заблуждение, но напрасно: больной рассудок доводов не приемлет.

На другое утро, как обычно, посыльный принес от Мюллера корзину свежих роз. Татьяна Леонтьева взяла две розы, спрятала в платье браунинг и спустилась на веранду к завтраку. Она подошла к улыбавшемуся ей Мюллеру, вежливо поклонилась и ласково сказала:

— Петр Николаевич! Спасибо за свежие розы, человек вы прекрасной души. Если я полюблю кого-нибудь, то только такого, как вы. А теперь я вынуждена прервать ваш завтрак и привести приговор. Вы допили вино? Тогда прощайте, мой друг! — Неспешно достала браунинг и выпустила в старого Мюллера весь заряд. Когда старик свалился замертво, убийца положила на него две розы.

В швейцарской тюрьме она повесилась.

Татаров тем временем продолжал бурную деятельность. Он сумел проникнуть в ЦК партии. Теперь ему стали доступны большие секреты и немалые деньги, но, в отличие от Азефа, он не умел просчитывать свои ходы и заглядывать в будущее. По простоте душевной он сдал полиции всех, кого знал. Более того, ходил в тюрьму на опознание арестантов. Это было серьезной ошибкой.

В последние дни марта департамент широким неводом с мелкими ячейками прошелся по тем местам в Петербурге, где водились эсеры, и почти всех отправили на нары. На свободе остались член ЦК Татаров да заслуженный партиец по фамилии Тютчев, ну, понятно, и те, кого Татаров не знал.

Азеф без всяких затруднений решил ребус, который сам много раз составлял в соавторстве с охранкой: «Кто выдал? Тютчев вне подозрений, и он оставлен в видах охранения агентурного источника. Какого? Он дружил с Татаровым, стало быть… — Азеф рассмеялся. — Конкурент мне нужен, как лягушке аэроплан!»

Азеф догадывался, что в своих доносах Татаров не забыл и его упомянуть, а в этом случае его, Азефа, пребывание на свободе становилось подозрительным. Но главное, Азеф употребил много усилий, чтобы сплотить развалившийся было боевой отряд, ибо такой отряд придавал Азефу вес в партии и находился под контролем департамента. Теперь снова приходилось начинать почти с нуля и при этом отчаянно лавировать между охранкой и боевиками. Не выдать — поставить себя под подозрение в двойной игре, выдать — понизить свои фонды. И вся эта большая головная боль только потому, что завелся в руководстве партии доносчик. Следовало неотложно принимать операционные меры, но делать все следовало осторожно.

Беда не приходит одна.

8 сентября 1905 года к некоему эсеру по фамилии Ростковский явилась дама под таинственной вуалью, передала письмо и поспешила скрыться на пролетке. Ростковский прочитал письмо и был ошарашен его содержимым. По невероятному совпадению к Ростковскому заглянул Азеф. Тот протянул подметное письмо:

— Иван Николаевич, вот, возьмите, пусть ЦК разберет… Тут много подробностей из жизни партии, осведомленность такая поразительная, что мурашки от ужаса по спине бегают. И еще написано, что «партию социалистов-революционеров предают два провокатора. Один бывший ссыльный, выходец из семьи церковного иерарха Т., а второй — Азиев, инженер». Кто такие?

Азеф с наслаждением пускал в потолок сигарный дым и с улыбкой отвечал:

— «Т.» — это Татаров, а «инженер Азиев» — это я.

Неспешно докурил сигару, поговорил о пустяках и спокойно отправился… в Департамент полиции. Здесь, в кабинете Рачковского, размахивая жутким документом, Азеф кричал:

— Каких негодяев вы держите в департаменте? Почему всякому встречному известны совершенно секретные материалы? Вы в состоянии понять, что для нас с Татаровым это смертный приговор?

Рачковский шумно выдохнул и верный привычке уходить от неприятной темы живо ответил:

— Но вы, но вы, Евно Филиппович, какой молодец, проявили завидное хладнокровие! Эта выдержка вас спасет. Надо тщательно обдумать ответы на любые вопросы партийных товарищей и срочно, срочно с письмом ехать в Женеву. Наступление — это лучшая, так сказать, оборона.

Азеф нервно выхватил из рук ненавистного Рачковского письмо и прошипел ему в лицо:

— Что мне делать, без вас знаю! Вы лучше в охранке займитесь порядком. — И долбанул дверью.

Азеф срочно поехал в Женеву. В Центральном комитете состоялось срочное заседание. Азеф протянул письмо Брешковской:

— Катерина Константиновна, огласите!

Старушка вынула из почтового конверта листок, натянула на нос очки в тонкой серебряной оправе и сиплым, прокуренным голосом «огласила» письмо, прочла заключительный абзац:

— «Вы удивляетесь арестам? Так здесь нет ничего особенного, потому что на свободе и с большими деньгами во всех карманах Николай Юрьевич Т. Разве вам тоже жить не хочется? Так пусть живет этот нахальный провокатор. А еще один, упомянутый выше, ваш руководитель инженер Азиев. Они с бабами гуляют, а вас вешают. Доброжелатель из департамента». — Брешковская поверх очков обвела взглядом присутствующих. — Что, товарищи, скажете?

Начались горячие дебаты, которые завершил Гоц:

— Товарищи, в письме есть три главных аспекта. Первый, самый страшный: департаменту известна вся подноготная нашей деятельности. Ощущение, что мы живем в аквариуме, а за нами наблюдают и издеваются. Второе: сопоставив все обстоятельства, приходишь к выводу: Татаров действительно предатель. Третий аспект: называя Ивана Николаевича «доносчиком», департамент рассчитывает на нашу наивность. Более того: желая придать этому обвинению больше основательности, жертвует действительным провокатором Татаровым. Но нас, воробьев стреляных, на мякине не проведешь. — Повернулся к Азефу: — Иван Николаевич, вы нам стали еще ближе и дороже, позвольте обнять вас…

Азеф равнодушно махнул рукой:

— Меня уже не удивишь старым полицейским приемом, а вот над Татаровым необходимо учинить следствие. Предлагаю включить в комиссию Савинкова и Чернова, и срочно вызывайте в Женеву Татарова. Действуйте справедливо и с революционной беспощадностью. А я поеду пока в горы, подлечу расшатанные нервы… — И, забрав из кассы пять тысяч рублей, в тот же день отправился подышать чистым воздухом и обдумать свои дальнейшие ходы. Играть против трех соперников — боевиков, департамента и доносчиков — делалось все труднее.

Рачковский, малость покумекав, решил сдать Татарова и ни словом не предупредил его о подметном письме. Татарова, между прочим, уже вызвали в Женеву. Следствие продолжалось недолго. Умный Савинков ставил прямыми вопросами Татарова в тупик. Тот путался, краснел и под конец допроса расплакался, но вину не признал. Он промямлил:

— У меня папа в Варшаве болеет, я не могу надолго задерживаться… А коли правду желаете знать, так будьте известны: да, да, в партии есть предатель. Это Азеф-Виноградов!

Чернов сурово сдвинул брови:

— Подождите за дверью, судебная комиссия примет решение! — Обратился к товарищам: — Для меня очевидно, что Татаров в каких-то делах замешан с полицией, иначе он не клеветал бы на Ивана Николаевича. Впрочем, Татарова пока можно отпустить, с тем чтобы он извещал ЦК о всех своих передвижениях. От карающей десницы боевиков он никуда не денется.

Татаров, окрыленный надеждой на спасение, срочно улетел из Женевы.

И тут же спустился с гор Азеф, загоревший и посвежевший. Он был возмущен, он кипел, он задыхался словами:

— Что такое? Что за преступная мягкотелость? Это не суд, это раздача рождественских подарков! Комиссия подорвала престиж партии! Вороны! Лопухи безмозглые! Татарова прихлопнуть надо было тут же, а прах спустить в городскую канализацию. Ах, растяпы, никакого дела поручить нельзя.

Партайгеноссе чувствовали себя виноватыми. Гнев Азефа им казался священным, ибо они подозревать не могли, какие большие и разносторонние обиды Татаров нанес Азефу.

Впрочем, дела Татарова вскоре совсем сделались плохими. Государь 17 октября 1905 года объявил конституцию и милостиво простил почти всех преступников. На свободе оказалась куча партийцев, которых сдал Татаров. При этом амнистированные рассказывали:

— Ведь он, прохиндей, на кичу ходил, нас опознавал! Ах, морда бесстыжая!

Зато об Азефе никто не мог сказать слова плохого: он, по общему убеждению, был чист, словно слеза младенца. Татаров спрятался в доме родителей в Варшаве, а прятаться надо было на мысе Горн или на вершине Килиманджаро.

В Варшаву отправился целый взвод боевиков. В атаку их вел Савинков. Было разработано несколько планов, но все они не годились: Татаров окопался в доме отца, и оттуда — ни шагу. Савинкову ждать надоело. Он приказал бывшему пролетарию Сормовского завода Назарову, у которого была тыквообразная лысая голова и которому очень хотелось обагрить руки кровью:

— Федя, войдете в дом и скажете: «Мне надо непременно видеть Николая Юрьевича, я привез ему амнистию от партии!» — и помашете конвертом, в котором лежит смертный приговор. Тот, дурачок, выскочит. Вы дадите ему приговор партии. Он его прочтет, и тут вы — пиф-паф!

— Хи-хи, я ему того, квас пущу!

Утром 4 апреля 1906 года Назаров пошел на мокруху, посетив для храбрости трактир. Он шел напролом, он долго звонил в дверь, так что участие принял и местный дворник, который метлой постучал в окошко Татаровых. Увидав дворника, доверчивые папа и мама дверь отхлопнули. И тут нос к носу столкнулись с пролетарием Назаровым. Тот, изрядно попахивая, сделал серьезное лицо:

— Мне бы, того, сыночка, того, вашего, я, того, привез письмишко! — и помахал в воздухе бумажкой. — Прямо в его ручки, того, предать бы…

Папаша и мамаша стали выставлять из квартиры непрошеного гостя. На шум вышел Татаров-юниор:

— Что такое, кто таков?

— Вот вам, того, письмишко! — Убийца протянул бумажку.

Татаров знал, что в этой бумажке смертный приговор, и хотел было бежать в окно. Назаров открыл стрельбу, да не попал. Тогда все трое Татаровых навалились на убийцу и придушили бы его, но тот ловкой рабочей рукой успел выхватить запасное оружие — кинжал. Не дрогнув, нанес старушке две раны. Затем убийца воткнул оружие по рукоять молодому Татарову — в бок, продырявил печень.

Убийца сумел скрыться. В полицейских документах осталась смета: Татаров за восемь месяцев полицейской службы получил жалованья шестнадцать тысяч сто рублей. Заработок хороший, да плата за него велика.

Главный враг Азефа закончил земное поприще, но борьба только разворачивалась, не на жизнь — на смерть! Путь к светлому завтра усыпáли трупами.

В лесном сказочном местечке Иматра, что в Финляндии, недалеко от живописного водопада, расположился отель «Турист».

Это был небольшой двухэтажный дом с дюжиной удобных номеров. Ковры, бронза, хорошее освещение, исключительная чистота и прекрасный стол делали «Турист» приятным местом для отдыха.

Увы, здесь жили исключительно убийцы — участники Боевой организации партии эсеров. И они вовсе не отдыхали, а готовили очередные акты. Дело в том, что отель содержал член финской партии Активного сопротивления некий Сирениус. Он за что-то люто ненавидел империю и по этой причине с удовольствием давал крышу террористам, поскольку они убивали русских чиновников.

И место для заговорщиков было удобным. Во-первых, рядом Петербург, каких-то верст двести. Во-вторых, и это являлось главным, по новой конституции, которую государь милостиво даровал Финляндии, российские террористы не подлежали выдаче.

Сейчас в «Туристе» обосновалась боевая группа Льва Зильберберга. Бывший студент-математик решил отдать свою молодую прекрасную жизнь за дело революции и демократии.

Прислуга была подобрана соответствующая. Кроме хозяйственной обслуги имелись статный швейцар — румянощекий красавец по имени Гуго, и очаровательная горничная Катрин. Они были помолвлены и теперь копили деньги на совместную жизнь.

Сирениус, по договоренности с революционерами, посторонних никогда дальше порога не пускал. Революционеры по самой высокой таксе оплачивали всю гостиницу, если и выпивали порой крепко, так не дебоширили и постояльцами были отличными. Правда, Сирениусу кое-что было неприятно: в угловой комнате находился динамитный склад и химическая лаборатория, где изготовлялись бомбы. Однако жажда насолить России перевешивала страх однажды самому взлететь на воздух.

В канун нового, 1907 года в «Туристе» был праздник. Сюда прибыл отец русского террора и руководитель Боевой организации Азеф, по кличке Иван Николаевич.

Больше всех радовался Зильберберг, обожавший Азефа. В ресторанчике на первом этаже гостю устроили шумный пир. Весь вечер от Зильберберга не отходили двое. Тот представил их Азефу:

— Это дворянин Кудрявцев, а это студент Сулятицкий. Доверил им важнейший акт, скоро впишут свои славные имена в список героев.

Азефа поразила внешность Кудрявцева: статный, с гордо посаженной головой и мужественным лицом испанского гранда. Очень шли Кудрявцеву длинные, лежащие на плечах густые иссиня-черные волосы и торчавшие жесткими палками аккуратно подстриженные усы.

— Пьем за успех задуманного дела! — Азеф опрокинул в красную пасть бокал редерера. — Я у вас поживу день-другой, отдохну.

И как вскоре показала жизнь, решение это было мудрым.

В связи с освящением Медицинского института начальник Петербургского охранного отделения Герасимов принял необходимые меры безопасности, усилил наряды полицейских, городовых, филеров в штатском. Улегся спать усталым, но с хорошим настроением.

…Когда часы пробили полночь, кто-то отчаянно зазвонил во входную дверь. В спальню постучалась горничная:

— Александр Васильевич, вас настойчиво спрашивает какой-то Евно Филиппович. Говорит, крайне важно!

Герасимов понял: «Азеф! Этот придет ночью лишь в случае особой важности. Случилось что-то нехорошее». Сказал:

— Проведи в мой кабинет, — и стал надевать мундир.

Азеф, задыхаясь от волнения и быстрой ходьбы, захлебываясь словами, проговорил:

— Александр Васильевич, простите… Поздно, конечно… но очень все серьезно, не терпит промедления. Я прямо с поезда… — Азеф облизал пересохшие губы. — Если можно, что-нибудь попить…

Азеф жадными глотками осушил два стакана «Ессентуков № 4» и уперся черными буркалами в переносицу Герасимова:

— Я был в Иматре, в известном вам «Туристе». Скверная новость: завтра готовится покушение…

Герасимов весь подался вперед:

— На кого?

— Известный вам Зильберберг не назвал места покушения, но сказал: стрелять будут сразу двоих — Столыпина и Лауница, если окажется государь — его в первую очередь. Однако, по их сведениям, государь перед Новым годом охотился в Ропше, подстрелил более полутора сотен фазанов и русака, но малость простудился. По этой причине он вряд ли приедет на торжество. Я удивился таким подробностям, но, сами понимаете, не мог расспрашивать, это было бы подозрительно. Боевики уже в столице. — Прижал руку к сердцу, болезненно поморщился. — Вот почему прилетел из Иматры и побеспокоил вас за полночь.

— И правильно сделали, Евно Филиппович! Завтра освящается новый Медицинский институт Ольденбурга. Легко догадаться, что покусители попытаются проникнуть именно туда. Известны имена убийц?

Азеф слукавил, дабы террористы не раскусили донос:

— Этого не знаю. Сейчас следует думать, как спасти драгоценные жизни…

Герасимов походил по кабинету, почесал бритую щеку и сказал:

— Надо просить, чтобы намеченные жертвы утром на освящение не приезжали, — и пожал Азефу руку.

Едва ушел Азеф, Герасимов, несмотря на поздний час, позвонил по телефону, разбудил дворцового коменданта генерала Дедюлина. Тоном, не терпящим возражений, произнес:

— Владимир Александрович, сделайте все возможное, чтобы государь завтра не приезжал на освящение института Принца Ольденбургского!

Безуспешно пытаясь скрыть зевоту, Дедюлин сонно произнес:

— Государь перед Новым годом охотился в Ропше, ехал на тройке, слегка простудился.

— Добыча велика?

— Сто шестьдесят фазанов подстрелил государь и одного русака. Кроме простуды, есть еще причина, по которой государь не может быть на открытии. Завтра прием посетителей, более трех десятков. Так что на освящение приеду я один… — И дал отбой.

Герасимов перекрестился:

— Слава Тебе, Господи! Остались двое, ими займусь спозаранку. — С тревогой подумал: «Но откуда у боевиков сведения об охоте государя? Об этом могут знать только самые близкие люди. Впрочем, сейчас — спать, спать… У меня есть целых три часа».

…Ранним утром, когда на улицах еще не тушили фонари, Герасимов покатил в Зимний дворец. Там после взрыва на даче в августе прошлого года временно проживал Столыпин со своей семьей — пригласил государь. Часы показывали начало седьмого, но Столыпин уже работал в кабинете. С удивлением посмотрел на раннего гостя:

— Что-то случилось, Александр Васильевич?

— Боевикам известны малейшие подробности жизни государя. Знают, что он охотился в Ропше и даже сколько чего подстрелил…

Столыпин задумчиво покачал головой:

— Это означает, что возле государя есть кто-то, кто сообщает такие подробности боевикам. Надо срочно это выяснить. А еще что-нибудь случилось?

— Пока нет, Петр Аркадьевич, но может случиться, если вы сегодня приедете на освящение института Ольденбурга.

Столыпин поднял брови:

— Обязательно приеду, мой дорогой, не сомневайтесь.

— Петр Аркадьевич, боевики готовят очередную пакость на вас и на Лауница. Просьба: не выходите из Зимнего дворца день-другой, а мы за это время примем надлежащие меры.

Столыпин запротестовал:

— Э нет! Я приглашен, надо ехать…

В это время, встревоженная ранним визитером, в кабинет вошла супруга премьер-министра. Она подошла к мужу, нежно прикоснулась губами к его макушке и ласково проворковала:

— Петр Аркадьевич, надо слушаться Александра Васильевича. — Улыбнулась Герасимову. — Мы хорошие, мы обязательно останемся дома.

Столыпин засмеялся:

— Супруга — мой маршал! Да и то сказать, дел набежало много, а тут каждый день — крестины, свадьбы, застолья, юбилеи, освящения. Теперь меня будут требовать, скажу: «Герасимов посадил под домашний арест!» Кофе выпьете?

— Спасибо, мне надо спешить к Лауницу.

Столыпин протянул большую, сильную руку.

Градоначальнику Петербурга фон дер Лауницу шел пятьдесят второй год, у него было заросшее волосом лицо и хитрый, лисий взгляд. Он был генерал-майором и шталмейстером, братом влиятельного чиновника германского министерства иностранных дел, женатого на русской даме полусвета.

Лауниц окончил Пажеский корпус и в отряде знаменитого генерала Гурко принял участие в Русско-турецкой войне. Его храбрость, граничившую с безрассудством, отмечали многие. Успел побывать архангельским вице-губернатором и тамбовским губернатором, однако лавров на этих должностях не сыскал. В Тамбове отличился избиением гимназистов. По приказу Лауница и на его глазах спешенный эскадрон Черниговского драгунского полка жестоко отмолотил подростков. Можно предположить, что гимназисты вели себя не по-ангельски, но зачем было воспитывать в них ненависть к власти? При этом отважный губернатор умудрялся состоять попечителем сиротских приютов.

Теперь, уловив дух времени, Лауниц в день по нескольку раз повторял: «Мы, русские патриоты, горя страстной любовью к нашему великому отечеству…» — и далее шли дежурные слова, которые и нынче можно слышать от тех, кто любовь к родине и патриотизм сделали профессией.

Лауниц вместе со Столыпиным стал основателем СРН — Союза русского народа. Усилиями генерала в союзе была создана боевая дружина, которую возглавлял некий Красковский, жизнерадостный балагур, выпивоха и бабник. Всем членам дружины от Лауница было выдано оружие. В его большой квартире на Гороховой днем и ночью дежурили несколько вооруженных боевиков. Лауниц с гордостью объяснял:

— Это настоящие русские люди, связанные с простым народом, хорошо знающие его заветные думы и чаяния.

Начальник Петербургского охранного отделения Герасимов располагал иными сведениями. Он докладывал премьер-министру Столыпину:

— Это не патриоты, а уголовники, сахалинские типы. Почти все они отбывали наказания за тяжкие преступления. Теперь вот получили оружие…

Столыпин пожимал плечами:

— Боевики? Что мы будем голову ломать? За них сам Лауниц отвечает.

Лауниц быстро нашел применение боевикам. Так, летом 1906 года ученый-экономист, приват-доцент Московского университета Михаил Герценштейн отдыхал в Финляндии. Был он депутатом Государственной думы и, на свое несчастье, что-то не поделил с Лауницем.

Тот спор закончил просто и коротко: заплатил две тысячи рублей дружинникам союза. Те подкараулили свою жертву, открыли стрельбу из нескольких ружей и изрешетили профессора. Начался дележ двух тысяч рубликов. То ли деньги не делились по справедливости, то ли еще что, но один из обиженных пожаловался газетчикам. Те ухватились за горячее дело. Убийство получило огласку. Герасимов был готов провести аресты и начать следствие, но Лауниц одернул:

— Александр Васильевич, вы хотите врагам великого русского народа дать в руки козыри? Одним жидом меньше — и слава богу! А эту паршивую газетенку, которая на меня клеветала, прикроем, редактора на три месяца в крепость!

Герасимов не мог идти против воли своего начальника.

Дальше — больше. Вскоре возникли у союза денежные трудности, и Лауниц нашел остроумное решение: членам боевой дружины он стал выдавать ордера на обыски и выемку (это будут практиковать после захвата власти большевики).

Поначалу такие обыски и тайные выемки производились в Петербурге только у богатых евреев, но вскоре выемки начались у людей всех национальностей, и не в последнюю очередь у русских. Так что там, где начинаются деньги, сразу забывается национальная принадлежность.

В Департамент полиции посыпались жалобы, дело дошло до Герасимова. Тот доложил Столыпину. Петр Аркадьевич воскликнул:

— Я положу предел этим безобразиям. Вызвать ко мне Лауница.

Тот изобразил простодушный вид:

— А что делать, если Департамент полиции плохо работает? Жулья нынче много, вот Союз русского народа и помогает наводить порядок.

— И заодно воровать ценности во время этих обысков, — подсказал Столыпин.

Лауниц не моргнул глазом:

— Ну и что? У какого-нибудь горбоносого Нипельбаумана простые люди возьмут пустячок, жиденок от этого бедней не станет, а простому русскому человеку все радость.

Столыпин тяжело вздохнул:

— Я приказываю закончить с этими грабежами и обысками. Если у начальника вашей дружины Красковского имеются интересные сведения, то пусть он сообщает их Герасимову. Самочинных действий быть не должно. А что касается любви к народу, так я ни разу не слыхал от государя пафосных слов, хоть любит он и Россию, и народ не меньше нашего.

Лауниц, не желая слушать, раздраженно отвечал:

— Петр Аркадьевич, я не доверяю Герасимову, который меня охраняет. У него служат и хохлы, и белорусы, и хрен знает кто. Позвольте, чтобы меня охраняли мои истинно православные люди из союза…

Столыпин согласно кивнул:

— Как будет угодно!

Взаимная ненависть достигла верхнего предела. Вскоре проникли сведения, что Лауниц со своими головорезами работает над планом физического устранения «либерала и жидомасона» Столыпина. С Герасимовым, который не пользовался охраной, расправиться было совсем просто.

Итак, ранним утром 3 января 1907 года Герасимов появился в доме фон дер Лауница. Тот заставил начальника охранки унизительно долго киснуть в прихожей. Тут же находились четверо заспанных боевиков.

Лауниц наконец появился. От него пахло дорогим «Тройным» одеколоном, щеки были припудрены.

— Чем обязан? — Лауниц глядел на гостя недоброжелательно.

Герасимов удивился:

— Мы будем разговаривать в прихожей? Дело самое важное…

Лауниц сквозь зубы выдавил:

— Докладывайте! Истинно русские люди нам не помеха.

Герасимов пожал плечами и вполголоса сказал:

— Ваше превосходительство, на вас и на Петра Аркадьевича готовится покушение. Возможно, оно произойдет сегодня во время освящения института. Петр Аркадьевич остается дома. Я просил бы вас несколько дней тоже не выходить из квартиры. Сведения о покушении я получил из надежного источника.

Лауниц ядовито усмехнулся:

— Готов держать пари, что этот источник жидовский.

— Я не должен раскрывать своих агентов, — спокойно ответил Герасимов.

— Ну что, я в точку попал? — Лауниц расхохотался. — Нет, я обязательно пойду на освящение. Приду для того, чтобы доказать: вы как начальник охранки с вашими фальшивыми сведениями ни черта не стоите. Зарубите на носу: меня моя охрана в обиду не даст.

Герасимов пытался образумить градоначальника:

— Быть телохранителем — дело сложное, требующее серьезной подготовки. Здесь мало иметь правильную национальность и револьвер под мышкой. Я не уверен, что ваша дружина будет надежной защитой.

Лауниц иронически усмехнулся:

— В отличие от жидомасонов настоящие патриоты труса не празднуют! Честь имею.

Получалось, что жидомасон — это Столыпин. Впрочем, газета Лауница об этом уже писала. И публика поверила, потому что люди лжи верят охотно. С особым усердием размазывали клевету революционеры, ибо Столыпин им был как кость в горле.

Казалось, весь знатный, светский Петербург съехался 3 января на Архиерейскую улицу. Тут были офицеры в парадных мундирах, роскошные смокинги в орденских лентах, дамы в бриллиантах, ученые мужи в очках и лысинах. Но, кажется, еще больше было охраны — в полицейской форме и штатской одежде. На входе бдительно проверяли пригласительные билеты.

Предъявили свои билеты и двое прилично одетых господ.

Когда сбросили меховые шубы, эти двое оказались в изящ ных смокингах, которые партия эсеров сшила нарочно к нынешнему случаю. В брючных карманах лежали браунинги с отравленными и крестообразно подпиленными пулями. Эти двое моментально смешались с толпой, ничем не выдавая себя.

У входа остановилась изящная карета. Из кареты медленно и торжественно вышел сам фон дер Лауниц. Полицейские образовали живой коридор, взяли под козырек. Градоначальник любил торжественные встречи. Громадная толпа зевак, поодаль сдерживаемая конной полицией, загалдела:

— Гляди, кто такой важный?

— Не видишь, это сам царь, не меньше.

В толпе кто-то высоким голосом запел прекрасный гимн, и его тут же поддержали сотни голосов: «Боже, царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на страх врагам, царь православный…»

Лауница распирало счастье. Мелькнула мысль: «Ишь, Герасимов обмануть меня хотел, чтобы я такой радости лишился… Это его Столыпин подучил, ну, да я расквитаюсь с ними, недолго ждать. Меня народ любит, как царя, потому и поют».

Рядом шло сопровождение: крепкие мужички — шесть охранников из боевой дружины. Шириной плеч мужички напоминали такелажников с пристани. Возглавлял их Красковский.

Началось торжественное молебствие. Охрана Лауница усердно крестилась, отвешивала поклоны и успевала головами вертеть: не ползет ли враг внутренний?

Через полчаса молебствие закончилось. Оркестр, приглашенный из Мариинского театра, заиграл сказочную музыку Чайковского — «Вальс цветов». Это было сделано по просьбе поэта К. Р. — великого князя Константина Романова, который находился тут же.

Все степенно двинулись по широкой лестнице на второй этаж. Там в парадных залах был накрыт праздничный завтрак. Человек в форме генерал-адъютанта радостно приветствовал Лауница. Неопытные охранники преградили ему дорогу. Лауниц цыкнул:

— Вы что, сдурели? Не узнаете бывшего градоначальника Петербурга, а нынешнего дворцового коменданта генерала Дедюлина? Ну, дубины, всех на каторгу отправлю. Здравствуй, дорогой Владимир Александрович!

Старые друзья обнялись и дальше пошли под ручку.

Вдруг какой-то господин в изящном смокинге, с длинными смолянистыми волосами повернулся к Лауницу, широко улыбнулся и громко сказал:

— Боже мой, Владимир Федорович, какая приятная встреча!

Охрана, теперь уже боясь промашки, расступилась и пропустила человека. Лауниц от неожиданности малость опешил и инстинктивно протянул для приветствия руку. Незнакомец тоже протянул руку, но с браунингом и открыл стрельбу. Злодей всадил три отравленные пули в грудь Лауница.

Грохот выстрелов прокатился под сводами здания, заставил всех вмиг опешить. Охрана стояла как завороженная. Лауниц грохнулся на ступени, заливая зеленый ковер кровью. Смерть наступила мгновенно.

Тем временем покуситель приставил револьвер к своей груди, нажал на курок и выстрелил в сердце. Патриотическая охрана запоздало пришла в себя, бросилась на убийцу и стала бить ногами уже бездыханное тело.

Публика ринулась к гардеробу. Тут уж было не до трапезы. Началась свалка. Несколько человек получили серьезные увечья, в том числе и престарелая княгиня Голицына, которая на другой день отдала Богу душу.

Вместе с публикой место убийства покинул Сулятицкий, который должен был стрелять в не явившегося на торжество Столыпина.

Оркестранты, которые, кроме самих себя, ничего не слышали, продолжали играть «Вальс цветов».

Убийство Лауница потрясло государя. Уже наутро следующего дня он потребовал к себе Столыпина, который после отставки в апреле шестого года Павла Дурново совмещал обязанности министра внутренних дел и председателя Совета министров. Кроме того, пред очи государевы был востребован Герасимов.

Государь гневался и не желал слушать никаких объяснений.

Столыпин напряженно молчал, а Герасимов счел нужным сказать:

— Ваше величество, конституция семнадцатого октября пятого года только подхлестнула подрывные элементы. Боюсь, что демократия — это тот зловещий бульон, в котором активно размножаются чумные бактерии террора и беззакония.

Государь резанул взглядом начальника охранки:

— Так что, вы, Александр Васильевич, прикажете отменить конституцию? Это невозможно! России нужны свободы.

Столыпин усталым голосом произнес:

— Государь, надо дать свободы, но прежде следует создать граждан и сделать народ достойным свободы. Иначе раб потребует обратно свое ярмо… Самодержавие, сильное, не ограниченное конституцией и всякими дурацкими Думами, — вот залог мощной России.

Государь вздохнул — эти слова он уже слыхал десятки раз. Взглянув на Герасимова, спросил:

— Установили личность террориста?

— Никак нет, ваше величество! Сейчас усиленно этим занимаемся.

— Даю вам сутки, — бросил взгляд на напольные часы, — до шести вечера завтрашнего дня. Или… — Государь многозначительно оборвал фразу.

Столыпин с грустной улыбкой фразу продолжил:

— Или нам с Александром Васильевичем будет плохо. Хотя и теперь хуже некуда.

Герасимов сказал:

— Ваше величество, у меня есть сильное подозрение, что непосредственно в вашем окружении действует предатель…

Государь нахмурился и холодно произнес:

— Всего хорошего, господа!

Покидая государя, спускались по лестнице Александровского дворца. Столыпин спросил:

— И что будем делать? Как опознаем убитого террориста?

— Я уже раздал фотопортреты убийцы во все полицейские участки, справляемся и у наших агентов. Пока результатов нет, но… — Герасимов вопросительно взглянул на Столыпина. — А что, если мы мертвую голову выставим в публичном месте и обещаем хорошие деньги тому, кто опознает убийцу, а?

— Это что ж, как при Петре-батюшке, когда головы выставляли на шестах, повешенные болтались на веревках до той поры, пока трупы не сгнивали, а неверных жен по грудь в землю закапывали — на съедение бродячим псам?

Герасимов настойчиво продолжал:

— Во-первых, это возымеет действие, пусть оголтелые террористы увидят, что их ждет, и, может, некоторые одумаются. Во-вторых, у нас возрастут шансы опознать убийцу.

— Пусть будет по-вашему, — махнул рукой Столыпин. — Нынче меня больше волнует иное: кто из близких государя осведомляет террористов?

— Это загадка! Кстати, Петр Аркадьевич, взгляните, я составил список тех, кто был у государя в последнее время. Это великие князья Дмитрий Павлович и Михаил Александрович, фрейлины Танеева и Рита Хитрово, имел продолжительную аудиенцию граф Берхтольд…

— Это новый австрийский посол?

— Он самый. Еще члены Государственного совета Лангоф и князь Хилков, который управляющий Министерством путей сообщения. Затем болгарский министр иностранных дел Станчев, его коллега Извольский, приглашались к столу дежурные офицеры Дмитрий Шереметев, Линевич, Ресин, флигель-адъютант Сухин, еще государь присутствовал на рауте для послов иностранных держав…

— Да-с, — протянул Столыпин, — без помощи самого государя нам трудно будет отыскать предателя. — Глубоко выдохнул. — Что ж, мне дорога милость царя, но еще дороже благо его самого и империи. Попробую выяснить.

…Спустя неделю Столыпин пригласил к себе Герасимова и, горько усмехнувшись уголками губ, сказал:

— Мне сегодня удалось разговорить государя, и он назвал нескольких лиц, которым упоминал про свои охотничьи трофеи. Кроме великих князей и семейных, за которыми нам следить никак нельзя, Николай Александрович назвал князя Хилкова. А, как вам это нравится?

Герасимов изумился:

— Нет, это невероятно. Князь — один из самых близких людей государя…

— И все же, устройте за князем прослежку, выясните, с кем общается он, где бывает, кто посещает его дома. И не глядите на меня с отчаяньем во взоре. Это не просьба, это приказ.

— Тогда сегодня же дам соответствующие распоряжения. Со всей осторожностью примем Хилкова в разработку…

И действительно, уже со следующего дня началась долгая и тщательная прослежка за Хилковым.

В полночный час, в полной тишине, в полицейском морге колдовал видавший виды санитар по фамилии Хабибуллин. Его передник был измазан кровью. Заказ был срочным. На препарировальном столе лежал обнаженный труп человека, застрелившего градоначальника Лауница. Хабибуллин подсунул под шею мертвеца полено и ножовкой деловито и неторопливо отпилил голову. Затем, взяв голову в руки, вставил большой шприц в сонную артерию и промыл формалином. После этого приступил к косметике. Для начала лицо побрил. Потом смазал его вазелином и тут же протер сухим полотенцем. Затем пальцами нанес общий желто-красный тон. После этого живописной колонковой кистью наложил на лицо, не забыв и про уши, различные краски в виде теней и бликов.

Санитар Хабибуллин поместил голову на шкафчик с инструментарием. Он поправил клиенту роскошные густые усы, раздвинул на лбу длинные волосы и отступил на два шага. Долго любовался и вслух произнес:

— Хорош, красавец! Тебе впору к бабам идти, да не можешь! — Улыбнулся собственной шутке и с чувством отлично сделанной работы закурил папиросу «Бахра».

Зазвенел электрический звонок. За головой явилась полиция.

Под утро, часов в пять, к Большому Гостиному двору подъехали сани. Спустя несколько минут в витрине павильона номер девять, помещавшегося на углу Садовой улицы и Невского проспекта, среди карандашей, рейсшин и альбомов появился небывалый экспонат: тщательно причесанная, с хорошим загаром и румянцем на щеках, мертвая голова в большой банке. Длинные смолянистые волосы спадали вниз.

Тут же находилось художественно выписанное объявление: «Опознавшему сию голову будет выплачено 100 рублей. Сообщить в Александро-Невскую полицейскую часть, Невский, 91, или по телефону 63».

Весной седьмого года Евно Азеф, человек богатый и респектабельный, прикатил в итальянское Сорренто. Остановился в фешенебельном отеле «Трамонтано». Секретный агент гулял по бесконечным померанцевым рощам и апельсиновым садам, протянувшимся по всему городу, любовался амфитеатром гор, сбегавшим к Неаполитанскому заливу, наслаждался пением уличных бельканто и любовью прекрасных итальянок. Азеф поправлял здоровье, расшатанное российской действительностью, и завидовал местным жителям, которые круглый год живут на курорте и не ведают, что такое покушения, бомбы, революции.

На седьмой день сладкой жизни идиллию нарушила телеграмма, пришедшая из промозглого Петербурга, подписанная начальником Петербургского охранного отделения: «Незамедлительно выезжайте важнейшему делу тчк Герасимов».

Азеф сказал несколько энергичных слов, которые мы приводить не будем, горько вздохнул, устроил прощальный загул с шампанским и двумя легкомысленными итальянками, а рано утром отправился в ненавистную Северную столицу, где был гнилой климат и где взрывали министров. Там его ожидало нечто небывалое.

Начальник охранного отделения Петербурга Герасимов пребывал в меланхолии. Столько сил было затрачено для ликвидации Боевой организации! Казалось, теперь само собой прекратятся и теракты. На деле все вышло иначе и, как всегда, хуже.

Как гром среди ясного неба, поразило известие: новоиспеченная террористическая группа какого-то лейтенанта флота готовит покушение на государя в самом Царском Селе. И это все, что Герасимову удалось выцедить из немощных агентурных источников. Ни способа и времени покушения, ни имен исполнителей, хоть плачь!

Герасимов вызвал к себе Евстратия Медникова, который теперь руководил всей филерской службой империи, изложил обстановку.

Медников почесал скулу и задумчиво протянул:

— Дело, конечно, серьезное, да уцепиться не за что, сведения слишком неопределенные. Мы живем в постоянной тревоге, ибо теперь во множестве расплодились мелкие, никому не подчиняющиеся террористические группы…

Герасимов нервно побарабанил пальцами по столу:

— Мне нужны не твои рассуждения, а конкретные предложения. Что делать? Ставить наблюдение?

Медников видел, что Герасимов взвинчен, и мягко сказал:

— Разумеется, наблюдение мы поставим, коли вы, Александр Васильевич, укажете объекты для этого наблюдения. Но я понял так, что эти объекты пока неизвестны.

— Да, неизвестны! — согласился Герасимов. — Их проявит время…

Мудрый и многоопытный Медников вздохнул:

— Проявит, это конечно! Да не будет ли поздно? Понимаю так, что ждать никак нельзя. Сейчас следует взять под наблюдение всех, кто общается с государем, кто имеет к нему доступ. Надо выявить круг знакомств этих лиц и проследить связи. Это громадная работа, но я готов бросить все объекты и взвалить эту работу на своих филеров. Впрочем, есть другой путь, более короткий и несравненно легкий: добыть сведения через наших секретных агентов.

— Эх, Евстратий Павлович, иметь бы, как прежде, агента в Боевой организации, так сейчас бы мы не ломали голову, а гуляли в «Астории»!

Герасимов остался один и вновь погрузился в глубокую задумчивость. Секретные сотрудники, что называется, носом рыли землю, да толку от этого было мало. Оставалась последняя надежда на Азефа, ему была дана телеграмма в Италию, да он куда-то запропастился, словно провалился сквозь землю.

Азеф, понятно, не знал причины вызова. Однако полагал, что Герасимов вырвал его из нежных объятий итальянок не для того, чтобы поговорить о смысле жизни. Малость размыслив, своим математическим умом вычислил, что начальник охранного отделения вызывает его потому, что нужны ему последние новости из партии социал-революционеров. По этой причине Азеф направил стопы не в Питер, а в ставку эсеров — в Иматру в отель «Турист».

Молодежь встретила Азефа холодно, боясь, что он опять начнет верховодить и вставлять палки в колеса. Зато моряк Никитенко, наслушавшийся восторженных од Савинкова в честь Азефа, обрадовался боевому наставнику. Это был высокий, крепкий человек с маленькой треугольной головой, заросшей жестким волосом, коротко подстриженной бородой, с пронзительным взглядом голубых глаз и тонкими, плотно сжатыми губами.

…Они отправились в ресторанчик. Гуляли размашисто, угощал Азеф. Он сказал:

— Мне Савинков вас хвалил. Говорит: «Этот лейтенант с минного транспорта „Дунай“ мне жизнь спас, когда я бежал из тюрьмы в Севастополе. Ведь меня приговорили к повешению! Весь город был оцеплен, а Никитенко на парусном боте вывез меня морем, из петли, можно сказать, вынул, мужественный человек!»

Никитенко млел от удовольствия. В свою очередь поинтересовался:

— Как вам отдыхалось в Италии?

— Ах, итальянки — сплошной восторг! — И далее шел обычный мужской треп о любовных победах.

Никитенко причмокивал губами, завидовал и много пил. Он захмелел и не удержался, тоже похвастал:

— Пока вы, Иван Николаевич, с итальянками, мы тут тоже кое-чего придумали…

Азеф нарочито пренебрежительно махнул рукой:

— Ой ли? Вы молодежь еще зеленая, необстрелянная, чего уж там — «придумали»… Ну, прекраснодушный друг мой, за ваши радости!

Никитенко выпил и вдруг дыхнул горьким шепотом:

— Ставлю центральный акт прямо в Царском Селе. — Сказал и замолк, словно язык прикусил.

Азеф, не дождавшись продолжения, лениво протянул:

— Я уже когда-то пытался… Мы хотели застрелить царя в пятом году, девятого января. Думали, выйдет к народу, тут его — чпок! Исполнителем должен был стать Рутенберг, собутыльник Гапона, да не вышел царь, видать, кто-то предупредил. А в Царском Селе тем более не получится! Только людей погубишь.

Никитенко азартно затрещал:

— Выйдет! Я нашел человека в конвое… Мне помогает Владимир Наумов. Надежный, ну, кремень… Точно говорю!

— Я такого не знаю, — опять зевнул Азеф.

Никитенко продолжал дышать в ухо:

— Его отец служит начальником дворцовой почтово-телеграфной конторы в Новом Петергофе.

Внутри Азефа все всколыхнулось, сердце отчаянно заколотилось, да так, что от волнения заломило в пояснице. Мелькнула мысль: «Вот куда следы ведут! Дальше нельзя дать ему говорить, мне опасно много знать!» Азеф приставил палец к губам:

— Тсс! Я ничего не слыхал, ничего не знаю и знать не хочу.

Никитенко просительно произнес:

— Иван Николаевич, взяли бы вы снова на себя руководство боевым отрядом, а? Я просто разрываюсь: ведь на мне еще акт висит — против великого князя Николая Николаевича.

Азеф отрицательно помотал головой:

— Нет, людей в отряд набирал не я, и не мне с ними на дело ходить. А вот тебе, мой друг, скажу: Никитенко, я тебя люблю и желаю тебе долгой жизни.

Никитенко вздохнул:

— Ясно чувствую, что дни мои сочтены, меня засосала революционная трясина…

Азефу стало жаль товарища, он обнял его, поцеловал и ласково сказал:

— Милый, брось ты всю эту ерунду, уезжай в Америку, ты хорошо там устроишься. И будешь жить ровно сто лет да мой полезный совет вспоминать. Прошу тебя, беги отсюда! Хочешь, денег тебе дам?

Никитенко помотал головой:

— Поздно, я не могу оставить товарищей… Да, признаюсь, азарт велик: шутка ли, самодержца взорвать!

— Э, братец, чего захотел! А Савинков говорит: «Коли убьем Николашку, другой на престол сядет — куда хуже будет, задавит нас, революционеров!» А Николашка мягкий, слабый.

— Я решил, и я сделаю! — упрямо мотнул головой Никитенко. — Взорву!

Азеф принял к сведению: «Не застрелить — взорвать!» Решил пустить последний козырь, сказал то, о чем не принято говорить в среде боевиков:

— А ты подумал, как тебя вешать будут?

Лицо Никитенко скривила болезненная гримаса, и его стошнило в салфетку. Он выдавил из себя:

— Зачем же вы так?

…Утром другого дня Азеф сел на поезд и отправился в Петербург — обрадовать Герасимова важными сведениями.

Азеф пришел на конспиративную квартиру по Итальянской улице, 15. Здесь жил Герасимов. Кроме Азефа, никто не знал этого адреса, за исключением уборщика.

Герасимов встретил Азефа как любимого родственника. Выписал ни с того ни с сего премию — тысячу рублей, устроил широкий загул.

Азеф выложил все, что знал. Герасимов счастливо потер ладони:

— Спасибо, это уже крепкая зацепка! Не зря я в вас верил. А молодой Наумов, каков? Отец — приличный человек, а сын подлец, право. Впрочем, именно Наумова и его ближайших сообщников пока что оставим на свободе, последим за ним, раскроем связи, соберем материал для прокуратуры.

Медников установил скрытое наблюдение за Наумовым и Никитенко.

Уже в ближайшее воскресенье его любимый филер Геннадий Волков, по кличке Волчок, возглавлявший группу из трех человек, доложил:

— Евстратий Павлович, не обижайтесь, но вы человек мудрый!

Медников усмехнулся:

— Ну что еще?

— Вот вы не пожадничали, денег выдали почти в достатке, они как раз понадобились. Прослеживали мы Плешивого. Он с приятелем на извозчике добрался до трактира Палкина, что в доме под нумером сорок семь по Невскому проспекту. У Палкина все дешево, за рубль можно и утробу набить, и водочки пропустить.

Медников не имел привычки перебивать, он с интересом слушал рассказ о Плешивом — такую кличку дали Владимиру Наумову. По описанию примет понял, что его спутник — Никитенко. Волчок ел глазами начальника и с восторгом продолжал:

— Нырнули Плешивый и его спутник в подвал, я за ними. Смотрю, а он уже ручкается… С кем бы вы думали? С военным в форме казака царского конвоя, портупея, погоны, барашковая шапка — все при нем. Сели они за дальний стол, в углу, где потише, заказали щи, котлеты, большой графин водки. Шушукаются, лица серьезные, сразу видно, замышляют. Я тоже заказ сделал. Наблюдаемые час пятьдесят минут уминали, а потом снова за ручку попрощались, казак первым ушел. Своих я оставил следить за Плешивым и приятелем его, а сам — за казаком. Осторожненько проводил его, а он сел на поезд — и в Царское Село. Я его до ворот Александровского дворца вел, а дальше не пошел — стража не пустит.

— Как вел себя казак?

— В городе спокойно, а как со станции сошли, так на меня раза три оглядывался.

— Опознать казака сумеешь?

— Обижаете сомнением, Евстратий Павлович.

Обнял Медников филера:

— Фартовый ты человек, Геннадий Иванович! Чует мое сердце, не избежать тебе премии…

— Спасибо, Евстратий Павлович, так нас трое разведчиков было, Загоровского и Федулова не забыть бы! Я рапортичку сейчас заполню и отчет по расходам составлю.

— Лишнего много не пиши, в меру, а то и по уху можно схлопотать.

Герасимов позвонил по телефону жандармскому полковнику Спиридовичу, который в то время наблюдал порядок в Царском Селе.

— Хочу приехать к вам с Медниковым и филером Волковым. Надо опознать казака из охраны конвоя да сделать у него негласный обыск.

Спиридович рассмеялся:

— Милости прошу, только зачем опознание? Полагаю, что фамилию казака могу вам назвать — Ратимов.

— Как? Неужто вам известно, что он встречается с подрывными элементами? — изумился Герасимов.

— Разумеется! — В голосе Спиридовича звучали нотки превосходства. — У нас муха без контроля не пролетит! Еще месяца три назад социалисты начали разлагающие разговоры с Ратимовым. Тот сразу же доложил об этом своему непосредственному начальнику князю Трубецкому. Князь занял неправильную позицию. Он приказал: «С этой рванью больше не знайся, да и вообще молчи, что тебя пытались вовлечь! Честь полкового мундира превыше всего. Не будем бросать тень на весь казачий конвой!» А на прошлой неделе к Ратимову подольстился молодой человек по фамилии Наумов и с ним еще один в форме морского лейтенанта, по трактирам начали водить, звали в публичный дом и в революцию совращали. Ратимов снова к Трубецкому: дескать, так и так. Видит князь, дело порохом пахнет…

Герасимов прервал монолог:

— Я буду у вас вечерним поездом, мне надо беседовать с Ратимовым.

Ратимов оказался из кубанских казаков, рослым, крепким в плечах, с густой в завитушках бородой человеком. Было ему лет за тридцать. В конвое находился шестой год, и отзывы о нем были самые отличные. Говорил он размеренно, спокойно, глядя в лицо Герасимова:

— Ваше превосходительство, с этим самым Наумовым я познакомился на почте, когда ходил письмо для родителей в ящик бросать. Он стал меня сначала про службу спрашивать, про родителей, одним словом — подольщаться. Пойдем, говорит, в трактир, пропустим по чарочке, покалякаем за жизнь, потому как нынче я при деньгах. Отвечаю: «Не выпить за чужой счет, так совесть до смерти замучит», — а сам понимаю, что дело нечисто. Выпили. Он и начал политику подводить. Дескать, скоро революция, кто желает отличиться, тому при новой власти большие чины и деньги будут. Я спрашиваю: «Что, к примеру, я должон сделать?» Вот, говорит, возьми книжечки и листовочки, в которых вся правда изъяснена. Ты, говорит, потихоньку товарищам своим разложи в спальне, и пусть они постигают, а тебе, держи, за то денежное довольствие — пять рублей. Взял я пятерку и эту упаковку да прямиком к командиру своему, полковнику Трубецкому. Он обругал меня и в печку швырнул всю пропаганду. Говорит: «Ешь пирог с грибами, держи язык за зубами!» А уж потом Наумов и его приятель-моряк, назвался Борисом Николаевичем, стали сызнова ко мне подольщаться. Тут мой полковник рассвирепел и доложил жандармскому полковнику господину Спиридовичу. Тот приказал: «Общайся и на все соглашайся, а мне каждый раз в подробностях докладывай!» Нынче вот Борис Николаевич интересуется: «Всех ли казаков царь в лицо помнит? Можно ли постороннему человеку в кабинет царя проникнуть? Возможно ли чужаку подойти к царю, когда он в парке гуляет? Можно ли мину заложить под комнатами царя?» Я ответил, что в конвое сто казаков, разве можно всех упомнить? Постороннему проникнуть в кабинет к царю можно, коли он в казачьей форме. В Царскосельском парке государь всегда гуляет один, а охрана поодаль держится, чтобы от мыслей не отвлекать. А если мину подложить, так кабинет государя находится в бельэтаже, под которым много комнат, и проникнуть туда есть возможность. Тогда Наумов сказал: «На, держи червонец и сделай план Александровского дворца с коридорами, подвалами и погребами. И твое имя покроется славою, как Ивана Сусанина! А если хочешь капитал срубить — триста рублей, так мы тебе мину предназначим, и ты сразу иди во дворец и под кабинетом установи!» Вот, ваше превосходительство, такие прощелыги! Они меня в субботу будут после обеда ждать у почты. Как прикажете действовать?

— На все соглашайся, деньги вперед бери — тебе пригодятся, только мину не тащи во дворец — мы сами к тебе подойдем и все в лучшем виде оформим.

За всеми покусителями установили круглосуточное наблюдение. В ближайшую субботу Наумов и Никитенко передали Ратимову корзину, в которой сверху лежали яблоки, а под ними — мощная мина с часовым механизмом. Она должна была сработать через два часа. Взорвись мина под кабинетом государя, и все крыло дворца было бы разнесено в пыль.

Злодеи были арестованы. Кроме Наумова и Никитенко в Кресты привезли еще семнадцать зловредных персон. Был громкий судебный процесс. Морской Никитенко и почтовый Наумов были повешены в Шлиссельбурге 3 сентября 1907 года. Остальных отправили на каторгу. Справедливость восторжествовала.

И тут же произошло политическое убийство: в октябре террористка Рогозникова убила начальника тюремного управления Максимовского, который много старался для облегчения жизни заключенных.

Азеф в полной мере владел информацией. Он с точностью установил, что уже вовсю готовятся убийства великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова. Более того, некий латыш по фамилии Трауберг, по кличке Карл, носится с планами взрыва Государственного совета.

Однако Азеф вдруг стал скрытным, очевидно, предчувствовал свой провал. Но в одном из разговоров с Герасимовым он все же называл имя Анны Распутиной. Еще раз можно было убедиться, что имя — не пустой звук для охранки. Зная имя, можно раскрыть крупное преступление.

После длительной прослежки, после тщательного анализа агентурных и оперативных сведений 20 февраля 1908 года были арестованы девять злодеев. При обыске обнаружили план зала заседания Государственного совета и полицейские мундиры, в которых злоумышленники должны были проникнуть на заседание и устроить массовое побоище руководителей империи.

Владимир Львович Бурцев был плохо одетым и нервным сорокапятилетним человеком. У него была неестественно длинная шея, а на лице словно навсегда застыла кислая мина. Он часто нервничал и тогда сдергивал с носа очки в тонкой серебряной оправе и начинал краем затрапезного сюртука судорожно протирать стекла.

Им руководили два замечательных чувства, столь часто встречающиеся у людей никчемных: лютая зависть и недоброжелательность. Эти чувства он испытывал ко всем, кто живет, ходит, улыбается. Зато ему было удивительно хорошо, если удавалось сделать гадость другому.

Бурцев был дьявольски энергичен. Беспокойный нрав первоначально бросил его в ряды революционеров. Он ратовал за террор. По этой уважительной причине был вынужден бежать из России, в Англии его держали в тюрьме, а из Швейцарии и Франции его попросту выдворяли. Его нигде не любили, гнали отовсюду, выталкивали из всех партий, куда он пытался приткнуться.

Но вот и в жизни этого неприкаянного типа случился праздник. В мае 1906 года в редакцию журнала «Былое», который он негласно редактировал, пришел человек пролетарского вида, в фуражке блином, с бритыми щеками и повадками трактирного лакея. Поначалу он назвался вымышленным именем, но потом разоткровенничался:

— Кличут меня Михаилом Ефимовичем Бакаем. По своим убеждениям я эсер, а ради куска хлеба вынужден служить гидре самодержавия. Извольте знать, я — чиновник по особым поручениям в Департаменте полиции, служу в Варшаве. Имею доступ к самым сокровенным секретам.

Бурцев от неожиданности аж ойкнул и мгновенно испытал прилив симпатии к гостю. Он тут же достал из книжного шкафа припрятанную за энциклопедией Брокгауза и Ефрона бутылку перцовки, огурцы и шматок сала, разлил по стопкам:

— За нашу плодотворную дружбу!

Бакай захмелел, и его потянуло в откровенность.

— Раздумаешься иной раз, до чего у нас обалдуев много. По зову сердца хотел партийным людям преподносить сведения, какие пожелают, а меня обескуражили, как собаку бездомную, повсюду вытуривали. Говорят: «С полицейскими ищейками делов не желаем иметь!» Обидно очень, у меня ведь тоже душа есть, и даже весьма возвышенная. Вот вы, Владимир Львович, сразу проникли, поняли, что я для революции готов способствовать. Могу предоставлять лиц, которые в революционерах числятся, а сами провокаторы натуральные. — Застенчиво потупил взор, чуть усмехнулся. — Я, конечно, пришел к вам, исключительно жаждая принести пользу. Однако же войдите в положение! Человек я угнетенный, жалованье мое ничтожное, а семья кушать жаждет, дети обнахалились и пряники требуют…

Бурцев важно откашлялся и покровительственно произнес:

— Разумеется, Михаил Ефимович, ваш труд будет достойно вознаграждаться! Меня интересуют вопросы, так сказать, гигиенического характера. — Заговорщицки подмигнул. — Вы меня поняли?

Началась плодотворная дружба. Бакай сообщал своему революционному приятелю обо всех руководителях партии эсеров. Бурцев спросил:

— А что известно полиции об Азефе?

— Не, такого знать не ведаю! — решительно отвечал полицейский. — В розыске такого не числилось. И разговору промеж нами, полицейскими, тоже не было.

— Как, полиции неизвестен руководитель Боевой организации? — Бурцев встрепенулся, словно на булыжной мостовой увидал золотой червонец. — Близкий человек к Гершуни, Чернову, Брешковской и неизвестен?

Бакай почесал задумчиво потылицу:

— Шутите? Мне ли не знать главу Боевой организации? Не, такого нету, чтоб мне на этом месте провалиться.

— Да есть же, есть! — восторженно заорал Бурцев, предчувствуя хорошую добычу.

Бакай отдулся.

— Коли у нас его нет в розыске, стало быть, этот Азеф — наш сотрудник, не иначе. — Посопел, добавил: — Однако коли ваше желание, так могу вникнуть и вам сообщить. Нет ли в долг до четверга «зелененькой»? Голова на части раскалывается…

Спустя некоторое время Бакай принес Бурцеву несколько листочков, исписанных мелким почерком: «Пользуясь совершенно секретными сведениями департамента, я имею возможность весьма конфиденциально констатировать…» И далее шел перечень арестов эсеров, разгром томской типографии и сорванные покушения на чиновников, которые стали «исключительно результатом агентурных сведений». Причиной этих несчастий назывался «провокатор Виноградов», который прежде действовал под кличкой Раскин.

Стало ясно: этот «Виноградов» — Евно Азеф.

Бурцев ликовал, а Бакай получил денежное пособие в размере двадцати целковых и еще более усилил деятельность.

Понятно, что Бурцев с добытыми сведениями побежал к эсерам. С разоблачителем общался Борис Савинков, который хотя и принял сторону Азефа и всячески его защищал, однако невольно вспомнилась анонимка, пришедшая в штаб эсеров в пятом году. Как выяснилось, доброжелателем оказался… начальник Петербургского охранного отделения полковник Кременецкий. Полковника задело, что в Петербурге были проведены аресты террористов без его участия. И награды, в том числе денежные, выпали не на его долю, а на долю Рачковского. Кременецкий назвал имена «провокаторов», которые помогли осуществить поимку террористов, — Азефа и Татарова. Последнему это стоило жизни, но авторитет Азефа был столь велик, что на него не пало и тени подозрения.

Но теперь все переменилось. Над его головой нависла смертельная угроза.

И тут случилось нечто такое, что, казалось, окончательно добьет великого агента.

Читателю памятно имя юного эсера Карповича, убийцы министра народного просвещения Боголепова. Это злодейство почему-то многих привело в восторг. И вот этот Карпович бежал из Сибири и теперь с паспортом шведского подданного Свенсона проживал в петербургской квартире Азефа. Был он чем-то вроде его денщика, Азеф к нему привязался и искал случая, чтобы переправить молодого убийцу за границу.

Карпович обжился и в Петербурге уже чувствовал себя в полной безопасности. И был прав, поскольку Азеф известил охранное отделение, которое не смело посягать на протеже Азефа. Более того, Азеф решил заручиться поддержкой Герасимова. Сказал:

— Мне Карпович как сын родной, замечательный молодой человек!

Начальник Петербургской охранки усмехнулся:

— Да, самый лучший из беглых каторжников! — и тут же успокоил Азефа: — Ваш Карпович в полной безопасности. Мы его сняли с розыска. Более того, мы поможем убийце министра Боголепова убраться куда-нибудь подальше. Лучше всего пусть уплывет в Америку и тихо сидит там, нам спокойнее будет.

Вот почему, с разрешения Азефа, Карпович стал спокойно расхаживать по улицам, делал покупки в магазинах, посещал кинематограф и полюбившийся ему публичный дом мадам Ренье. Партийное руководство ставило в заслугу Азефу риск, которому он себя подвергал, привечая беглого каторжника.

Документы Карповичу для отплытия в Америку в Департаменте полиции подготовили, была оплачена каюта первого класса, и дело оставалось за фальшивым паспортом на имя российского подданного Иванова, который не сегодня завтра должны были оформить в охранке. До отплытия парохода «Цесаревич Алексей» оставалось пять дней.

Апрельским утром Азеф собрался на три дня съездить в Иматру, а Карпович сказал:

— Иван Николаевич, пожалуй, я напоследок посещу кинематограф «Аквариум», там лента идет «Последняя страсть Соньки Золотой Ручки».

— Сходи, дружок! И даже можешь посетить заведение мадам Ренье, там свежие девчата поступили. Держи пятьдесят целковых, побалуй себя! В Америке небось публичных домов нет, а если есть, то клиентов обслуживают какие-нибудь шимпанзе в трусиках, хе-хе. — По-отцовски поцеловал в щеку. — Счастья тебе, дружок! Я буду скучать без тебя. Впрочем, я чертовски устал от революционных морд, скоро все брошу и прикачу к тебе. Станем плантаторами. Негры будут обрабатывать, а мы их плетками подгонять. Не зря в дни ушедшей молодости у меня была такая партийная кличка — Плантатор.

По расчетам Азефа, разоблачение и неизбежная кара делались все более угрожающими. Он понимал: надо бежать — стремительно, с чужим паспортом. Вот почему Азеф ста рался теперь вести безукоризненный образ жизни, боясь замараться в каких-либо политических интригах.

И тут великого афериста, подвигам которого позавидовал бы его литературный наследник — Остап Бендер, поджидал удар — тяжелый и нежданный, едва не ставший роковым.

Бывший унтер-офицер Кексгольмского полка Максим Фроленко служил в охранке уже третий месяц. Был он младшим филером, работу свою любил и гордился ею. У него была замечательная зрительная память, за что его однажды удостоил похвалы и даже изволил руку пожать суровый начальник — Евстратий Павлович Медников.

В тот апрельский день Фроленко был свободен от службы. Помахивая тросточкой, нахально подмигивая попадавшимся навстречу девицам простого звания, он шел по Невскому проспекту без всяких дел, а только моциона ради. По успевшей выработаться профессиональной привычке он разглядывал попадавшиеся лица: не попадется ли кто из альбома «Разыскиваемые преступники»? Мечта, конечно, была наивной и появилась исключительно по причине служебного рвения.

Фроленко проходил мимо дома под номером восемьдесят один, где помещался кинематограф «Аквариум» и куда любил заходить филер. Он с любопытством разглядывал громадную афишу, на которой была изображена красавица с пышным бюстом и страдальческим лицом. Красавица заводила глаза к небу, а на ее нежных руках висела могучая якорная цепь. Тут же был изображен мужик. У него было зверское лицо, забрызганный чем-то красным передник, а в руках мужик держал тяжелый молот. И подпись: «Грандиозная картина! Последняя страсть Соньки Золотой Ручки. В главной роли сама знаменитая аферистка. Исключительный сюжет! Последняя новинка! В трех сериях 2000 метров».

Фроленко задумчиво поскреб свежевыбритую щеку, размышляя: купить билет или пройти на дармовщинку, используя служебное положение? Такого рода сомнения выдавали в молодом человеке здоровую натуру, еще не успевшую набраться полезного опыта на полицейской службе.

В это время закончился сеанс, и люди густой толпой поперли на улицу. Несколько мальчишек, пригибаясь, пытались на встречном движении обхитрить контролеров, попасть в вожделенный зал.

Городовой по фамилии Карабанов был человеком толковым, основательным, и он наизусть помнил «Инструкцию городовым», а именно параграф сто двадцать девять. Там было прописано: «Если городовому укажут на какого-либо как на преступника, то он должен помочь в задержании и препроводить вместе с преследующими лицами в участок».

Карпович, дойдя до шляпного магазина Юнкера, резко свернул на проезжую часть Невского проспекта, встал на остановке трамвая.

Филер приказал городовому:

— Вперед, будем брать! — и, подскочив к Карповичу, сказал: — Господин, это не вы забыли в кафе «Ява» портфель?

Городовой Карабанов встал за спиной Карповича. Бывший каторжанин нервно сглотнул и ответил с немыслимым акцентом:

— Извинять, я не был в «Ява» и не иметь портфель! Я есть иностранный подданный из Швеция. Вот мой паспорт. — Руки убийцы откровенно тряслись. — Их бин Свенсон.

Филер понял: «Волнуется, стало быть, тот самый, надо брать!» Он ласково улыбнулся и сказал:

— Простите, господин из Швеции, тут такая история: нашли портфель с казенными деньгами, и сумма замечательная, двести почти тысяч! Очень просим вашего прощения, но надо в протоколе расписаться, и потом пойдете по своим делам.

Карпович облегченно вздохнул:

— Давать ваш протокол, буду подписант!

— Да он в участке, протокольчик-то, тут совсем рядышком. Александро-Невская часть, дом под номерком девяносто один. Будьте ласковы, прошу! — И рукой указал направление, по которому следует идти. — Подпишите, и с Богом домой — топ-топ… Всего айн момент.

Карпович прикусил губу, он, видать, заподозрил неладное.

В это время подходил трамвай четвертого маршрута. Вдруг Карпович бросился вперед, норовя проскочить перед самыми колесами. Наверное, маневр удался бы, если не ловкий Карабанов. Он сзади ударил по ногам беглеца, и тот головой полетел на рельсы. Раздался отчаянный скрип тормозов, вожатый успел опустить решетку, и только это спасло жизнь Карповичу. Филер навалился на беглеца, Карабанов подсобил. У Карповича сняли брючный ремень, за спиной связали руки и доставили в участок.

…Фроленко и Карабанов стали героями дня. Их портреты печатали в газетах, начальство представило к награде. Филер и городовой подружились и три дня не разлучались, пили и гуляли. Но вот грянул гром, и пришло вытрезвление.

Азеф об аресте «беглого убийцы министра Боголепова» узнал в Финляндии из газет. У него с перебоями застучало сердце и заломило в пояснице. Он с ужасом понял: «Теперь скажут, что я выдал Карповича, а сам нарочно уехал в Иматру! Зачем Герасимов это сделал? Ведь он меня под петлю подвел. Я от старых обвинений с трудом отбиваюсь, а теперь и сказать в оправдание нечего. Господи, как я от всего устал! Особенно от дураков, среди которых живу. Надо лететь в Петербург».

Ближайшим поездом Азеф покатил в Петербург.

Начальник петербургской охранки генерал Герасимов был очень раздосадован арестом адъютанта Азефа — беглого Карповича. Он представлял, какие осложнения теперь могут возникнуть, и не мог придумать выхода из этой ловушки.

Но фантазии генерала не хватило, чтобы представить гнев Азефа. Тот влетел к нему в кабинет со сжатыми кулаками, заорал:

— Как вы могли допустить этот арест? У меня и так положение невыносимое, а теперь что, под паровоз бросаться? Если взят человек, который живет в моей квартире, а я гуляю на свободе, — это что? Всякий должен заключить: Азеф предал Карповича! Все, конец! В таких условиях я служить у вас больше не могу. Прощайте навек! — Жадными глотками выпил воды из сифона, чуть успокоился, добавил: — Ведь Карпович завтра уплывать в Америку должен, вместо этого… У меня ощущение, что со всего света собрали дураков и населили ими Россию. Тьфу!

Герасимов произнес успокоительные слова и пообещал:

— Мы в скором времени обязательно освободим Карповича. Только никак в голову не идет способ, как это сделать? Официально освободить беглого убийцу невозможно. — Постучал пальцами по крышке стола, задумчиво почесал за ухом. — Что, что делать?

— А что он сам говорит?

— Поначалу пытался под шведа косить, но в подкладке пиджака у него нашли паспорт на имя мещанина города Рязани Ивана Мамонова. Полицейские показали Карповичу его фото и карточку с отпечатками пальцев и объяснили ему, что он опознан. Тогда Карпович стал косить под идиота: завел глаза и начал кукарекать.

— Это очень хорошо! — Азеф погрузился в глубокое раздумье и, наконец, решительно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла: — Ему надо устроить побег! Объяснить, что его обвиняют лишь за проживание по фальшивому паспорту, а теперь он будет этапирован на родину для установления личности. По дороге он должен дать деру.

Герасимов согласно кивнул:

— Прекрасный план, тем более что ваш соратник склонен к побегу, из Сибири бежал! — Пожал на прощание Азефу руку, ласково заглянул в глаза. — Не сердитесь, завтра закажите на дом праздничный ужин, ваш адъютант прибудет к вам.

…Герасимов вызвал к себе самого толкового чиновника тюремного ведомства по фамилии Шашурин, объяснил нехитрую задачу:

— Надо устроить побег Карповичу.

— Что ж, раз надо, так устроим! — оптимистично заверил Шашурин, высоченный детина, говоривший могучим басом. — Как прикажете, ваше превосходительство, это дело устроить?

— Скажите Карповичу, что его отправляют из тюрьмы предварительного заключения при охранном отделении в пересылку, а по дороге поступите по вашему разумению. Но чтоб все натурально, без подозрений!

— Есть! — с легким сердцем проговорил чиновник, не представляя, какие трудности его ждут. — Посажу на открытую коляску, сопровождать поеду один да наш кучер на козлах. По дороге загляжусь на что-нибудь, а этот тип улизнет.

Герасимов обнадежил:

— Не сомневайтесь! Коли из Сибири сбежал, а уж тут непременно даст деру: на улицах полно народу, затеряться — раз плюнуть.

На другое утро Шашурин натянул на себя форму полицейского надзирателя, вызвал из камеры Карповича. Тот был задумчив и тих. Едва слышно спросил:

— Куда меня?

— На расстрел! — захохотал Шашурин. В предвкушении забавного приключения у него было отличное настроение.

Карпович от ужаса широко разинул рот и вытаращил глаза:

— За что? Я все расскажу…

— Мы и так все знаем! Надо удостовериться в вашей светлой личности, поэтому этапируем согласно прописке на вашу родину. Вы обвиняетесь в проживании по чужому паспорту, а пока что пересыльная тюрьма. Вам надо надевать кандалы? Вы не буйный?

— Пожалуйста, не надевайте! В них неудобно.

В это время появился дежурный офицер. Разыграли загодя оговоренную сценку. Шашурин сказал:

— Господин капитан, мне в пересылку надо вести задержанного, прикажите нарядить тюремную карету с конвоем.

— Карета занята, возьмите какую-нибудь коляску на улице, расходы вам оплатим.

— Тогда давайте еще охранника, от меня одного арестант сбежать может! Вон какой шустрый.

Капитан поморщился:

— Нет у меня никого, и так никуда не денется, если присматривать будете.

Шашурин вздохнул:

— Ну ладно. Он вроде смирный. Ну, раб Божий, топай на выход.

Они оказались за воротами тюрьмы, по улице катила коляска. Шашурин махнул рукой:

— Любезный, нам на Константиноградскую, к пересыльной тюрьме. Отвези за тридцать копеек.

Извозчик, деревенский парень, служивший в тюремном ведомстве, начал играть в театр:

— Не, в такую даль да к тюрьме меньше чем за рупь отселе никто не повезет! А это кто, разбойник, что ль? — кивнул на Карповича. — Убьет еще по дороге, ну его к лешему!

— Он не буйный, бери полтину и трогай.

После долгих торгов сошлись на шестидесяти копейках. Покатили.

Проехали почти половину дороги. Карпович сидел спокойно, лишь усы подкручивал. Шашурин подумал: «Пора действовать!» Он толкнул в спину извозчика:

— Эй, малый, остановись у табачной лавки! Папирос купить надо. — Повернулся к арестанту: — Ты посиди немного, ворон в небе посчитай, — рассмеялся и скрылся за дверью табачной лавки, уверенный, что уже не застанет арестанта.

Шашурин через стекло наблюдал за Карповичем: в какую сторону побежал? Нет, убийца, весной 1900 года прогремевший на всю Европу, сидел как пришитый к сиденью. Потихоньку матерясь, Шашурин вышел из лавки и продолжил путь дальше.

Делать нечего, приказал извозчику:

— Эй, начальник кобылы, тормози лаптей у трактира! — Повернулся к Карповичу: — Пить хочется — страсть. Пойду пару пива приму да заодно перекушу. Вы не торопитесь? Правильно, в пересылке еще насидитесь, там клопы, вши и тараканы стаями бродят. — И неспешно отправился в заведение.

Выпил Шашурин водки, съел три сардельки, густо намазав их горчицей. В полной уверенности, что теперь-то точно арестант сбежал, вышел на улицу. К своему ужасу, увидал: придурок торчит в коляске! Застонал от досады Шашурин. Что делать? Как избавиться от этого недоумка? Поманил рукой Карповича:

— Идите сюда, щей похлебаем!

Карпович на зов охотно явился. Шашурин заказал еду, шкалик водки, налил полстакана арестанту — «для храбрости». Карпович ел с аппетитом. Шашурин тяжело вздохнул:

— Эх, жизнь наша собачья! Оклад маленький, работа — гадость, хороших людей вроде вас угнетать приходится. И впрямь, хоть скорей бы революцию устроили, может, тогда жалованье повысят, а?

— Эге. — Карпович угрызал большой кусок мяса и согласно мычал.

Шашурин спросил:

— Мороженое вам заказать?

— Угу! — выдавил Карпович.

Шашурин подозвал лакея, приказал на десерт принести одну порцию и расплатился. Сказал Карповичу:

— Живот подперло, пойду облегчение себе сделаю! А вы тут спокойно покушайте.

Шашурин скрылся в туалете и в дверную щель наблюдал за самым тупым заключенным, которого ему довелось видеть за двадцать лет полицейской службы. Дверь, выходящая на улицу, была открыта. Посетители приходили и уходили. Карпович оставался за столом, тщательно пережевывая пищу и бессмысленно глядя перед собой. Он не торопясь доел котлеты с жареным картофелем, принялся за мороженое, каждый раз тщательно облизывая ложечку. Съел мороженое, выпил чай с эклером, поднялся и начал ходить от столика до двери и обратно. Походив так минут десять, к ужасу Шашурина, взял с чужого столика оставленную кем-то газету, уселся, перекинул ногу за ногу и стал читать.

Шашурин готов был тупице проломить голову. Вне себя от гнева он выскочил через заднюю дверь в проулок, вспрыгнул в коляску и сказал:

— Вань, погоняй, а то этот кретин за нами побежит и мы никогда от него не избавимся. Вот репей!

…Шашурин отправился к Герасимову, ставшему генералом. Вытирая обильный пот с чела, покрутил головой:

— Это было трудное дело! Очень тяжело давать свободу тому, кто ее не хочет.

— Пример — наш великий народ и конституция семнадцатого октября пятого года! — ответил генерал и с опаской спросил: — Он сюда не припрется?

…Карпович ждал до той поры, пока лакей не сказал:

— Барин, у нас не бульвар какой, мы не для сидения, а насчет выпить и покушать. Тут надо заказ делать или домой идтить.

Делать нечего, Карпович вышел на улицу: нет коляски, как быть? Хотел сам добраться до пересылки, да в карманах ни гроша, а пешком далеко идти. Подумал, подумал и на трамвае поехал к Азефу. С ликующим видом сказал:

— Ну и чмыри служат в полиции! Обалдуи, да и только. Представляете, Иван Николаевич, надзирателю живот подвело, куда денешься? Побежал в сортир, а я — в другую сторону. Боялся, что схватят, да куда им, я проворней оказался.

Азеф отозвался народной мудростью:

— Да, ср… и рожать нельзя обождать. Только на «Цесаревича Алексея» ты опоздал…

— Вот и хорошо! — расцвел Карпович. — Вы как сказали про шимпанзе в трусиках, так мне сразу расхотелось. Чего в этой Америке делать? — Весело рассмеялся. — Вы мне хороший паспорт сделали, я пока у вас тут поживу.

— «Последняя страсть Соньки Золотой Ручки» понравилась?

— Замечательная фильма! Можно я завтра еще раз посмотрю?

Генерал Герасимов писал в мемуарах, что благодаря Азефу «никакие планы террористов не нарушали» его сна. «Некоторые из этих планов становились мне известны буквально с первого момента их зарождения. В результате — на каждом шагу мероприятия террористов натыкались на стену моих контрмероприятий… Организация полиции брала верх над организацией революции».

Но сам Азеф твердил:

— Я устал, я больше не могу работать! Я хочу, наконец, жить спокойно, как частный человек.

Герасимов был вынужден согласиться:

— Хорошо, Евно Филиппович, я принимаю вашу отставку. Ваши заслуги перед Россией велики. За вами сохраняется жалованье, которое теперь делается пенсией, — тысяча рублей в месяц.

…Азеф уехал за границу и порой писал Герасимову. Осенью письма стали тревожными. Азеф сообщал, что идет суд между ним и его обвинителем Владимиром Бурцевым. Но все руководители партии стояли за Азефа горой, и поэтому надо было ожидать приговора Бурцеву, «как клеветнику, вносящему разброд в дело революции». В этом случае Бурцев должен был застрелиться.

И вдруг в ноябре 1908 года на секретной петербургской квартире Герасимова появился Азеф. Он пришел без зова, без предупреждения, прямо с поезда. Вид его был самый прискорбный: осунувшееся лицо со следами бессонных ночей.

— Что с вами, Евно Филиппович? — удивился Герасимов.

— Александр Васильевич, миленький, я пропал! — воскликнул Азеф. — Меня ждет судьба застреленного Татарова или повешенного Гапона. Всю жизнь я охотился за террористами, теперь они охотятся за мной. Бурцев добился суда, но, когда понял, что проигрывает, выбросил самый сильный козырь: зачитал собственноручные показания бывшего директора Департамента полиции Лопухина. Я ведь, на свое несчастье, встречался с ним. Теперь вызывают на суд Лопухина, и если он подтвердит написанное о моем участии в борьбе против террора, то я буду непременно убит. Как быть? Помогите, ради бога, Александр Васильевич.

Герасимов погрузился в размышления. Наконец, решительно произнес:

— Вам надо сходить к Лопухину! Его правительство обидело. У него были столкновения с крупными чиновниками, включая самого Столыпина. Он стал единственным директором Департамента полиции, которому после отставки не сохранили жалованье и не назначили сенатором. Неужто свое озлобление он перенес на вас? Поговорите по душам, ведь вы, в конце концов, когда-то ему жизнь спасли.

— Ах, у меня нет и малейшего желания идти к этому типу! Ведь он уже написал донос…

— Но это надо сделать ради вашего спасения. Не исключаю, что Бурцев прочитал на суде письмо, которое сам сочинил.

…Вскоре Азеф вернулся. Он с крайней досадой сказал:

— Лопухин принял меня как почтальона — в передней, говорил сквозь зубы. Ясно — он готов выдать меня террористам.

— Хорошо, Евно Филиппович, садитесь за стол, закусите, вина выпейте. А я слетаю к Лопухину, у меня с ним добрые отношения. Ведь на нынешнюю должность — начальника охранки Петербурга, именно Лопухин меня рекомендовал.

Лопухин встретил Герасимова радушно, с надеждой спросил:

— Вы не от Столыпина? Он обещал мне назначение…

— Нет, увы! Я по делу Азефа. Неужели вы готовы предать секретного сотрудника, который столько сделал для империи? Ведь он даже вам однажды спас жизнь.

Лопухин отмахнулся:

— Это все вранье Азефа! Нас он предавал террористам, террористов предавал нам.

— Все, что вы знаете об Азефе, является государственной тайной. И если вы явитесь на суд и раскроете эту тайну, вы, сударь, совершите уголовное преступление, за которое придется отвечать.

Лопухин задумался и решительно сказал:

— На суд я не поеду. Но если меня спросят, скажу правду. Я не привык лгать.

Стало ясно: Лопухин решил предать Азефа. И это было очень странно, потому что бывший директор департамента человеком был ответственным, свои слова и поступки взвешивал тщательно. За всем этим стояла какая-то тайна, Лопухин что-то не хотел или не мог сказать.

Лопухин обманул, он все-таки поехал в Лондон, где проходил суд над Азефом. Как сообщила агентура, Лопухин имел встречу с членами ЦК партии эсеров: с Аргуновым, Черновым, Савинковым. Это было странное совещание: личный друг Плеве заседал с его убийцами!

Впрочем, негодяйский поступок дорого обойдется Лопухину.

Ну а пока что судьба Азефа была решена: террористы приговорили его к смерти. Они опубликовали этот приговор. Вся мировая пресса с упоением печатала статьи об «ужасах и преступлениях русской полиции». Имя Азефа, столько сделавшего для своей родины, на десятилетия вперед было оплевано и оболгано. И сделали это те, кто были настоящими врагами великой России. Ложь — давнее оружие негодяев.

Герасимов передал Азефу несколько паспортов, и тому удалось благополучно скрыться от боевиков, жаждавших его прикончить. Случилось это в ноябре 1908 года. В Россию Азеф больше никогда не возвращался. После многомесячных странствий он прочно осел в Берлине под именем купца Александра Ноймайра.

Столыпин доложил государю историю, которая взбудоражила всю Европу. Премьер-министр напомнил о той помощи, какую оказал Азеф политической полиции, о десятках предотвращенных им покушений, в том числе и на жизнь самого государя.

Николай Александрович возмутился:

— Азеф — настоящий патриот, а вот Лопухин — негодяй. Когда вернется в Россию, отдать его под суд.

В феврале 1909 года за разглашение служебной тайны и за пособничество партии террористов суд приговорил бывшего директора Департамента полиции к четырем годам каторги. По указанию государя каторга была заменена ссылкой в Сибирь.

…Великая империя шаталась, чтобы спустя несколько лет рухнуть в обломках и человеческих стенаниях. Те, кто рушил империю, погибнут первыми.