Книга представляет собой критический очерк взглядов двух известных буржуазных идеологов, стихийно отразивших в своих концепциях культуры духовный кризис капиталистического общества.

Г. Корф прослеживает истоки концепции «прогрессирующей рационализации» М. Вебера и «критической теории» Г. Маркузе, вскрывая субъективистский характер критики капитализма, подмену научного анализа метафорами, неисторичность подхода, ограничивающегося поверхностью явлений (отрицание общественно-исторической закономерности, невнимание к вопросу о характере способа производства и т. п.).

Сопоставляя и анализируя теории Вебера и Маркузе, восходящие к различным философским традициям и базирующиеся на различных мировоззренческих принципах («фаталистически-пассивный» у Вебера; «иллюзорно-активистский» у Маркузе), автор отмечает общую для них идеологическую платформу: субъективистское истолкование и извращение марксистского учения, враждебность к существующему социализму, отрицание принципиального качественного различия капиталистической и социалистической систем.

Книга отличается четкостью формулировок и обоснованностью выводов.

© «Прогресс», 1975

Объективная бесперспективность капиталистического общественного строя находит свое идейное отражение — в извращенной и апологетической форме — в буржуазной идеологии. Уже на рубеже XIX и XX веков буржуазная идеология теоретически предвозвестила всеобщий кризис, охвативший систему капитализма с началом эпохи перехода от капитализма к социализму. Рост кризисного сознания[1] у представителей буржуазии того времени связан с именами Фридриха Ницше, Вильгельма Дильтея, Георга Зиммеля, Макса Вебера, Освальда Шпенглера. В немецкой буржуазной философии, которая вплоть до 1848 года была полна оптимизма и рационалистически обоснованной веры в будущее, теперь преобладают пессимистические настроения, распространяются иррационализм, разочарованность, враждебное отношение к прогрессу и страх перед будущим.

Со времен Парижской Коммуны эта идейная позиция несет в себе сначала скрытую, а позднее все более явную направленность против рабочего класса и его научного мировоззрения. Характерно, что рост бесперспективности буржуазного общества происходит одновременно с обострением классовой борьбы в мировоззренческо-идеологической области. Кризис буржуазного общества абсолютизируется, объявляется следствием полнейшей безвыходности человеческого общества и тем самым или укрепляется в сознании как неизбежный рок, бунт против которого бессмыслен, или устраняется путем указания на мнимую перспективу, носящую, естественно, лишь утопический, иллюзорный характер. Как в фаталистически-пассивной, так и в иллюзорно-активистской форме буржуазные теории кризиса капитализма практически служат цели парализовать классовую борьбу пролетариата, преследуют цель апологии существующего строя, хотя нельзя отрицать и того, что они занимают критические позиции по отношению к определенным частным сторонам капиталистической системы.

[6]

Это кризисное сознание, зародившееся еще на рубеже XX века, усиливается с началом и дальнейшим развитием общего кризиса капитализма и в настоящее время является одной из главных черт буржуазной философской мысли, несмотря на то что в последние годы буржуазные философы все чаще пытаются путем распространения футурологических проектов, и в частности теорий «индустриального» или «постиндустриального общества», создать видимость того, что капитализм имеет будущее, и породить искусственный оптимизм в отношении его исторических перспектив.

Конечно, буржуазная критика смотрит на определенные формы проявления капиталистического общества, и в частности на его монополистической стадии, через призму этого общества. Она носит частный характер и преследует цель сохранить капитализм как систему и повысить его дееспособность. Принимая во внимание ее объективное влияние, то же самое можно сказать и о критике капитализма с мелкобуржуазных позиций. Вследствие своего неверия в революционную силу пролетариата и отстаивания точки зрения голого отрицания она принципиально не может выйти за рамки буржуазного сознания.

В дальнейшем мы рассмотрим отражение общего кризиса капитализма в буржуазных и соответственно в мелкобуржуазных концепциях Макса Вебера (1864-1920) и Герберта Маркузе (род. в 1898 г.), поскольку в философии этих мыслителей нашли свое характерное отражение оба варианта буржуазной критики — фаталистически-пассивная и иллюзорно-активистская. Хотя их исходные идейные позиции различны — Макс Вебер в основных предпосылках и элементах своего учения причисляет себя к неокантианству Виндельбанда и Риккерта, в то время как Маркузе является представителем неогегельянства, испытавшим влияние Гуссерля и Хайдеггера, а также теорий Фрейда и Лукача периода «Истории и классового сознания», — и тот и другой сходятся в центральном пункте: в идейной зависимости от Маркса и в то же время враждебности по отношению к Марксу. Их объединяет стремление к разоблачению капитализма как бесчеловечной системы, однако при этом анализ действительных законов его движения они подменяют анализом спекулятивных категорий.

Макса Вебера причисляют к тем буржуазным идеологам, которые отметили тенденцию к укреплению, затвердеванию механизма империалистического господства еще при ее зарождении. Исходным теоретическим пунктом его критики куль-

[7]

туры является изложенная в его работе «Протестантская этика и дух капитализма» концепция типичного якобы для Запада процесса прогрессирующей рационализации общественной жизни. По мнению Вебера, этот процесс рационализации в самых различных формах находит свое выражение в основной рационалистической установке «западных» людей — а также не в последнюю очередь в характерном рационализме аскетического протестантизма — и порождает своеобразный «образ мыслей», характерный «дух», специфические «экономические взгляды» и «жизненный уклад», которые должны были стать для капитализма системообразующими. Этот рационализм понимается Вебером в первую очередь как формальная рациональность, то есть как все более точный расчет адекватных средств для данной практической цели[2]. В своей посмертно опубликованной социологической работе «Экономика и общество» он определяет формальную рациональность хозяйствования как «меру технически возможного для него (человека. — Г.К.) и действительно применяемого им расчета», следовательно, как «калькулируемое», «расчетливость», «исчисляемость», которые имеют место в первую очередь в денежных расчетах[3].

Веберовское понятие рациональности или рационализма — оба термина употребляются им как синонимы — само по себе противоречиво. С одной стороны, он рассматривает его как простое методическое вспомогательное средство исследования и изображения, как «идеальный тип способа ориентации»[4] как преобразованную мышлением конструкцию, которая является «лишь техническим приемом для облегчения понимания и терминологии»[5]. В качестве некоего идеального типа это понятие носит «неисторический характер», то есть, как поясняет Макс Вебер, «важные для нас черты» должны быть представлены в нем «часто в большей логической замкнутости, чем это имеет место в действительности, и лишенными развития»[6]. С помощью образованного таким путем идеального типа понятия рациональности он пытается посредством типизации, а это значит неисторически, объяснить специфическое своеобразие Запада по отношению к остальному миру.

Но с другой стороны, Макс Вебер понимает «рациональность» как субъективный разум, как рациональное отношение цели и средства, как инструментальный разум[7] и решительно подчеркивает его исторический характер: «"Рационализм» — историческое понятие, заключающее в себе мир противоречий…»[8]. Как историческое понятие он, согласно Максу Веберу, характеризует развитие капитализма во всех областях общественной жизни, начиная с религии и обусловленных ею рациональных взглядов на хозяйство, включая экономику, право, науку, искусство, и кончая политикой, где результаты универсального процесса рационализации приводят к самым ужасным для человека последствиям. Рациональное рассматривается

[8]

здесь как результат интеллектуально-теоретической или практически-этической установки человека[9], а капитализм — как отражение специфических взглядов на хозяйство.

Как и всеми другими понятиями, Макс Вебер оперирует своим понятием рациональности непоследовательно, выдвигая на первый план в зависимости от прагматических соображений то один, то другой его аспект. Вследствие этого в данной связи гносеологически-методологическая сторона исключается, поскольку в рамках веберовской критики культуры понятие рациональности имеет смысл лишь как понятие субъективного разума, как историческое понятие.

Согласно Максу Веберу, универсальная рационализация всей жизни накладывает отпечаток на судьбу западной культуры. Рационализацию он понимает одновременно как интеллектуализацию и как трезвость во взглядах на мир. «Трезвость» означает — в согласии с его аргументацией в популярной работе «Наука как профессия» (1919), — что для современного человека «принципиально не существует никаких таинственных, не поддающихся учету сил», ибо человек XX века убежден, «что всеми вещами в принципе можно овладеть с помощью расчета»[10]. Для Макса Вебера понятие рациональности образует широкую, охватывающую все общественные явления категорию, дающую ключ к пониманию генезиса и структуры капитализма.

Но на определенной стадии развития рациональность, согласно Максу Веберу, превращается в иррациональность. Это происходит в тот момент, когда институты капиталистической культуры теряют свою служебную функцию и становятся самоцелью: средство превращается в цель. Таким образом, они начинают закостеневать и теперь в свою очередь приобретают господство над человеком. Они теряют свой первоначальный «смысл» или цель, то есть свою первоначально ориентированную на человека и его потребности «целевую рациональность». В этом извращении средства и цели, в господстве учреждений и институтов культуры над человеком как творцом культуры Макс Вебер усматривает главное зло позднекапиталистического общества[11]. По его мнению, универсальный процесс рационализации, который на определенной ступени приводит к всеобщему закостенению общественных отношений, институционализации, «аппаратизации» культуры, угрожает подавить всякое свободное жизненное проявление человека. В мрачных тонах он рисует трагические последствия этого связанного с капитализмом процесса: будучи первоначально наполненными более высоким смыслом как средства к божественному спасению, «внешние блага этого мира приобретают всевозрастающую и в конце концов неотвратимую власть над людьми, как никогда ранее в истории»[12]. Вещи, и прежде всего аппараты, все в большей мере начинают господствовать над людьми.

[9]

Как и во всех сферах жизни, в области политики орудия господства, созданные как средства, приобретают самостоятельное значение и обращаются против людей. Бюрократия, которая первоначально рассматривается Максом Вебером как наиболее рациональное с точки зрения цели адекватное средство современного господства[13], превращается в самостоятельный орган и, таким образом, начинает господствовать над людьми. Бюрократическая организация «с ее специализацией квалифицированных работ, с ее разграничением компетенций, ее регламентацией и иерархически построенными отношениями подчинения»[14] представляет собой как бы «живую машину»; она, как говорит Вебер, обнаруживая здесь явную зависимость от Маркса, представляет собой «застывший дух». Но там, где господствует современный, рационально специализированный и обученный служащий, он, подобно полипу, охватывает свою специальную область, и его власть становится «просто несокрушимой», потому что «вся организация самого элементарного жизнеобеспечения приспособлена к его производительности»[15].

Таким образом, бюрократия в современном капиталистическом обществе становится «неизбежной силой», «неотвратимой судьбой». Вместе с капиталистическим производством она «накладывает отпечаток на настоящее и обозримое будущее»[16], ибо будущее принадлежит ей. И пророчество Вебера венчается известной страшной версией тотально управляемого человека, которая в условиях империализма обрела реальные контуры: «Совместно с мертвой машиной она (бюрократия. — Г.К.) в процессе труда создает такие оковы порабощения будущим, в которых люди со временем окажутся столь же бессильными, как феллахи в древнеегипетском государстве, если хорошее с чисто технической точки зрения, а это значит рациональное бюрократическое управление и исполнение обязанностей будут для них последней и единственной ценностью, определяющей решение вопроса о способе управления их делами»[17].

Основные мысли веберовской критики культуры получили широкое распространение в буржуазной идеологии. Они нашли свое продолжение в учении о цивилизиции Шпенглера, в теории «четвертого человека» Альфреда Вебера — брата Макса Вебера — и, наконец, в так называемом философском структурализме теории конвергенции, теориях «индустриального общества» и «постиндустриального общества», а также в «критической теории» Хоркхеймера, Адорно и Маркузе. В частности, влияние Макса Вебера, несомненно, сказалось в теории культуры Маркузе, ибо концепция прогрессирующей рационализации, которая является следствием развития современных капиталистических промышленных государств, служит также исходным пунктом «критической теории» Герберта Маркузе. В

[10]

своем докладе «Индустриализация и капитализм», посвященном Максу Веберу и прочитанном на 15-м Западногерманском социологическом конгрессе в 1964 году[18], Маркузе — исходя, естественно, из других идейных предпосылок — обращается к понятию рационализации Вебера. «Идея разума, как западной рациональности, является всеохватывающим и обоснованным понятием»[19], — утверждает он, приступая к исследованию связи понятий капитализма, рационализма и господства у Макса Вебера.

Правда, здесь следует отметить, что под «рациональностью» Маркузе понимает не инструментальный разум, как это делает Макс Вебер, а отчуждение субъекта. Воспитанный на классической буржуазной немецкой философии, он рассматривает «рациональность» не как идеальный тип, а, скорее, как своего рода causa sui исторического общественного развития. В соответствии с этим он приписывает Максу Веберу цель определения именно этой идеи рациональности «в ее многообразных (и зачастую противоречивых) способах проявления»[20] в такой интерпретации понятие рациональности предстает как чисто историческое понятие, и в результате Маркузе может констатировать: «Сознание специфической историчности с самого начала содержалось в понятии разума Макса Вебера»[21].

Доказывая, что принцип историчности «в ходе веберовского анализа не проведен до конца и в решающем пункте оставлен без внимания[22], Маркузе пускает в ход критику. Конечно, этот упрек обоснован, однако Маркузе забывает, что Вебер не намеревался определять понятие рациональности как последовательное историческое понятие. Исторический или неисторический способ рассмотрения не является, согласно Веберу, априорным, а в зависимости от конкретных условий и точек зрения определяется прагматическими критериями целесообразности.

В упомянутом докладе Маркузе предпринимает попытку критически усвоить и преодолеть теорию Макса Вебера. По его мнению, рациональность разбивается об установленный Максом Вебером «узловой пункт ее действительности» — частного предпринимателя. Его первоначально рациональный, характеризуемый «внутримировым аскетизмом» образ жизни, который должен стать для капитализма конституирующим, в определенном пункте меняет свой характер. Когда приобретение денег из простого средства для достижения высшей цели — завоевания милости божьей, — каким оно было вначале, превращается в самоцель, рациональность становится иррациональностью. Рациональность позднего капитализма не является якобы больше разумом, берущим свое начало во «внутримировом аскетизме». Разум становится здесь противоразумным, поскольку капитализм в его сегодняшнем виде отмечен «пе-

[11]

чатью продуктивного разрушения в условиях тотального управления»[23].

Неизбежность такого развития не просто скрыто заложена в системе понятий Вебера, как это представляет себе Маркузе, но недвусмысленно предсказана им[24]. Выдвинув «внутримировой аскетизм» в качестве одной из решающих причин возникновения капиталистического общественного строя, Вебер констатирует изменение ценностей в ходе дальнейшего развития капитализма: «Поскольку аскетизм мира изменился и это оказало воздействие на мир, внешние блага этого мира начали приобретать растущую и в конечном счете неотвратимую власть над людьми, какой не существовало ранее в истории»[25]. С превращением стремления к «внешним благам» в самоцель, то есть с зарождением системы капиталистического товарного производства и производства прибыли, средство становится целью и из «тонкой оболочки» заботы о внешних благах превращается в «твердые как сталь оковы». «Внутримировой аскетизм» утратил смысл и значение. Макс Вебер покорно констатирует, что сегодня дух аскетизма исчезает из мира, поскольку «победивший капитализм, с тех пор как он покоится на механической основе, не нуждается больше в этой опоре»[26] . Эти пророческие вопли Кассандры вновь и вновь предостерегают людей от трагических последствий утраты смысла общественных действий. Макс Вебер видит, что общество цепенеет в «механизированной окаменелости"; его беспокоит как судьба культуры и ее институтов, так и судьба человеческих индивидов, «последнего человека» этого культурного развитиям ибо все человеческое, по его словам, каменеет в окружающем бесчеловечном мире и гибнет в «специалистах без души, в людях наслаждения без сердца»[27]

То, о чем in statu nascendi пять или шесть десятилетий назад Макс Вебер предупреждал своих современников, стало с течением времени действительностью: империалистическая система находится ныне в прогрессирующей стадии своего общего кризиса, который действительно породил предсказанные «твердые как сталь оковы», упадок культуры, окаменение институтов и манипуляцию человеческой мыслью и поведением, при этом предвиденное Вебером глубокое противоречие между индивидом и обществом чрезвычайно усилилось в результате обострения классовых антагонизмов.

Это противоречие капиталистического общества образует ось философии Герберта Маркузе, особенно в ее поздней фазе[28]. Его книга «Одномерный человек», вышедшая в 1964 году, сконцентрирована на этой проблеме[29]. Маркузе развивает в ней заимствованную у Макса Вебера идею превращения рациональности в иррациональность.

Характерным для империалистической системы он считает то, что техника в ней становится инструментом подавления,

[12]

техника понимается и как машинная организация, и как техническая организация управления, как система машин и как бюрократия. По его мнению, именно техника влечет за собой все новые и новые, «более действенные и более совершенные формы социального контроля и социальной связи»[30].

Конечно, Маркузе известно, что эта система технологического контроля всегда, то есть во всех эксплуататорских обществах, была орудием господства; однако в то время как раньше она функционировала с помощью осязаемых форм принуждения, которые нельзя было не заметить, сегодня, согласно Маркузе, для нее характерна новая черта: хотя принуждение не исчезло, механизм подавления действует «больше техническим путем… чем с помощью террора», путем растущей производительности труда и повышающегося жизненного уровня»[31].

Таким образом, обнаруживается примечательный факт, что в империалистическом обществе «технологический контроль» оказывается «воплощением самого разума на службе всех социальных групп и интересов»[32], иррациональные «оковы порабощения» Макса Вебера становятся воплощением разума. Здесь мы, по мнению Маркузе, сталкиваемся с одним из самых тревожных аспектов прогрессирующей капиталистической цивилизации: с «рациональным характером ее иррациональности»[33].

Измеренное масштабом веберовского понятия формальной рациональности, это общество представляется Маркузе рациональным, и именно в том смысле, что его процессы широко поддаются исчислению, его мёханизм подавления можно калькулировать. Однако рассмотренное по существу, взятое как целое, оно оказывается иррациональным, каким бы формально рациональным оно ни представлялось. Оно противоразумно потому, как аргументирует Маркузе, что его производительность служит не раскрытию, а разрушению человеческих способностей, что его мир сохраняется только путем постоянной угрозы войны, а его рост зависит от подавления дремлющих в его недрах возможностей»[34].

Хотя, как мы покажем в дальнейшем, критика культуры Маркузе остается анонимной, классово индифферентной, ее объектом служат важные формы проявления империалистического классового общества[35]. Так, в качестве объекта критики выступает одна из наиболее характерных и новых по своим масштабам черт этого общества — система манипулирования индивидуальными и общественными потребностями и способами поведения с помощью совершенной техники и огромного аппарата. Результатом этого чудовищно усилившегося процесса манипулирования оказывается для массы населения, как считает Маркузе, «не приспособление, а мимезис непосредственное отождествление индивида с его общест-

[13]

вом и благодаря этому с обществом как целым»[36]. Одновременно с этой полной идентификацией индивида с репрессивным обществом, в котором он живет, достигает высшей точки процесс отчуждения; согласно Маркузе, отчуждение стало теперь «совершенно объективным», ибо «субъект, который отчужден, воссоединен со своим отчужденным бытием»[37].

Несомненно, эти рефлексии содержат рациональное зерно. В условиях государственно-монополистического капитализма на его поздней фазе отношения капитала кажутся более завуалированными, чем прежде. Эксплуатация рабочего капиталистом совершается под покровом вещной зависимости, функциональных отношений, подчинения якобы классово нейтральной и поэтому анонимной управленческой иерархии. Создается впечатление, что противоречия империализма утратили свой социальный характер, они представляются противоречиями высокоразвитого производства, противоречиями научно-технической революции, как таковой. Одновременно с маскировкой отношений эксплуатации происходит значительное изменение структуры, усиливается дифференциация рабочего класса. Этому способствует искусная денежная политика империалистических концернов, целенаправленное распределение привилегий и прав. Все это питает иллюзии, будто бы классовая поляризация при капитализме преодолена.

Маркузе принимает видимость за действительность. Признавая высшую степень отчуждения индивида в позднекапиталистическом обществе, он, однако, оказывается не в состоянии различить сущность и явление. Его исходная мировоззренческая позиция и феноменологически-дескриптивный метод, позволяющие отразить социальное положение мелкой буржуазии, препятствуют проникновению в экономические причины отчуждения, прослеженные в общих чертах Марксом в «Экономическо-философских рукописях», а затем глубоко вскрытые в «Критике политической экономии» и в «Капитале»[38]. Поскольку к тому же он употребляет субъективистское понятие общественных классов, понятие, в основе которого лежит становление сознания отношений эксплуатации и отношений капитала в головах отчужденных индивидов, он приходит к ложному выводу, что классические, отмеченные Марксом классовые различия утратили свое значение, ибо всемогущий аппарат манипулирования интегрирует индивидов всех классов и слоев в существующее общество, унифицирует их. «Если рабочий и его шеф довольствуются одной и той же телевизионной программой и посещают одни и те же места отдыха, если стенографистка так же привлекательна, как и дочь ее работодателя, если негр имеет «кадиллак», если все они читают одну и ту же газету, — пишет Маркузе, — то это равенство указывает не на исчезновение классов, а на масштабы участия порабощенных

[14]

в тех потребностях и в их удовлетворении, которые служат сохранению существующего»[39].

В этой идеологической связанности индивида с существующим, в невозможности мысленно выйти за его пределы Маркузе усматривает самую тревожную черту современной эпохи: «Существует лишь одно измерение, оно повсеместно и выступает во всех формах»[40]. «Одномерность» означает для Маркузе полную интеграцию индивида в существующую позднекапиталистическую систему, полное отсутствие мысленных альтернатив. Подобно тому как у Макса Вебера «технически хорошее» управление создает «прочные как сталь оковы», у Маркузе «хороший жизненный стиль» порождает одномерность, поскольку противится всякому качественному изменению и способствует принятию «ложного сознания» за истинное. В результате тотальной интеграции человека в существующее общество возникает «образец одномерного мышления и поведения, когда идеи, стремления и цели, которые по своему содержанию трансцендируют за пределы существующего универсума языка и действия, либо отвергаются, либо включаются в понятия этого универсума»[41]. «Одномерный человек» Маркузе — это пророчески предсказанный Максом Вебером, закованный в «оковы порабощения» индивид.

Несомненно, критические выступления Макса Вебера и Герберта Маркузе против упадочных явлений империалистической системы заслуживают серьезного отношения. В частности, их мысли о закостенении общественной жизни, ее окаменении и аппаратизации, их пессимистические выводы об универсальной бюрократизации, сковывающей всякую индивидуальную свободу, о всеохватывающем аппарате манипулирования людьми отражают действительные формы проявления механизма господства современного империализма.

Однако уважение к субъективной честности их критических высказываний не может изменить тот факт, что и Макс Вебер, и Герберт Маркузе не в состоянии понять сущности империализма как вследствие ложности их исходной мировоззренческой позиции и вытекающей отсюда ложности методического подхода, так, разумеется, и в силу их классовой ограниченности.

Решающие причины такого неполного и искаженного отражения общего кризиса капитализма в критике культуры Макса Вебера и Герберта Маркузе следующие.

Во-первых, генезис и структура капитализма выводятся из идеалистического принципа прогрессирующей и в конечном счете превращающейся в свою противоположность рациональности. Понятие рациональности носит спекулятивный характер, ибо оно оторвано от объективных, существенных, внутренних связей капитализма и абсолютизируется во вневременную, надысторическую категорию.

[15]

Макс Вебер употребляет понятие вневременной рациональности главным образом как формальное абстрактное вспомогательное средство, как мыслительную схему, как рациональное мысленное оружие, короче, как «идеальный тип», чтобы сопоставить с ним иррациональную, по его мнению, и хаотическую общественно-историческую реальность и истолковать ее как отклонение от рационального понятия или — в редких случаях — как соответствие с ним[42]. В настоящее время применение формализованных абстрактных конструкций представляет собой вполне законный метод в процессе познания, поскольку учитывается относительный отраженный характер этого мыслительного вспомогательного средства и формализация не абсолютизируется, не носит характера вневременности и неизменяемости. Именно такого рода ошибки лежат в основе понятия рациональности Макса Вебера. Это понятие, возникшее в качестве «идеального типа», лишено всякого отражательного содержания и представляет собой чисто мыслительную фикцию, которую легко превратить в вечную неизменную категорию.

Герберт Маркузе, исходя из других теоретических посылок, также преобразует понятие рациональности во вневременную категорию. В его концепции рациональности специфически буржуазное понятие разума в том виде, который оно получило в классической буржуазной философии, отрывается от своей конкретно-исторической основы, превращается в субъективное и абсолютизируется. Обращенный против феодализма, направленный на установление буржуазного общества «разум» Просвещения преобразуется у Маркузе в «разум, как таковой», во вневременное понятие разума, провозглашенного неизменным критерием конкретных исторических отношений. Манфред Бур и Герд Ирлитц писали: «Маркузе превзошел социально-критическую тенденцию классической буржуазной мысли… сделав ее неотъемлемым моментом философского мышления и теоретического осознания общественно-исторического процесса»[43].

Таким образом, значительно расширив классическое буржуазное понятие разума, Маркузе явно приписывает первичность идее перед материальными общественными отношениями. Это отмечает и Вольфганг Фриц Хауг в своей статье в книге «Ответ Герберту Маркузе»; книга издана Юргеном Хабермасом и достойна внимания, хотя и не свободна от противоречий. Хауг по праву упрекает Маркузе в том, что он признает «решительное преимущество идеи перед опытом, представления перед реальностью»[44]. Принижение производственных отношений и возвеличение абстрактно-тотального разума характерно для «критической» теории Маркузе. Действительные отношения ставятся на голову. Отражение материальных отношений в идеях, представлениях и поведении определенных обществен-

[16]

ных классов предстает как ставший самостоятельным, оторванный от своей материальной основы вневременной разум. Следствие превращается в причину, отражение — в оригинал.

Такой метод в истории идеологии — и именно немецкой — не нов. В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс резко критиковали «истинный социализм», отметив у представителей этого мелкобуржуазного течения ту же ошибку, которая сегодня лежит в основе философствования Маркузе: стремление оторвать идеи и категории от действительного общественного движения и сделать их самостоятельными. «Они отрывают сознание определенных, исторически обусловленных областей жизни от самих этих областей и прикладывают к нему мерку истинного, абсолютного, т.е. немецко-философского сознания»[45].

Именно в полемике с такого рода спекуляциями, которые были распространены в немецкой буржуазной идеологии первой половины XIX века, Маркс и Энгельс обосновывали «действительную, положительную науку» об обществе и его истории: исторический материализм. В противоположность спекулятивно-идеалистической философии исходной точкой для них являлись «действительно деятельные люди, и из их действительного жизненного процесса» они выводили «также и развитие идеологических отражений и отзвуков этого жизненного процесса»[46]. Производственные отношения — «формы общения», как характеризовали их Маркс и Энгельс в ранний период своего развития, — образуют основу всей истории, и исходя из них объясняются соответствующие формы сознания. Таким образом, материалистическая теория истории последовательно остается «на почве действительной истории» и «объясняет не практику из идей, а объясняет идейные образования из материальной практики»[47]. Связанные с различными идейными традициями и руководствующиеся противоположными мировоззренческими принципами, Вебер и Маркузе сходятся в абсолютизации понятия рациональности. Как Макс Вебер, так и Герберт Маркузе прикладывают к конкретной общественно-исторической реальности — капитализму XX века — мерку вневременного понятия разума и тем самым противопоставляют материалистическому пониманию истории идеалистическую теорию. Общество — это продукт взаимодействия людей. Заслуга Маркса заключается в том, что он открыл решающую в конечном счете экономическую детерминированность этого взаимодействия. Он охарактеризовал производительные силы как «продукт предшествующей деятельности», как «результат практической энергии людей» в борьбе с природой и в то же время раскрыл общественные формы их движения, производственные отношения. «В производстве люди вступают в отношение не только к природе. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и

[17]

для взаимного обмена своей деятельностью. Чтобы производить, люди вступают в определенные связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место производство», — писали Маркс и Энгельс в работе «Наемный труд и капитал» (1849)[48].

В противоречии с этим научным пониманием материальной сущности общества Вебер и Маркузе абсолютизируют единичное действие и оставляют без внимания производственные отношения как исторически конкретные формы, в которых протекает это действие. Тем самым они остаются на поверхности общественных явлений. Согласно их субъективистской и индивидуалистической точке зрения, в основе действий человека лежат не объективные, исторически конкретные экономические законы; эти действия предстают как индетерминированные и изображаются как применение по возможности адекватных средств для достижения субъективно поставленной цели, как «рациональное с точки зрения цели» действие (Макс Вебер) или как осуществление субъективной идеи, индивидуального выбора (Герберт Маркузе). Уже не диалектика производительных сил и производственных отношений определяет действия людей, они являются выражением неисторической субъективной рациональности.

В действительности же — вне этих спекуляций — не существует никакой оторванной от истории, неизменной рациональности. Как писал Маркс в 1847 году в своей работе «Нищета философии», полемизируя с Прудоном, все общественные категории конкретно-исторически детерминированы, и «вечные» принципы, идеи, категории являются бесполезными, ненужными абстракциями. Поскольку люди создают свои принципы, идеи, категории соответственно своим конкретным материальным общественным отношениям, «эти идеи, эти категории столь же мало вечны, как и выражаемые ими отношения. Они представляют собой исторические и преходящие продукты»[49].

Это в полной мере относится и к понятиям «рациональность» и «рациональное поведение». В классовом обществе в зависимости от соответствующих конкретных общественно-исторических отношений они всегда детерминируются определенными классовыми интересами. Они служат более или менее адекватным идейным отражением конкретного общественного бытия. Рациональное поведение исторически конкретного человека отражает его действительные жизненные условия, его действительный жизненный процесс. Следовательно, объективно оно детерминировано совокупностью общественных отношений[50].

Макс Вебер и Герберт Маркузе отрывают понятие рациональности от общественных отношений, субъективируют его и

[18]

превращают в надысторическую, вневременную категорию. Эта искаженная исходная теоретическая позиция ведет к основной ошибке в их критике капитализма: ограничению критики абстрактной идеей, пренебрежительному отношению к анализу конкретных производственных отношений. Действительное общественно-историческое движение остается вне поля их зрения. Но опыт классовой борьбы рабочего класса доказывает, что чистая критика идей — к тому же в крайне абстрагированной от действительных общественных противоречий форме — не может быть направлена против господства монополистического капитала. Чтобы действительно поколебать его гегемонию над обществом, необходима реальная классовая борьба пролетариата в союзе с другими прогрессивными классами и слоями. В противоположность идеалистической критике голых идей, которой ограничивались младогегельянцы, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» подчеркивали роль материальной практики. Они отмечали, что общественные отношения и порожденные ими идеи могут быть преодолены не с помощью духовной критики, а лишь путем практического переворота в реальных общественных отношениях, что «не критика, а революция является движущей силой истории»[51].

В полемике с «друзьями народа» В. И. Ленин писал о раздувании специфических категорий буржуазного общества в «вечные» и «естественные» как о характерной черте буржуазной философии, вскрывая апологетическую цель такого рода абсолютизаций[52]. Вольно или невольно они служат сокрытию исторически преходящего характера капиталистического общественного строя и вносят теоретическую путаницу в сознание пролетариата, призванного историей стать его могильщиком. Неисторический, ограничивающийся критикой чистых идей подход Макса Вебера и Герберта Маркузе к проблеме рациональности доказывает, насколько оба философа — конечно, с незначительными различиями — связаны с капиталистической системой. Их вневременной субъективный разум — это, по существу, буржуазный разум, который предполагает вечное существование капиталистической общественной формации. В то же время он направлен против разума рабочего класса, теории марксизма-ленинизма, основанной на признании объективности общественно-исторических законов и выводящей отсюда необходимость революционного преобразования капиталистического общества.

Во-вторых, необходимо отметить, что критика капитализма у Макса Вебера и Герберта Маркузе вследствие ее субъективно-идеалистического, спекулятивного характера страдает недостатком привлекаемых для ее разработки методических вспомогательных средств. Употребляемый понятийно-логический инструментарий оказывается неадекватным объекту, он не дает возможности объективного познания существенных об-

[19]

щественно-исторических связей. Характерным для обоих теоретиков является их неисторический, недиалектический подход к философским проблемам, связанным с генезисом, структурой и функцией капитализма.

Недиалектический характер методического арсенала Макса Вебера уже отмечался нами в другой связи. Его понятие прогрессирующей рационализации, которое, по его мнению, составляет специфику западного капитализма в отличие от всех других общественных структур, образовано в качестве конструкции идеального типа. Хотя Макс Вебер неоднократно указывал на генетический характер образования понятий идеального типа[53]; хотя он настойчиво приписывал им «исторический»[54] характер, анализ доказывает их неисторическую, недиалектическую сущность.

Создание идеальных типов направлено на абстрактное понимание своеобразия, индивидуальности общественно-исторических явлений. Будучи убежденным номиналистом, Макс Вебер абсолютизирует своеобразие этих явлений и отрицает объективное существование всеобщего. Для него предметы существуют в «эмпирической действительности, данной нам и представляемой нами исключительно и везде только конкретно, индивидуально и в качественном своеобразии»[55]. Основанные на этих предпосылках философские, социологические и исторические исследования капитализма преследуют только одну цель: «Понять особое своеобразие западного и внутри него современного западного рационализма и объяснить его в процессе возникновения»[56].

На основе такого рода строгого номинализма невозможен никакой последовательно исторический подход, поскольку история сводится в этом случае к хаотическому течению событий, в котором не существует никакой объективной причинности, внутренней непрерывности, никакой закономерности. Следуя логике своих концепций, Макс Вебер резко отвергает мысль об объективном существовании законов. Его борьба направлена в первую очередь против научного понятия общественно-исторического закона, как оно сформулировано в марксистской философии. Он растворяет закон в ни к чему не обязывающем идеальном типе, который является не отражением связей объективной реальности, а мысленной схемой, для сравнения с ним представленной в виде хаоса действительности. Полемизируя с марксистской теорией отражения, он предостерегает ее от «опасности», которую таит в себе ее система понятий, «коль скоро они предстают как эмпирически значимые или даже как реальные (то есть на самом деле метафизические) «действующие силы», «тенденции» и т.д.»[57] В тех же случаях, когда Макс Вебер признает «законы», он рассматривает их как чисто прагматические конструкции разума, как абстрактно-логическое средство в целях мысленного упорядо-

[20]

чения не имеющей структуры, лишенной законов действительности. Решительное отрицание объективного существования общественно-исторических законов и их релятивизация в идеальные типы, имеющие силу лишь как эвристическое средство познания или как способ представления, является логическим следствием чрезмерного подчеркивания индивидуальности общественно-исторических явлений, недиалектического отрицания объективного существования всеобщего.

Таким образом, понятие рациональности Макса Вебера, которое по замыслу должно было быть историческим, оказывается, в сущности, неисторическим, ибо оно сконструировано как противопоставление материалистическому пониманию истории, как логическое оружие для доказательства неповторимости западного капитализма. Чтобы теоретически обосновать эту неповторимость, Вебер в своих религиозно-социологических сочинениях противопоставляет «рациональный» протестантизм, нашедший свое воплощение в кальвинизме и различных американских сектах, остальным «иррациональным» и потому несовместимым, по его мнению, с капиталистическим способом хозяйствования мировым религиям. Этот номиналистический подход априори исключает рассмотрение общественно-исторической реальности как закономерно развивающегося, закономерно структурированного и функционирующего процесса и может привести только к неисторическим и формальным выводам. Поскольку Макс Вебер отрицает отражательный характер понятий, он образует их на основе формальных аналогий, прагматических целеустановок и субъективных аксиологических предпосылок. В результате применения такого метода возникают абстрактные конструкции, которые игнорируют сущность общественно-исторических объектов и фиксируют внимание на поверхности явлений. Сторонники абсолютизации исключительности и индивидуальности могут в лучшем случае описать общественно-исторические события. Они настаивают на «данном», упорно придерживаются якобы чисто индивидуальных «фактов», что характерно для позитивистского способа рассмотрения, как и неспособность включить отдельное конкретное общественно-историческое явление в совокупность общественно-исторического процесса в целом. Макс Вебер рассматривает капиталистическое общество с точки зрения буржуазного индивида[58]. Под этим узким углом зрения для него открываются лишь отдельные аспекты и явления капиталистического общественного строя, но не их сущность, закон их развития, их исторически преходящий характер.

Только с партийной точки зрения пролетариата как класса можно познать законы капиталистического общественного строя и преодолеть их путем реальной классовой борьбы. В то время как антиисторизм Макса Вебера неразрывно связан с его

[21]

методом образования понятий идеального типа, неисторический способ рассмотрения Герберта Маркузе коренится в его феноменологически-дескриптивном методе. Маркузе пытается понять общество и его историю, исходя из Гуссерля, Хайдеггера и Маркса. Он стремится соединить феноменологический метод с диалектикой Маркса, сконструировать «феноменологически направленный марксизм»[59] — довольно смелое предприятие, в результате которого возникает «диалектическая феноменология», утратившая марксистский диалектико-материалистический дух.

Попытку такого синтеза Маркузе предпринимает еще в первый период своей деятельности, в частности в работе «Феноменология исторического материализма»[60]. Феноменологического метода Маркузе придерживается — как это доказывает «Одномерный человек» — вплоть до сегодняшнего дня, хотя в течение его долгой жизни в его теоретических разработках ставится ряд новых акцентов.

К основным чертам заимствованного у Гуссерля и Хайдеггера метода относится недооценка объективной истории человеческого общества. Объективный общественно-исторический процесс у Маркузе обходится молчанием как «неистинный», и вместо него на первый план выдвигается «подлинная историчность». Это понятие историчности не является отражением объективных общественно-исторических связей: оно определяется в феноменологически-экзистенциалистской манере как абстрактное «основное определение бытия», которое относится к «существованию, структуре и подвижности происходящего»[61]. Таким образом, материалистическое понимание истории Маркузе превращает в иррационализм хайдеггеровской фундаментальной онтологии. Человеческие действия отрываются от исторически конкретных производственных отношений, лишаются обусловленности объективными общественно-историческими закономерностями и делаются зависимыми от субъективистски понятой «основной ситуации», причем их внутренняя необходимость исчезает.

Наряду с этим Маркузе отрицает объективное существование внутренних противоречий общественного развития. С этих теоретических позиций империалистическое общество современности представляется ему «одномерным» обществом, что фактически ставит под сомнение всякое дальнейшее развитие. Чтобы как-то спасти развитие, теоретическим препятствием которому служит субъективистская конструкция «одномерности», он переносит противоречие, отрицаемое внутри системы, вовне: его носителями становятся «отверженные» обществом и не связанные непосредственно с материальным производством студенты и интеллигенция. Но там, где изнутри, из собственного движения системы, принципиально изгоняется противоречие, всякое дальнейшее развитие оказывается уто-

[22]

пией; там, где внутренне присущая обществу объективная диалектика отрицается, движущая сила должна быть привнесена в него извне.

Критика, которая сознательно проходит мимо внутренних противоречий объекта познания, не в состоянии понять сущность этого объекта. Она неизбежно остается на поверхности явлений. Это особенно касается «критической теории» Герберта Маркузе.

Философская критика капитализма Маркузе не аналитична, то есть она не разлагает исторически конкретное явление «капитализм», как это делают Маркс и Энгельс[62], на его противоречивые компоненты, чтобы из их движения сделать вывод о собственном движении системы в целом. Она ограничивается общими описаниями, «кратким обзором» и опрометчивыми, большей частью предвзятыми обобщениями. С полным основанием Вольфганг Хауг пишет о методе Маркузе: «Он говорит языком явлений, а хочет сказать о сущности»[63]. Таким образом, фиксируя внимание на явлениях, Маркузе заменяет научный анализ метафорами. Образное описание, призванное непосредственно охватывать сущность явлений, — это методический подход, который в научном отношении неизбежно оказывается бесплодным[64].

Феноменологически-дескриптивный метод с его претензией на «созерцание сущности» остается в плену фактически данного, не в состоянии выйти за рамки описания отдельного явления, находящегося на поверхности общественно-исторического развития. Он принципиально отрицает, что форма проявления и сущность вещей непосредственно не совпадают, когда речь идет о включении явлений в общественно-историческое целое, в объективный процесс истории. Феноменализм, возникший первоначально из отказа от абсолютизирующего «факты» позитивизма, не смог выйти за его пределы и в конечном счете сводится к нему. Таким образом, и Герберт Маркузе благодаря его феноменологически-дескриптивному методу оказывается в плену позитивистского образа мыслей, отвергаемого им как «утвердительный»[65]^-[66]. В этом пункте, несмотря на различие исходных теоретических позиций, Маркузе в методологическом отношении сближается с Максом Вебером.

В соответствии с логикой коренным мотивом феноменологически-дескриптивного и недиалектического метода Маркузе является радикальное отрицание объективного существования законов. Как и все связи объективной реальности, закономерные отношения у него субъективируются, объективность превращается в функцию субъективности[67]. «В том виде, какой придает им принятое определение истины и объективности, — пишет он в «Одномерном человеке», — они относятся к движущим силам теории и практики людей, а также к их

[23]

способности познавать и изменять мир"[68]. Или еще яснее: «Чистая объективность проявляется как объект для субъективности, которая заранее вырабатывает телос, цели»[69]. В такого рода субъективированном мире развитие капитализма определяют не имманентные законы, а «выбор» индивида в соответствующей «основной ситуации», субъективное решение о «совершенно ином», которое противостоит данной действительности как утопия[70]. Из этой субъективистской и волюнтаристской позиции Маркузе вытекает его твердая вера в осуществимость такой утопии, даже если она кажется полностью противоречащей данной реальности, — вера, которая играет особую роль в последние годы его деятельности[71].

Эти высказывания вновь подтверждают относительность вышеприведенного понятия «историчности» и обнаруживают неисторический характер концепции истории Маркузе. Как поясняет сам Маркузе, его вера в реализуемость утопии означает разрыв исторической непрерывности, в плену которой, по его мнению, находился Маркс[72]. Но этот разрыв тождествен с отказом от марксистского научного понятия социализма, потому что последнее основывается на признании непрерывного развития производительных сил. Между тем Маркузе отрывает общественно-историческое развитие от его объективного материального базиса, субъективирует и волюнтаризирует его.

В то время как Герберт Маркузе строит свою теорию с помощью феноменологически-дескриптивного метода, Макс Вебер применяет метод образования понятий идеального типа. Но несмотря на различие используемых ими методов, они, как показывает это краткое исследование, вследствие их неисторического, недиалектического рассмотрения философских проблем капитализма фактически приходят к совпадающим в значительной мере выводам: отрицанию объективного существования общественно-исторических закономерностей, абсолютизации явления и критике капитализма с позиций явно выраженного субъективизма.

В-третьих, наряду с их субъективистским, а потому и методологически ошибочным подходом следует отметить несомненное влияние буржуазного мышления, идеологически искажающего отражение общего кризиса капиталистического общественного строя в сознании Макса Вебера и Герберта Маркузе. Хотя Макс Вебер и Герберт Маркузе представляют различные социальные слои, что существенно влияет на их способность к критике определенных упадочных явлений и их выводы, однако, несмотря на различие исходных социальных позиций, оба они не в состоянии в своих концепциях выйти за пределы капиталистической системы и противопоставить ей действительную альтернативу.

[24]

Макс Вебер считает себя идеологом сформировавшейся ко времени его деятельности империалистической буржуазии. Его напряженные искания в философской, социологической, политико-экономической, исторической и политической областях постоянно пронизаны одной идеей — укрепления империалистического классового господства. В своей речи по случаю вступления в должность во Фрейбургской Академии (1895) он открыто признал себя сторонником буржуазии, руководящим ядром которой уже в то время была монополистическая буржуазия: «Я член буржуазного класса, чувствую себя таковым и воспитан в его воззрениях и идеалах»[73].

Явно выраженное сознание принадлежности Макса Вебера к господствующему классу, а также известная экономическая связь с ним[74] ставят непреодолимые преграды объективному отражению им реальных внутренних и существенных связей находящегося в состоянии кризиса капитализма. Его критика капитализма остается критикой в интересах господствующего класса, критикой, которая исходит из убеждения в принципиальной неизбежности и неизменности этого общественного строя. Не изменяя этой апологетической по отношению к капитализму установке, Макс Вебер пришел, однако, к определенным частичным выводам относительно античеловечного характера государственно-монополистического капитализма. Этому способствовал явно выраженный индивидуалистический подход, вытекающий из наличия известной зависимости от либералистской традиции. Для идеологической позиции Макса Вебера характерно частичное противоречие между принципиальным утверждением этой системы и индивидуальным страхом перед ее воздействиями на индивида. Это противоречие находит свое отражение в практике, отмеченной пессимистически-фаталистическими чертами и проникнутой стремлением примирить индивида с общественными отношениями, бесчеловечность которых не отрицается.

Герберт Маркузе идеологически стоит на позициях мелкой буржуазии[75]. Конечно, это не означает, что он разделяет с ней образ жизни. Это следует понимать лишь в том смысле, что мышление его не выходит за те пределы, которые мелкая буржуазия не может перешагнуть в жизни, что теоретически он занимается теми проблемами, к которым мелкую буржуазию практически приводят материальные интересы и общественное положение[76].

Мелкая буржуазия страдает от жестокой эксплуатации со стороны монополистического капитала и воспринимает определяемые им общественные отношения как бесчеловечные и нуждающиеся в изменении. Однако в результате своей экономической раздробленности и исторической бесперспективности в качестве самостоятельного общественного слоя она не в состоянии сплотиться и выработать собственную конструктив-

[25]

ную концепцию общества[77]. Маркузе отражает это положение и связанную с ним ограниченность сознания. Антиимпериалистическая позиция мелкого буржуа обобщается у него в «критическую теорию», которая с помощью негативной диалектики радикально отрицает все существующее. Страх мелкого буржуа как владельца средств производства — хотя и в скромном объеме — концентрируется в его учении в теоретическое отрицание пролетариата как единственно последовательного революционного класса, в идеологическую борьбу против его научного мировоззрения и против реального социализма. Противоречивое, направленное одновременно и против империализма и против социализма сознание мелкой буржуазии находит свое теоретическое отражение в защищаемой Маркузе концепции «третьего пути» вне капитализма и социализма. Объективно обусловленное колебание мелкой буржуазии между буржуазией и пролетариатом, ее идеологическая неуравновешенность и беспокойство, ее поведение, отмеченное в кризисные годы крайним радикализмом, определяют в конечном счете иллюзорно-активистскую форму критической теории Герберта Маркузе, которая, несомненно, способствовала известному революционизированию главным образом интеллигенции. Однако, поскольку критическая теория, провозгласившая чисто отрицательный образ действий, не может указать подлинный выход из противоречий капиталистического общества, мелкобуржуазное мышление Маркузе, несмотря на его антиимпериалистическую мнимую радикальность, разоблачает себя как буржуазное сознание.

В отличие от Макса Вебера Герберт Маркузе не чувствует себя ни идеологически, ни экономически связанным с господствующим классом. Поэтому отражение определенных кризисных явлений империализма является у него более четким и соединено со стремлением преодолеть эту систему. Но его критика не представляет серьезной опасности для империалистической системы, так как он, будучи идеологом мелкой буржуазии и отрицая реальные общественно-исторические законы, пытается увести революционные силы на иллюзорный «третий путь» по ту сторону капитализма и социализма, соединить буржуазию и пролетариат. Такая критика объективно способствует заблуждению. Она в конечном счете служит тому, чтобы вызвать революционное волнение, особенно среди мелкобуржуазной интеллигенции, и оградить ее от возможного перехода на классовые позиции пролетариата. Ее объективное воздействие направлено не на изменение, а на стабилизацию империалистической системы. Таким образом, критика капитализма Гербертом Маркузе не существенно, а лишь незначительно отличается от критики Макса Вебера; они в равной степени остаются в рамках буржуазного сознания.

[26]

Резюмируя предшествующие рассуждения, можно констатировать, что при всем различии как мировоззренческо-теоретических, так и теоретико-познавательных и методологических исходных позиций философская критика капитализма Максом Вебером и Гербертом Маркузе в принципе не достигает цели. Буржуазное или мелкобуржуазное сознание ставит для их мышления границы, которые на разном уровне, по существу, для них одинаково непреодолимы. Провозглашаемая ими теоретическая и социологическая основа с самого начала делает невозможным подлинно научное понимание сущности капиталистической системы, совокупности ее общественных отношений. Однако, как мы видим у обоих идеологов, это не исключает определенных верных частных выводов, особенно в отношении капиталистического механизма подавления и субъективно честной критики обстоятельств, признанных антигуманными.

Хотя Макс Вебер и Герберт Маркузе более или менее ясно отмечают кризисное состояние позднекапиталистического общества, хотя они умозрительно понимают и отражают доведенное до крайности упразднение индивидуальной свободы в этой системе, неизбежно встает вопрос об их отношении к социализму как единственной подтвержденной историей, реально возможной альтернативе. Здесь классовая ограниченность обоих мыслителей образует для них непреодолимые препятствия: как Макс Вебер, так и Герберт Маркузе не видят в социализме выхода из противоречий капитализма. Они отрицают его качественное отличие от капиталистической системы и клеветнически представляют его как «супербюрократизм», как «тоталитаризм», как «террористическую» систему.

Макс Вебер, еще до Великой Октябрьской социалистической революции блестяще подтвердившей правильность марксистской теории, считал возможным установление социалистического общественного строя. Правда, он видел в нем не решение противоречий капитализма, а, наоборот, обострение проблемы.

В основу своей теории социализма Макс Вебер кладет извращенное понятие социализма. Его «социализм» лишен своего классового содержания, диктатуры пролетариата, он ограничивается «все более широким исключением частного капитализма»[78], «всевозрастающей "социализацией"»[79] и, следовательно, в действительности не выходит за рамки капиталистической системы. Такого рода «социализм» явился бы, по его мнению, результатом западного процесса рационализации, то есть прогрессирующей рационализации, растущей исчис-

[27]

ляемости производства, «снятия чар» с мира. Он не мог бы повлечь за собой никаких принципиальных качественных изменений в общественной структуре. Отчуждение, социальные причины которого лежат в отрыве производителя от средств производства, — вывод марксизма, действенность которого применительно к капиталистической системе Макс Вебер не отрицает, — при «социализме», по его мнению, не упраздняется, а усиливается, поскольку оно представляет непременное условие технического прогресса. В этом смысле социализм якобы не преодолел, а усилил процесс бюрократизации. «Усиливающаяся «социализация» неизбежно означает сегодня одновременно и усиливающуюся бюрократизацию»[80], — пишет Макс Вебер, так как последняя является «формально наиболее рациональной формой осуществления господства»[81] и, как таковая, «она сегодня просто необходима для потребностей управления (личного или вещественного) массами»[82].

Как мы уже говорили, Вебер формализованно рассматривает бюрократию как «живую машину». Из этого свойства вытекает якобы ее нейтральность по отношению к общественным классам и формациям. Таким образом, бюрократия становится для государства и его экономики как в условиях капитализма, так и в условиях социализма «единственной вполне надежной неизбежной силой»[83]. Внутренне присущая ей рациональность, «потребность в постоянном, строгом, интенсивном и калькулируемом управлении»[84], по мнению Макса Вебера, принуждает и социалистическое общество к использованию бюрократической машины. Бюрократия в его глазах является нейтральным аппаратом, который «всякий рациональный социализм должен был бы просто воспринять и развить», ибо потребность в технически «хорошем» управлении «обусловливает судьбу бюрократии как ядра всякого управления массами"[85].

В то время как в своей главной теоретической работе «Экономика и общество» Вебер проводит мысль о связи бюрократии и социализма в рамках якобы «свободного от оценок» анализа, в политических статьях он не делает тайны из своей личной антисоциалистической позиции. Здесь он клеветнически объявляет социалистическое общество «несвободным» обществом — несвободным, «потому что всякая борьба с государственной бюрократией бесперспективна и потому что нельзя призвать на помощь ни одной принципиально выступающей против нее и ее власти инстанции… Государственная бюрократия, если бы исключить частный капитализм, господствовала бы одна. Действующие в настоящее время наряду друг с другом и в меру своих возможностей друг против друга, следовательно, постоянно держащие друг друга под угрозой частные и общественные бюрократии слились бы тогда в единую иерархию. Подобно тому, как это было в Египте или в

[28]

древние времена, только в несравнимо более рациональной и потому неизбежной форме»[86].

Поскольку понятие социализма Макс Вебер идентифицирует с государственно-монополистическим капитализмом, он не отрицает возможности его осуществления, однако предсказывает — и в этом обнаруживаются остатки либералистской традиции — еще более неизбежную скованность, еще большее окаменение культуры. Действительно, упадок, униформированность и закостенение культуры стали реальностью в государственно-монополистическом капитализме, и от Макса Вебера не укрылась эта объективно реальная, наметившаяся еще в начале XX века тенденция. Однако, идя по стопам правых социал-демократических лидеров и присваивая системе государственно-монополистического капитализма термин «социализм», ставший для рабочего класса обозначением четко определенного научного понятия, синонимом «диктатуры пролетариата», Вебер служит прагматической цели — теоретически ввести в заблуждение рабочий класс и отвлечь его от выполнения его исторической миссии.

Но стоит только Веберу столкнуться с понятием социализма в его научном виде, как он был определен Марксом, или с социализмом как реальным общественным движением, сразу же необузданно проявляется его враждебность. Как известно, он клеветнически объявлял осуществленную благодаря Советской власти диктатуру пролетариата «военной диктатурой, как и все другие»[87], и предсказывал ее скорую гибель, ибо он был не в состоянии представить себе современное общество без господства буржуазии и бюрократии. Точно так же он поносил Ноябрьскую революцию в Германии, современником которой он был, как «кровавый карнавал, не заслуживающий честного имени революции»[88]. Он неистово выступал против «бешеной банды Либкнехта» и «дилетантского правительства» системы Советов[89].

В конечном итоге антисоциалистическая позиция приводит его к отказу от буржуазно-националистической гордости: в случае победы в революции народных масс под руководством «Союза Спартака» он призывал в союзе с реакционным милитаристским крылом немецкой буржуазии[90] ликвидировать нацию как самостоятельное единство и, «хотят того или не хотят, дать возможность американцам восстановить порядок»[91].

В глазах Макса Вебера социализм в любой форме не может служить альтернативой империализму; как государственный капитализм он означает для него усиление «стальных оков», как диктатура пролетариата — хаос.

Хотя Герберт Маркузе исходит из других предпосылок и его подход более дифференцирован, он также занимает отрицательную позицию по отношению к социализму. Заранее

[30]

оговоримся: и для него социализм не является альтернативой капитализму, он также не видит никакого принципиального различия между тем и другим общественным строем. В своей книге «Советский марксизм. Критический анализ», вышедшей в свет в 1958 году, в период «холодной войны», он утверждает, подразумевая при этом весь социалистический лагерь, что Советский Союз «является не отрицанием капитализма, а в решающем аспекте принимает участие в функции капитализма, а именно в индустриальном развитии производительных сил, причем контроль над производством отрывается от "непосредственных производителей"»[92]. В своем «Одномерном человеке» Маркузе разъясняет этот тезис: «…Переход от капитализма к социализму, несмотря на революцию, является количественным изменением. Порабощение человека его средством труда продолжает существовать в еще более рационализированной, еще более всеохватывающей и чреватой многими последствиями форме[93].

Согласно Маркузе, социалистический общественный строй является лишь другой формой «прогрессирующего индустриального общества», точно так же «учрежденной системы», в которой техника все в большей мере становится орудием социального контроля, потому что она устанавливает определенный образец поведения, который действует и вне процесса труда и формирует индивидов в духе господствующих общественных интересов[94].

Маркузе превращает развитие производительных сил в условиях научно-технической революции в самостоятельный процесс, абстрагированный от форм, в которых он протекает. Он не может понять, что порабощение человека при империализме обусловлено не средствами труда и, следовательно, не технологическими данностями, а общественной властью, именно фактом раскола общества на владельцев средств производства и людей, не владеющих ими, которые экономически принуждаются продавать свою рабочую силу. С передачей основных средств производства в народную собственность в результате социалистической революции, с установлением социалистических производственных отношений, качественно новых форм развития производительных сил, порабощение человека человеком раз и навсегда лишается своей основы, ибо вместе со своим собственным освобождением рабочий класс окончательно ликвидирует эксплуатацию человека человеком. Уничтожение эксплуатации чужой рабочей силы образует сущность революционного скачка от капитализма к социализму. Но Маркузе концентрирует свое внимание на явлениях. Он абсолютизирует неизбежное также и при социализме подчинение человека материальным условиям производства и обмена, которые, как предсказывал Ф. Энгельс еще в 1874 году, неизбежно будут развиваться вместе с развитием крупной промыш-

[30]

ленности и крупного земледелия[95]. Эти материальные условия, осуществляясь в процессе единства социалистической и научно-технической революции, требуют особенно сознательной дисциплины и признания авторитета социалистического руководства.

Хотя на словах Маркузе отмежевывается от теории конвергенции, однако фактически его концепция примыкает к числу разновидностей этой буржуазной теории, так как она отождествляет капитализм и социализм в существенных признаках и ограничивает различия второстепенными явлениями. Совпадающими признаками того и другого общества Маркузе считает:

а) формальную «технологическую» рациональность всех областей жизни, особенно технико-экономического базиса и механизма господства, растущий контроль над человеком и природой, который, однако, по существу, оказывается иррациональностью, поскольку противится своей собственной ликвидации;

б) растущий комфорт, который, по его мнению, обе системы дают индивидам, благодаря чему последние все более крепко связываются с различными господствующими бюрократиями. По сравнению с этими якобы общими существенными чертами капитализма и социализма Маркузе оценивает различия как незначительные и ограничивает их отклонениями в характере учреждений и разницей в способе управления. Так, социалистические государства он рассматривает как системы «тотального» управления, в то время как современные империалистические государства он определяет как государства с «плюралистическим» управлением. Как и Макс Вебер, он считает «плюралистическую» форму управления в принципе более приемлемой. Правда, учитывая практику государственно-монополистически организованного капитализма, он честно признавал, что этот плюрализм является «идеологическим, иллюзорным», так как разные силы взаимно уничтожаются в интересах защиты существующего строя[96], — точка зрения, которая не могла найти отклика у Макса Вебера.

Подобно Веберу, Маркузе применяет к социализму чисто формальные критерии; он ограничивается сравнением лежащих на поверхности явлений и оставляет вне поля зрения вопрос о характере способа производства. В результате этого методологически ложного подхода он, как и Вебер, приходит к отрицанию качественных различий обеих систем, так что уже не может быть и речи о социализме как альтернативе капитализму. Это качественное отождествление капитализма и социализма как одинаково репрессивных, рационально бюрократизированных, идеологически унифицированных систем влечет за собой опасные прагматические последствия, о которых здесь мы упоминаем лишь в общих чертах. В условиях империализма, поскольку считается бессмысленным превращение капитализма в социализм, такое отождествление сознательно или

[31]

бессознательно парализует рабочий класс, способствует его интеграции в учрежденную систему. В странах социализма оно в силу своей идеологической нейтральности несет с собой реальную угрозу контрреволюции.

Чтобы теоретически обосновать свое утверждение о качественной однородности капитализма и социализма, Маркузе делает еще один шаг. Следуя моде, распространенной среди современных буржуазных критиков Маркса, он конструирует противоречие между теорией Маркса и теорией Ленина, а также между теорией Ленина и теорией Коммунистической партии Советского Союза. Он упрекает партию в том, что она якобы фальсифицирует диалектику Маркса, превращает ее из теории в идеологию и включает ее в надстройку «учрежденной системы господства». Он решительно разграничивает социализм, представляющий собой отражение практики социалистических стран, от марксистского понятия[97]. Это сконструированное противоречие образует теоретический фундамент его утверждения о том, что революция 1917 года не была якобы социалистической революцией и Советский Союз, следовательно, еще не вышел за рамки капиталистической системы. Так как Маркузе полностью оставляет без внимания вопрос о собственности на средства производства, который Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» подчеркивали как «основной вопрос движения»[98], социализм представляется ему не исторически необходимой общественной фармацией, а чем-то «совершенно иным», лежащим по ту сторону реальных капитализма и социализма, продуктом экзистенциалистского «выбора» индивида. Поэтому и в странах социализма, по его мнению, социалистическая революция еще предстоит. В связи с этим он требует, «чтобы количественное изменение… перешло в качественное», что в его глазах равнозначно «исчезновению государства, партии, планирования и т.д. как независимых, навязанных индивидам сил»[99].

Здесь в облачении «критической теории» выступает антикоммунистический замысел. Маркузе превращает государство, партию и планирование при социализме, важнейшие орудия власти и формы организации рабочего класса для подавления свергнутого эксплуататорского класса, а также для руководства социалистическим строительством и сложной развитой общественной системой социализма — орудия, без которых невозможно успешно довести до конца ни одну социалистическую революцию, — в «независимые» силы и ставит их в мнимое противоречие с людьми. Требование их «исчезновения» характерно для мелкого буржуа, который в ужасе отшатывается от диктатуры пролетариата, от марксистско-ленинской партии, от всякого организованного политического авторитета в классовой борьбе против империализма и прославляет воображаемую автономию индивида.

[32]

Это «антиавторитарное» отношение к социализму и его орудиям власти отнюдь не оригинально. Оно характерно для анархизма, который во второй половине прошлого века проник в рабочее движение и который Маркс и Энгельс отвергали как принципиально несовместимый с этим движением. В уже упомянутой работе «Об авторитете» (1874) Энгельс выступил против анархистского требования, чтобы первым актом социальной революции была отмена авторитета. Он разоблачил эту основанную на теоретической путанице или сознательном предательстве движения точку зрения как объективно служащую реакции[100], что в полной мере можно отнести и к объективной классовой функции антисоциалистических высказываний Маркузе. Поскольку последний представляет тот же самый социальный слой, что и анархисты прошлого столетия, он воспроизводит их высказывания.

Правда, в условиях, когда власть находится в руках рабочего класса и связанных с ним классов и слоев, в условиях обострения международной классовой борьбы против империализма нападки на государство, партию и планирование — «авторитарные» орудия социализма — представляют несравненно большую политическую опасность, чем в прошлом веке. Они отмечены явно выраженными контрреволюционными чертами, поскольку направлены на то, чтобы лишить власти рабочий класс и его марксистско-ленинскую партию[101]. Они служат империалистической тактике, которая была характерна для всех контрреволюционных выступлений, начиная с кронштадтского мятежа, антисоциалистических выступлений в Венгрии в 1956 году и кончая контрреволюционными происками в ЧССР в 1968 году. Объективно Маркузе солидаризируется с контрреволюцией, когда он под предлогом усовершенствования социализма отрицает необходимость его решающих орудий власти.

Примечательно, что Маркузе делает еще один шаг по пути сближения с контрреволюцией. Своим призывом к социалистическому искусству и философии встать в оппозицию к социалистическому обществу он активно включается в охватившую весь мир классовую борьбу на стороне империализма. Искусство и философия для него и в условиях социализма являются субъектом «Великого Отказа», носителем всеобщего «протеста против того, что есть»[102]. Их всеотрицающая задача приобретает якобы тем большее значение, чем больше укрепляется и развивается социалистический строй. В условиях социалистической страны искусство и философия, по его мнению, представляют собой последнее убежище оппозиции, поскольку они больше удалены от социалистического базиса. С помощью своеобразной диалектической конструкции философская теория, согласно Маркузе, снова превращается в идеологию, но на этот раз не в качестве «ложного сознания», за которое он

[33]

без разбора выдает всякую утверждающую идеологию, «а как сознательная дистанция и отделение от репрессивной действительности и даже как оппозиция против нее». Именно поэтому она становится «политическим фактором исключительной важности»[103].

Эта концепция Маркузе, несмотря на неоднократно повторяющиеся словесные признания социализма — желает он того или нет, — подтверждает его принадлежность к фаланге ожесточенных противников социализма, которые перед лицом неоспоримой экономической, политической и военной стабильности социалистических государств в борьбе против них делают ставку на идеологию, сознательно опираясь при этом на наиболее устойчивые и чрезвычайно живучие мелкобуржуазные и националистические традиции среди определенных слоев населения.

Отношение Маркузе к социализму служит доказательством того, что не существует никакой третьей идеологии, помимо идеологии рабочего класса и идеологии буржуазии. Мелкобуржуазное сознание — если ему не удается приблизиться к позициям рабочего класса — неизбежно разоблачает себя как буржуазное сознание. Несмотря на свой мнимый радикальный антиимпериализм, оно, несомненно, оказывает апологетическое проимпериалистическое влияние, так как препятствует осуществлению всемирно-исторической миссии рабочего класса и стремится вернуть социалистический лагерь в русло капиталистического развития.

Контрреволюционные события в ЧССР в 1968 году на практике продемонстрировали, куда ведет тот путь, который Маркузе в содружестве с идеологами империализма проповедовал теоретически[104]. Решающим носителем контрреволюции была буржуазная идеология, отравлявшая людей ядом буржуазного сознания; главный удар был направлен против марксистско-ленинской партии, социалистического государства и социалистической плановой экономики. Когда солидарные действия пяти союзнических социалистических государств в августе 1968 года положили конец наступлению контррреволюции в ЧССР и тем самым действительно защитили социализм, Маркузе осудил этот исторически необходимый шаг и фактически стал на сторону реакции[105].

На примере событий в Чехословакии проявилась политическая взрывная сила якобы классово нейтральной теории «третьего пути» между капитализмом и социализмом. Одновременно стал очевиден тот факт, что антикоммунизм, даже если он связан с мелкобуржуазной антикапиталистической оппозицией, неизбежно выливается в апологию капитализма.

Очевидно, именно страх перед рабочим классом и социализмом как его политически организованным господством — непреодолимый для обоих идеологов в силу их классовой

[34]

принадлежности — и в теоретико-познавательном отношении поставил Макса Вебера и Герберта Маркузе перед непреодолимыми препятствиями. Оба, хотя и в разной связи, единодушно отрицают качественно новый, более высокий характер социалистической системы.

Для Вебера «социализм» означал просто «социализацию» в том смысле, какой ей придавали его современники из правого крыла социал-демократии, то есть превращение монополистически-капиталистической структуры общества в государственно-монополистический капитализм, укрепление форм господства, затвердение культуры.

Вопроса о качественно новом характере производственных отношений при социализме, о принципиально отличающемся от капитализма классовом господстве он не ставит. Таким образом, он остается на поверхности явлений и устанавливает формальные аналогии между капиталистической и социалистической общественными структурами, причем социализм он рассматривает как количественное усиление угнетения и несвободы.

Более сложен ход рассуждений Маркузе. Как формальный знаток диалектики Маркса, он во что бы то ни стало пытается исследовать экономический базис общества. Но поскольку он понимает его вульгаризированно только как систему техники, исключая людей — важнейшую производительную силу — и их производственные отношения, он приходит к изложенным выше ошибочным выводам[106]. Технико-экономический базис представляется ему «нейтральным» и пригодным для использования как при капитализме, так и при социализме[107]. В этом его теоретическая и методологическая ошибка, проистекающая из качественного отождествления характера производительных сил при капитализме и при социализме. Согласно Маркузе, решение о том, какой системе должны служить «нейтральные» производительные силы, зависит от того или иного исхода классовой борьбы, борьбы, которая определяется, по его мнению, случайностью, поскольку он совершенно не учитывает ее детерминированности производственными отношениями. Выводом из этой концепции является отрицание необходимого характера общественной формации. Социализм и капитализм представляются как разновидности единого «индустриального общества» с чисто институциональными различиями.

Однако на самом деле производительные силы не исчерпываются действительно в значительной мере классово индифферентной техникой, они включают в качестве самого существенного элемента продуктивного и творческого человека. Этот человек всегда исторически определен, то есть он трудится и производит в конкретных, не зависящих от его воли производственных отношениях. Последние, а не техника являются определяющим элементом экономического базиса общест-

[35]

ва[108]. Только признание материальных производственных отношений в качестве относительно стабильной материальной структуры общества позволяет обнаружить необходимый характер общественной формации[109]. При таком подходе классовая борьба теряет свой случайный характер и ясно обнаруживаются отрицаемые Вебером и Маркузе качественные различия социалистической общественной системы и капитализма. Социализм оказывается системой господства рабочего класса и связанных с ним трудящихся классов и слоев.

Таким образом, рушится и построенный Вебером и Маркузе на основе формальной аналогии аргумент о полном господстве бюрократии или аппарата в условиях социализма. «Бюрократия» Вебера и «аппарат» Маркузе обнажают свой исторический характер, они оказываются орудием классового господства буржуазии, их корни уходят в полуфеодальные отношения.

Социалистическое государство и социалистическая экономика как высокоспециализированные, основанные на разделении труда системы не могут обойтись без аппарата управления сложными общественными процессами. Это азбучная истина. Однако, будучи обусловлен качественно иными производственными отношениями, он носит принципиально отличный от капиталистической бюрократии характер: он является средством господства и орудием управления трудящихся под руководством рабочего класса. Как орган государства трудящихся, управляемой ими самими экономики, этот аппарат не отчужден принципиально от народных масс и не противопоставлен им. Между капиталистическим управлением и социалистическим руководством нет непрерывности, которую конструирует Макс Вебер. Обобщая опыт Парижской Коммуны, К. Маркс теоретически доказал, что рабочий класс при завоевании власти не может просто позаимствовать у буржуазии аппарат управления. Он должен его разрушить и создать свой собственный аппарат на основе социалистических принципов и с помощью новых кадров[110]. Этот основополагающий опыт международного рабочего движения был учтен социалистическими странами. Конечно, и в условиях социализма могут быть вполне «бюрократические» учреждения и решения, «бюрократические», потому что решения могут приниматься бездушно и формально, без учета реальных интересов социалистического человека. Однако такого рода «бюрократизм» — явление внешнее по отношению к социалистической системе, не связанное с ней неизбежно. Его корни лежат не в антагонизме между господствующими классами и народными массами, не в тождестве «государственного интереса и особой частной цели»[111], то есть не в совпадении государственного интереса и интереса буржуазии, что является сущностью бюрократизма, раскрытой Марксом в 1843 году. Поскольку в социалисти-

[36]

ческом обществе «всеобщий интерес», интерес подавляющего большинства народа, становится государственным интересом, бюрократия, по существу, упраздняется[112]. Тот факт, что «бюрократические» явления продолжают существовать, является, во-первых, результатом субъективных недостатков, свидетельством живучести мелкобуржуазных эгоистических предрассудков в сознании служащих государственных органов или результатом недостаточного знания науки управления. А во-вторых, он может быть результатом объективных внутренних противоречий аппарата, ибо и аппарату управления как сложной общественной системе присуща известная относительная собственная закономерность: трудности информации и коммуникации, сложности в разграничении компетенций могут затруднять его развитие. Однако такого рода неантагонистические противоречия в социалистическом обществе беспощадно вскрываются и постепенно преодолеваются. Ленин подчеркивал: если в условиях социализма имеются «бюрократические извращения»[113], то мы должны не обелять это зло, а вскрывать его и бороться против него.

Как Макс Вебер, так и Герберт Маркузе вследствие их классовой ограниченности отвергают социализм как альтернативу капитализму. Однако их антикапиталистическая критика культуры фиксирует внимание на определенных объективных кризисных явлениях. Оба идеолога отражают всевозрастающую несвободу индивида, его «неразрывную связь» с империалистическим механизмом господства, и оба ищут более или менее индивидуальное решение противоречия между индивидом и обществом, поскольку они отвергают социализм как единственно возможный, исторически объективный выход.

Макс Вебер рисует ужасающую картину окаменения всех человеческих отношений при империализме. Для него «оковы порабощения», созданные самими людьми, функционирующие, подобно машине, строго рационально, являются «неразрушимыми», «неизбежными», «предопределенными судьбой». Индивид не в состоянии порвать их и перешагнуть через них. По мнению Вебера, капиталистическая система, следуя за прогрессирующим развитием индивида, будет создавать с помощью своего рационального механизма господства еще более крепкие оковы несвободы: «Связь материальной судьбы масс с неизменно корректным функционированием частнокапиталистических организаций, становящихся все более бюрократическими, постоянно возрастает, и вследствие этого мысль о возможности их устранения становится все более утопичной»[114].

[37]

В своем понятии судьбы Макс Вебер мистифицирует объективно действующие за спиной индивидов общественные законы и абсолютизирует их в неизбежный, непознаваемый, господствующий над людьми рок. При таком подходе капитализм в роли «судьбы» оказывается неизбежным — а то, что Вебер называет «социализмом», есть, собственно, лишь более утонченная форма капитализма: государственно-монополистический капитализм.

Вместе с социализмом он отвергает и рабочий класс, единственный революционный антипод буржуазии. Он рассматривает его как политически незрелый, интегрированный в империалистическое государство класс, связь которого с существующей системой благодаря социальной политике в духе катедер-социализма могла бы стать еще более прочной[115]. Позднее, когда с обострением классовой борьбы в Германии во время первой мировой войны и особенно с началом Октябрьской революции в России и Ноябрьской революции в Германии эта связь оказалась явно иллюзорной и блестяще проявился революционный характер рабочего класса, первоначальное пренебрежение Вебера превратилось в неприкрытую ненависть. Во время Ноябрьской революции он «до неотличимости» солидаризируется с правыми вождями социал-демократии в намерении задушить революционное развитие и восстановить господство класса буржуазии[116].

В глазах Макса Вебера рабочий класс не представляет общественной силы, которая была бы в состоянии преодолеть «роковой» капитализм с его неизбежной тенденцией душить любые свободные движения человеческой жизни. Ему кажется, что в течение всей своей жизни индивид прикован к этой рационально функционирующей системе. Наблюдая растущую несвободу индивида, Вебер ставит вопрос о выходе. Он ищет противовес, «который мы должны противопоставить этой машине, чтобы сохранить остатки человечности от этого парцеллирования души, от этого всеобщего господства бюрократических жизненных идеалов»[117]. Или же настойчиво задает вопрос: «Как перед лицом этого преобладания тенденции к бюрократизации вообще еще можно спасти какие-либо остатки в каком-то смысле «индивидуалистической» свободы движения?»[118].

Попытку ответить на этот вопрос Вебер делает в своей известной речи «Наука как профессия» (1919). Поскольку ценности однажды исчезли из закостеневающей жизни в государстве, экономике, культуре, поскольку человек пребывает в «оковах порабощения», оплотом свободы, осуществимости ценностей остается лишь наиболее личная сфера индивида: религия или интимность непосредственных отношений отдельных людей друг с другом, отношение человека к человеку, «пианиссимо»[119]. Будучи «религиозно немузыкальным»,

[38]

Вебер презирает первый выход, так как он всегда связан с «жертвой интеллекта». Таким образом, ему остается только бегство в индивидуальность. Следовательно, свобода для Макса Вебера означает не разрушение оков порабощения, а, наоборот, индивидуальное устройство внутри этих оков, примирение с ними. Ценности, изгнанные из общественных отношений в целом, нужно, по его мнению, с еще большей заботой сохранять и оберегать в индивидуальной, личной совместной жизни с другими людьми, в повседневной работе. В этом смысле мы должны подходить «к нашей работе и считаться с «требованием дня» — с точки зрения как человеческой, так и профессиональной. А оно скромно и просто, если каждый находит себе демона и слушается его, считая путеводной нитью своей жизни»[120].

Как идеолог господствующего класса, Вебер не в состоянии найти подлинную альтернативу утрате ценностей и закостенению человеческих отношений при империализме. Его попытка решить противоречие между индивидом и обществом остается суррогатом. Хотя ему присуще обостренное сознание кризисного характера империалистической системы, его позиция в целом характеризуется неверием, разочарованием и даже апологией этой системы, — апологией, потому что его индивидуализм служит цели разобщить трудящихся людей капиталистического общества, лишить их коллективной силы как класс и интегрировать их, признав беспомощными индивидами, в существующую систему господства. Макс Вебер не способен решить обусловленное капитализмом противоречие между индивидом и обществом, потому что он понимает его не как классовое противоречие. Его апологетическая формула «Свобода индивида в несвободном обществе» представляет собой попытку увековечить это противоречие, провозгласить его абсолютность, так как застывшую формальную рациональность общественных отношений благодаря ее «исчисляемости» он считает conditio sine qua non индивидульной свободы.

Утверждение буржуазного философа Карла Левита, что веберовский индивидуализм, будучи не в состоянии разбить «оковы порабощения», тем не менее все же способен «прорвать их для себя лично»[121], в корне неверно. Индивидуальный «прорыв» империалистического механизма господства может быть лишь иллюзорным, кажущимся.

Трагическая тема в произведениях выдающихся писателей буржуазной и мелкобуржуазной литературы XX века возникает именно потому, что их герои не в состоянии отстоять человечность в отношениях человека к человеку в бесчеловечном обществе. Не они разрывают «стальные оковы» для себя лично, а эти оковы калечат их жизнь и приводят их к гибели или разочарованию[122]. Так в литературе отражается подчинение человека власти капитала, которое Маркс и Энгельс

[39]

описали в «Коммунистическом Манифесте», показав, что буржуазия безжалостно сводит межчеловеческие отношения к «голому интересу», к товарно-денежным отношениям[123].

Бесчеловечные отношения, утверждаемые капитализмом, особенно на его поздней, империалистической стадии, нельзя обойти или прорвать индивидуальным путем. Только с ликвидацией буржуазного классового господства в результате социалистической революции, осуществленной организованным, вооруженным научной теорией и руководимым опытной революционной боевой партией пролетариатом, преодолеваются и отношения, которые разобщают людей.

В области политики индивидуализм Макса Вебера чреват опасными последствиями. В личных отношениях индивид с помощью внутренних ценностей, которые противостоят формальному аппарату, может, по мнению Вебера, сделать вывод о неизбежности бюрократии; такой же вывод возможен якобы и применительно к области государственной политики. Здесь лишь харизматический вождь способен, утверждает он, создать противовес «всюду проникшей бюрократии», потому что формальное господство «целесообразного правила» он заменяет содержательными ценностями, какого бы рода они ни были, окаменение — жизнью, формальную рациональность — иррациональностью[124]. Конечно, господство харизматического вождя представляется Максу Веберу лишь временным выходом из зависимости от власти бюрократии, поскольку оно имеет тенденцию к тому, чтобы стать «повседневным»[125], то есть скатиться к бюрократизму и рутине. В конечном счете индивид остается скованным господством бюрократического аппарата, который, по его мнению, вообще «относится к наиболее трудноразрушаемым социальным образованиям»[126].

Здесь необходимо заметить, что учение Макса Вебера о харизматическом вожде роковым образом сказалось в истории. Его культ фюрера и его свиты, вновь и вновь произносимый призыв к великой политической личности как существенному противовесу формальному господству бюрократии подготовили почву для безропотного восприятия немецкой мелкой буржуазией фашистской демагогии[127].

В учении о харизматическом вожде индивидуализм Макса Вебера выливается в реакционную теорию элиты, а его мнимый рационализм обнаруживает свою явную иррациональность. Тем самым Макс Вебер присоединяется к рядам самых реакционных идеологов империализма, идейных предтеч фашизма. Его буржуазное мышление отражает и определенные кризисные явления поздней фазы капиталистического общественного строя, и тот факт, что империализм в период революционных кризисов не в состоянии больше управлять с помощью буржуазно-демократических методов и готов спасти свое классовое

[40]

господство путем перехода к открыто фашистским формам осуществления власти.

Макс Вебер, мыслитель, по существу, консервативный, идеологически предупреждая о прогрессирующем сокращении индивидуальной свободы и общем культурном упадке при империализме, пытается в то же время оправдать этот процесс, представив его как неизбежный, «роковой». Герберт Маркузе, ко времени деятельности которого предвосхищенные Максом Вебером «стальные оковы» угнетения и манипуляции индивидом в условиях государственно-монополистического капитализма приняли реальный вид, стремится преодолеть эти оковы. Маркузе пытается перешагнуть границы, которые были непреодолимы для Макса Вебера как идеолога империалистической буржуазии. Там, где Вебер покорно пытается примирить индивида с его «роковой» несвободой, Маркузе ставит вопрос: «Кто определяет судьбу?»[128]. Он признает, что формы господства, техника, а также потребности и их удовлетворение вовсе не фатальны, а кажутся таковыми лишь в силу своего общественного устройства, как результат материального, экономического и психологического принуждения (можно было бы уточнить: результат классового господства буржуазии). Там, где Вебер из-за своей классовой ограниченности и приверженности к неокантианской неисторической традиции подводит черту общественному развитию, Маркузе делает диалектический вывод: «Эта судьба является возникшей и как возникшую ее можно уничтожить»[129].

С этих позиций Маркузе критикует Макса Вебера. Согласно Маркузе, управление — предполагается, что оно было действительно чисто формально рациональным, — «имеет тенденцию к уничтожению господства», поскольку, по существу, истинно рациональное управление явилось бы «применением общественного богатства в интересах свободного развития и удовлетворения человеческих потребностей»[130].

В действительности же аппарат управления в империалистических государствах выполняет совершенно другую функцию: он цементирует учрежденное господство, потому что он функционирует не чисто формально рационально, как полагает Маркузе, а в высшей степени иррационально, потому что в действительности он материально определен господствующими общественными силами.

Придерживаясь гегельянской традиции самодвижения духа, Маркузе усматривает выход в историческом развитии самой формальной рациональности: по мере того как она становится иррациональной, рациональность имеет тенденцию к тому, чтобы произвести свою собственную трансформацию.

Согласно Маркузе, именно техника — являющаяся сегодня орудием подавления масс — в результате дальнейшего совершенствования могла бы «стать подлинным орудием осво-

[41]

бождения человека»[131]. Понятие «техника» он использует главным образом как синоним «автоматизации». На языке Маркузе автоматизация является «великим катализатором прогрессирующего индустриального общества», «техническим орудием перехода количества в качество»[132].

Поскольку она освобождает индивида от прикованности к машине и позволяет ему выступать наряду с ней, она создает необходимое свободное время для формирования его личного и общественного бытия и, таким образом, представляет собой техническую предпосылку свободы. В этом смысле, согласно Маркузе, она могла бы «означать разрыв, переход количества в качество»[133], то есть она могла бы повлечь за собой социалистическую революцию, осуществление которой в социалистических странах — как мы отмечали выше — он не принимает во внимание.

В основе этих рассуждений лежит в известной мере правильный вывод. Они отражают объективно революционную роль научно-технической революции, которая действительно уже несовместима с капиталистическими производственными отношениями и вступает во все более резкое противоречие с ними. Это противоречие в технически развитых капиталистических странах вызывает растущую неприязнь, все большее недовольство существующей системой среди подавляющей части трудящихся масс, ибо в условиях частной собственности на средства производства автоматизация ведет не к расширению творчески используемой свободы индивида, а к увеличению числа безработных и, таким образом, к социальной необеспеченности и страху перед существованием. К тому же научно-техническая революция все в большей степени требует высококвалифицированной, свободной рабочей силы, поскольку в процессе автоматизации совершаются коренные структурные преобразования экономики. Традиционный потенциал узкоспециализированных, профессионально подготовленных с учетом существующего разделения труда рабочих сил оказывается все в большем конфликте с этими растущими требованиями. Тяготы образования монополистический капитал взваливает на плечи самих рабочих, служащих, техников и т.д. Эти противоречия требуют перестройки народного хозяйства в духе планомерного и прогностического программирования, которое в конечном итоге превышает пределы возможностей общественного строя, основанного на частной собственности на средства производства[134].

Однако развитие производительных сил, обусловленное в современную эпоху научно-технической революцией, не приводит автоматически к «трансформации», перевороту в капиталистической системе. Для этого необходимо сознательное политическое действие общественных классов. Правда, к этому выводу приходит и Герберт Маркузе. По его мнению,

[42]

техника может внести исторические поправки в существующий строй, однако, как он правильно добавляет, «эти поправки не могут быть результатом только технического прогресса. Они делают необходимым политический переворот»[135]. Или в абстрактной формулировке: трансформация общества предполагает, что «технический разум проявляется как политический разум»[136].

Здесь мы приближаемся к кульминационному пункту и в то же время к границам cпособности Маркузе постигать сущность общественных процессов. Он вполне признает, что политический переворот капиталистической системы становится неизбежным. Однако он не может сказать, в чем заключается этот политический переворот, — из страха перед реальным социализмом, из-за глубокого неверия в революционную силу рабочего класса. В стремлении отыскать «третий путь» вне капитализма и социализма этот страстный критик империализма соскальзывает на позиции поразительно убогого и пустого утопизма. Здесь вновь вступает в свои права мелкий буржуа, который в состоянии теоретически атаковать государственно-монополистическую систему, однако неизбежно терпит крах, когда речь заходит о конструктивном проекте реального выхода.

Маркузе резюмирует свою альтернативу капитализму (и социализму!) в формуле «умиротворения в наличном бытии». Определение этого понятия раскрывает убожество и теоретическую нищету его идей о будущем человечества. «Умиротворение в наличном бытии, — как определяет Маркузе, — означает, что борьба человека с человеком и природой ведется в условиях, при которых соперничающие друг с другом потребности, желания и стремления организуются уже не традиционными силами, заинтересованными в господстве и ограниченности — организация, которая увековечивает разрушительные формы этой борьбы»[137]. Приведенное к общему знаменателю «умиротворение в наличном бытии» означает «как качественное, так и количественное сокращение власти»[138], оно означает, следовательно, полный отказ от борьбы против экономической и политической власти монополистической буржуазии с целью передачи власти прогрессивным демократическим силам под руководством рабочего класса. Оно предполагает господство над природой, но не в репрессивной — как в условиях капитализма, — а в освобождающей форме, а это требует «уменьшения нищеты, насилия и жестокости»[139]. В то же время «умиротворение в наличном бытии» требует ликвидации господства над людьми. Это, согласно Маркузе, может происходить в «обществе изобилия» только путем «сокращения чрезмерного развития», путем «подавления гетерономных потребностей», путем «ограничения численности населения и происходящего в результате этого исчезновения «борьбы за

[43]

существование», путем восстановления личных сфер индивида. В качестве исторической альтернативы капитализму Маркузе не может противопоставить ничего, кроме абстрагированной от всех классовых противоречий утопии, крайне туманными признаками которой должны быть «плановое использование ресурсов для удовлетворения жизненных потребностей при минимуме тяжелой работы, превращении свободного времени в подлинно свободное время, умиротворение борьбы за существование»[140].

Недифференцированный лозунг «сокращения власти» в условиях господства могущественной, организованной в международном масштабе монополистической буржуазии сводится к выхолащиванию революционного духа антиимпериалистических сил, особенно рабочего движения в империалистических странах. Ибо его историческая задача заключается не в том, чтобы абстрактно отрицать «власть», а в том, чтобы в ходе социалистической революции, являющейся вполне конкретным отрицанием, уничтожить власть империалистической буржуазии и установить власть рабочих и крестьян. Анархистский отказ от всякого авторитета в предлагаемом Маркузе проекте альтернативы капитализму направлен против организованной борьбы рабочего движения за политическую и экономическую власть. Таким образом, в конечном итоге он способствует тому, чтобы связать антиимпериалистические силы с отжившей капиталистической системой, вместо того чтобы революционизировать их.

Выход, предлагаемый Маркузе, оказывается мелкобуржуазной индивидуалистической идиллией, абстрагированной от реальных общественных сил и ставящей на место объективных исторических законов субъективные пожелания. Не общественные классы, а изолированные индивиды представляют для него меру всех вещей. Здесь обнаруживаются последствия отмеченных выше мировоззренческих и теоретико-познавательных методологических слабостей Маркузе: поскольку он отрицает господство объективно реальных закономерностей, действия индивидов предстают в принципе индетерминированными, объяснимыми лишь исходя из них самих. Основываясь на такой субъективистской мировоззренческой концепции, можно, конечно, мысленно преодолеть капитализм, абстрактно отрицать его, пренебрегая его структурой и внутренне присущими ему законами развития, которые требуют качественного изменения системы в направлении социализма, и выдвигать мнимую перспективу, «третий путь» вне капитализма и социализма. Поиски «третьего пути» теоретически отражают социальное положение мелкой буржуазии, которая как социально-экономический слой не имеет никакой собственной исторической перспективы вне капитализма или социализма.

[44]

Только рабочий класс в состоянии указать мелкой буржуазии действительный выход из ее эксплуатируемого положения при империализме, поскольку вместе со своим, собственным освобождением он окончательно уничтожает общественную эксплуатацию и угнетение. Существует только одна альтернатива для мелкой буржуазии, и она с исключительной точностью сформулирована Лениным: «…Либо под руководством пролетариата — путь тяжелый, но который может вывести из-под господства помещиков и капиталистов, — либо под руководством капиталистов, как в передовых демократических республиках… где это привело к полному господству капитала»[141]. Если социализм для мелкой буржуазии представляет исторически единственно возможную перспективу, то это означает, что только тот теоретик является действительно революционным, которому удается преодолеть мелкобуржуазные рамки и перейти на позиции рабочего класса. То, что Маркузе не может или не хочет сделать этот шаг, вновь подтверждает, что за его «революционным» образом действий скрывается в принципе буржуазное сознание.

«Умиротворение в наличном бытии» Маркузе представляет собой мнимую перспективу. Вследствие своего иллюзорного характера, отказа от борьбы за власть рабочего класса и неприятия социализма как научной теории и практики эта концепция вопреки субъективным желаниям ее автора объективно оказывает апологетическое влияние, уводя антиимпериалистические силы от неизбежной классовой борьбы против господства буржуазии и примиряя их с существующей системой.

На всех этапах своего жизненного пути Маркузе оставался на позициях субъективизма, отрицания объективного характера общественно-исторических законов. Тем не менее он не может отказаться от материального субстрата для своей «критической теории». Ибо «без… материальной силы даже самое развитое сознание остается бессильным»[142], как он заявляет, явно под влиянием Маркса. Таким образом, Маркузе ищет общественно-историческую силу, которая была бы в состоянии превратить его теорию в материальную силу. Но кто же должен ликвидировать капитализм, совершить политический переворот, осуществить альтернативу, если, как утверждает Маркузе, классовая борьба устарела, а рабочий класс — когда-то, по его собственному признанию, революционный — превратился из класса живого отрицания и обвинения в опору господствующей системы?

В своем мелкобуржуазном неверии в революционную силу рабочего класса и его способность осуществить свою историческую миссию Маркузе беспомощно догадывается, что он запутался в порочном кругу[143]; и с помощью отчаянного «диалектического» сальто-мортале он пытается прорвать этот заколдо-

[45]

ванный круг. Не видя реального движения классов[144], он констатирует движение духа: господство прогрессивного индустриального общества представляет, по его мнению, чистую форму господства, так как оно объединяет противоречия. И наоборот — здесь Маркузе совершает свой духовный смертельный прыжок, — отрицание этого господства представляется ему «чистой формой отрицания», потому что оно сводится к абстрактному требованию прекращения этого господства, потому что оно выступает в политически бессильной форме «абсолютного отказа». Но там, где есть отказ, делает вывод Маркузе, объединение противоречий при всей их реальности должно быть кажущимся[145].

Провозгласив, что общество в целом интегрировано в существующую систему, что управляемые индивиды ощущают свою собственную несвободу как свободу, он вдруг вводит — модифицируя хайдеггеровское «отречение» от всей прежней истории — «Великий Отказ», неопределенную, абстрактную негативность. Но какая же общественная сила должна «отказываться», если рабочий класс, естественный антипод капиталистической системы, согласно его теории, стал одним из носителей существующего?

Если, согласно Маркузе, большие классы капиталистического общества, включая рабочий класс, интегрированы в существующий строй и не расположены к каким бы то ни было качественным изменениям, если, следовательно, как уже отмечалось в другой связи, внутреннее противоречие системы отмерло, то импульс, движущий к трансцендентности, должен быть привнесен извне. «Извне» означает для Маркузе «качественное несогласие», выходящее за рамки внутренних противоречий капиталистической системы, например противоречия между трудом и капиталом. Он обращается тем самым к социальным слоям и группам, которые не являются определяющими для капиталистической системы[146]. Следовательно, оппозицию составляют «аутсайдеры» капиталистического общества, и Маркузе включает в их число как «низших привилегированных», так и «привилегированных» этой системы[147].

«Низшие привилегированные», согласно Маркузе, набираются из опальных лиц империалистического общества. Это «эксплуатируемые и преследуемые из других рас и другого цвета кожи, безработные и неспособные к труду»[148], следовательно, «третья сила» находится по ту сторону и пролетариата, и буржуазии.

При всем уважении к париям американского «общества изобилия» партийность все же требует принципиальной критики такой точки зрения; именно в этом пункте с особой очевидностью обнаруживается утопический характер альтернативы капитализму, провозглашенной Маркузе.

[46]

Как свидетельствует история классовой борьбы, «отверженные» общества еще никогда не были самостоятельной, ведущей революционной силой, потому что они образуют слой, экономически, политически, социально и идеологически неоднородный, потому что они не связаны с прогрессом производительных сил, потому что им недостает революционной организованности и дисциплинированности и у них нет научной программы.

Конечно, Маркузе предвидел подобные упреки. Тем не менее он сознательно настаивает на революционной роли этого слоя. «Третий мир», по его мнению, в глобальных масштабах образует массовый базис антиимпериалистической борьбы. Хотя сегодня он еще не представляет серьезной угрозы существованию империалистической системы, однако объединение борьбы «третьего мира» с действиями цветных в цитаделях капитализма может превратиться в такую опасность и вызвать революцию.

Подобно тому как в империалистических государствах Маркузе отрицает основное внутреннее противоречие между пролетариатом и буржуазией и передает революционные потенции «аутсайдерам», так и в мировом масштабе он отрицает основное противоречие между социализмом и капитализмом и подчеркивает революционность стран «третьего мира», питая утопическую надежду на то, что они пойдут каким-то средним путем между социализмом и капитализмом.

Однако история доказывает, что такого «третьего пути» не существует ни для определенных слоев империалистических государств, ни для молодых национальных государств. Поиски «третьего пути» свидетельствуют о существовании интеграции в империалистическую систему, и вся радикальность определенных акций не может ввести в заблуждение относительно их направленности, ибо в соответствии с закономерностями современной эпохи, не существует никакого «третьего мира» между капитализмом и социализмом. Такой характер носят, например, достойные уважения выступления негритянского населения США за экономическое, политическое и социальное равноправие — если они не вливаются в широкий поток пролетарской классовой борьбы, они в лучшем случае оказываются в состоянии отвоевать у империалистической системы частичные уступки, но им никогда не добиться коренных социальных изменений.

То же самое относится к национально-освободительному движению. И здесь новейшая история подтверждает необходимость органического соединения национально-освободительной борьбы с социальной во избежание возврата к империалистической системе.

Наряду с «низшими привилегированными» именно «привилегированные» империалистического общества, по мнению Маркузе, становятся носителями антикапиталистической оп-

[47]

позиции, ибо их положение и образование позволяют им разгадать механизмы господства. «Это именно те слои, — пишет он, — которые обладают знанием и пониманием постоянно обостряющегося противоречия и той цены, которую так называемое общество изобилия требует от них в качестве жертвы»[149].

Ядро этого оппозиционного слоя интеллигентов, по мнению Маркузе, образуют прежде всего студенты. В них он усматривает воинствующее меньшинство, выражающее подлинные потребности и желания безмолвных масс, которые сами не осознают их. Именно студенты как якобы не интегрированная в капиталистическую систему группа, потому что они не связаны с производством, могли бы выступить в качестве революционных представителей масс. «Студенты, если угодно, играют роль интеллигенции перед Французской революцией»[150], — утверждает Маркузе. Подобно тому как буржуазная интеллигенция в XVIII веке представляла все третье сословие и идеологически подготовила революцию 1789 года, сегодня радикальное студенческое движение образует, по его мнению, идейный центр оппозиции в цитаделях капитализма. Образно говоря, она как бы олицетворяет собой локомотивы, которые тянут вперед инертные массы. Маркузе понимает, что действия студентов, взятые сами по себе, остаются безрезультатными и не влекут за собой никаких последствий, что эти действия обречены оставаться бессильными, поскольку они не находят в массовом движении своей материальной силы. Поэтому он высказывает опасение: «Если студенческая оппозиция остается изолированной, если ей не удается вырваться из своего собственного круга, если ей не удается мобилизовать слои, которые благодаря своему положению в процессе производства действительно будут играть решающую роль в перевороте, то студенческая оппозиция может играть лишь сопутствующую роль»[151].

Такой массовый базис радикальное студенческое движение должно обрести в оппозиционных действиях «низших привилегированных» «третьего мира». От слияния этих сил Маркузе ожидает значительного революционного подъема. «В целом я вижу возможность найти эффективную революционную силу лишь во взаимодействии того, что происходит в третьем мире, с взрывными силами в центрах высокоразвитого мира»[152], — подчеркивал он в 1967 году во время своего визита в Западный Берлин.

Маркузе использует марксистско-ленинскую теорию о роли рабочего класса в социалистической революции — правда, не для того, чтобы творчески применить или защитить ее, а для того, чтобы фальсифицировать ее и воспользоваться ею для борьбы против марксизма-ленинизма.

[48]

Хотя Маркузе в принципе занимает исключительно скептическую позицию по отношению к рабочему классу и его объективной исторической миссии, поскольку последний, по его мнению, прочно интегрирован в империалистическую систему, он особенно после событий 1968 года во Франции считает, что нельзя все же полностью отказываться от содействия рабочего класса в социальном перевороте. «Несмотря на все, что было сказано, — заявляет он, — я не могу себе представить революцию без рабочего класса»[153].

Это вовсе не означает признания марксизма-ленинизма, ибо, согласно теории Маркузе, рабочий класс в лучшем случае образует только субстрат будущей революции — как бы инертную в механическом смысле массу, которая получает свой импульс извне. Он считает, что рабочий класс утратил сознание противоречия с капиталистической системой и оно должно быть снова привнесено в него извне интеллигенцией.

В. И. Ленин также отмечал тот факт, что классовое сознание в смысле осознанного бытия не возникает в рабочем классе стихийно, а должно быть привнесено в него[154]. Однако видимость соответствия взглядов Маркузе и Ленина обманчива. В то время как у Маркузе рабочий класс представляет собой в лучшем случае вид материи — в том смысле, как ее понимает Аристотель, — которая получает толчок извне, со стороны формы (здесь: интеллигенция как носитель сознания), Ленин как материалист-диалектик исходит из принципа собственного движения материальных систем. Когда он в своей работе «Что делать?» указывает на то, что «классовое политическое сознание может быть принесено рабочему только извне», то это не означает, что ему должно быть привито буржуазной или мелкобуржуазной интеллигенцией буржуазное или мелкобуржуазное сознание. «Извне» означает «извне экономической борьбы», то есть из области «отношений всех классов и слоев к государству и правительству», из области «взаимоотношений между всеми классами»[155].

Таким образом, политическое классовое сознание рабочего класса представляет собой идейное отражение взаимоотношений между всеми классами и поэтому не может стихийно возникнуть в рабочем классе. Но оно не может быть и навязано ему, поскольку никакой другой общественный класс или слой на основе своей идеологической позиции не в состоянии прийти к научному пониманию общественных связей. Только партия рабочего класса, его сознательный авангард может научно объяснить взаимоотношения всех классов и слоев. Следовательно, если политическое классовое сознание должно быть привнесено в пролетарские классы «извне», то это нужно понимать относительно, в применении к экономическому сознанию. Классовое сознание вырабатывается пролетариатом как

[49]

классом, но не всей массой рабочих, а наиболее прогрессивным авангардом, партией, которая привносит его в весь класс.

Конечно, представители мелкобуржуазной и даже буржуазной интеллигенции могут играть в этом процессе значительную роль. Но отнюдь не в том смысле, как думает Маркузе, внося мелкобуржуазный радикализм в рабочее движение. В своем «Циркулярном письме» Бебелю, Либкнехту, Бракке и др. Маркс и Энгельс еще в 1879 году решительно выступали против такого понимания. Если к пролетарскому движению примыкают представители других классов и слоев, то прежде всего от них требуется, «чтобы они не приносили с собой остатков буржуазных, мелкобуржуазных и тому подобных предрассудков, а безоговорочно усвоили пролетарское мировоззрение»[156]. Маркс, Энгельс и Ленин всегда отстаивали пролетарский характер рабочего движения и ни на йоту не отступали от главного принципа, сформулированного при создании I Интернационала: «Освобождение рабочего класса должно быть делом самого рабочего класса»[157].

Этот принцип Маркузе отрицает. Он отрицает закономерную руководящую роль пролетариата в обществе и заменяет ее претензией на гегемонию интеллигенции — субъективистская мелкобуржуазно ограниченная точка зрения, которая вопреки объективно данным закономерностям мира пытается мерить действительность на свой собственный аршин и которая исторически осуждена на провал.

Марксистско-ленинская теория о гегемонии рабочего класса в социалистической революции не утратила своего значения вплоть до сегодняшних дней, ибо историческая миссия рабочего класса носит объективный характер. Она неизбежно вытекает из особой роли рабочего класса в процессе производства, из того факта, что рабочий класс — единственный класс капиталистического общества, неразрывно связанный с прогрессом производительных сил, и что вместе со своим собственным освобождением он неизбежно должен освободить все общество от эксплуатации и угнетения. Эта историческая миссия неизменно продолжает существовать, даже если рабочий класс в течение более или менее длительного периода собирания сил не ведет острой революционной борьбы, даже если часть его в силу определенных конкретно-исторических условий, идеологической дезориентации, манипулирования мнением, идеологии потребления и т.д. кажется интегрированной в капиталистическую систему — кажется, потому что объективное противоречие между трудом и капиталом не только не перестает существовать и в условиях государственно-монополистического капитализма, а, наоборот, обостряется, хотя и в других формах.

На московском Совещании коммунистических и рабочих партий в июне 1969 года вопреки всем мелкобуржуазным

[50]

сомнениям в революционных возможностях рабочего класса было недвусмысленно заявлено: «В цитаделях капитализма рабочий класс, как это вновь подтвердили события последнего времени, является главной движущей и мобилизующей силой революционной борьбы, всего демократического антиимпериалистического движения»[158].

Альтернатива империализму, провозглашенная Маркузе, оказывается иллюзией. Серьезно критикуя определенные отрицательные формы проявления империализма, обнаруживая обостренное сознание кризисного характера этой системы, он терпит крушение, когда речь заходит о конструктивной программе ее реального преодоления. И это крушение не случайно. С точки зрения теоретико-познавательной оно основано на обращении к идеализму, на очевидной склонности решать противоречия путем движения индивидуального мышления, субъективного разума, а не путем реального движения и объективной борьбы классов. По этой причине антикапиталистическая критика Маркузе, какой бы резкой и убедительной она в отдельных случаях ни была, всегда остается абстрактно-всеобщей и анонимной. Она не вскрывает классовой сущности господства, а феноменологически-описательно фиксирует внешние признаки явлений. Следовательно, она направляется просто против «господства», «аппаратизации», «манипулирования мнениями и потребностями», а не против господства монополистического капитала и его аппарата, не против манипулирования людьми как орудиями империалистического классового господства. Абстрактная негативность «критической теории» Маркузе, кратко сформулированная в концепции «Великого Отказа», полностью абстрагируется от внутренних законов движения капиталистического общественного строя и поэтому не представляет для него никакой опасности.«"Великий Отказ" не причиняет обществу беспокойства, — пишет и Ганс Гейнц Хольц, — он остается субъективным освобождением души, в лучшем случае провокацией бессильных по модели "epater le burgeois"»[159]. Субъективизм и индетерминизм лежат и в основе маркузианской теории «третьего пути» между капитализмом и социализмом и накладывают на нее печать утопизма и иллюзорности.

Макс Вебер и Герберт Маркузе обнаруживают ясное понимание определенных форм проявления развивающегося общего кризиса капитализма, особенно его античеловечного характера. Уже Макс Вебер предчувствовал возникновение тех «стальных оков» господства государственно-монополистичес-

[51]

кого капитализма, фундамент которых был заложен в его время и которые сегодня представляют собой законченное здание системы, подчиняющей своей власти общественную жизнь в капиталистических странах и подавляющей всякие остатки буржуазно-демократической свободу. Его теория культуры является наиболее критической стороной его, по существу, консервативного мышления, она вскрывает объективную тенденцию империалистической системы к господству, угнетению и манипулированию всей общественной жизнью.

Однако вследствие своей социальной принадлежности к буржуазии и сознательного отстаивания ее позиций он с идеологически завуалированным умыслом объявляет эту тенденцию неотвратимым роком, всякая попытка бунта против которого кажется бессмысленной. Его призыв к бегству в индивидуальность, его обращение к «интеллектуальной порядочности», к подчинению тому или иному всецело личному «демону» является идеологическим выражением стремления расколоть общественные классы на автономных индивидов, примирить их с существующим обществом и интегрировать их в это общество. Своим призывом к великой личности вождя Макс Вебер переносит свой явно выраженный индивидуализм в плоскость политики и здесь сближается с иррациональной и реакционной идеологической позицией самого правого крыла империалистической буржуазии. Являясь представителем господствующего класса, Макс Вебер утверждает отживший строй, несмотря на его недостатки, причем бесперспективность капиталистического общественного строя он обобщает в безвыходность для человеческого общества вообще, представляя, таким образом, фаталистически пассивный вариант империалистической критики культуры.

Иное дело Маркузе. Оказавшись в плену установленных тем временем «оков порабощения», социально непосредственно не связанный с господствующим классом, он бунтует против этих оков, отрицает их «роковой характер» и ищет выход, возможность изменения существующего. Этот критический подход позволяет ему стать выше Макса Вебера и характеризует его как представителя иллюзорно-активистской буржуазной теории кризиса. Однако его бунт остается бунтом мелкого буржуа, которому антикоммунистическая запрограммированность мышления мешает признать в реальном социализме единственную объективно возможную альтернативу, единственную осуществимую форму конкретного отрицания капитализма. Его поиски «третьего пути» между капитализмом и социализмом не позволяют ему найти единственно надежный выход из кризиса империализма. Таким образом, несмотря на всю резкость и страстность критики капитализма, его радикальность оказывается псевдорадикальностью, его революционный образ действий — мелкобуржуазной револю-

[52]

ционностью, таящей в себе реальную опасность отклонения от объективных требований классовой борьбы и тем самым — хотя, может быть, и непроизвольно — даже способствующей тому, чтобы еще крепче приковать индивида к ненавистной капиталистической системе. В течение своей долгой и не свободной от противоречий жизни Герберт Маркузе выступал против фашизма, империализма и войны; и тем не менее своим стремлением повернуть реальную классовую борьбу в сторону бесплодно-негативного активизма «Великого Отказа» и ликвидировать реальные противоречия капитализма в кажущейся перспективе он служит не преодолению, а укреплению столь резко критикуемой им империалистической системы.

Нельзя не признать, что Маркузе чувствует бессилие своей теории. В конце своей книге «Одномерный человек» он фактически заявляет о своем крушении, когда пишет: «Критическая теория общества не располагает понятиями, которые могли бы перекинуть мост через пропасть между настоящим и будущим; ничего не обещая и не ожидая никаких результатов, она остается негативной»[160].

Вследствие этой беспомощности перед капиталистической системой Маркузе, который в отличие от Макса Вебера не примиряется с существующим, как и всем представителям «третьего пути», остается лишь ссылаться на неопределенный принцип надежды, которым он и заканчивает свою книгу.

Термин «кризисное сознание» употреблен здесь в специфическом смысле. «Кризисное сознание» понимается не в широком марксистско-ленинском толковании как отражение общего кризиса капитализма, обостряющихся экономических противоречий системы, а как более или менее искаженное идейное отражение отдельных форм проявления общего кризиса, как выражение недовольства некоторыми лежащими на поверхности фактами капиталистической действительности.

М. W е b е г, Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie, Bd.I, Tübingen, 1920, S. 266.

Grundriß der Sozialokonomik, III . Abt.: M. Weber, Wirtschaft und Geseilschaft, Tübingen, 1922, S. 44-45.

Понятие формальной рациональности хозяйствования образует ядро концепции рациональности Макса Вебера. В отличие от этого понятие материальной рациональности, включающее в себя ценностные постулаты, он считает «чрезвычайно многозначным» и приписывает ему подчиненное значение (там же). По этой причине, по-видимому, оно в данной работе в значительной мере обходится. Заслуживает упоминания тот факт, что Макс Хоркхеймер критически отмечает отказ Вебера от понятия материальной рациональности. См.: М. Horkheimer, Zur Kritik der instrumenteilen Vernunft, Frankfurt a.M., 1967, S. 17 (примечание).

Согласно Максу Веберу, «рациональность» и «рационализация» в смысле образования понятий идеального типа могут означать нечто очень различное в зависимости от того, с какой точки зрения рассматривается объективная реальность. Для него «рациональность» есть прежде всего идейная позиция, направленная на методическое достижение определенных практических целей благодаря все более точному овладению средствами: формальное представление о цели и средстве, исключающее содержательную оценку целевых установок.

M. W e b e r, Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie, S. 536.

Там же, стр. 537. (В том случае, если отсутствует специальное примечание, курсивы в последующем тексте принадлежат самим авторам.)

Там же, стр. 267 (курсив наш. — Г.К.).

См. также: М. H o r k h e i m e r, Zur Kritik der instrumentellen Vernunft.

M. W e b e r, Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie, S. 62.

Там же, стр. 537.

M. W e b e r, Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre, Tübingen, 1922, S. 536.

Карл Левит верно очерчивает эту основную мысль Макса Вебера, когда он пишет: «Это извращение характеризует всю современную культуру, учреждения, институты и предприятия которой настолько «рационализированы», что именно они теперь в свою очередь, как прочные оковы, окружают и предопределяют человека, который к ним принадлежит. Человеческое поведение, в качестве результата которого первоначально возникли эти учреждения, должно теперь в свою очередь направляться и осуществляться в соответствии с тем, что в конечном счете вело происхождение от него самого». К. L ö w i t h, Gesammelte Abhandlungen zur Kritik der geschichtlichen Existenz, Stuttgart, 1960, S. 25.

M. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie, S. 203-204.

Как известно, Макс Вебер в своей формализованной манере различает три чистых типа законного господства: 1) легальное господство с бюрократическим штабом управления; 2) традиционное господство и 3) харизматическое господство. См.: М. Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, S. 122 ff.

M. Weber, Gesammelte politische Schriften, Munchen, 1921, S. 151.

Там же, стр. 150.

Там же, стр. 149.

Там же, стр. 151.

«Max Weber und die Soziologie heute». Verhandlungen des 15. (West - ) Deutschen Soziologentages, hrsg.von O. Stammer, Tübingen, 1965, S. 161 ff.

Там же, стр. 163.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же, стр. 165.

См. там же, стр. 166. У Макса Вебера см.: «Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie», S. 203-204; «Gesammelte politische Schriften», S. 149 ff., S. 285.

M. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie, S. 203-204.

Там же, стр. 204.

Там же.

В своей книге «"Третий путь" Герберта Маркузе» (Берлин. 1969) — одной из лучших работ, посвященных критике философии Маркузе, — Роберт Штайгервальд подразделяет деятельность Маркузе на три или четыре периода (см. стр. 49-51).

H. Marcuse, One Dimiensional Man. Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society, Boston, 1964. Немецкое издание: “Der eindimensionale Mensch. Studien zur Ideologic der fortgeschrittenen Industriegesellschaft”, Neuwied u. (West-)Berlin, 1967.

Там же, стр. 18.

Там же, стр. 12.

Там же, стр. 29.

Там же.

Там же, стр. 11-12.

«Исключительно меткая критика бесчеловечности капитализма» со стороны Маркузе (Штайгервальд), его описание «многих сторон практики капиталистической эксплуатации» (Бауэрман — Рётшер), его принадлежность к той группе интеллигенции, позиции которой характеризуются «нередко честной и эффективной критикой империализма, скорее, некоторых форм его проявления» (Шарф), в марксистской литературе оцениваются в целом положительно. Правда, в этой связи подчеркивается и его основной недостаток, мнимый антикапитализм (Штайгервальд), исключение причин капиталистических противоречий (Бауэрман — Рётшер — Шарф). См.: R. Steigerwald, Herbert Marcuses «dritter Weg», Berlin, 1969, S. 346; R. Bauermann, J. Rotscher, Zur Ideologie der «Neuen Linken», «Deutsche Zeitschrift fur Philosophie», H.3/1970, S. 286; H. S c h a r f, Marx, Lenin, Marcuse und der Sozialismus, «Wissenschaftliche Zeitschrift der Humboldt-Universitat, Gesellschafts- und sprachwissenschaft-liche Reihe», H.4/1968, S. 485.

H. Marcus e, Der eindimensionale Mensch, S. 30.

Там же, стр. 31. В прогрессивной американской художественной литературе также находит отражение эта высшая степень состояния отчуждения в период позднего капитализма. Так, Джон Херси в своем романе «Покупатели детей», опубликованном в США в 1961 году, исследует мотивы, побуждающие людей к окончательному добровольному подчинению власти монополистического общества.

С помощью отточенной техники манипулирования, подкупа и террора монополистическому объединению удается сломить первоначальное сопротивление жителей небольшого американского города, выступивших против покупки мальчика, необычные математические способности которого пытаются эксплуатировать в антигуманных целях. Отчуждение достигает своей наивысшей степени, когда мальчик сам решает продать себя и таким образом добровольно подчиняется враждебной человеку власти, которая превращает его в живую машину по обработке данных.

О понятии отчуждения и его абсолютизации буржуазными критиками Маркса см.: М. В u h г, Entfremdung philosophischie Anthropologie — Marx-Kritik, «Deutsche Zeitschrift fiir Philosophie», H.7/1966, S. 806 ff.

H. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 28.

Там же, стр. 31.

Там же, стр. 32.

Сущность и теоретико-познавательная и методологическая функции идеального типа рассматриваются в диссертации Гертрауд Корф. См.: Gertraud Korf, Die Kategorien «kausale Zurechnung» und «Idealtypus» in der Methodologie Max Webers. Darstellung und Kritik, Berlin, 1968.

M. В u h r, G. I г г I i t z, Der Anspruch der Vernunft. Die klassische biirgerliche deutsche Philosophic als theoretische Quelle des Marxismus, Berlin, 1968, S. 233.

W. F. H a u g, Das Ganze und das Andere. Zur Kritik der reinen revolutionaren Transzendenz, в: J. Habermas (Hrsg.), Antworten auf Herbert Marcuse, Frankfurt a.M., 1968 S. 53.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 458.

Там же, стр. 25.

Там же, стр. 37.

К. Маркс и Ф. Энгель с, Соч., т. 6, стр. 441 (курсив наш. — Г.К.). См. также письмо Маркса к Анненкову (1846). К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 27, стр. 401 и далее.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 4, стр. 133.

См. также: R. S i е b е г und G. S ö d е г, Ideologic und Wirtschaftssystem, «Deutsche Zeitschrift fiir Philosophie», H.7/1968, S. 787 ff.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3. стр. 37. 

В. И. Л е н и н, Полн. собр. соч., т. 1, стр. 222.

М. W е b е г, Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre, S. 191, 194, 202.

М. W e b e r, Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie, S. 31,67.

M. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre, S. 5.

 М. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Reiigionssoziologie, S. 12.

M. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre, S. 205.

Во «Введении» к работе «К критике политической экономии» Маркс указывает на то, что эта точка зрения «обособленного одиночки» закономерно порождается буржуазным обществом. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 12, стр. 710 и далее.

J. H a b e r m a s (Hrsg.), Antworten auf Herbert Marcuse, S. 11. 

«Beiträge zur Phänomenologie des Historischen Materialismus», «Philosophische Hefte», 1928, Heft 1, S. 45.

Там же.

См. раздел «Метод политической экономии». К. М а  р к с и Ф. Э н г е л ь с, Соч., т. 12, стр. 726 и далее.

J. Habermas (Hrsg.), Antworten auf Herbert Marcuse, S 54.

В этой связи В. Ф. Хауг приводит ряд примеров словесного соединения объективно несовместимых противоположностей у Маркузе и отмечает, что такой способ исследования и изложения выливается в мифы и парадоксы. Там же, стр. 54-55.

К подобной же оценке приходят Ульрих Гайслер и Гельмут Зайдель в своей статье «Романтическая критика капитализма и утопическое понятие социализма Г. Маркузе»: «Таким образом, создается странная ситуация, когда против Маркузе, по праву критикующего позитивизм за то, что он понимает данное общественное состояние как нечто неизменное, можно выдвинуть mutatis mutandis тот же самый упрек относительно его собственной позиции». См.: «Deutsche Zeitschrift fur Philosophie», H.4/1969, S. 413.

На сессии Института по изучению и исследованию марксизма, посвященной 100-летию со дня рождения В. И. Ленина и состоявшейся в феврале 1970 года, некоторые ораторы подчеркивали частичное слияние критической теории и позитивизма. Так, Роберт Штайгервальд оценил теорию Маркузе как «втайне позитивистскую», а Андраш Геде подчеркивал ее «скрытый позитивизм» См.: Die «Frankfurter Schule» im Lichte des Marxismus, hrsg. von Johannes Henrich von Heiseler, Robert Steigerwald und Joseph Schleifstein, Frankfurt a.M., 1970, S. 98, 13.

Принципиальную оценку философского мышления Герберта Маркузе как «насквозь субъективно-идеалистического» дал Роберт Штайгервальд. См.: R. Steigerwald, Herbert Marcuses «dritter Weg», S. 111, 101, 109, 334.

H. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 180.

Там же, стр. 182.

Формы общественной совместной жизни включают, согласно Маркузе, «первоначальный выбор» между историческими альтернативами. Этот выбор является «проектом» осуществления в числе других». См. там же, стр. 18.

См., в частности: Н. Marcuse, Das Ende der Utopie, (West -) Berlin, 1967.

Там же.

M. W e b e r, Gesammelte politische Schriften, S. 26.

Как указывает Марианна Вебер, исследовательская деятельность Макса Вебера — по крайней мере с момента его тяжелого нервного заболевания — «зависела единственно от ренты на капитал». См.: M a r i a n n e W e b e r, Max Weber. Ein LebensbiId.Tübingen, 1926, S. 642.

Роберт Штайгервальд также оценивает теорию Маркузе как мелкобуржуазную. Она выражает «в понятиях настроение целого социального строя», как сказал он на упомянутой сессии Института по изучению и исследованию марксизма. «Речь идет о той части новой, прежде всего мелкобуржуазной интеллигенции, которая осознала, в каком исторически безвыходном положении она находится, но которая еще не готова целиком и полностью перейти на позиции социалистического рабочего движения». См.: Die «Frankfurter Schule» im Lichte des Marxismus, S. 99.

См.: K. M a p к с и Ф. Э н г e л ь с, Соч., т.8, стр. 145.

См.: В. И. Л е н и н, Полн. собр. соч., т. 43, стр. 136.

М. Weber, Gesammelte politische Schriften, S. 150.

Там же, стр. 141.

Там же.

М. Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, S. 128. 

Там же.

М. Weber, Gesammelte politische Schriften, S. 152.

M. Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, S. 129.

Там же.

М. Weber, Gesammelte politische Schriften, S. 151.

Marianne Weber, Max Weber. Ein Lebensbild, S. 639.

Там же, стр. 642.

М. Weber, Gesammelte politische Schriften, S. 482, 481.

Cm.: A. N о r d e n, Zwischen Berlin und Moskau, Berlin, 1954, S. 180.

M. W e b e r, Gesammelte politische Schriften, S. 482.

H. M a r c u s e, Die Gesellschaftslehre des sowjetischen Marxismus, Neuwied, 1964, S. 147 (курсив наш. — Г.К.). 

H. Marcuse, Die eindimensionale Mensch, S. 62 (курсив наш. — Г. К.).

Н. Marcuse, Die Gesellschaftslehre des sowjetischen Marxismus, S. 16.

К. Маркс и Ф. Энгель с, Соч.,т. 18, стр. 304.

Н. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 71.

Н. Marcuse, Die Gesellschaftslehre des sowjetischen Marxismus, S. 8 (примечание).

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 4, стр. 459.

Н. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 64 (курсив наш. — Г. К.)

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 305. Примечательно, что Герберту Маркузе было известно названное сочинение Энгельса. В 1936 году он изложил основные идеи этой работы в своих «Очерках об авторитете и семье», не давая, однако, оценки и не выражая своей собственной позиции в отношении анархизма. См.: Н. Marcuse, Ideen zu einer kritischen Theorie der Gesellschaft, Frankfurt a.M., 1968, S. 134 ff.

Стремление к «передвижке» власти, не важно в каком направлении, только в сторону от революционного рабочего класса и его партии, Ленин при анализе кронштадского восстания отмечал как характерную тактику контрреволюции против социализма. Вследствие этого он ориентировал партию на то, чтобы быть более бдительной по отношению к правым и левым отклонениям. См: В.И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 43, стр. 139 и далее.

Н. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 83.

Н. Marcuse, Die Gesellschaftslehre des sowjetischen Marxismus, S. 127.

Роль Маркузе в идейной подготовке так называемой пражской весны подчеркивал и Индржих Филипек. См.: Die «Frankfurter Schule» im Lichte des Marxismus, S. 112.

Интервью с Гербертом Маркузе в газете «Die Weltwoche» от 11 октября 1968 года.

Этот аспект теории Маркузе критикует Вольфганг Фриц Хауг, когда он пишет: «Разрыв с марксизмом проявляется прежде всего в угасании интереса к производственным отношениям и в обращении к средствам производства, в особенности к технологически наиболее прогрессивному развитию». J. Habermas (Hrsg.), Antworten auf Herbert Marcuse, S. 58.

H. Marcuse, Die Gesellschaftslehre des sowjetischen Marxismus, S. 27.

К. Маркс Ф. Энгельс, Соч., т. 13, стр. 6 и далее.

В. И. Л е н и н, Полн. собр. соч., т. 1, стр. 137 и далее.

См.: К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 17. Этот вывод в общих чертах содержался уже в работе Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852). См.: К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 8, стр. 160.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр. 273.

См. там же.

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 43, стр. 193.

Ленинский принцип беспощадного выявления и преодоления недостатков государственного руководства осуществляется в ГДР Социалистической единой партией Германии. На своем 13-м Пленуме ЦК СЕПГ ориентировала работников государственного аппарата на широкое повышение квалификации в целях наилучшего решения сложных задач формирования развитой общественной системы социализма. «От руководителей и всех сотрудников государственных органов требуется теперь все в большей мере новый образ мышления», — говорится в докладе Политбюро, сделанном Альбертом Норденом. «Больше, чем когда-либо, необходимо энергично бороться против рутины формализма и узковедомственного подхода». CM.: «Neues Deutschland», vom 15 Juni 1970.

M. Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, S. 669.

M. W e b e r, Gesammelte politische Schrlften, S. 28.

Как метко замечает буржуазный исследователь Макса Вебера Вольфганг Моммзен, цель его заключалась в том, «чтобы одержать верх над социализмом настоящего с помощью социализма будущего». См.: W. J. Mommsen, Max Weber und die deutsche Politik 1890-1920, Tübingen, 1959, S. 294-295. 

M. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Soziologie und Sozial-politik, Tübingen, 1959, S. 414.

M. Weber, Gesammelte politische Schriften, S. 152.

M. Weber, Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre, S. 554.

Там же, стр. 555.

К. L ö w i t h, Gesammelte Abhandlungen. Zur Kritik der geschichtlichen Existenz, S. 36.

В этой связи следовало бы вспомнить о таких произведениях мировой литературы, как «Будденброки» или «Смерть в Венеции» Томаса Манна, «Под колесом» Германа Гессе, «Процесс» Франца Кафки, «Человек без свойств» Роберта Музиля или «Кто отведает тюремной похлебки» Ганса Фаллады.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 4, стр. 426.

См.: М. Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, S. 758-759.

Там же, стр. 142 и далее, 771 и далее.

Там же, стр. 668.

См. также: W. J. Mommsen, Max Weber und die deutsche Politik 1890-1920, S. 409. Моммзен констатирует здесь, что учение Макса Вебера о харизматическом господстве фюрера «отчасти способствовало тому, чтобы внутренне подготовить немецкий народ к аккламации прихода к власти Адольфа Гитлера».

Мах Weber und die Soziologie heute, S. 171.

Там же.

Там же, стр. 174.

Там же, стр. 178.

 Н. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 56.

Там же, стр. 242.

В своей статье «Четверть века после освобождения» Вальтер Ульбрихт указывает на усилившуюся классовую поляризацию в Западной Германии, вызванную научно-технической революцией. См.: «Neues Deutschland» vom 21. Mai 1970. См. также: Н. Hesselbarth, Die Rolle der Arbeiterklasse in der Strategic der kommunistischen Parteien Westeuropas und Karl Marx, «Einheit», H.4/5, 1968, S. 621. jj

H. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 245.

Max Weber und die Soziologie heute, S. 180.

H. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 36.

Там же, стр. 247.

Там же.

Там же, стр. 263.

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 43, стр. 138.

Н. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 264.

См. также: H. Marcuse, Das Ende der Utopie, S. 41, 61.

На Гегелевском конгрессе в Праге в 1966 году Маркузе сформулировал непризнание реальных классовых антагонизмов следующим образом: «Сила отрицания, мы знаем это, не концентрируется сегодня ни в каком классе». Н. Marcuse, Ideen zu einer kritischen Theorie der Gesellschaft, S. 190.

H. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 266.

См.: H. Marcuse, Ideen zu einer kritischen Theorie der Gesellschaft, S. 189.

H. Marcuse, Das Problem der Gewalt in der Opposition, в: H. Marcuse, Psychoanalyse und Politik, Frankfurt a.M. und Wien, 1968, S. 56.

H. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 267.

H. Marcuse, Psychoanalyse und Politik, S. 56.

«Die Weltwoche», 11. X. 1968.

H. Marcuse, Das Ende der Utopie, S. 58.

Там же, стр. 56.

«Die Weltwoche», 11. X. 1968. В том же духе он высказывался и в 1967 году. См.: «Psychoanalyse und Politik”, S. 66.

Маркузе определенно знает известное положение из работы Ленина «Что делать?». В своих «Очерках об авторитете и семье» (1936) он цитирует его хотя и не совсем точно, но по содержанию правильно. Правда, его высказывания по этому поводу остаются чисто реферативными, он не делает из них никаких выводов. См.: Н. Marcuse, Ideen zu einer kritischen Theorie der Gesellschaft, S. 137.

В. И. Л e н и н, Полн. собр. соч., т.6, стр. 79.

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 19, стр. 174.

Там же, стр. 175.

Международное Совещание коммунистических и рабочих партий. Москва, 1969, изд. «Мир и социализм», Прага, 1969, стр. 24.

H. Н. Н о I z, Utopie und Anarchismus. Zur Kritik der kritischen Theorie Herbert Marcuses, Koln, 1968, S. 58. В данной работе содержится во многих отношениях достойная внимания критика Герберта Маркузе. Но когда Г. Г. Хольц отводит Маркузе «бесспорно важное, выдающееся место среди мыслителей, занимающихся разработкой диалектико-материалистической философии» (стр. 31), то с этой оценкой нельзя согласиться.

Н. Marcuse, Der eindimensionale Mensch, S. 268 (курсив наш. — Г. К). Тот же самый пессимизм характерен и для работы Герберта Маркузе «Репрессивная толерантность», где говорится: «Представление о существовании альтернатив превращается в крайне иллюзорную утопию, от которой оно и ведет свое происхождение: ибо свободное общество на самом деле нереалистично и принципиально отличается от всех существующих обществ». См: R. Р. Wolff, Barrington Moore, Herbert Marcuse. Kritik der reinen Toleranz, Ed. Suhrkamp 181, S. 104.