Плотную темноту пробило несколько тонких колючих лучей, пробежали цветные весёлые искорки, и вдруг яркий солнечный свет ударил в глаза.

«Когда я успел их открыть? Или не открывал вовсе?» — подумал Пётр Ларин.

Странное дело, солнце не слепило, оно источало приятное тепло, согревало, словно мальчишка укрылся толстым одеялом. Ларин стоял на площади, вымощенной камнем. Безоблачное небо казалось золотым от солнечного света. Сверкали, переливались бликами чистые лужи.

«Что это за город такой? — удивился Пётр. — Не Москва, это точно».

В свои двенадцать лет Ларин, считай, нигде и не побывал, кроме Москвы. Не будешь же считать путешествием поездку на дачу к другу отца. Но город был ему знаком. Когда-то он его видел, то ли на картинках, то ли по телевизору.

«Я обернусь и увижу высокую башню, а за ней дворец…» — подумал Ларин.

Он обернулся и обомлел: прямо на него неслась карета, запряжённая четверкой белоснежных лошадей.

— Берегись! — кричал кучер в ливрее и взмахивал над головой длинным кнутом.

Тут же воздух наполнился звуками: цокот копыт, храп лошадей, грохот окованных колес экипажа по мостовой. Ларину показалось, что кто-то его оттолкнул. Карета пронеслась совсем близко, и он успел разглядеть за неровным стеклом дверцы надменно улыбающихся женщин, похожих как две капли воды. На них были шляпки с вуалями.

Мальчишке показалось, что его обдало ледяным холодом.

«Что он, ослеп, прёт на меня, чуть не задавил, — мальчишка смахнул с потёртых джинсов брызги. И только сейчас почувствовал, что на его плечах рюкзак, с которым он обычно ходил в школу. — Какая школа? Сейчас же каникулы! Лето…»

Но додумать он не успел. Всё-таки в странный город попал Ларин. Ни одной машины, троллейбуса, ни одного трамвая. Только конные экипажи, всадники. Народ весь разодет, как на карнавале. На мужчинах длинные плащи с пелеринами, кое-кто в цилиндрах. Женщины в длинных платьях, немыслимых шляпках, украшенных лентами и цветами. Мимо Ларина, чуть не задев его плечом, прошёл мальчишка с деревянным лотком. В лотке были тесно уложены свежие бублики, посыпанные маком.

— Кино здесь снимают? Что ли? — крикнул ему вдогонку Пётр, но так и не получил ответа.

Мальчишка с лотком исчез за углом.

«Если это кино, то где кинокамера, режиссёр, осветители? — задумался Пётр. — Не бывает такого, чтобы были только одни актёры!»

— Раньше такого не было, чтобы птицы в лавки заходили, знали своё место. А теперь им закон не писан.

Бородатый Фёдор сделал вид, что больше не собирается гоняться за аистом, но, когда тот попытался просунуть клюв в приоткрытую дверь — переехал его метлой по спине, а другой дворник ловко схватил его за ноги.

— Держи мерзавца, не отпускай!

Аист клюнул Фёдора в темечко, взмахнул крыльями. Дворник не успел отпустить ноги птицы, и аист взмыл в золотое небо странного города. Дворник махал ногами в тяжёлых сапогах и косился вниз. Прыгать было поздно: он уже пролетал над крышей дворца. Старушка в кружевном чепце, с лорнетом в руке укоризненно покачала головой и, ни к кому конкретно не обращаясь, сказала:

— Вот как бывает.

— И не такое бывает, барыня, — ответил Фёдор, вытирая вспотевший лоб.

Задрав голову, он следил за птицей и приятелем. Послышался грохот — дворник упал на крышу дворца, вскарабкался на печную трубу и принялся грозить кружившей возле него птице кулаком. Старушка барыня махнула рукой и засеменила к приоткрытой двери лавки. Дворник, сидевший на трубе, снял тяжёлый сапог и, широко размахнувшись, запустил им в парящего аиста. Птица перехватила сапог в полёте и унесла в клюве.

— Зря ты так! — крикнул Фёдор. — Он нарочно ждал, пока ты кинешь. Теперь не отдаст. Проси не проси.

Странно, но никто из прохожих ничему не удивлялся, словно такое тут случалось на каждом шагу.

— Бублики, горячие бублики. С пылу, с жару, — раздалось за спиной у Петра.

Мальчишка с лотком вновь вернулся на площадь. Бублики так вкусно пахли, что Ларин облизнул губы. В кармане джинсов звенело немного мелочи.

— Сколько стоит один бублик? — спросил Пётр.

Разносчик сдобы промолчал, словно не услышал, словно не к нему обращались. Ларин положил на лоток две пятирублёвые монетки и взял горячий, похрустывающий в пальцах бублик. Мальчишка-разносчик тут же выпучил глаза от удивления и перекрестился. кулаком. Старушка барыня махнула рукой и засеменила к приоткрытой двери лавки. Дворник, сидевший на трубе, снял тяжёлый сапог и, широко размахнувшись, запустил им в парящего аиста. Птица перехватила сапог в полёте и унесла в клюве.

— Зря ты так! — крикнул Фёдор. — Он нарочно ждал, пока ты кинешь. Теперь не отдаст. Проси не проси.

Странно, но никто из прохожих ничему не удивлялся, словно такое тут случалось на каждом шагу.

— Бублики, горячие бублики. С пылу, с жару, — раздалось за спиной у Петра.

Мальчишка с лотком вновь вернулся на площадь. Бублики так вкусно пахли, что Ларин облизнул губы. В кармане джинсов звенело немного мелочи.

— Сколько стоит один бублик? — спросил Пётр.

Разносчик сдобы промолчал, словно не услышал, словно не к нему обращались. Ларин положил на лоток две пятирублёвые монетки и взял горячий, похрустывающий в пальцах бублик. Мальчишка-разносчик тут же выпучил глаза от удивления и перекрестился.

— Ты чего? — Ларин поднёс бублик ко рту и откусил кусочек.

Разносчик бросился бежать, выкрикивая на ходу:

— Бублик… бублик улетел.

Строгий господин в плаще не по погоде и в чёрном лоснящемся цилиндре прижался к стене, пропуская Ларина, он как заворожённый, не отрываясь, смотрел на бублик. Белые лайковые перчатки выпали из его ладони прямо в лужу. Пётр нагнулся, поднял их и протянул господину:

— Возьмите.

С перчаток капала вода — прямо на сапоги замершему в оцепенении жителю странного города.

— Ладно, — пожал плечами Пётр и положил мокрые перчатки на карниз дома.

Господин, стоявший у стены, боязливо протянул руку к перчаткам, отдёрнул пальцы, словно обжёгся, и стремительно побежал прочь. Его плащ развевался, лоснящийся цилиндр покатился по брусчатке и тут же угодил под колёса экипажа. Ларин почувствовал себя неуютно.

«И чего они все меня боятся? Неужели я такой страшный», — подумал он.

Но нет. Осмотрев своё отражение в стекле витрины лавки, Пётр не заметил ничего особенного — такой, как всегда.

Улица вывела его на набережную большой реки. Каменный сфинкс лежал на гранитном постаменте у самой воды.

«Да это же Питер! — догадался мальчик. — Вон и шпиль Петропавловки. Только очень уж странный этот Питер, какой-то ненастоящий».

На набережной, на дощатом помосте, украшенном гирляндами из цветов, играл духовой оркестр. Медь труб сверкала. Тут же стояли столики, укрытые белоснежными скатертями. За ними расположились нарядные дамы и господа. Сновали официанты.

«Прямо как на картинке, — восхитился Пётр, — и играют музыканты здорово».

Музыка манила. Пётр подошёл к перилам и стал рассматривать публику. Ближе всех к нему сидел дородный господин с бородкой клинышком, в левом глазу у него поблёскивал монокль. Мужчина держал в руках газету. В пухлых губах дымилась сигара. И тут на помосте появились две дамы, очень уж необычные — даже для этого города. На обеих черные зеркальные очки, с длинными бумажными носами. Один нос был выкрашен в ярко-красный цвет, другой в черный.

— Как клюв у аиста, — прошептал Ларин.

Дам никто не замечал, они шли, лавируя между столиками, хихикали, то и дело толкались. Остановились возле ничего не подозревавшего официанта, когда тот только собрался подлить сливки в кофе напудренной даме. Черноносая дама толкнула официанта под локоть, и сливки, вместо того чтобы попасть в чашку, пролились на шёлковое платье. Дама ойкнула. Официант принялся извиняться. Появился хозяин заведения — строгий, с каменным лицом — и тут же прогнал «неловкого» официанта.

Черноносая с красноносой ударили друг друга в ладони и захихикали пуще прежнего.

— Кого бы ещё сделать? — красноносая обвела взглядом террасу.

— Вон он! — хихикнула черноносая и показала пальцем на господина, занятого чтением газеты.

Вредные дамы обошли его столик с двух сторон и уселись на свободные стулья. Рядом с пепельницей лежал большой коробок спичек. «Шведские спички» — гордо значилось на этикетке. Одна из вредин приложила палец к губам, вторая завладела спичками, чиркнула прямо о пепельницу. Спичка вспыхнула ярко, как лампочка. Нижний край газеты заполыхал. Мужчина подбросил газету и в ужасе завизжал. Горящая газета упала на скатерть. Дым, шум, гам… музыка смолкла.

Вредные дамы отошли к перилам и любовались результатом своих проделок.

— Жаль, что он усы не обжёг, — проговорила красноносая.

— Надо было скатерть поджечь. Вот попрыгал бы! — черноносая протяжно вздохнула. — Давай ещё что-нибудь весёленькое устроим. Скучно мне, а возвращаться не хочется.

— Давай музыкантам ноты поменяем.

— Было уже. Когда оркестр на балу вместо мазурки похоронный реквием грянул, я чуть не ухохоталась… — черноносая обернулась, глянула через плечо. — Подружка, чего это мальчишка на нас пялится. Словно нас видит. А?

Красноносая тоже уставилась на Ларина и неожиданно показала ему фигу — длинную и обидную. Мальчишка даже вздрогнул.

— Видит. Он нас видит, — не то с восхищением, не то с возмущением воскликнула черноносая вредина.

— Конечно, вижу. Вы чего такие вредные? — спросил Пётр шёпотом.

— Говори громче. Всё равно они нас не слышат. Ты откуда здесь взялся? — гаркнула красноносая дама.

— И не стыдно вам гадости делать людям?

— Можно подумать, ты гадости не делаешь, — захихикала черноносая. — Мы-то про тебя ой как много знаем.

— Ничего вы не знаете. Нельзя вредничать.

— Это так весело. Дети всегда гадости делают. Вот только взрослые им мешают. Присоединяйся. Повеселимся. Оттянемся по полной…

— Мне мама говорила… — начал Пётр.

— Ой, ой, ой… Можешь не рассказывать. Нет у тебя мамы. Врун.

— Есть.

— Ну и где она?

— Она пропала, — дрогнувшим голосом произнёс мальчишка.

— Ну, тогда и я могу сказать, что у меня есть всё что угодно. Не ломайся, пошли с нами. Мы должны дружить. Ведь мы — не такие, как они, мы лучше, умнее, красивее.

«Тоже мне, красавицы выискались, — подумал Пётр, — обезьяны с бумажными носами».

Он не успел и опомниться, как вредные дамы уже стояли рядом с ним — красноносая слева, черноносая справа — и крепко держали его под руки. Ноги его оторвались от земли, он почувствовал, что летит. Ощущение было не из приятных, перехватило дыхание, голова закружилась. Ноги беспомощно перебирали, а за воздух не зацепишься.

— Ты что, первый раз летаешь? Вот те на!

Да…

— Тогда не дёргайся, а то упустим, и грохнешься в реку.

Мальчишка посмотрел вниз, и ему стало совсем нехорошо. Огромная река серебрилась под ними, на воде были разбросаны кораблики, лодки, барки — маленькие-маленькие. К летящим над городом пристала чайка. Она подлетела совсем близко, изогнула короткую шею и хотела ущипнуть черноносую за плечо.

Дама отмахнулась от неё, как от мухи, а когда птица подлетела ещё раз, ударила её сумочкой. Чайка обиженно крикнула и спикировала к воде.

— Вот уж приставучая дрянь, и ры бой от неё воняет.

— Верните меня на место, туда, где взяли, — закричал Ларин.

— Вернём? — с хитрой ухмылкой спросила черноносая у подруги.

— Если он сам просит, то почему бы не вернуть?

Дамы переглянулись. Пётр на мгновение завис в воздухе, успел сообразить, что остался один, и стремглав полетел вниз. От страха зажмурился, крепкокрепко. Летел и летел. Наконец осторожно приоткрыл глаза. Рядом с ним оказались обе подружки-вредины.

— Страшно?

Ларин судорожно кивнул.

— А нам ни чуточки не страшно. Вниз посмотри.

Река, дома, шпиль совсем и не приблизились. Пётр летел над городом.

— Думал, что летать не умеешь? Каждый умеет, только боится. Это так легко, — сказав это, черноносая взмыла, растворившись в слепящем диске солнца.

— Летим, летим! — закричала её подружка, указывая Ларину дорогу.

Город пронёсся под ними, как под крылом самолёта, мелькнули крыши окраин. Теперь внизу простирался лес, прорезанный ртутно переливающейся лентой реки. За ним показалось болото, мрачное даже в солнечный день. Но именно оно, неприветливое, порадовало вредин.

«Как красиво…», «Как мило…» — перебрасывались они словами.

Летели уже низко, почти касаясь вершин сухих редких деревьев. Впереди показалась громадина дворца, какие-то постройки и огромный ухоженный парк.

— А вот это мрачное место, — красноносая презрительно скривила губы, — тоже мне, придумали — «фабрика»…

Черноносая приложила палец к губам и покачала головой. Мол, подружка, много болтаешь.

— Никогда не знаешь, где окажешься завтра, правда, мальчик?

— У меня, между прочим, имя есть. Я Ларин Пётр. А вы кто?

— Много знать захотел. Кто ж тебе правду скажет?

Они уже летели над лужайкой в парке, посреди неё виднелся камень, а вокруг него стояли мальчишки, девчонки и пожилой мужчина в широкополой шляпе и плаще, расшитом звездами. Дети махали руками, что-то кричали.

— Они нас прогоняют? — спросил Ларин.

— Нет, приветствуют.

— Тогда спустимся, — предложил Пётр.

— Спустишься — не поднимешься, — услышал он в ответ, — заманят к себе. Потом не отпустят. Ты же не хочешь остаться здесь до конца жизни?

— Что ты его уговариваешь? Сам понимать должен.

Ларин прислушался, ему показалось, что он слышит, как его зовут с земли, но, что именно ему кричали, разобрать не сумел. Только имя прозвучало отчётливо. Но тут же вмешалась черноносая:

— Нечего там тебе делать в ближайшие год-два, вот потом, когда… — и тут же осеклась: — Смотри!

Ларин, поддавшись на уловку, глянул, куда показывал тонкий костлявый палец с зелёным лакированным ногтем, но ничего толкового не увидел — только небо.

— Обманули дурака, — в два голоса прокричали подружки, подхватили мальчика под локти и помчали к городу, даже не поинтересовавшись, хочет ли он возвращаться.

По дороге они попеременно шептали ему:

— Мы тебя научим делать великолепные гадости…

— Тебе за них ничего не будет. Никто не станет ругаться, наказывать…

— Самое лучшее на свете — это безнаказанность…

— Все хотят делать другим плохо, только боятся. А мы научим тебя не бояться, быть сильным. Ты же хочешь стать сильным?

От этой болтовни уже звенело в ушах. Ларин больше не задумывался над услышанным, ему казалось, что это его собственные мысли проносятся в голове.

«Кто же не хочет вырасти? Стать сильным? Уметь постоять за себя?» — думал он.

— Обижают слабых, а сильные сами обижают. Не обидишь ты — обидят тебя, — щебетали подружки.

И все они говорили правильно, возразить было нечего.

«Сколько раз я и сам думал так», — признался себе Пётр.

Ларин перевёл дыхание, когда все трое опустились на землю возле какого-то странного строения — то ли стадион, то ли манеж.

— Ты знаешь, что такое ипподром? — тоном учительницы поинтересовалась красноносая.

— Ну… это… где лошади скачут.

— Скачут! Лошади! Это не ответ! Ипподром — то место, где люди делают ставки на лошадей и наездников, кто из них первым придёт к финишу. Ты, смотрю, ни разу на скачках не был.

О.

— Не был, — честно признался Ларин.

— Пошли.

У входа на ипподром стоял солидный дядька с кожаной сумкой на груди и продавал билеты. Посетители рассчитывались бумажными деньгами. Ларин засомневался:

— У меня и денег таких нет. Вот всё, что у меня осталось, — он выгреб из кармана джинсов пару монеток, их явно было мало для того, чтобы расплатиться за вход.

— Ты посмотри, какой честный дурачок. Платить собирается! Тяжело же тебе в жизни придётся. Когда словят, тогда и заплатишь. Можешь украсть — укради. Ты же невидимый. Если хочется, то можно всё делать.

Дядька с сумкой уставился на дорожку перед собой, он видел, как на песке проявляются следы, потряс головой. Осторожно протянул руку. Черноносая остановилась и щёлкнула билетёра по носу. Тот, не понимая, что произошло, сдвинул глаза, пытаясь рассмотреть кончик носа. А вдруг как пчела ужалила. Подружки прошли мимо него, зажав между собой Ларина.

— Видишь, как просто. Зачем платить?

На ипподроме уже готовились к скачкам. Жокеи прогуливали лошадей. Публика заполняла трибуны. Вредины пробрались к самому барьеру из толстых струганых брусьев. У кассы выстроилась очередь, делались ставки.

— Смотри, наш знакомый.

От окошка кассы отходил, зажав в руке тощий кошелёк, господин, которому сегодня на террасе подожгли газету. Мужчина был бледен, явно волновался, в его пальцах подрагивала программка и чек на сделанную ставку.

Красноносая бесцеремонно глянула в бумажку:

— На пятый номер поставил. Ого! — мужчина как раз расстегнул кошелёк, и красноносая заглянула в него. — Только мелочь оставил. Всеми деньгами, какие у него были, рискнул. А ты бы на кого поставил?

Ларин осмотрел лошадей, уже выстроившихся на старте. Служитель ипподрома держал в руке верёвку от колокола. Больше всего ему приглянулся пятый номер.

— Он первым придет.

— Посмотрим. Но ты не угадал.

Раздался резкий удар колокола, и лошади сорвались с места. Пятый номер после первого круга шёл вторым. Публика неистовствовала. Господин, поставивший всё на пятого, побагровел от напряжения, он мял программку и шептал:

— Ну же… давай, давай…

Черноносая повернулась к Ларину и предложила:

— Посмотрим, кто придёт первым?

— Как это?

— Очень просто. Смотри. — Она щёлкнула пальцами и дунула.

Тут же крики смолкли. На трибуне воцарилась мёртвая тишина, люди замерли в тех позах, в каких их застал щелчок вредины. И только лошади продолжали лететь по кругу.

— Что это? — спросил Ларин.

— У тебя видеомагнитофон есть? Вот и тут мы можем перемотать время вперёд. На трибунах я время остановила. Ну же, и кто придёт первым?

Лошади пронеслись невероятно быстро, Пётр их даже не разглядел. Черноносая вскинула руку — и движение замедлилось. Теперь уже пятый номер шёл впереди. Копыта лошади оказались над финишной чертой и замерли, как в стоп-кадре.

— Пятый номер, — вредина явно осталась недовольна. — Это же сколько он выиграет?

— Ничего он не выиграет, — встряла красноносая, — мы все переделаем.

— Погодите, — возмутился Ларин, — скачки — это игра, а играть нужно честно.

— Кто тебе сказал такую глупость? Играть нужно так, чтобы выигрывать! Раз он ставил деньги, значит, они у него лишние. Всё, пошли к началу.

И тут же, по щелчку пальцев, лошади вернулись на старт. Загудели трибуны. Черноносая поднырнула под ограждения. Вскоре она оказалась у лошадей, быстренько расстегнула пряжку седла у пятого номера. И еле успела взлететь в воздух — ударил колокол. Наездник упал с лошади на первом круге. Господин с программкой окаменел.

— Вишь ты, расстроился, — захихикала черноносая. — И ты так можешь, — толкнула она Ларина в бок.

— Я могу вернуть лошадей на старт?

— Конечно. Сколько хочешь раз. Но только подумай, хочешь ли ты, чтобы этот господин выиграл деньги.

— А зачем они ему? — задумался Ларин.

— Тебе дело?

— Дело.

— Тогда смотри, — черноносая очертила в воздухе круг, и в нём тут же возникла картинка.

Господин, подобострастно улыбаясь, брал в долг у знакомого деньги — у одного, у второго, третьего…

— Если он не выиграет, то ему нечем будет отдать, — ужаснулся Ларин.

— Конечно.

— И что тогда?

— У него всё заберут. Ха-ха. Выгонят на улицу. Будет сидеть, просить милостыню. Красота!

— Но так же нечестно! Он же выиграл, я сам видел.

— Мы тоже видели. Но ты видел и другое, как наездник упал с лошади.

Ларин уже перелез через ограждение и бежал к лошадям, чтобы успеть застегнуть пряжку пятому номеру.

— Не успеешь, — в один голос закричали ему вредины.

Ударил колокол, и лошади понеслись. Пётр оказался прямо у них на пути и в растерянности замер. И тут он увидел, как женская тень легла на высыпанную песком дорожку, обернулся, забыв о летящих на него лошадях. Никого за ним не было. Но должен же был кто-то отбрасывать тень!

— Это я, — услышал он вкрадчивый голос.

— Мама… — прошептал он, — но ты же пропала.

— Погоди. Потом.

Пётр почувствовал, как ладони коснулись его головы. Он увидел несущихся на него лошадей, пена клочьями падала на песок.

— Надо только захотеть, — прошептала ему мать, — не слушай их, они глупые и плохие.

И тут Ларин увидел, что ремень на седле у пятого номера уже застёгнут. Лошади пронеслись мимо, не задев его.

— Всё будет хорошо, ты захотел, чтобы всё было по-честному, так и стало. И они уже ничего не испортят.

— Почему?

— Потому что это сон. И я тебе тоже снюсь. Ты захотел меня увидеть…

— Но я не вижу тебя!

— Всему своё время.

Пропали лошади, ипподром. Было только золотое небо и солнце.

— Но ты обещаешь, что я тебя увижу?

— Если захочешь по-настоящему.

— А что для этого надо сделать?

— Приди в парк, сядь на лавочку и внимательно смотри. Ты увидишь…

Голос мамы растаял в пронизанном солнцем и теплом воздухе.

«Это сон», — подумал Пётр Ларин и проснулся.

Ещё несколько секунд он помнил свой сон в малейших деталях, а потом забыл всё. Только перед глазами стояла картинка: парк и лавка.

«Где этот парк? Кажется, я уже был там… Ну точно, вспомнил», — мальчик улыбнулся.

Двенадцатилетний мальчишка Пётр Ларин сидел в небольшом безлюдном скверике рядом со станцией метро. На противоположной стороне сквера, на скамейке под старой липой, сидела девчонка. Голубые джинсы, белая футболка, синие кроссовки. Рядом яркий жёлто-чёрный рюкзак, на шее наушники от плеера, пристёгнутого к ремню. В общем, самая обыкновенная московская девчонка. Она кормила золотистыми чипсами иссиня-чёрную ворону. Птица была огромная, Петру она даже показалась больше, чем рюкзачок.

«Ну и ну, — подумал он, — клюв, как кузнечные щипцы! Такая и палец откусит, не моргнув глазом».

Ворона громко каркнула, а девочка засмеялась, тряхнула головой и мгновенно преобразилась. Длиннющая коса, перекинувшись через плечо, свесилась чуть ли не до самой земли.

«Ничего себе! — удивился Пётр. — Как она с такой косой ходит? Её же дверями в метро или в автобусе защемить может».

Теперь девочка уже не казалась Петру обычной. Ни у кого не было таких длинных волос.

«Прямо русалка какая-то!» — изумился мальчик.

Пётр прислушался.

— Ну вот скажи мне, зачем ты прилетела? — учительским тоном заговорила девочка, обращаясь к вороне. — Я уже большая и сама, без твоей помощи решу свои проблемы. Вос-питалка нашлась! Давай топчи чипсы и улетай.

Ворона повертела головой, словно отказываясь от предложенного угощения.

Клюв, как ножницы, несколько раз открылся. Ворона прыгнула.

— Будешь ты мне рассказывать! Глупости всё это!

«Ничего себе, с птицей разговаривает! — не переставал удивляться Пётр. — Можно подумать, что та её понимает!»

— А вообще-то и я поступила бы точно так же, — продолжала девочка, забрасывая длиннющую косу за спину. — Я бы тоже пришла тебе на помощь. Ладно, мир. Ты хоть знаешь, что после себя убирать надо?

Ворона зажала клювом пустой пакет, подлетела к урне, бросила его, а затем вернулась на прежнее место. Девочка заметила, что за ней наблюдают, что-то прошептала птице, и та улетела.

«Ну и дела!» — подумал Пётр Ларин, вставая со скамейки и направляясь к девчонке.

— Привет, — сказал он.

Незнакомка хмыкнула и произнесла в ответ:

— Привет от старых штиблет.

— Ты чего, с птицей разговаривала? Она у тебя что, дрессированная?

— Когда есть свободное время, дрессирую ворон, голубей, воробьёв.

— Я серьёзно. Я же слышал, ты с ней говорила. Извини, конечно, подслушивать нехорошо…

— Тебе показалось.

«Нет, не показалось, — подумал Пётр, — и пакет от чипсов ты заставила её занести в урну. Ладно, ладно, притворяйся дальше».

— А что слушаешь? — спросил Ларин и указал на плеер.

— Карканье ворон и щебетанье воробьёв.

— Орнитологом стать хочешь? Это учёные, которые изучают повадки птиц.

— Нет, не хочу.

— Может, в цирке хочешь работать, фокусы показывать?

— Я не люблю цирк с детства.

«Взрослая нашлась!» — подумал Пётр.

— А что ты любишь?

— Что люблю? — наморщила лоб незнакомка, свела к переносице чёрные брови и серьёзно ответила: — Очень люблю мороженое с орехами, книги люблю читать. И ещё плавать люблю, но не в бассейне, а в реке или в море.

— Я тоже люблю плавать. Меня зовут Ларин Пётр, — преодолев смущение, сказал мальчик, протягивая руку.

— Туманова Софья, — серьёзным голосом, но со смешком, подыгрывая ему, ответила девочка.

— Красиво тебя зовут. Пойдём, может, мороженого поедим?

— Я уже сегодня два раза ела мороженое, боюсь, горло заболит. А мне мороженое запрещено, голос может пропасть.

— Как это пропасть?

— Заболит горло, охрипну и не смогу петь.

— Ты что, ещё и поёшь? А я вот петь не умею.

— Зато ты, наверное, что-нибудь другое умеешь?

Ларин задумался: что же он умеет делать такое, чем можно поразить Софью? На ум ничего не приходило, и тогда он спросил:

— Ты в какой школе учишься, с музыкальным уклоном?

— Ага, с уклоном. А ты?

— В обыкновенной.

Петру понравилось, что девочка разговаривает с ним доброжелательно, не пытаясь от него избавиться, как это делают одноклассники.

— Тебе тоже в школу идти неохота?

— Почему же, я люблю ходить в школу. У нас там интересно.

— Где это у вас?

Она пожала плечами:

— Далеко, отсюда не видно.

— Так ты чего, не в Москве учишься? Ты нездешняя, в гости приехала?

— Я «здешняя», но учусь в другом городе.

— А мне скучно в школе. Я бы дома хотел учиться. Я отцу говорил, и он вроде бы согласился, но сказал, что я совсем одичаю без коллектива. А мне этот коллектив совсем ни к чему.

— Это смотря какой коллектив.

— Значит, тебе повезло.

— Может, все-таки попробуешь уговорить отца, пока учёба не началась?

— Мы сегодня с ним поссорились. Он меня не понимает, считает, что я совсем ребёнок.

— Ты с мамой поговори.

— Я бы поговорил, но у меня её нет, — Пётр стал серьёзным, словно повзрослел. Девочка понимающе кивнула. — А когда тебе одиноко, ты что делаешь?

— Всем иногда бывает одиноко. Я тогда смотрю на небо или на воду. А ещё лучше смотреть на огонь.

«Да она такая же, как и я, — подумал Пётр Ларин. — Я ведь тоже люблю смотреть на облака, летящие по небу, меняющие свои очертания, или на звезды ночью, или в огонь.

— У меня есть бабушка, — сказал он, — мамина мама. Все думают, что она «не в себе», а она очень добрая и очень меня любит. Но папа не хочет, чтобы я к ней ездил. Она интересно рассказывает…

— О чём? — спросила Софья.

— Обо всём на свете: о камнях, травах, цветах, деревьях, животных, птицах. Мне иногда кажется, что она может с ними разговаривать.

— Они, по-твоему, разговаривают? Хотела бы я услышать, как разговаривает скамейка, на которой мы сидим. Наверное, у неё противный скрипучий голос, — Софья улыбнулась, прищурила карие глаза.

И Петру показалось, что эта странная девочка знает что-то такое, чего он не узнает никогда. Она старается казаться обычной, такой, как все, хотя на самом деле, она другая, словно она «оттуда».

— Ты с какой планеты?

Туманова рассмеялась.

— Яс Луны свалилась, разве не видно? Я же с вороной разговариваю. У нас на Луне все вороны говорящие, и деревья там не молчат, и камни тоже.

— Нет на Луне никаких деревьев и ворон тоже. Там вообще воздуха нет.

— Ну вот, ты сам и ответил. Если там нет воздуха, как же я могу жить на других планетах?

— Кажется, я догадался: ты прилетела из будущего?

— Почему из будущего? Может быть, из прошлого.

— Тогда тебе, наверное, лет сто.

Возможно, ребята съели бы по мороженому и наговорились бы вдоволь, если бы в сквере не появились хулиганы. Они шли, толкаясь и размахивая руками, громко переговариваясь. Они остановились, увидев сидящих на скамейке ребят.

— Что, молодёжь, отдыхаем? — сказал рыжий в веснушках детина в широченных штанах с множеством накладных карманов.

— Отдыхаем. А что? — ничуть не смутившись, ответила Соня.

— А мы в дороге поиздержались. Подкиньте-ка деньжат.

В кармане Ларина лежали деньги, которые отец оставил на поход в магазин. Девочка потянулась к своему жёлто-чёрному рюкзачку, но рыжий детина ногой в огромной кроссовке сбросил его со скамейки на асфальт. Его приятель, тощий, длинноволосый, в болтающейся байке из толстой, как спецовка, ткани, сплюнул под ноги и нагло начал расстегивать чужой рюкзак.

— Отдай! — крикнул Ларин, пытаясь вырвать его из рук.

— Ты чё лезешь, малыш? Сидеть! Сейчас в лоб тресну, и очки развалятся.

— Ребята, отдайте рюкзак, я вас очень прошу! — дрожащим голосом сказал Ларин.

— Очкарик, заткнись! Ты мне уже надоел. Колян, разберись с отличником.

Колян взял Петра за плечи и тряхнул, очки упали под ноги.

Хулиганы громко и развязно заржали. Они понимали, что мальчишка с девчонкой никакого сопротивления им не окажут.

— Ну чё у неё в сумке? — спросил рыжий. — Есть что-нибудь интересное?

Тощий, похожий на помойного кота хулиган перевернул рюкзак вверх дном и вытряхнул содержимое прямо на асфальт. Пётр Ларин вырвался из рук Коляна и изо всех сил ударил рыжего в грудь. Тот от неожиданности ойкнул. Софья, до этого молча сидевшая, вдруг резко встала. Её длинная тёмная коса перелетела через плечо. Она подняла над головой левую руку, резко взмахнула ею. И спокойным, каким-то не детским голосом обратилась к хулиганам:

— Ребята, я вас очень прошу, прекратите.

— Колян, ты глянь, какая смелая!

— Просит. Она нас п-р-о-с-и-т!

Колян растопырил пальцы, медленно поднося их к лицу Софьи.

— Будешь выступать, малышка, мы твою длинную косичку чик-чик и отрежем, сделаем тебе модную причёску. Правда, рыжий?

— Ага, — прохрипел тот. Он держал Петра, сжав ему рукой горло. — Обрежем! В два счёта обрежем!

— Не трогайте её, я вам отдам деньги! У меня есть.

— Мы и сами возьмём. Спонсор нашёлся!

Колян подвёл растопыренные пальцы к глазам Сони. Сонины брови сошлись к переносице, лицо побледнело. Она резко разжала свои пальцы, словно разрывая невидимую ткань. При этом девочка смотрела прямо в глаза Коляну.

Хулигана начало трясти, руки упали как плети, он зашатался, завертел головой, рот приоткрылся, и он стал медленно оседать.

Рыжий развернул Ларина к себе лицом и изо всей силы ударил кулаком. Пётр отлетел в сторону. Последнее, что он увидел, так это падающего на землю Коляна и рыжего, закрывавшегося руками от медленно приближающейся к нему Сони Тумановой.

— Кончай! Ты чего делаешь? — рыжего трясло, словно бы к нему был подключён ток. Зубы стучали, глаза вылезли из орбит, волосы торчали дыбом. Тот, который напоминал ободранного кота, понял, что дело принимает странный оборот и, как подобает пугливому коту, сиганул в кусты и исчез.

— Забирай его и уходи, — сказала Софья Туманова, глядя в глаза рыжему, и опустила руку.

Хулигана перестало трясти. Он опустился на колени к корчащемуся на асфальте приятелю. Держась друг за друга, пошатываясь и прихрамывая, нарушители спокойствия удалялись.

Но Пётр Ларин этого всего не видел.

Странная девочка подошла к нему, положила ладонь на лоб.

— Я пошла, Ларин Пётр.

От ладони Софьи Тумановой исходило невероятное тепло.

Девочка принялась торопливо запихивать разбросанные вещи, вытряхнутые хулиганом из рюкзачка. Маленькая записная книжка, связка ключей с блестящим брелоком, авторучка, зеркальце, маникюрные ножницы, в несколько раз сложенная газета, странный пластмассовый кружочек размером с крупную монету с удивительной сердцевинкой: с одной стороны ярко-красный, с другой — тёмносиний. Она взяла его, подержала несколько секунд в ладони, бросила в рюкзак. Оглянулась на нового знакомого, сидевшего под деревом с закрытыми глазами, и быстро зашагала к метро.

Ларин открыл глаза и зажмурился. Солнце, выскользнувшее на мгновение из-за туч, било прямо в лицо. И ему пришлось прикрыть глаза ладонью.

«Это её фенечка, — догадался мальчик, — наверное, выпала из рюкзака».

Он наклонился, поднял и увидел у чугунной ножки скамейки прямоугольный конверт с тёмно-синей маркой. Поднял и его. Конверт был не запечатан, уголки истрепались, видно, долго его носили в сумке. Письма в нём не было. Пётр поправил очки, рассматривая надписи. Получателем значилась Туманова С. Далее следовал адрес: Ленинградская область, Приозерский район, почтовое отделение 54, школа № 7.

«Вот она, школа, в которой учат инопланетян! И не на Луне она находится, а в Ленинградской области — под Питером» — это было открытием для Петра.

Ларин бережно спрятал фенечку и истрепанный конверт в карман.

Трёхкомнатная квартира на третьем этаже двенадцатиэтажного дома встретила Петра гнетущей тишиной. Ларин посмотрел на телефон.

«Знать бы её номер, — подумал он. — Нажал бы клавиши и поговорил. Хоть бы узнать, всё ли у неё в порядке».

— Соня! Соня! — позвал он, отрывая ладони от лица.

Рядом никого не было, ни трёх хулиганов, ни девочки. Лоб был горячим, как утюг. Придерживаясь за шершавый ствол липы, Пётр поднялся.

— Очки, — произнёс он, подслеповато оглядываясь по сторонам.

Наконец очки отыскались. Они лежали под скамейкой. На удивление, они не разбились, не сломались, никто не растоптал их. Теперь мир приобрёл отчётливые очертания: скамейка, липа, цветы на клумбе.

«Может, они утащили её с собой, гады? Надо что-то делать! — от этой мысли холодок побежал по спине, на лбу выступили капли пота. — Нет, я же слышал в конце её голос, кажется, она прощалась со мной. Куда же делись хулиганы?»

Пётр сжал виски ладонями и попытался восстановить картину произошедшего. Последнее, что вспоминалось, так это странный, немигающий взгляд Сони Тумановой и испуг, застывший на лице дрожащего Коляна. Под ногами валялась яркая фенечка с одним круглым, как фасолина, камешком янтаря.

Он позвонил в справку — так, как это делал отец, и старательно, сымитировав свой голос под взрослого, пробасил в трубку:

— Будьте любезны, подскажите телефон или адрес Тумановой Софьи.

Доброжелательный женский голос на другом конце провода вежливо переспросил фамилию, попросил немного подождать, а затем с досадой в голосе сообщил, что людей, носящих фамилию Тумановы, около двух с половиной тысяч в Москве.

— Адрес скажите.

Адреса Пётр Ларин не знал.

— А вы мне без адреса скажите несколько телефонов.

— У нас слишком много Тумановых, молодой человек.

Мальчик положил трубку и подумал, что искать Софью Туманову по телефону бесполезно. Оставался лишь мятый конверт с адресом школы, в которой наверняка училась его новая знакомая.

«И что же делать? — подумал он, глядя на бесполезный телефонный аппарат. — По этому адресу можно написать письмо, но получит она его не раньше первого сентября. Значит, через две недели. Такие встречи случайными не бывают. И вообще, в жизни ничего случайного нет, так говорила мама. Во всём, что происходит, есть скрытый смысл, но не каждому дано разгадать его, постичь тайну».

— Вот и мне не дано, — вслух сказал Пётр. — Ничего, времени ещё хватает, надо подумать.

Мальчик вошёл в свою комнату и остановился перед фотографией мамы. Грустные карие глаза, добрая улыбка, тёмные волнистые волосы, ^гакие же, как у него.

«Ведь ты жива, я это знаю, я в этом уверен. Ну ведь правда, ты жива? Скажи! Кто тебе запретил видеть меня? Я не верю, что больше тебе не нужен, не верю, не верю! Слышишь?» — мысленно обращался он к маме. Мальчику почудилось, что он услышал у себя за спиной очень тихие шаги. Так могла ходить только мама. Она всегда входила к нему в комнату бесшумно, словно влетала на невидимых крыльях.

Пётр прикоснулся горячей ладонью к фотографии и вдруг ощутил тепло, исходящее от снимка.

«Наверное, солнце нагрело. А может быть, и нет. Ты самая красивая, — подумал мальчик. — Мама, милая, добрая, вернись! Ты самая-самая!»

Пётр вздрогнул, заслышав телефонный звонок.

«А если это она, Софья Туманова? — подумал он. — Ведь разговаривала же она с вороной, так почему бы ей не узнать мой номер?»

Мальчик схватил трубку, прижал к уху, глубоко вздохнул и дрогнувшим от волнения голосом крикнул:

— Алло! Слушаю!

— Это я, привет, — отец старался не выдавать волнения в голосе, говорить спокойно, обыденно. Но по каким-то едва уловимым ноткам Петру показалось, что отец волнуется и ему стыдно. — Нас с тобой на выходные Дроздовы пригласили.

— На дачу? — спросил мальчик.

— Да. Павел Леонидович говорит, что и Кристина приедет, так что скучать тебе не придется.

Кристина, считавшая себя продвинутой, не нравилась Ларину. Она считала его занудой. Он не носился на роликах, не выпендривался на скейте. Прикид, так она называла одежду, у мальчика был «не клёвый». А ещё Дроздова любила хвастаться своими знакомствами. Ларин-младший понимал: она свой человек в любой компании. Дроздов-старший объездил полмира, где он только не побывал!

На бревенчатых стенах дачи висели большие цветные фотографии: Павел Леонидович на фоне египетских пирамид, в горах Непала, на Великой Китайской стене, на мосту в Нью-Йорке, с узкоглазыми монголами в степи, с чернокожими африканцами. Сфотографированные люди были его пациентами. Все они были обязаны жизнью московскому врачу-кардиологу. С Петром Лариным отец Кристины мог разговаривать о чём угодно. Кристинка же никогда не слушала рассказы отца. Подарки, привезённые ей из многочисленных поездок, её интересовали гораздо больше.

— Хорошо, я согласен. Ты ведь тоже поедешь? А то мы в последнее время лишь по утрам за завтраком встречаемся.

— Поеду, — уже миролюбиво произнёс отец. — Так ты меня не жди, я буду поздно.

— Я это уже понял.

Положив трубку, подросток подошёл к книжному шкафу, взял деревянный ящик с шахматами, высыпал фигуры на стол и принялся их расставлять. Фигурки были старинные, костяные, очень тонкой работы. Прадед Петра Ларина по материнской линии привёз шахматы из Германии, где воевал во время второй мировой. Они стали семейной реликвией. Вполне возможно, что этих королей, ферзей, пешек касались пальцы какого-нибудь немецкого барона.

«Я двину королевскую пешку», — белая пешка шагнула вперёд. Чёрные ответили тем же ходом. Постепенно передвигая одну фигуру за другой, опуская их с мягким стуком на белые и чёрные квадратики поля, Пётр совсем забыл о времени, погрузившись в игру.

Сквозняк открыл балконную дверь, надул портьеру. Пётр бросился закрывать, и в это время в зал, шумно хлопая крыльями, влетела птица. Вазочка, стоявшая на комоде, упала на пол и разбилась.

От неожиданности мальчик вскрикнул, прижался к стене. Серый голубь, такой обычный на улице, в квартире выглядел огромным.

— Эй, стой, остановись, ты мне всё разобьёшь. Слышишь?

Серый голубь с оранжевыми глазами устроился на углу книжного шкафа. Птица испуганно вертела головой. Мальчик вздохнул. Он медленно отодвинул штору, настежь открыл дверь на балкон.

— Что, страшно в неволе? Давай вылетай!

Голубь повернул голову немного набок и, как показалось Петру, с интересом посмотрел на него.

«Интересно, а может, и эта птица разговаривает? Может, это привет от Сони?» — подумал он.

— Ты, случайно, не друг вороны из сквера, которая разговаривала с Софьей Тумановой? — Петру показалось, что голубь покачал головой. — Оказывается, ты понимаешь, что я у тебя спрашиваю?

Мальчик осторожно двинулся к шкафу, боясь испугать птицу.

— Дверь открыта, я тебя не задерживаю, так что давай улетай.

Голубь не двигался. Он выглядел как скульптура, украшающая шкаф. Пётр сходил на кухню и вернулся с куском батона. Он покрошил его и протянул птице.

— Хочешь — угощайся.

Голубь заурчал, постукивая коготками, и перебрался на другое место.

— Что, боишься? Я не сделаю тебе ничего плохого, хотя наказать тебя, в обшем, стоило бы. Ты же вазу разбил, а отец подумает, что это я. Улетай. Всё равно разговаривать ты не хочешь, и, судя по всему, ты не голодный. А если голодный, зачем прилетел? Голуби в квартирах не живут. Где твой дом? Небось, на чердаке где-нибудь?

Голубь продолжал урчать, следя оранжевыми глазами за каждым движением маленького человека. Затем птица перелетела на стол, прошлась по нему, увидела своё отражение в зеркале, висевшем на стене, и испуганно взметнулась. Пётр замахал руками. Серый голубь вылетел в распахнутую дверь и растворился в сиреневом полумраке.

На душе стало ещё тревожнее, сердце сжалось.

Засыпать пришлось одному, отец вернулся поздно, когда Пётр уже погасил свет во всей квартире. Мальчишка сделал вид, что не слышал, как отец открыл дверь в его комнату. А потом отец долго сидел на кухне. Работала вытяжка. Петру хотелось выйти, поговорить с отцом, но гордость удерживала его в постели.

«Хотел бы поговорить — раньше пришел бы…» — решил он.

Ларин-младший так напряжённо смотрел на стенку, отделявшую его от кухни, что даже глаза заболели. И тут внезапно стена стала для него прозрачной. Он увидел отца с сигаретой в руке. Струйка дыма тянулась к вытяжке.

«Снова я вижу сквозь стены, — подумал мальчишка. — Раньше такое уже случалось, но, когда я рассказал об этом маме, она сказала, что так делать нельзя. Это то же самое, что подсматривать в замочную скважину…»

К скверу можно было дойти и пешком, но жара заставила Петра Ларина свернуть к метро, там, под землёй, было прохладнее. Он вошёл, толкнув стеклянную дверь, и задумчиво двинулся к турникету. Прошёл, забыв вставить карточку. Уже стоя у эскалатора, он вытащил из кармана картонный прямоугольник с закруглёнными краями.

«Как это так, — сам у себя спросил Пётр, — выходит, я обманул метро? Почему же тогда тётка в форменной одежде этого не заметила? И почему не сработали дужки турникета, которые больно бьют по ногам тех, кто пытается проскочить, не вставив карточку в специальное отверстие?»

Вначале ему захотелось вернуться, но в памяти всплыл забытый случай. Они с мамой куда-то очень спешили, почти опаздывали. Мама, вопреки своим убеждениям, держа сына за руку, торопливо зашагала к метро.

С мамой мальчик не боялся ничего, он был уверен: когда она рядом — с ним ничего случиться не может. Как назло, у мамы не оказалось жетонов, а очередь за ними была большая.

«Пошли за мной», — мама крепко сжала ладонь сына, направляясь к турникетам.

Её лицо на какое-то мгновение стало невероятно сосредоточенным, тёмные брови сошлись к переносице, глаза сузились. Пётр хотел возразить и напомнить маме, что турникет может закрыться и ударить, но мама сказала: «Иди со мной и ничего не бойся».

Прямо перед ними турникет щёлкнул, пропуская мужчину в полосатой майке, похожего на корабельного боцмана. Его жетон застрял в прорези автомата. Пётр замешкался.

Мама дёрнула его за руку: «Смелее!»

Они прошли через турникет, сначала мама, потом он, и, странно, дужки даже не шевельнулись, они были как парализованные, словно кто-то невидимый отключил механизм на время.

«Значит, я тоже так могу, — подумал он. Мама говорила, что если очень нужно, то можно. Но мне ведь не было очень нужно, я о билете даже не думал, шёл себе, забыв вставить карточку, а турникет даже не среагировал. Надо рассказать отцу. Пусть объяснит, как это получается».

Пётр, сжимая в руке фенечку, найденную у скамейки, — он теперь всегда носил её с собой — добрался до сквера, прошёл возле той самой скамейки, где сидела загадочная девочка, разговаривавшая с чёрной вороной. Ни девочки, ни вороны, конечно же, не было.

Первое, что увидел Пётр, открыв глаза субботним утром, так это небо, по которому плывут облака, ярко-белые сверху, как взбитые сливки, и тёмно-свин-цовые снизу.

«Сегодня, наверное, жары не будет.

А это значит, что будет ловиться рыба. Да и ехать не так утомительно», — размышлял он.

За завтраком отец спросил:

— Сегодня кондитерская входит в наши планы или сразу поедем к Дроздовым?

Мальчику хотелось побыть с отцом вдвоём. Кондитерская была хорошим предлогом для этого.

— Сходим в кондитерскую, — сказал он, улыбаясь.

Когда на столике уже стояли вазочки с десертом, чашки с горячим чаем и тарелки с кусками торта, мальчик почувствовал себя наверху блаженства. Давно они не сидели вот так вдвоём, и отец никуда не спешил.

Из кондитерской они вышли с большой коробкой, которую погрузили в багажник автомобиля, и отправились в путь. Отец тревожно поглядывал на небо, которое становилось всё темнее и темнее. Тучи опускались к земле, вершины деревьев раскачивались всё сильнее.

— Успеем добраться до дождя?

— Навряд ли, — сказал мальчик, — по-моему, я видел молнию.

Отец принялся рассуждать:

— С одной стороны, дождь — это хорошо, его уже недели две не было, жара надоела. А с другой стороны, в дороге дождь — это плохо, видимость плохая, шоссе скользкое.

Водители нервничали, сигналили, высовываясь из окошек, кричали друг на друга. Даже «скорая», мчавшаяся с сиреной и включёнными мигалками, была вынуждена въехать на тротуар, объезжая застывший поток машин.

Наконец поток медленно двинулся по серому асфальту. Деревья вдоль дороги замерли, даже листья не дрожали. В салоне стало душно. Пётр почувствовал, что ему хочется пить.

Пётр облизал пересохшие губы. На лобовое стекло упало несколько крупных капель дождя, они прочертили по стеклу косые блестящие линии.

— Вот и дождик начинается.

А над горизонтом изломанные стрелы молний раздирали почти лежащие на земле тёмно-синие тучи. А вот раскатов грома не было слышно. Капли перестали падать.

— Сухая гроза, что ли? — сказал отец.

— Что это такое — сухая гроза?

— Это когда без дождя, а только молнии.

— Это опасно?

— Нет! — сказал отец.

— Пить хочется.

— За поворотом, под деревьями, будет киоск.

У киоска стояла небольшая очередь. Отец остановился у пирамиды пустых металлических бочек, открыл дверцу в машине и закурил.

Вдруг после вспышки молнии раздался такой оглушительный грохот, что Петру даже показалось, что киоск зашатался.

— Сейчас врежет! — сказал толстый дядька, стоящий прямо перед мальчиком. — Быстрее обслуживайте, а то мы под дождь попадём!

Молния разорвала свинцово-тёмные низкие тучи прямо над головой. Киоск вздрагивал от каждого раската грома.

Отец замахал рукой:

— Давай быстрее в машину!

— Сейчас, папа, сейчас. Бутылку минералки, — Пётр сунул деньги в окошко.

В это мгновение стало так темно, словно в квартире поздним вечером, когда вдруг перегорает лампочка. Даже дождь прекратился, и яркая вспышка молнии ослепила Петра, он зажмурил глаза. Острие молнии ударило прямо в машину, стоящую рядом с пирамидон пустых металлических бочек.

Грохот, взрыв, огонь, крики, катящиеся по асфальту пустые бочки. Мальчик стоял, словно удар молнии превратил его в камень. Машина, в которой остался отец, горела.

— Папа! — истошно закричал мальчик, бросаясь к пылающему автомобилю.

Если бы не толстяк, тот самый, который стоял в очереди, то Пётр наверняка угодил бы в пламя. Толстый дядька схватил мальчишку, прижал к себе, оттащил в сторону. А потом Ларин потерял сознание.

Как он оказался в больнице, мальчик не помнил. Когда открыл глаза, увидел над собой сверкающий штатив капельницы и бутылку прозрачной жидкости, висящую над головой вверх дном. Из бутылки капля за каплей медленно, как слёзы, стекала прозрачная жидкость. Пётр пошевелил пальцами и услышал знакомый голос. Он скосил глаза и увидел бабушку. Она сидела в белом халате, накинутом на плечи, маленькая, сгорбленная, в чёрном платочке в мелкую белую крапинку. Глаза бабушки были покрасневшими от пролитых слёз.

— Здравствуй, Петенька, — сказала она. Её сухая прохладная ладонь легла мальчику на лоб, опустила его веки.

«Зачем это папа привёз бабушку? Ведь обычно они сами ездили к ней. А может, это я у бабушки, в её доме с белыми стенами внутри?» — размышлял мальчик.

— Поспи, касатик, — услышал он нежный, спокойный голос.

— А папа где? У Дроздовых остался?

— Папы у тебя больше нет.

Ладонь, до этого приятно холодящая лоб, вдруг начала теплеть, становясь всё горячее. Жар прошёл через всё тело от головы до кончиков пальцев на ногах.

— Ему там хорошо, — сказала бабушка, как бы отсекая последующие вопросы, — ему там очень хорошо.

И тут до него дошло. До этого разорванные, существующие каждая по отдельности картинки слились воедино и быстро пронеслись перед мысленным взором, как на перемотке видеокассеты.

«Папы больше нет…» — хотел сказать мальчик, но губы не шевелились.

От жара бабушкиной руки Пётр провалился в глубокий сон, без сновидений. Он не слышал, как сестра меняла капельницу, как врачи пытались выпроводить бабушку, а та не уходила. И смог это сделать лишь врач Дроздов, чувствовавший себя в любой больнице как дома.

Он усадил пожилую женщину в кресло, а сам отправился поговорить с лечащим врачом.

Когда Пётр проснулся, бабушка была рядом, сидела в той же позе, отрешённо глядя на сбегающие по прозрачной трубке капли раствора.

— Молодец, — сказала она, — поспал. Я говорила им, — бабушка кивнула на дверь палаты, — чтобы тебя отдали мне. Но я уже слишком стара, и они не хотят. Вот тут, — у бабушки в руках появилась маленькая коричневая бутылка с синей пластмассовой пробкой, — очень хорошее снадобье, я сама приготовила. Ты его должен выпить, всё до последней капли, и тогда обязательно поправишься. Прямо сейчас. Только не спорь.

Бабушка отвернула пробку, перелила золотисто-коричневую густую жидкость в стакан, приподняла мальчику голову, поднесла стакан к покусанным губам.

— Ну, давай. Это невкусно, но надо выпить.

Снадобье пахло воском, ещё чем-то терпким и резким.

В палату вошла сестра, сверкнув стёклами очков. Бабушка спрятала бутылочку в карман халата так ловко, что медсестра ничего не заподозрила. Пётр улыбнулся проворству бабушки. Он хотел спросить, что с ним будет дальше, но его начало клонить в сон, язык стал непослушным и едва шевелился.

Медсестра сунула градусник под мышку мальчику, посмотрела на тумбочку, все ли лекарства выпиты, и покинула палату с грустной улыбкой на тонких губах.

Странно, но за всё то время, что он был в больнице, мама ему ни разу не приснилась. А мальчику хотелось увидеть её хотя бы во сне, рассказать ей обо всём, что случилось, попросить совета. Ведь она наверняка знает, как ему поступать дальше.

Во время дневного осмотра он поинтересовался у лечащего врача, когда его выпишут и отправят домой.

— До школы выпишем, не волнуйся. «Опять эта школа!» — вздохнул Пётр. После того как врач покинул палату, заглянула медсестра и бодро сообщила:

— А к тебе гости, так что можешь спуститься.

— А кто там ко мне пришёл?

— Очень симпатичная девочка с тёмными волосами.

«Соня Туманова!» — подумал Пётр и бросился в вестибюль на первый этаж.

В кресле, болтая ногами в модных кроссовках, сидела Кристина Дроздова.

— Привет, Петька! — она подскочила к нему, тряхнула за руки. — А я тебе овощей и фруктов принесла. Тут груши, яблоки, апельсины, виноград. Еле допёрла. Отец занят, у него, как всегда, операции, сказал, как освободится, заедет. Но это будет не раньше вечера.

— Слушай, Кристина, — глядя в глаза девчонке, сказал Пётр, — ты джинсы и майку добыть можешь?

— Тебе какие надо, стильные или классические?

— Без разницы.

— Хорошо, — сказала Кристина, — куплю. Ты доверяешь моему вкусу?

— Сегодня вечером сможешь? Только папе не передавай, сама принеси.

— Ой, у меня времени сегодня нет, — Кристина, закатив глаза, неопределённо хмыкнула. — Хотя, жди через час, я попилила.

— Спасибо, ты настоящий друг.

— А то! — ответила девочка, небрежно тряхнув волосами. Пётр развернулся. Девочка обернулась: — И ешь всё это. Яблоки и груши, между прочим, с дачи. А то ты бледный, как Майкл Джексон. Всё, адью, до встречи.

Кристина появилась не через час, а через два с большим чёрным мешком.

— Здесь всё, что ты просил. Смотри, майка какая клёвая.

— Спасибо.

— Примерь шузы.

— Я потом, в палате.

— Да что ты в этом понимаешь? Какие шмотки клёвые! Ты будешь самым стильным на всю больницу!

Как ни странно, всё подошло — и ботинки, и майка, и джинсы, и бейсболка.

«Когда придёт Павел Леонидович, вернее, когда уйдёт, я за ним следом…» — решил Пётр, быстро раздеваясь и пряча новую одежду в тумбочку. Он был снова в полосатой больничной пижаме и в тапочках на босу ногу.

Павел Леонидович, как всегда, спешил. Он буквально ворвался в палату, обнял юного друга, прижал к себе. Сжал голову огромными руками, заглянул в глаза.

— Ну, вижу, дело идёт на поправку. А сердце как?

— Нормально, — ответил Пётр.

— Нормально — это не ответ.

— Ну я не знаю, как по-вашему, по-медицинскому.

— Не знаешь, и очень хорошо. Кристина была?

— Заходила. Спасибо за фрукты. Яблоки очень вкусные.

— Ладно, Петька, я полетел. У меня ещё куча дел, так что ты держись. Завтра заеду в середине дня, с твоим доктором пообщаюсь.

Вечером, никем не замеченный, мальчик прошёл по больничному коридору, оказался во дворе, перелез через забор и побежал к автобусной остановке. Единственное, чего у него не было, так это денег. Совсем вылетело из головы, можно было попросить у Кристины.

«Ладно, как-нибудь доберусь», — решил он.

Он устроился на задней площадке и стал смотреть в окно.

Автобус тащился по городу, останавливаясь чуть ли не у каждого столба. Наконец подвёз к метро. Мальчик спрыгнул со ступеней на асфальт. А вот как быть дальше, он не знал. Если в автобусе или троллейбусе можно проехать без билета, то в метро этот номер не пройдёт.

«Но если очень нужно, то, наверное, можно?» — мысленно спросил он сам у себя.

И, сосредоточившись, крепко сжав кулаки, мальчик зашагал к турникету, глядя прямо перед собой. Шаг, ещё один… Сердце предательски стукнуло, на мгновение остановилось в груди, перестало стучать. Пётр сделал шаг, металлические дужки не шелохнулись. Он вздохнул, разжал пальцы. На ладони темнели серпики, выдавленные ногтями. Тётка — контролёр метро — даже не взглянула в его сторону.

Ступеньки эскалатора медленно ползли вниз, и, чтобы ускорить движение, Пётр побежал, перескакивая через ступеньки. Он успел вскочить в последний вагон. Дверь защёлкнулась, змея поезда поползла в тёмный тоннель. Замелькали огоньки, постепенно сливаясь в светящуюся линию. Одна, вторая, третья, четвёртая станция, и мальчик вышел на перрон. Знакомая улица, дом. Глаза сами взглянули на тёмные окна квартиры.

И тут же мальчик сам себе сказал:

— Там темно, там никого нет.

В квартире всё было по-прежнему, и мальчику даже показалось, что скоро, совсем скоро, вот-вот, щёлкнет замок, распахнётся дверь, и в прихожую войдёт отец с портфелем в руке.

— Ну как ты тут без меня? Ужинал, надеюсь?

— Нет, тебя ждал.

Папина фотография, перевязанная чёрной лентой, наполовину наполненная рюмка, догоревшая свеча, засохший кусочек хлеба поверх рюмки отрезвили мальчика.

— А папы-то больше нет. Какой-то он странный на этом снимке, совсем на себя не похож.

Мальчик прикоснулся к стеклу, кончиками пальцев провёл по отцовскому снимку и испуганно отдёрнул руку.

Чтобы окончательно ощутить себя дома, Пётр решил переодеться в свою привычную одежду. Штаны, майка, футболка нашлись сразу. Аккуратно сложенные, они лежали на полке в шкафу. Привычно сунув руку в карман, мальчик вздрогнул: пальцы наткнулись на фенечку с янтарём посередине и на измятый конверт.

«Туманова С.», — быстро прочёл Пётр и принялся собираться.

Он положил на дно рюкзака маленький фотоальбом, изящную музыкальную шкатулочку, где, словно в сказке Андерсена, танцевала маленькая балерина, а на неё смотрел оловянный солдатик на одной ноге. Это была любимая мамина вещь, она напоминала ей детство, а мальчику напоминала маму.

Пётр долго проворочался без сна, вспоминая всю свою жизнь, стараясь припомнить всё самое лучшее, что в ней было. Но в памяти почему-то постоянно возникали картинки взрыва автомобиля и катящихся, грохочущих пустых бочек. От этого становилось нестерпимо жарко, хотелось сорвать с себя одежду, но руки не слушались.

И вдруг огонь, дым, грохот исчезли. Он очутился на берегу чистого холодного озера, поверхность которого была ровная, как крышка рояля. Он стоял ногами в воде, а вокруг ног плавала бархатно-чёрная рыбка. Он долго не решался нырнуть в холодную воду, пока на другом берегу не появилась мама. Она была как молодая девушка — в джинсах, в короткой маечке, с чёрной длинной косой, как у Софьи Тумановой.

— Мама! — крикнул он. — Озеро слишком большое.

— Не бойся, плыви. Главное — сделать первый шаг.

Пётр Ларин был никудышным пловцом. Чем глубже он заходил в воду, тем более далёким казался ему противоположный берег. Когда, пошатываясь от усталости, вконец обессиленный мальчик выбрался на берег, мамы там не было.

— Ты опять исчезла! Ну почему ты ушла?

На том месте, где стояла мама, лежала фенечка с янтарным камешком. Пётр поднял её, сжал в кулаке и мгновенно проснулся. Фенечка действительно была у него в руке.

«Странно… Кто это был — мама или Софья Туманова? Она столько знает! Возможно, ей известно, где искать маму?» — подумал Пётр.

Ни мать, ни отец никогда не держали в секрете, где в доме хранятся деньги. Мальчик забрал все из ящичка стола. По его расчётам, денег должно хватить надолго. Закинув рюкзак на плечо, Пётр закрыл квартиру и, даже не оставив записку, двинулся на Ленинградский вокзал.

Следующая проблема, которую предстояло решить, была покупка билета. Мальчик знал, ребёнку могут билет и не продать. Но из любой ситуации есть выход, если очень нужно, то, наверное, можно и обмануть. У кассы он увидел парня в сером свитере с длиннющими рукавами, в обтрёпанных, застиранных джинсах. Возле него стояла большая спортивная сумка, а на ней лежала не-зачехлённая семиструнная гитара.

— Вы не можете мне купить билет до Санкт-Петербурга?

— Самому бы кто купил!

— Да нет, вы не поняли, у меня есть деньги. Просто мне его могут не продать, а вам наверняка, вы ведь взрослый.

— Документы у тебя есть? Хорошо, — махнул рукавом хозяин гитары, — если есть деньги, то нет и проблем. Поедешь со мной, скажу, что ты мой брат. Только знаешь, в дороге меня не напрягай.

— Не буду, — сказал Ларин.

— Меня зовут Стас, — из рукава свитера выскользнула узкая ладонь с длинными пальцами.

— Ларин Пётр.

Когда они уже сели в поезд, Пётр Ларин заметил, что похожих на Стаса парней и девушек в вагоне было несколько человек. Все они отправлялись на ежегодную тусовку, все были с гитарами.

— Где вы жить будете?

— В лесу, на поляне. Там клёво. А ты к кому едешь?

— Так, знакомая одна.

— Ты завтракать будешь, романтик? — поинтересовался Стас, выкладывая на столик съестные припасы и банку с пивом. Стайка тусовщиков со своей провизией присоединилась к ним. Длинноволосые парни и девушки, обвешанные фенечками и бусами, наперебой принялись угощать Ларина.

На людном вокзале в Питере Ларин Пётр простился с новыми друзьями и остался в одиночестве в незнакомом городе, наедине с тревожными мыслями. Вначале следовало узнать, где находится указанное на конверте почтовое отделение и как до него добраться. О почтовых отделениях лучше всего знают на почте, туда и зашагал мальчик. Девушка с фиолетовыми волосами и в очках, оправа которой была подобрана под цвет волос, сидела за стеклянной перегородкой. Она явно скучала.

Мальчишка подошёл к окошку. Девушка повернула голову, глаза у неё были ярко-синие.

— Не будете ли вы так любезны, не подскажете ли пятьдесят четвёртое почтовое отделение?

В её руках появилась толстая потрёпанная книга. Девушка принялась указательным пальцем с длинным намани-кюренным ногтем, выкрашенным фиолетовым лаком, перелистывать страницу за страницей.

— О, есть! Так это далеко…

— А как до него добраться?

— Как до него добраться, я не знаю. У нас машина развозит письма. — Клавдия Евдокимова! — крикнула фиолетовая девушка, останавливая проходящую по узкому проходу полную женщину в синем сатиновом халате. — Вы всё знаете. Подскажите, пожалуйста, как до пятьдесят четвертого п/о добраться?

— Есть два пути. Первый — электричкой, а второй — автобусом до посёлка. Что конкретно тебя там интересует?

— Школа номер семь.

— А, знаю, для одарённых детей.

От посёлка до школы шагать и шагать, причём через лес. Километра четыре, — ответила полная женщина.

На трамвае Пётр доехал до автовокзала. Он боялся пропустить свою остановку, поэтому питерские пейзажи за окнами трамвая не интересовали его. Подскакивая, позванивая на стыках рельсов, старый добрый трамвай доставил мальчика и ещё кучу дачников с вёдрами, корзинами и лопатами на автовокзал.

Объявили посадку на автобус.

Устроившись на заднем сиденье, мальчик поинтересовался:

— Скажите, а до поселка Приозёрск далеко ехать?

Пожилые супруги с пластмассовыми вёдрами на коленях посмотрели на мальчишку:

— Час, не больше.

В Приозёрск автобус прибыл по расписанию, минута в минуту. Посёлок находился в старом сосновом лесу. Дощатый вокзал размещался на центральной площади, тут же был небольшой базарчик. Торговали яблоками, грибами и овощами. Продавцов было больше, чем покупателей.

Автобус, последний на сегодняшний день, развернулся на пыльной площади и покинул посёлок. Сразу же стало тихо, грустно и пустынно. Пётр огляделся по сторонам, поправил на плече лямку рюкзака.

— Ну а теперь куда? — сам у себя спросил мальчик, направляясь к старушке, торгующей грибами.

Поначалу старушка приняла Петра Ларина за покупателя. Она взялась нахваливать грибы:

— Ни одного червивого, утром собрала. Грибы как на подбор.

— Хорошие грибы, — похвалил товар мальчик с видом знатока. — Мне школа нужна.

— Какая? Та, что за лесом на графской фабрике?

На мгновение Пётр задумался, а затем отчётливо произнес:

— Номер семь.

— На графской фабрике. Как же ты до неё доберёшься?

— Что это за фабрика такая?

— Была у графа фабрика, до революции ещё.

— А потом что? — задал вопрос Пётр.

— Потом ничего. После революции фабрику закрыли, а дворец графа сгорел. Деревянный он был, а вот фабрика осталась, она из красного кирпича, — старушка объясняла всё очень толково. — Вот если бы утром рано, когда я в лес по грибы шла, я бы тебя проводила. Лес там большой, старый, грибной. Смотри, не заблудись.

И старушка принялась объяснять.

Все приметы, рассказанные разговорчивой старушкой, в голове Петра Ларина начали путаться. Камень, сосна, в которую ударила молния, просека, тропинка, болото с клюквой…

«Как-нибудь доберусь», — подумал мальчик.

Огромные сосны загадочно шумели и поскрипывали. Мальчик с рюкзаком за спиной шёл по песчаной дороге, переступая через корни огромных деревьев. Он думал о том, как будет разыскивать Соню Туманову, что ей скажет при встрече, пытался угадать, что ответит она, и совсем забыл о приметах. Миновал камень, лишь скользнув по нему взглядом, прошёл мимо сосны, расщеплённой ударом молнии, загляделся на пёстрого удода, перелетавшего дорогу.

Свернул не в ту сторону, куда следовало. Лес становился всё глуше и глуше, дорога постепенно сужалась. Под ногами был уже не жёлтый песок, а густая зелёная трава. Ветви орешника смыкались над дорогой, делая её похожей на тёмно-зелёный тоннель.

Затем Пётр Ларин свернул ещё раз. Плутая час по лесу, он понял, что заблудился. Под ногами захлюпала вода, запахло болотом.

Он сел на поваленное дерево, упёрся локтями в колени, обхватил голову руками. Уже смеркалось. Становилось страшно в лесу, но в какую сторону идти, Пётр не знал.

— Да будь ты проклято, болото! — сказал он.

Собрав волю в кулак, опираясь на суковатую палку, он побрёл прямо через кусты. На песчаную дорогу вышел уже почти без сил. Впереди он увидел что-то светлое.

«Лошадь», — подумал мальчик, ускоряя шаг.

Но это была не лошадь, а большой белый камень, тот самый, о котором говорила старуха с базара. У камня путешественник перевёл дух, собрался с мыслями, восстановил в памяти слово в слово весь рассказ торговки грибами.

Он вышел из лесу, когда солнце уже село. Над горизонтом взошла огромная ярко-жёлтая луна, похожая на огромный шар, зависший над землёй. В здании графской фабрики светилось несколько высоких окон с решётчатым переплётом.

«Вот она, школа номер семь!» — обрадовался он.

Мальчик побежал к ней.

Железные ворота оказались заперты, и Пётр, вцепившись в прутья руками, принялся их исступлённо трясти, при этом он кричал:

— Эй, есть здесь кто-нибудь? Откройте, пожалуйста!

Над воротами покачивался тяжёлый замок.

— Ты чего кричишь? — тяжёлая ладонь легла мальчику на плечо, заставив его вздрогнуть. Перед ним стоял мужчина в высоких резиновых сапогах с лопатой в руке и тонким деревцем, выкопанным прямо с корнями.

— Мне школа нужна.

— А ты кто такой? — строго спросил мужчина, поправляя на голове старую фетровую шляпу.

— Ларин Пётр, — ответил мальчик.

— Что тебе здесь надо, Ларин Пётр, в столь поздний час?

— Я в лесу заблудился, — принялся объяснять мальчик. — Я приехал в посёлок на автобусе. А в Питер на поезде из Москвы.

— Большую дорогу проделал!

В руке у мужчины появился тяжёлый ключ.

— Ну проходи, Ларин Пётр. Раз уж ты добрался до школы, дождись утра. Сейчас ты никуда не пойдёшь, ночь на дворе. Ступай за мной, — закрывая замок, произнёс мужчина приятным мягким голосом.

Вскоре они добрались до трехэтажного кирпичного здания, обсаженного цветами, которые источали в ночи пронзительный аромат. Невысокое крыльцо, тяжёлая деревянная дверь, и мальчик с мужчиной оказались в залитой тёплым светом маленькой прихожей.

— Преображенский Илья Данилович, — представился мужчина.

Только сейчас Пётр заметил маленькую седую бороду клинышком и круглые старомодные очки.

— Ты не стесняйся, снимай свой рюкзак, ставь на тумбочку. Не бойся, никто ничего не возьмёт. Проходи. Наталья Ивановна, у нас гость.

В двери появилась женщина с приветливой улыбкой на лице.

— Это Ларин Пётр, — представил гостя Илья Данилович своей супруге. — А это моя жена, — и повторил имя и отчество: — Наталья Ивановна.

В столовой над столом висел абажур с золотой бахромой, и от его света помещение выглядело очень уютным. Наталья Ивановна поставила на стол чашки, тарелки.

— Садись, где тебе удобнее, — Илья Данилович отодвинул стул.

Ларин сел, положив руки на колени.

Стены столовой были украшены различными бабочками и жуками, наколотыми на металлические шпильки. Маленькие, большие, яркие, пёстрые или почти серые насекомые замерли на стенах.

— Вы что, здесь и живёте? — спросил Ларин.

— И живём, и работаем, — ответил Илья Данилович.

— Вы, наверное, учитель биологии?

— Нет, это не я учитель биологии, — мягким тёплым голосом сказал Илья Данилович, — моя супруга преподаёт биологию, ботанику, зоологию и анатомию.

— А вы? — спросил Ларин и попытался сквозь стёкла очков увидеть глаза Ильи Даниловича. Ему это удалось.

— Я директор школы. Через несколько дней начнутся занятия, поэтому мы тут и хлопочем.

— А где же все дети?

— Приедут, — сказал директор.

— Они что, здесь и живут?

— Живут, когда учатся, на каникулы уезжают. Ты в каком классе учишься?

— Должен был пойти в шестой, — ответил Ларин.

— А учишься хорошо?

Ответить не дала Наталья Ивановна. Она поставила на стол поднос с едой.

— Что ты гостя мучишь своими вопросами? Вначале человека покормить надо, он ведь устал с дороги, а потом расспрашивай. Какой-то ты, Илья Данилович, странный, словно сам никогда в лесу не плутал.

— Приходилось, — ответил директор школы. — Только я не в этом лесу плутал, а в том, где всё совсем по-другому, — задумчиво произнёс Илья Данилович, подвигая чашку к мальчику.

В чашке оказался не чай, а какой-то отвар, очень вкусный, сладкий, цвета янтаря.

— Ты устал, это придаст тебе силы, — сказала Наталья Ивановна. — А потом поешь. И спать будешь крепче.

Вкус и запах напитка напомнил Петру Ларину больницу и то горькое снадобье, которое заставила выпить бабушка. Он не стал спрашивать, что это, и выпил целую чашку.

— Я уже сыт, спасибо, — сказал Пётр, чувствуя, что вот-вот заснёт.

Наконец-то он был в тепле, безопасности, и ему казалось, что всё плохое миновало и ничего скверного с ним не случится.

— Да ты уже засыпаешь, — сказала хозяйка и взглянула на мужа. — Илья Данилович, я постелила мальчику в твоём кабинете, так что проводи его, будь любезен.

Кабинет директора школы ничем особенным Петра Ларина не поразил. Старый кожаный диван с круглыми валиками, дубовый письменный стол, огромный, как стол для игры в бильярд, шкафы с книгами. Над диваном на стене висели многочисленные старинные карты. Это были карты звёздного неба, чёрные, с белыми точками и едва заметными линиями, соединяющими эти точки. Названия созвездий и планет были написаны на латыни.

Глаза закрылись сами. Он уже не слышал, как в комнату вошла Наталья Ивановна, погасила свет и тихо прикрыла за собой дверь. Супруги Преображенские сидели в столовой, пили чай и разговаривали.

— Знаешь, по-моему, он хороший мальчишка.

— Да, только в жизни ему не повезло.

— Что с ним случилось?

— Он недавно отца потерял.

— А мать у него есть? — спросила Наталья Ивановна, глядя в глаза мужа.

— Мать у него есть, но она не с ним.

— Так что, выходит, он сирота?

— Да, — сказал директор. — Он всегда был очень одинок.

— А друзья у него есть?

— Нет, — сказал директор.

— Никак не могу привыкнуть, что ты так много знаешь. Уже тридцать лет живём вместе, а я каждый день удивляюсь.

— Не пойму только, что он здесь делает? — задумчиво произнёс Преображенский, рисуя на скатерти пальцем загадочный знак, похожий на завиток панциря улитки.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Я ещё не решил. Но чувствую, основные события впереди.

Илья Данилович устроился в кресле, положив на колени толстую книгу в деревянном переплёте с пожелтевшими страницами, испещрёнными цветными буквами.

Наталья Ивановна решила выстирать одежду мальчика, чтобы та к завтрашнему утру высохла. Она опустила брюки в воду, замочила их и только тут спохватилась: «А карманы-то я не посмотрела!» При этом она механически продолжала тереть намыленную ткань. Она запустила руку в карман и извлекла потрёпанный конверт. Часть бумаги сильно истрепалась, но адрес школы прочитывался.

Наталья Ивановна насухо вытерла руки и направилась к мужу:

— Хочу тебе сказать: он искал нашу школу! — Наталья Ивановна протянула на ладони влажный истрёпанный конверт.

— Действительно, искал. Как это я сам до этого не додумался?

— Ну не всё же тебе дано знать, иногда и я могу помочь.

Утром, когда солнечный диск золотым краем показался над лесом, мальчик открыл глаза. Он лежал и смотрел на карту звёздного неба, проговаривая названия планет и созвездий.

Наталья Ивановна радушно встретила мальчика, усадила на то же место, где он сидел вечером. Сейчас, при дневном свете, столовая выглядела совсем обычной. Да и Наталья Ивановна показалась ему намного моложе.

— Все дети должны есть овсянку, хотя и не все её любят.

— Я люблю, — признался Пётр и сразу вспомнил, как не хотелось вставать, когда отец будил его по утрам. Сейчас он согласился бы на всё, лишь бы отец был рядом.

Из глаз Ларина покатились слёзы.

На подоконниках росли цветы, которые были необычных расцветок и источали тонкий аромат. Хотелось подойти к каждому горшочку и рассмотреть цветок.

В коридоре свернули направо и остановились перед дверью с блестящей ручкой. На двери красовалась металлическая табличка с единственным словом — «Директор».

Ларин поднял руку и трижды постучал.

— Входите, Ларин Пётр, — раздался знакомый голос.

Толкнув дверь, мальчик вошёл в кабинет. Наталья Ивановна осталась за дверью. Кабинет директора был огромным, как класс. Мебель казалась маленькой, даже какой-то кукольной. Большой директорский стол, а от него в направлении двери второй длинный стол со стульями. Напротив окон во всю стену располагались стеллажи, закрытые стеклом. Там за стеклом на прозрачных полках стояли всевозможные призы, дипломы, грамоты. Справа у двери вешалка, на ней одиноко висела широкополая шляпа.

— Проходи, Ларин Пётр, присажиснял очки и принялся вытирать их руками — так, как это делают все дети.

Наталья Ивановна сделала вид, что не заметила, как плачет мальчик. Она появилась в столовой, когда Пётр доедал кашу и ложка звякала о дно тарелки.

— Илья Данилович просил, чтобы после завтрака ты зашёл к нему.

— Куда? — задал вопрос Ларин.

— В кабинет, в школу. Я тебя провожу.

Они обошли здание, поднялись на высокое крыльцо и остановились перед массивной дубовой дверью. Справа у двери висела металлическая табличка: «Специализированная школа № 7 для одарённых детей». Тяжёлая дверь открылась на удивление легко и бесшумно. Широкий коридор, золотистый паркет, бело-голубой потолок с нарисованными облаками. Когда мальчик шёл по коридору, то ему показалось, что потолок стеклянный и он видит летящие над собой облака.

«Может, на самом деле в этой школе учатся инопланетяне или уж очень правильные вундеркинды», — подумал он. вайся, — указал на стул директор.

В этом огромном кабинете с высоченным потолком, огромными окнами Ларин почувствовал себя совсем маленьким, беспомощным ребёнком. Он отодвинул тяжёлый стул, уселся, положил руки на стол.

— Ты убежал из дому? — строго произнёс Илья Данилович.

— Да, — признался мальчик.

— Это не очень хороший поступок, ведь тебя, наверное, ищут. Ты никому не хочешь сообщить, где находишься?

— Это будет зависеть от результатов нашего с вами разговора, Илья Данилович, — произнёс Пётр Ларин и сам удивился, как по-взрослому он построил фразу.

Кончики губ директора слегка приподнялись вверх, а глаза за стёклами очков сузились, и под очками прорисовались лучики морщинок.

— Ив чём же будет заключаться наш разговор, молодой человек?

Пётр передёрнул плечами, сцепил пальцы рук так, как это делала Соня Туманова.

— Я не хочу учиться в своей школе. Мне там очень плохо и одиноко. У меня там нет ни одного друга, ни одного человека, который меня понимает.

— А откуда у тебя такая уверенность, Ларин Пётр, что здесь тебя поймут? И откуда тебе известно о существовании этой школы?

— В газете прочитал.

С лица директора мгновенно сползла добродушная улыбка, а прямо над переносицей возникла вертикальная складка.

— Это в вашей нехорошей школе научили тебя врать?

— Простите, — выдавил из себя Пётр.

— Давай говорить как взрослые. Если один человек обращается к другому с какой-нибудь просьбой, он должен быть искренним. Ты убежал из дому; возможно, у тебя есть на это веские причины. В нашей школе свои правила, и мы не можем брать всех, кто хочет здесь учиться.

— Это что, очень дорого?

— Оплата здесь ни при чём. Здесь учатся одарённые дети. Чем ты можешь блеснуть, Ларин Пётр? Может быть, ты музыкант или художник, пишешь стихи или сказки?

Пётр Ларин побледнел: никаких очевидных талантов у него не было.

— Я умею играть на фортепьяно, но не очень хорошо, хотя слух у меня есть.

— Можешь продемонстрировать?

Мальчик огляделся, но инструмента в кабинете директора не увидел.

— Сейчас, — вставая из-за стола, сказал Илья Данилович.

Он подошёл к стене и ловко, словно открывал дверь в купе, отодвинул панель. За простенком стояло старинное пианино, резное, инкрустированное лунным камнем, с бронзовыми бра по бокам. В подсвечниках даже оказались свечи с оплывшим воском.

«Графское, должно быть», — подумал Пётр и, робея, подошёл к инструменту.

Он умел играть одну-единственную вещь — мелодию из музыкальной шкатулки с балериной и оловянным солдатиком на одной ноге. Мама была прекрасной пианисткой, и мальчик заучил мелодию механически.

Ларин сел, поднял крышку и уверенно нажал правой ногой бронзовую педаль, а затем опустил пальцы на клавиши. Он сыграл, ни разу не сбившись, ничего не перепутав. Когда последний аккорд ещё звучал, Пётр с облегчением опустил руки на колени.

— А вот это сможешь? — перед глазами мальчика появились ноты.

— Я не умею играть по нотам, — признался Пётр, — а эту мелодию меня научила играть мама. Это была её любимая мелодия.

— Почему была? — заглянув в глаза мальчику, спросил директор.

— У меня мама пропала. А папа погиб совсем недавно.

Илья Данилович почувствовал, что мальчик очень волнуется. Он заметил, как начали дрожать его пальцы, как глаза стали влажными, вот-вот по щекам покатятся слёзы, а на лбу выступили капельки пота.

— Понимаешь, Пётр Ларин, я не могу тебя взять в нашу школу. Мы принимаем только одарённых детей, очень одарённых. Ты замечательный мальчик, умный и добрый, но извини, я не могу нарушить правила. Для того чтобы учиться в этой школе, у тебя должен быть какой-нибудь талант.

Пётр Ларин развернулся на вертящемся стульчике лицом к двери и шёпотом произнёс, глядя на дверь, которая вдруг стала для него прозрачной:

— А почему они нас подслушивают?

— Кто? — шёпотом поинтересовался Илья Данилович, не сразу догадавшись, о чём говорит мальчик.

— Мужчина в спортивном костюме и женщина с белыми волосами.

Илья Данилович на цыпочках обошёл письменный стол, приблизился к двери и резко распахнул её.

— Ой! — вскрикнула женщина с белыми волосами, отскакивая от двери. Мужчина в синем спортивном костюме быстро зашагал по коридору.

— Изольда Германовна, вы уже получили учебники по английскому?

Преподавательница с белыми волосами покраснела и смущённо закивала.

— Да, спасибо, — сказал Илья Данилович, закрывая дверь.

Сейчас он смотрел на Ларина совсем по-другому. Он приблизился к мальчику, приподнял очки на лоб.

— Ты хочешь сказать, что знал, что они стоят за дверью и подслушивают?

— Нет, я случайно увидел.

— Через дубовую дверь?

— У меня это иногда бывает, когда очень волнуюсь и чего-то очень жду.

— Кто тебя этому научил?

— Никто, это происходит само собой. А ещё я могу проходить через турникет в метро.

— Я тоже могу проходить через турникет в метро! Бросаю жетон и прохожу.

— А я не бросаю жетон, не вставляю проездной билет.

— Так что, ты пользуешься своим даром в корыстных целях?

— Нет, — отрицательно затряс головой Пётр. — Мама говорила, что если очень нужно, то можно.

Илья Данилович всё ещё сомневался. И мальчик это почувствовал. Он так крепко сцепил перед собой пальцы, что хрустнули и побелели суставы. Зажмурил глаза, несколько раз качнулся.

— Наталья Ивановна сейчас готовит куриные котлеты и варит компот из слив. Серый кот вошёл на кухню и намеревается стянуть кусок мяса, а Наталья Ивановна не видит. Как бы её предупредить? А, поздно уже, — расцепив пальцы и выдохнув из себя весь воздух, сказал мальчик.

— Пойдём-ка со мной, — Илья Данилович обнял мальчика за плечи, и они вдвоём быстро зашагали по пустому коридору.

Когда они обошли здание, огромный серый кот лежал на крыльце и пожирал куриное крыло. Илья Данилович остановился, укоризненно покачал головой, погрозил коту указательным пальцем.

Хозяин опустился на корточки перед котом и укоризненно сказал:

— Я тебе сколько раз говорил, воровать — последнее дело! Ведь попросить же можно!

В полдень Илья Данилович Преображенский снова пригласил мальчика в свой кабинет.

— Я долго думал, — начал директор школы, — как с тобой поступить, Ларин Пётр.

Ларин стоял посреди кабинета, сердце бешено колотилось в груди. Он понимал: сейчас решается его судьба, от слов директора зависит будущее.

— Я думаю, ты сможешь учиться в нашей школе. Но я принимаю тебя с испытательным сроком. Кто может прислать твои документы из Москвы? А самое главное, я должен побеспокоиться о том, чтобы тебя перестали искать.

— Надо позвонить, — обрадованно воскликнул Пётр, — Павлу Леонидовичу Дроздову. Это друг моего отца, он известный кардиолог, живёт в Москве. Он обязательно поможет. Дядя Павел, наверное, волнуется больше всех.

Директор записал номер телефона Павла Леонидовича Дроздова и сказал:

— До начала занятий ты поживёшь у меня. Ничего особенного от тебя не требуется. Сейчас ты поступаешь в распоряжение Натальи Ивановны. Согласен?

— Да, — сказал мальчик.

— Кстати, можешь пользоваться моей библиотекой. Думаю, ты любишь читать книги.

Когда мальчик появился перед хозяйкой дома, она заулыбалась.

— Поздравляю! Теперь ты полноправный ученик нашей школы. Ты увидишь и узнаешь много интересного, необычного. У нас болтливые дети не учатся, все умеют хранить тайну.

Слова жены директора заинтриговали Ларина.

— Я так и думал, что школа не простая. Наверное, здесь учат быть… волшебниками? Наталья Ивановна, скажите, пожалуйста, а у вас много учеников?

— Классы у нас маленькие, по пять-шесть человек.

— А предметы как в обычной школе?

— Не совсем, — загадочно улыбнулась Преображенская. — Вот начнутся занятия, тогда и узнаешь.

— А школьников много?

— Сорок четыре человека.

— Я буду сорок пятым?

— Нет, ты будешь сорок четвёртым. А теперь пойдём поливать цветы, будешь мне помогать. Не возражаешь?

— С удовольствием, — сказал мальчик. «Странно, — неся тяжеленную лейку к клумбе, размышлял Ларин, — если здесь все подчинено силе волшебства, то зачем я таскаю тяжёлую лейку? Пусть бы она сама наполнялась водой и перелетала к клумбе. Сама поливала бы цветы, а ножницы их обрезали. Тяпка рыхлила бы землю, а Наталья Ивановна за всем этим следила бы и раздавала распоряжения».

Судьба Петра была уже решена, свободного времени было предостаточно, а на душе воцарилось спокойствие. Никуда не надо было ехать, некуда было спешить.

Управившись с поливкой цветов, он решил осмотреть территорию школы и всё, что на ней находилось, отправился по той дороге, которой Илья Данилович привёл его к кованым железным воротам. Вот трёхэтажное красное здание. В плане оно напоминало букву «Т» с очень длинной ножкой. В этой длинной ножке находился тот бесконечный коридор, по которому Ларин шёл в кабинет директора, где уже поливал цветы и пробовал найти с ними общий язык. Вокруг здания бывшей графской фабрики росли деревья, были разбиты клумбы, а сбоку находилась спортивная площадка с выкрашенными голубой краской дощатыми скамейками по краям, с волейбольной и баскетбольной площадками, с сеткой, натянутой между двумя столбами.

Он подошёл к площадке, прикоснулся руками к металлической сетке, ограждающей площадку, прикрыл глаза. Ему даже показалось, что он слышит весёлые голоса детей, гоняющих мяч.

Старые деревья, кусты, дорожки, выложенные красным кирпичом, котельная с высокой кирпичной трубой, похожей на телескоп, нацеленный в небо. Дым из трубы не поднимался. Ясное дело, кто же летом станет топить? А вот людей он пока ещё не встретил.

За школой паслась лошадь с длинной белой гривой и пушистым белым хвостом. Мальчик подошёл, несколько минут стоял, наблюдая, как она неспешно жуёт траву. Лошадь заметила его, повернула голову и негромко фыркнула. Ларин сделал несколько шагов и коснулся ладонью гривы.

— Красивая, — сказал он, — очень красивая лошадь. Может быть, и ты волшебная? — Ему вспоминались сказки и легенды, в которых лошади наделены необычайными способностями. — Тебя, случайно, не Пегасом зовут?

Лошадь фыркнула и занялась травой.

— Ладно, значит, не Пегасом.

Он походил возле котельной, затем прошёлся по улочке, состоящей из аккуратных деревянных домиков.

«Как в сказке», — подумал он.

Над головой пролетели какие-то существа. Их было трое, они носились над ним, почти касаясь крыльями его лица, верещали и попискивали. И это не были птицы.

«Поразительно! Да это же летучие мыши!» — сообразил Пётр Ларин, взмахивая рукой.

— Отвяжитесь, идите прочь!

Летучие мыши помчались прочь к одному из домиков — к тому, который стоял с краю.

«Странно… летучие мыши днём? Хотя здесь может быть всё. Слишком уж необычная школа», — размышлял он.

Летучие мыши исчезли под крышей дома.

Мальчик продолжил своё путешествие. Он рассматривал здание школы с чёрными пожарными лестницами. На крыше поблёскивала тарелка спутниковой антенны, чем-то похожая на луну или на таблетку аспирина.

Во дворике крайнего домика стояла женщина с белыми волосами. Она была в строгом чёрном костюме.

Ларин побежал к ней и сообщил:

— К вам в дом залетели летучие мыши!

— Ко мне в дом? Мальчик, этого не может быть, мыши днём не летают, — её лицо при этом оставалось спокойным. — Ты, наверное, новенький?

— Да, меня только сегодня приняли в школу, — и он представился, как в таких случаях всегда делал отец: — Ларин Пётр.

— А я Изольда Германовна. Буду обучать вас иностранным языкам. Кстати, ты какой язык в школе изучал?

— В своей школе я учил английский. А ещё хочу выучить какой-нибудь старинный язык, на котором уже никто не разговаривает, а книги остались.

— Латынь, что ли?

— Может быть, и латынь.

— Ты что, врачом решил стать?

— Я ещё не знаю, кем стану, — задумчиво сказал Пётр.

— А вот большинство учеников нашей школы уже знают, чему посвятят свою жизнь.

— Поживём — увидим, — задумчиво произнёс мальчик.

«Зачем она меня обманула? — подумал Пётр Ларин. — Ведь скорее всего это её летучие мыши, и, наверное, она, как все здесь, умеет с ними разговаривать на их мерзком писклявом языке».

Когда он вообразил строгую учительницу, свистящую и пищащую, на его губах возникла улыбка.

— Я сказала что-то смешное? — сверкнула глазами учительница.

— Нет-нет, Изольда Германовна, — с трудом вспомнил имя и отчество мальчик.

— Тогда чему ты улыбаешься?

Мальчик растерялся, ведь не признаваться же ему в том, что он уличил её во лжи? Она же намного старше.

— Ты из какого города к нам приехал?

— Из Москвы, — ответил Ларин.

— У нас есть дети из Москвы, так что тебе будет о чём с ними поговорить. Надеюсь, ты станешь хорошим учеником?

— Я постараюсь, — ответил мальчик.

Учительница сказала ему по-английски «до встречи», мальчик ответил, и на этом они расстались.

Ларин зашагал дальше. Высокая живая изгородь из колючих кустов привлекла его внимание. Он приблизился, несколько раз подпрыгнул, пытаясь заглянуть за них, но слишком он ещё был мал. Из-за кустов слышались странные звуки: шипение, тяжёлое дыхание и свист.

«Что же это такое? — подумал мальчик. Присев на корточки, он раздвинул жёсткие колючие стебли и увидел мужчину в чёрном кимоно и с огромным японским мечом в руках. — Ух ты, какая катана!» — восторженно подумал Ларин.

Изогнутое лезвие меча сверкнуло, рассекло воздух и замерло, словно воткнулось во что-то. Чёрная косичка на голове самурая продолжала раскачиваться, сам же он оставался неподвижен, как изваяние.

«Подсматривать нехорошо», — подумал Ларин.

И в этот момент мужчина развернулся на одной ноге, стремительно сделал выпад. Меч сверкнул, рассекая верхнюю часть кустов над головой мальчика. Он едва успел отпрянуть. Упругие стебли плотно сомкнулись, а в воздухе всё ещё кружились порубленные листочки.

«Прямо как в кино! — подумал Ларин. — Да это же тот мужчина, который вместе с Изольдой Германовной стоял за дверью директорского кабинета. Только сейчас на нём кимоно, в руках катана, на затылке подрагивает косичка. Сейчас он босиком, а тогда был в кроссовках».

Мальчик аккуратно, боясь исколоть и оцарапать руки, раздвинул кусты, заглянул на площадку. Но она была пуста.

«Куда же самурай мог подеваться? Не перепрыгнул же через изгородь, уж слишком она высокая».

Ларин продолжил путешествие с уверенностью, что опять увидит что-нибудь удивительное. Прямо на него вылетел из-за кустов огромный пёс с тяжёлым ошейником на шее. Он подошёл к мальчику, обнюхал его с ног до головы, вильнул мохнатым хвостом. Отчётливо произнёс, именно произнёс, а не пролаял:

— Гав! Гав!

А затем присел и поднял правую лапу. Пётр растерялся.

«Он что, поздороваться со мной решил? — и потряс лапу, как старому другу. — Я Пётр, я буду учиться в этой школе».

Взгляд у собаки был очень умный, как у человека, успевшего многое увидеть и пережить. Пёс вёл себя странно. Он ходил возле мальчика, толкал головой в ногу, словно предлагал: «Иди со мной, не пожалеешь».

— Что ж, если ты зовёшь, то пожалуйста!

И мальчик заспешил за огромным, как лев, псом. Тот привёл его к маленькому кирпичному домику с одним круглым окном, похожим на иллюминатор корабля или самолёта. За стеклом окна мелькнула тень, затем дверь открылась. На пороге появился лысый мужчина с пышными бакенбардами и усами. Глаза его были пронзительно голубыми.

Хозяин домика посмотрел на мальчика и засмеялся:

— Это ты гостя мне привёл? — обратился он к псу. Пёс завилял хвостом. — Понимаешь, — глядя в глаза Ларину, сказал лысый, — буквально два часа назад я ему сказал: «Вот день сегодня, даже поговорить не с кем!» Представляешь, а он привёл тебя! Ты посмотри, какой умный, всё понимает! Только разговаривать не умеет! Но, может, оно и к лучшему, разболтать ничего не сможет. Раз пришёл, заходи, — лысый распахнул дверь. — Входи, располагайся, гостем будешь.

Домик внутри оказался не таким уж маленьким. Он состоял из двух довольно просторных комнат. На столе из жёлтых досок под круглым окном, похожим на иллюминатор, в стеклянной вазе стоял огромный букет цветов.

— Меня Захаром зовут.

— А по отчеству как? — спросил Ларин.

— Да без отчества. Я не такой старый. А тебя как величать?

— Ларин Пётр.

— Пётр — хорошее имя, мне всегда нравилось. Знаешь, что оно обозначает? Камень. Так называли крепких, мужественных людей. Я здесь садовником работаю и сторожем. Деревья выкапываю, сажаю, выращиваю. Оранжерея у меня есть. Цветочки, кстати, оттуда.

Внимание мальчика привлёк странный предмет, висевший в тёмном углу на гвозде. Он даже встал из-за стола, подошёл и посмотрел.

— Это арбалет, — пояснил хозяин. — Я его, между прочим, собственными руками сделал.

— Зачем? Охотиться?

— Нет.

Как все мальчишки, Пётр Ларин был неравнодушен к оружию. Его привлекали кинжалы, кривые татарские сабли, турецкие ятаганы, кортики, скандинавские мечи, древнерусские копья, пики, луки, а также пистолеты, автоматы, пулемёты.

Захар снял арбалет со стены и подал мальчику.

— Тяжёлый, — удивился Ларин.

— Оружие должно быть тяжёлым. Вот такую доску насквозь пробивает, — Захар указал на крышку стола. — Страшная вещь.

На крыльце громко залаял, а затем зарычал пёс.

Захар открыл дверь и выглянул:

— Опять чертовщина какая-то! Пёс лает, рычит, а никого вокруг. Ну да ладно, пойдём, покажу тебе оранжерею.

Если бы Ларин Пётр был девочкой, то обилие цветов привело бы его в полный восторг.

— Здесь растут не только цветы, но также редкие растения, которые обладают замечательными свойствами. Каждая травинка может вылечить от какого-нибудь недуга, — многозначительно говорил Захар, сминая в пальцах тонкий стебелёк жёлто-зелёной травинки. — Понюхай, как пахнет. — Ларин вдохнул терпкий запах. — Это разрывтрава, — сказал Захар, — слышал когда-нибудь?

— Нет.

— Она любой замок может открыть, толстую железную цепь разорвать. Настоящую, кованую.

— Не может быть!

— Придёт время — покажу. Только при этом нужные слова сказать надо, да и намерения должны быть добрыми. Со злым сердцем ничего на этой земле не сделаешь. Думаю, родители тебе это объясняли.

Лицо мальчика стало грустным, и садовник заметил, как изменилось настроение Петра Ларина.

— Ты что, с родителями поссорился? Ларин покачал головой.

— Нет, не ссорился, — сказал он, ощущая, как в горле застрял предательский комок.

— Тогда в чём дело, а ну-ка рассказывай.

— У меня нет родителей. Отца молния убила, а мама пропала. Есть бабушка, только она живёт далеко.

— И она не может забрать тебя к себе?

— Нет. Так решили взрослые. Они считают, что она «не в себе». Но это неправда.

— Ай-яй-яй, — сокрушённо покачал головой Захар и почему-то подёргал свои пышные бакенбарды.

Огромный чёрный пёс вошёл в дом так, как входит хозяин. Он посмотрел на Захара, затем на мальчика. Подошёл к Ларину и, положив большущую голову ему на колени, сощурил глаза.

— Ты можешь его погладить, ты ему нравишься, он тебя сразу признал. А это дорогого стоит. Гурд лишь бы к кому не подходит, он чует хорошего человека.

Как бы соглашаясь со словами хозяина, Гурд закрыл глаза, позволяя мальчику трепать его за уши и поглаживать.

— Имя у него какое-то удивительное, — заметил Ларин, — никогда таких не слыхал.

— У собак всё что угодно может быть. Гурд — это «друг», только наоборот.

— А если его называть другом? — задал вопрос мальчик.

— Если голос будет знакомый, наверняка откликнется. Он очень умный, он меня из болота вытащил, я ему жизнью обязан.

— Значит, тебя зовут Гурд? А я Ларин Пётр, — как взрослому представился мальчик собаке. — Скажи, Захар, а в этой школе тяжело учиться?

— Ну, учиться, — новый знакомый поднял вверх указательный палец, — оно всегда, братец, тяжело. Только без этого никак нельзя. Здесь все учатся хорошо, и мальчишки, и девчонки. Сам скоро увидишь. Вот приедут, сразу шумно станет. Это сейчас тишина. А как только занятия начнутся… шум, гам, песни…

— Они что, на самом деле все очень талантливые?

Выражение лица у садовника мгновенно изменилось.

— Да, необычные дети. Их со всей России собрали, самые что ни на есть талантливые.

— И что, все поют, танцуют, рисуют, играют?

— И не только, — бросил Захар, выглянув в круглое, как иллюминатор, окно.

По дорожке в синем тренировочном костюме с лампасами и в новых белых кроссовках пружинистой походкой шёл преподаватель физкультуры.

— Он восточными единоборствами занимается? — спросил мальчик.

— Да, — задумчиво проговорил садовник, — Спартак Кимович на физкультуре будет тебя всяким восточным премудростям обучать. Но я к этому как-то равнодушен.

— А ты давно здесь работаешь, Захар?

— Уже пять лет, вернее, пятый год.

— А как ты сюда попал?

— Илья Данилович Преображенский пригласил, а я отказываться не стал. Приехал, посмотрел и остался.

Когда мальчик возвращался с бумажными пакетиками в сопровождении огромного Гурда, пёс вдруг прижал уши, весь подобрался и негромко зарычал. Ларин остановился.

— Ты чего, Гурд?

Пёс словно окаменел, даже рычать перестал.

— Пошли, пошли, — потянул его за ошейник мальчик.

Но пёс был слишком силён и огромен, чтобы мальчик мог его сдвинуть с места. Из-за кустов прямо навстречу Петру вышли Спартак Кимович и Изольда Германовна. Они явно не ожидали кого-нибудь встретить и даже не успели скрыть испуг.

— А… а… — первая пришла в себя училка иностранных языков. — Вы… ты… что здесь делаешь?

— Возвращаюсь от Захара, — честно признался Ларин.

Пёс стоял рядом с ним, опять прижав уши, и негромко, но враждебно рычал.

— А ты чего рычишь? — демонстрируя храбрость и в то же время опасливо косясь на собаку, спросил учитель физкультуры.

Но на Гурда это не произвело никакого впечатления, он рычал ровно, как включённый мотор автомобиля. Они стояли несколько мгновений, глядя друг на друга. Дорожка, вымощенная кирпичом, была слишком узкой, учителя боялись пса, а мальчик не мог его оттащить в сторону и дать дорогу взрослым.

— Ладно, мы пойдём другой тропинкой. Гуд бай! — махнула рукой училка иностранных языков.

Она развернулась, и тут Ларин увидел, что в правой руке у Изольды Германовны была старинная подзорная труба с широкими медными колечками.

«Интересная вещичка», — подумал Пётр.

На следующий день после завтрака Наталья Ивановна сказала:

— Пора тебе, Ларин Пётр, обживаться в своей комнате. Бери вещи, пойдём, я покажу тебе твоё новое жильё.

Идя по коридорам, поднимаясь по лестнице на второй этаж, Преображенская попутно объясняла:

— Вот здесь, внизу, учебные классы, актовый зал, где проходят концерты, библиотека, учительская, кабинет директора, столовая. А на втором этаже в этом крыле — жилые помещения и комнаты для самостоятельных занятий.

Они остановились перед дверью. Наталья Ивановна повернула ключ.

— Проходи, не стесняйся. Привыкай.

По обе стороны узкого коридора шли двери, на каждой металлическая пластина, отполированная до зеркального блеска.

«Для чего это?» — подумал Пётр.

Когда Наталья Ивановна остановилась и в её руке появился маленький ключик, Ларин всё понял: на блестящей табличке красовались его собственные имя и фамилия.

«И когда это они успели?» — подумал мальчик.

— А почему все остальные таблички не заполнены? Что, ещё неизвестно, кто где будет жить?

— Нет, всё уже давным-давно известно. Они здесь и живут. Вот приедут, и фамилии с именами появятся.

— Как это? — удивился мальчик.

— Тебе ещё многое предстоит понять.

Ключ щёлкнул — и дверь открылась. Комната была необычной. Голубой потолок, как в шатре, уходил высоко вверх. Мальчик поднял голову, изучая странный потолок, излучающий нежно-голубой свет.

— Это специально так сделано, как в пирамидах, — пояснила Наталья Ивановна.

— Так что, я буду жить как фараон?

— Ну, во-первых, в пирамидах фараоны не жили, и тебе это должно быть известно. Просто форма пирамиды позОкна прикрывали жалюзи. На подоконниках, таких широких, что можно было сидеть вдвоём, стояло по два горшка с кактусами, на одном из них распустился белый цветок.

— Это он к твоему приезду, с новосельем тебя поздравляет.

— А где книги, тетради?

— Всё будет, не волнуйся.

— Скажите, пожалуйста, а кто здесь ещё будет жить?

— Не торопи события, Артём здесь уже два года. Ты с ним познакомишься и, надеюсь, подружишься. Ну что, нравится?

— Да, — неопределённо ответил Ларин. — А на стены можно вешать картинки?

— Пожалуйста. Это твоё жилье, вы здесь хозяева.

Супруга директора школы оставила мальчика одного и сообщила, когда приходить на обед. В комнате было светло и уютно.

На тумбочку у кровати Ларин поставил маленькую шкатулку. Поднял крышку. Балерина завертелась, зазвучала музыка. Звуки наполнили комнату, они летали под странным потолком.

Окна прикрывали жалюзи. На подоконниках, таких широких, что можно было сидеть вдвоём, стояло по два горшка с кактусами, на одном из них распустился белый цветок.

— Это он к твоему приезду, с новосельем тебя поздравляет.

— А где книги, тетради?

— Всё будет, не волнуйся.

— Скажите, пожалуйста, а кто здесь ещё будет жить?

— Не торопи события, Артём здесь уже два года. Ты с ним познакомишься и, надеюсь, подружишься. Ну что, нравится?

— Да, — неопределённо ответил Ларин. — А на стены можно вешать картинки?

— Пожалуйста. Это твоё жилье, вы здесь хозяева.

Супруга директора школы оставила мальчика одного и сообщила, когда приходить на обед. В комнате было светло и уютно.

На тумбочку у кровати Ларин поставил маленькую шкатулку. Поднял крышку. Балерина завертелась, зазвучала музыка. Звуки наполнили комнату, они летали под странным потолком, и Петру показалось, что света в комнате стало больше.

Мальчик закрыл крышку, потом вышел из комнаты и медленно пошёл по узкому коридору. Затем он спустился вниз на улицу. Постояв немного на свежем воздухе, Пётр решил сходить к садовнику Захару. Дома того не оказалось, хотя дверь была открытой. Гурд лежал на крыльце, положив огромную голову на передние лапы.

— Привет, — сказал Ларин. — Гурд поднялся и лизнул шершавым языком детскую ладонь. — А где Захар?

«Придётся подождать. Наверное, он не обидится, если я посижу здесь немного», — подумал Пётр.

Он устроился в уголке дивана и неожиданно для самого себя уснул. Проснулся он от прикосновения руки. Захар в соломенной шляпе, белом балахоне и босиком стоял перед ним.

— Ой, извини. Я тут без разрешения вошёл и решил тебя подождать, а потом уснул.

— На здоровье. А я вот пчёл своих ходил смотреть. Мёда в этом году будет много. Если бы ты пришёл пораньше, я бы тебя взял с собой.

— Я не мог, я в свою комнату заселялся.

— Поздравляю. Теперь я к тебе в гости буду заходить.

— Пожалуйста, буду очень рад. Знаешь, Захар, комната какая-то удивительная, потолок вот такой, — мальчик сложил ладошки домиком. — Наталья Ивановна говорит, что это для того, чтобы энергия накапливалась. Прямо как на электростанции. Я даже к стенам боялся прикасаться, думал, искры полетят, как из розетки.

— Не волнуйся, током не ударит. Здесь о вашей безопасности думают день и ночь. А энергия всем вам ох как нужна будет.

— Зачем? — спросил Ларин.

— Ну как же! Неужели ты ещё не понял?

— Нет, — сказал Пётр.

— А вот скажи мне тогда, почему тебя в школу приняли?

— Я очень сильно просился.

— За это не берут, — усмехнулся Захар в пышные усы. — Ты что-то умеешь делать такое, чего другие не умеют. Может, ты монеты ко лбу приклеиваешь или утюг к груди?

— Монеты ко лбу, утюг… — прошептал мальчик, за стёклами очков его глаза широко открылись.

— Или, может, ты по углям умеешь ходить, ясное дело, раскалённым?

— Нет, не умею. Да и не пробовал никогда.

— А передвигать чего-нибудь взглядом пробовал?

— Например?

— Вот этот стакан, — Захар показал пальцем на гранёный стакан, до половины налитый водой.

— Сейчас попробую.

Ларин подошёл к столу, сжал пальцы в кулаки, сосредоточился, упёрся взглядом в стакан. Набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание. Но сколько он ни старался, стакан оставался на месте.

— Эх, молодо-зелено! Смотри.

Захар склонил голову набок, стакан со скоростью улитки начал двигаться по столу. Вода подрагивала, на ней стали заметны даже маленькие волны.

— В этом вопросе я не большой спец, они все это умеют. Наши дети страницы перелистывают не пальцами, поэтому книги и тетради у них всегда чистые. Взглядом их переворачивают!

— Как это?

— Пётр, ты попал на Фабрику Волшебства.

— Чего-чего?

— Здесь учат волшебству.

Пётр подошёл к стакану, взял его, поднял, осмотрел дно. Затем присел на корточки и заглянул в столешницу. Захар рассмеялся.

— Думаешь, я тебе фокусы показываю? Здесь такого насмотришься и наслушаешься! Но зачем опережать события?

— А что ты ещё умеешь делать, Захар?

— Не много, — признался садовник. — Вот у меня в доме нет спичек. А знаешь почему? Да потому, что они мне не нужны. Я и без спичек могу газовую плиту зажечь, костёр без спичек разжигаю.

— Ия могу, — не без гордости сообщил Ларин. — Только для этого нужна увеличилка и чтобы солнце светило.

— Солнце не всегда бывает, ночью солнца нет. А теперь признавайся, что ты умеешь делать?

— Я вижу сквозь стены, — тихо сказал мальчик.

На лице Захара застыло изумление, губы зашевелились.

— Это редкий талант. По-моему, из учеников нашей школы им никто не наделён.

— Но у меня это нечасто случается, — признался Ларин.

— Ну вот и будешь развивать свои способности.

Как всякий мальчишка, увидев что-то необычное, Пётр Ларин захотел тоже научиться двигать предметы.

— Захар, а как ты стакан двигал?

— Мыслью, — ответил садовник.

— А я смогу?

— Если очень нужно, то можно, — прошептал Захар и подмигнул.

Уже за день до начала занятий высокие кованые ворота были открыты настежь. Но никто не входил и никто не выходил через них.

Начинало смеркаться. Однако* сегодня эти сумерки не тревожили Петра, а наоборот, с каждой новой звездой, зажигающейся на небе, его охватывало радостное возбуждение, словно именно сейчас должно будет произойти что-то невероятное, праздничное.

Наталья Ивановна бесшумно вошла в комнату. Мальчик удивился: так могла входить в комнату лишь его мама, неслышно, словно ангел.

— Вставай быстрее, собирайся. А то самое интересное пропустишь.

— А что сейчас будет? — натягивая футболку, спросил Пётр.

— Илья Данилович — большой мастер устраивать всякие штуки. Думаю, тебе понравится.

На жене директора школы было платье из тёмно-вишнёвого бархата с белым кружевным воротником.

«Инфанта какая-то», — подумал мальчик, хотя значения этого слова не знал. Глядя на Преображенскую, он представил себе дам и кавалеров, танцующих на балу в старинном дворце, и слово это ему попадалось в книжках, где описывались всякие короли и придворные.

Он тут же вспомнил портреты, висевшие в доме директора школы: в тяжёлых дубовых рамах мужчины и женщины в дорогих одеждах. Сейчас такие не носят.

Перед выходом он взглянул на себя в зеркало, желая проверить, правильно ли надета бейсболка. Из зеркала на него смотрел совершенно иной мальчик. Это был он, Пётр Ларин, но на голове вместо тёмно-синей бейсболки красовался тёмно-синий бархатный берет со сверкающей пряжкой, и на нём был надет камзол. Не хватало лишь пояса со шпагой для полного соответствия. На ногах были прикольные бриджи, какие носят девчонки, белые шёлковые гольфы и замшевые башмаки с массивными пряжками и смешно загнутыми кверху острыми носами.

— Ой! — воскликнул он.

Наталья Ивановна уже выходила за дверь, шелестя платьем. Он поспешил за ней и тут же оказался на площадке, где ещё сегодня утром бросал оранжевый мяч в кольцо. Никаких баскетбольных щитов не было, волейбольная сетка тоже исчезла. Вся площадка оказалась окружена сверкающей водяной стеной, откуда били разноцветные струи: зелёные, розовые, фиолетовые, ярко-жёлтые, лимонные. Зрелище завораживало.

«Что делать? — подумал Ларин, остановившись перед сверкающей стеной. — Как мне попасть туда, на площадку?»

— Иди, не бойся, — услышал он знакомый голос и увидел Захара.

Рядом с Лариным стоял Захар, только сейчас он мало походил на себя. На нём был старинный костюм охотника, маленькая шляпа с соколиным пером. Через плечо перекинут ягдташ, на ногах — высокие сапоги со сверкающими шпорами. На другом боку висел охотничий рог.

— Не дрейфь, иди вперёд.

Рядом с Захаром отирался Гурд. Вместо кожаного ошейника пса украшал венок из ярко-жёлтых цветов.

Ларин сделал первый шаг, второй. Прошёл сквозь воду, ни одной капли на него не попало. Рядом с импровизированной сценой, усыпанной цветами, стояли взрослые. Пётр почувствовал себя на мгновение участником странного маскарада.

«Наверное, это школьные учителя», — решил мальчик.

Он увидел в толпе взрослых два знакомых лица — учителя физкультуры в чёрной самурайской одежде и Изольду Германовну. Её белые волосы выделялись среди остальных, а одежда была та же, в которой он видел её на крыльце домика. Она показалась Ларину фальшивой и искусственной, как кукла Барби на прилавке магазина.

Вдруг совсем стемнело, даже не стало видно лиц, лишь засветились волосы учительницы иностранных языков да кружевные белые воротники. Со всех сторон раздался странный треск, хлопки, взрывы. Но они не испугали Ларина. Чёрный бархат неба прочертили струи огня, и с шипением начали рассыпаться миллионы ярких звездочек. В этом фосфорическом, постоянно меняющемся свете на импровизированной сцене возник директор.

Директор поклонился, на шее звякнула цепь, сверкнула звезда медальона. Он галантно снял шляпу и произнёс раскатисто и звонко:

— С новым годом, друзья! С новым учебным годом!

Затем снова стемнело, и в небо взлетели огни фейерверка. В этом постоянно меняющемся фосфорическом свете ’Пётр Ларин почувствовал — происходит что-то необычное. Он опустил голову и огляделся. Вокруг него стояло множество детей, переговаривающихся между собой, смотрящих в небо.

Как и откуда они взялись, он уже не спрашивал. У всех в руках оказались хрустальные бокалы. Пётр Ларин ощутил тяжесть хрусталя и в своей левой руке. Дети подходили к фонтанам, подставляли бокалы. Цветная вода наполняла их. Он тоже поднёс свой бокал к первой попавшейся струе. Ярко-оранжевая жидкость наполнила бокал до краёв.

— С новым годом! — услышал он звонкий мальчишеский голос.

Перед ним стоял круглолицый паренёк. Его лицо было усыпано мелкими веснушками. Мальчишка улыбался одними глазами, из-под берета выбивались рыжие кудри.

— А ты что, новенький?

— С новым годом, — немного растерявшись, ответил Ларин.

— Что-то я тебя здесь раньше не видел, — плутовски улыбнулся мальчишка.

— Я недавно приехал, буду здесь учиться.

— У тебя что?

— Где? — спросил Ларин.

— В бокале.

Ларин поднёс к губам свой бокал, сделал глоток:

— По-моему, апельсин.

— Ay меня от цитрусовых аллергия. Я вишню пью. Пошли, покажу тебе самые вкусные торты, — он взял Ларина за локоть и повёл за собой.

Фейерверки продолжали взлетать в небо, рассыпаться тысячами звёздочек. Иногда звёздочки складывались в фигуры, мельницы, снежинки. Один раз сложились в большое светящееся сердце, затем в птицу, бабочку. Казалось, для пиротехника не существует невозможного.

Возле фонтана стояли столики, невесть откуда взявшиеся. На столиках — фрукты и всевозможные кондитерские изделия в вазочках и изящных тарелочках. Взгляд Петра Ларина привлекла Изольда Германовна. Когда в небе рассыпался очередной сноп искрящихся звёзд, она втягивала голову в плечи, прикрывала глаза и её накрашенные губы извивались, как будто она испытывала мучительную, нестерпимую боль.

«Чего это она? Может, ей фейерверки не нравятся?» — подумал Ларин.

Но тут он увидел тёмно-зелёное бархатное платье, проплывшее рядом, зелёную шляпу в виде чепчика и длинную до пояса косу.

— Соня! — вырвалось у Ларина. — Подержи, — он отдал бокал рыжему и бросился вдогонку.

Сам того не ожидая, он поймал девочку за кончик взлетевшей в воздух косы. Та ойкнула и обернулась.

— Ты что себе позволяешь? — на Ларина смотрело незнакомое лицо с огромными, немного выпученными зелёными глазами и маленьким, как вишня, ртом.

— Извини, обознался.

— Новенький, что ли?

— Ага, — ответил Ларин и почувствовал, что покраснел.

— Это тебе не обычная школа, где можно выпендриваться и выдуриваться. Здесь такие штуки не проходят, здесь себе никто подобного не позволяет.

Затем девчонка прыснула смехом, маленький рот растянулся в улыбке, и она убежала.

Подошёл рыжий приятель:

— Тебе что, Лизка понравилась?

— Её Лиза зовут?

Рыжий прикрыл рот ладонью и прошептал:

— Елизавета. Назовешь её Лизой, обидится. Меня зовут Лёва.

— А меня Пётр.

Мальчики пожали друг другу руки.

— Пошли торт есть.

Играла музыка, хотя музыкантов нигде не было видно. Кто-то уже танцевал. Музыка была современная, как на дискотеках.

Лёва спросил:

— Ты Децла уважаешь?

— Не-а. Не люблю, — сказал Ларин.

— А меня торкает.

— Слушай, Лёва, а ты Софью Туманову знаешь?

— А кто ж её не знает. Сейчас на сцену выйдет, она у нас всегда первой поёт.

— Да? — обрадовался Ларин.

— Хочешь, ближе подойдём?

— Давай.

И они с бокалами в руках направились к сцене.

Появилась Соня Туманова. Фейерверк стал бесшумным. Она здорово спела песню на английском языке, голос у неё был звонкий и чистый. Ларин смотрел на неё как зачарованный.

— Что, нравится? — спросил Лёва.

— Я её знаю, — вместо ответа сказал Пётр.

— Нашлась мне звезда! Я бы тоже так спел, если бы захотел.

Вспомнив, что в этой школе учатся не совсем обычные дети, Пётр сказал:

— Всё может быть.

— Ты что, не веришь? — и Лёва, упёршись подбородком в плечо Ларину, голосом, как две капли воды похожим на голос Сони Тумановой, спел два куплета песни. — Ну как, похоже? — уже своим голосом спросил Лёва. — Учись, салага!

— А как ты это делаешь?

— Не пройдёт и полгода, и ты сможешь!

— Ты меня извини, Лёва, я хочу с ней поговорить.

— Пожалуйста. Хочешь, я её позову?

Ларин кивнул. Лёва начал махать рукой с растопыренными пальцами. Он делал это так, словно протирал зеркало, вдруг запотевшее.

— Ты чего меня звал? — тронув за плечо Лёву, сказала Софья Туманова. — Пётр Ларин? — глаза девочки широко открылись. — Вот уж кого не ожидала встретить!

— А я тебя искал, — сказал мальчик, — ты ведь не оставила номер телефона.

— А зачем я была тебе нужна?

— Я волновался, между прочим, думал, с тобой что-то случилось.

Она взяла его за руку и отвела в сторону:

— Слушай, а ты ничего не видел, что там произошло?

— Нет, — сказал Ларин.

— А не врёшь?

— Я недавно решил совсем не врать.

— Судя по твоей одежде, наверное, ты у нас будешь учиться?

Пётр кивнул.

— Ну что ж, поздравляю. Странно всё это… Ты как вообще сюда попал, случайно? — тихо спросила девочка.

— Если бы ты знала, как я сюда добирался…

— А что, тебя папа отпустил, ты с ним помирился?

— Папа погиб, — с трудом выдавил из себя два страшных слова мальчик.

— Извини, я не знала, — уже серьёзным тоном сказала Соня и заметила на руке у Петра свою фенечку с янтарным камешком. — Ой! А я её везде искала!

Мальчишка снял нитку с бисером и протянул девочке. Та несколько мгновений размышляла:

— А, теперь мне всё ясно. И конверт рядом валялся, правильно? Значит, ты меня искал?

— Правильно. И тебя и школу, где, по твоим словам, так хорошо.

— Ну а теперь давай поговорим как инопланетянин с инопланетянином: ты с какой планеты?

— Я ещё не знаю.

— Странно, странно… — взрослым голосом сказала Софья Туманова. — Как это я тебя тогда не почувствовала? Ну что, пойдём на дискотеку?

— Пойдём. Только я танцевать не умею.

— Я тебя научу. Если ты думаешь, что здесь танцуют старинные танцы, то ошибаешься. Мы танцуем то, что на любой дискотеке.

— Я на дискотеках не бываю.

Вечер прошёл замечательно. Давно Пётр Ларин так не веселился, просто он на мгновение забыл обо всём плохом, что с ним случилось.

— Теперь мы будем видеться каждый день, — прощаясь в узком коридоре, сказала Соня. — Так что до встречи.

На табличках в узком коридоре уже были имена и фамилии жильцов. Пётр подошёл к своей двери, его фамилия и имя оказались внизу под ещё одной надписью: «Артём Шубин».

Ларин переступил порог своей комнаты и увидел мальчишку, который сидел на кровати, по-турецки сложив ноги. На коленях лежала огромная книга в глянцевой обложке.

— Привет, Артём.

— Привет, Пётр.

Книга захлопнулась, легла на подушку. Мальчишка ловко соскочил с кровати. Он оказался почти на голову выше Петра. Артём Шубин придирчиво осмотрел Ларина с ног до головы.

— Тебе сколько, двенадцать?

— Да.

— А мне тринадцать. Хотя в этой школе возраст не имеет никакого значения. Будет теперь хоть с кем в шахматы поиграть. Если не умеешь — научу.

— Я играю в шахматы.

— Тогда замечательно.

Артём Шубин был жгучим брюнетом. Волосы на затылке он стягивал в аккуратный хвостик. Глубоко посаженные большие глаза под жёсткими бровями оказались разного цвета: правый — синий, а левый — зелёный.

— Только знаешь, Артём, я свои шахматы не взял из дому. Я слишком быстро уезжал, и многие нужные вещи оставил там.

— Например?

— Я не взял фотографию мамы.

— Ту, что висела на стене в твоей комнате напротив тахты?

Ларин уже перестал удивляться и лишь кивнул.

— А шахматы лежат в книжном шкафу, костяные, красивые, в большой коробке?

Да.

— С шахматами сложнее. Но у меня есть свои. Я так без школы соскучился! Здесь клёво, поучишься — поймёшь. Ладно, давай спать ложиться.

Когда мальчишки уже лежали в своих кроватях, Ларин услышал едва различимое шипение.

— Да, я тебе забыл сказать, — услышал он голос Артёма, — у меня змейка живёт. Не бойся, она не кусается, это королевская змея.

Пётр вздрогнул. Он не любил змей, они внушали ему ужас. Артём Шубин поднялся с кровати, подошёл к соседу. Красно-чёрная змейка толщиной в карандаш обвилась вокруг левого запястья, шевелилась только маленькая гранёная головка да высовывался раздвоенный язычок. Ларину всегда казалось, что змеи — существа скользкие и холодные. К удивлению, змея оказалась тёплой, гладкой, как полиэтиленовая плёнка, и приятной на ощупь. Когда он возвращал извивающуюся змейку Артёму, уже понял, что с этого момента больше не боится змей.

— Она со мной уже два года живёт. С тобой дружить станет, только не обижай её, пожалуйста. А то, если она обидится — спрячется куда-нибудь. Хоть и маленькая, а очень хитрая. Спокойной тебе ночи, — произнёс Шубин, поворачиваясь лицом к стене.

А Пётр ещё долго не мог уснуть, прокручивая в памяти весь сегодняшний день, наполненный чудесами и радостными открытиями. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то большого и важного, что поможет ему отыскать пропавшую маму.

На рассвете он открыл глаза. Комнату заливал ровный голубой свет. Свет сочился с потолка. Пётр вытащил из-под подушки очки, надел их и вздрогнул. Увиденное он принял за продолжение сна: над кроватью висел портрет матери. Мальчик сел, прикоснулся к нему ладонью. Стекло было тёплым, словно солнечные лучи нагрели его.

— Мама, — сказал мальчик.

«Вчера днём и вечером на том месте, где висел портрет, даже гвоздя не было. Неужели я так крепко спал, что даже не услышал, как Артём забил гвоздь?» — удивился Пётр.

Он уже понял, что портрет доставил из московской квартиры его сосед. В это чудо Ларин поверил безоговорочно. А вот в то, что можно бесшумно забить гвоздь в дубовую панель, верилось с трудом.

«И как это им удаётся?» — думал он. Артёма в комнате не было.

«Может, уже начались занятия, и я проспал?» — испугался мальчик.

Дверь открылась, вошёл Артём. Он был в спортивном костюме.

— Ну что, уже висит? — сказал он, добродушно хлопнув по плечу Ларина.

— Спасибо, Артём.

— Свои люди, сочтёмся. Только никому не рассказывай. Если кто спросит, скажи, мол, сам привёз, в рюкзаке лежал. А шахматы пока тяжеловато добыть. Потом немного подзаряжусь и тогда… — великодушно пообещал сосед, зевая.

— Лады, — ответил Ларин, прячась под одеяло.

Еще четверть часа он смотрел на портрет матери. Затем снял очки, аккуратно положил их на тумбочку и уснул. А проснулся ровно в семь. Будить Артёма не пришлось, он уже стоял возле умывальника и усердно чистил зубы.

— Теперь пошли в школу, — сказал Шубин.

— А учебники, тетради?

— Пока ничего не бери. Вначале позавтракаем, а затем будет «разбор полётов».

— Что-что? — спросил Ларин.

— Увидишь.

После завтрака все дети собрались в большой круглой комнате. В центре стоял стол, а вокруг него кресла. Их было ровно сорок четыре, все одинаковые, с высокими спинками и твёрдыми гладкими сиденьями. Когда появился учитель, все встали.

— Прошу садиться, — предложил модно одетый, элегантный, похожий на телеведущего учитель. — Дорогие друзья, — сказал учитель, — в нашем коллективе появился новый ученик, его зовут Пётр Ларин. Встань, пожалуйста, чтобы тебя все видели.

Все зааплодировали. Петру это напомнило телешоу в модно оборудованной студии. Рыжий Лёва оказался по правую руку от Ларина. Когда Пётр сел, он наклонился к нему и прошептал:

— А сейчас начнётся программа «Большая стирка». Советую не смеяться: завуч этого не любит.

— Это что, урок такой?

— Потерпи немного. Раз в месяц нас будут собирать в этой комнате.

— Для чего? — спросил Ларин, но ответа не дождался.

Учитель поднял вверх указательный палец:

— Друзья мои, за те три месяца, что мы с вами не виделись и не встречались, вы, к сожалению, успели сделать многое, что не должны были. А это значит, что тот материал, который мы преподаём, вы недостаточно усвоили, — рука очертила в воздухе круг, повторив форму стола.

Ларину показалось, что этот круг, нарисованный в воздухе указательным пальцем завуча, медленно вращается. Когда круг замер, он продолжил:

— Александр Семернёв, воспользовавшись своим талантом, двенадцатого июня сего года в городе Красноярске с большой группой своих бывших одноклассников в количестве… — завуч на мгновение задумался, а затем отчётливо произнёс, — девяти человек, приобрел восемнадцать порций мороженого, при этом вместо денег положил перед продавцом несколько фантиков от жвачки…

Семернёв покраснел, лицо его сморщилось, как печёное яблоко.

— …но на этом Семернёв не остановился. Всю компанию завёл на двухсерийный фильм, оплатив пробитыми трамвайными талончиками. И если бы у Семернёва не заболело горло, то и на следующий день он занимался бы подобными делами.

— У меня денег не было! — оправдывался Семернёв визгливым голосом.

— Сядь, — сказал завуч.

Семернёв сидел, закрыв лицо руками. Между пальцами оставалась маленькая щёлочка, сквозь которую он следил за завучем.

— Запомните все, а особенно ты, Александр: нельзя использовать данный тебе дар для обмана людей, — светящийся круг снова начал вращаться.

Ларин следил за этим странным явлением. Круг замер, немного изменив цвет: из бледно-жёлтого он стал розовым.

— А этот случай просто из ряда вон выходящий. Надеюсь, тот, кто это сделал, сейчас поднимется. Двадцать третьего июня в городе Киеве один молодой человек, всем нам хорошо известный, в семь часов утра перепутал номера автобусов и, чтобы не пересаживаться, изменил маршрут автобуса. И водитель, не осознавая, что делает, поехал из одного района в совершенно другой. В результате этой на первой взгляд безобидной шалости люди опоздали на работу, а водитель получил строгий выговор. Зато молодой человек благополучно добрался к своему приятелю, с которым они пошли купаться и загорать.

Скрипнуло кресло. Тарас Ващенко, ученик седьмого класса, стоял опустив голову, что-то бормотал себе под нос.

В круглой комнате стояла такая тишина, что отчётливо слышалось жужжание осы и то, как она стучится в стекло. Каждый вспоминал свои провинности и надеялся, что его прегрешения останутся незамеченными.

— Софья Туманова, наша отличница… — девочка встала и принялась нервно теребить кончик косы. — Ты же знаешь, Софья, — кому, как не тебе, этого не знать, — мы наделены большой силой, защититься от которой обыкновенный человек не в состоянии. Ведь существует сила слова. Ты что, забыла?

Туманова взглянула на Петра, и Ларин понял: всплыло то, что произошло в сквере августовским днём.

— Ты даже не поинтересовалась, как чувствуют себя эти мальчики.

— Это было в последний раз, профессор.

— Садись, Софья. Повторяю: никогда не используйте свой дар во зло и во вред тем, кто слабее вас.

Светящийся круг опять поменял окраску и стал медленно вращаться. Замер, окрасившись в голубой цвет.

— Земфира Парамонова, — прозвучал голос завуча.

Ларин посмотрел в сторону. Маленькая смуглая девочка, с длинными вьющимися волосами, с алой розой у виска и чёрными, как сливы, глазами, в пёстрых бусах, стояла, молитвенно сложив — Может, ты сама расскажешь, Земфира? — немного ослабляя элегантный узел галстука, поинтересовался учитель. перед собой руки.

— А что я? Ведь ничего плохого я им не предсказывала, только хорошее. Живут и радуются. А о плохом я ни слова, ни полслова, профессор.

— Земфира, ты можешь заглядывать в будущее сколько угодно и насколько хочешь далеко. Можешь заглядывать и в прошлое. Но ты же знаешь: то, что должно случиться, так или иначе произойдёт, как хорошее, так и плохое. И повлиять на это ты не сможешь.

— А если я хочу помочь! — воскликнула Земфира.

— Вот когда школу закончишь, тогда и решишь, что делать. А пока я тебя предупреждаю: если не хочешь лишиться своего дара и превратиться в обыкновенную вокзальную гадалку, то никогда не предсказывай людям будущее, не касайся их судьбы.

Когда Земфира села, светящийся круг сделал один оборот и замер. На этот раз голос профессора звучал грозно:

— Двадцатого августа сего года Дмитрий Мамонтов и Савелий Колыванов хвастовства ради подожгли сарай, воспламенив его силой взгляда. А когда приехали пожарные, сарай уже сгорел на глазах изумлённой публики. Вы что, шоу решили устроить? Значит, пойдёте работать в цирк.

— Мы больше не будем! — за себя и за приятеля сказал Колыванов. — Мы уже осознали!

— Но сарай-то уже не восстановишь! Предупреждаю: ещё одно такое ЧП — и вас отчислят из школы, будете лишены всех своих способностей. Так что придётся пользоваться спичками и зажигалками. Хвастать своими способностями не рекомендую. Это касается и Артёма Шубина.

— Я не хвалился, профессор, я хотел сделать доброе дело для новичка, чтобы он чувствовал себя в нашей школе, как дома. Я же не портрет какого-нибудь музыканта перенёс сюда…

— Ладно, твоё оправдание принимается.

Из сорока четырех детей, сидевших за круглым столом, лишь троим не пришлось вставать. В конце беседы профессор, он же завуч школы, взглянул на Петра Ларина.

— Надеюсь, сегодняшний разговор для тебя станет хорошим уроком. Тебе всё понятно? — Мальчик кивнул и вспомнил происшествие в метро. — А теперь перерыв.

В коридоре Ларин подошёл к Шубину.

— Артём!

— Что? — Шубин посмотрел сверху вниз на своего соседа по комнате. — Откуда он всё это знает?

— Если бы он знал всё… — похлопал по плечу Ларина Шубин.

Тут к ребятам присоединился Лёва Морозов. Его глаза блестели. Мальчишка был похож не на лисёнка, а на клоуна Рони из «Макдоналдса».

— Как он тебя! — сказал Лёва, а затем прошептал: — Чище работать надо. Вот я летом столько раз голоса подделывал, за отца отвечал, за мать и за сестрёнку, и хоть бы кто просёк!

— Это совсем не значит, что твои проделки остались незамеченными. Просто завуч на тебя, Лёвка, решил не тратить силы. Ты для него слишком мелкая рыба, которую обычно выпускают.

Лёва Морозов побледнел и мгновенно стал похож на Пьеро.

— Так что, ты думаешь, он знает?

— Конечно, знает!

Лёва удручённо побрёл по коридору.

— Артём, ты обманул его или на самом деле?

— Нет, я ему правду сказал. Он очень задаётся. Но голоса подделывает классно, в школе никто лучше не умеет.

Софья Туманова стояла у окна, смотрела во двор. Там на краю лужи стояла большая чёрная ворона и держала в когтях что-то блестящее — то ли кусочек фольги, то ли осколок зеркала. Предмет сверкал.

Ларин подошёл к Тумановой и, чтобы завязать разговор, начал издалека:

— А что это твоя ворона в клюве держит?

— Не знаю. Может, стащила чего. Я с ней потом разберусь. Кстати, как тебе?

— Что?

— Завуч, «разбор полётов»?

— У нас в школе и покруче бывало, — честно признался новичок. — У нас за проделки и родителей в школу вызывают.

— А у нас родителей никогда не вызывают. Родители и так всё знают.

— Откуда?

Девочка передёрнула плечами, всем своим видом показывая, мол, придёт время — ты всё поймёшь без моей помощи.

— Это только начало, это всё цветочки. Вот Изольда Германовна — это я тебе доложу! Во сто крат хуже завуча.

— Яс ней уже познакомился.

— Нет, ты её ещё не знаешь, Ларин Пётр. Но завтра, по-моему, иностранные языки, так что готовься.

— Ты так говоришь, словно меня ожидает какая-то пытка. А ещё что-нибудь интересное будет?

— Кому как. Ты ведь пока будешь учиться по индивидуальной программе, с тобой одним будут заниматься. Ты должен наверстать то, что пропустил. Придётся попотеть. Но не расстраивайся! Если что — обращайся, я тебе помогу. И сосед по комнате у тебя ничего. Правда, иногда вобьёт себе в голову что-нибудь и молчит. Ходит мрачнее тучи, слова из него не вытащишь. Но все к его чудачествам уже привыкли, так что и ты не удивляйся, если он вдруг с тобой разговаривать перестанет, а будет только со своей змейкой играть да шипеть, глядя ей в глаза.

— А зачем он это делает?

— Язык змеиный учит. И самое интересное, говорит всем, что уже многое понимает.

— А может, действительно понимает? Софья хмыкнула.

— Меня Земфира ждёт, ей тоже досталось сегодня.

— Она что, может будущее предсказывать?

— И прошлое может, и будущее.

— Она что, может заглянуть туда?

— Может, — сказала Туманова, поправила длиннющую косу и, подмигнув Ларину, пошла к Земфире.

Вместо звонка в этой школе подавала голос кукушка. После третьего «ку-ку» коридор опустел. Остался один Ларин. Он не знал, куда идти.

— А ты чего стоишь? — раздался за спиной голос бесшумно подошедшего директора.

— Я не знаю, куда мне идти.

В специализированной школе номер семь для одарённых детей изучались все те предметы, которые входят в программу обычной общеобразовательной школы. Но было множество специальных предметов, о которых обычные школьники даже понятия не имели. Илья Данилович Преображенский, например, обучал учеников не только астрономии, но и астрологии. Дети учились составлять космограммы, гороскопы — учились разбираться, как влияют звёзды на характер и судьбу человека, для того, чтобы владеть своим организмом, уметь концентрировать волю, а также поменьше болеть, что также немаловажно.

— Программа у нас очень напряжённая и сил для её освоения нужно много, — директор протянул новому ученику листок. — Это твоё индивидуальное расписание уроков, там указаны предметы и номера комнат. Их названия и то, что там происходит, тебя немножко удивят, но постарайся отнестись к этому серьёзно и побыстрее вникнуть. А сейчас ты будешь учиться правильно дышать. Пойдём, — и директор быстро зашагал по коридору.

Перед одной из дверей он остановился, пропуская Петра вперёд. Вместо привычного пола почти сразу же за дверью начинался татами. Учитель физкультуры в белом кимоно стоял в центре зала.

— Обувь надо снять, — произнёс он, опуская руки и с шипением выпуская из себя воздух. — А теперь переоденься. Там висит кимоно твоего размера.

За ширмой из бамбука на такой же бамбуковой вешалке висело сорок четыре кимоно. На плечиках виднелись бирки с фамилиями владельцев. Ларин отыскал своё и принялся переодеваться. Учитель физкультуры вошёл, когда Пётр уже надел белые штаны из прочной плотной ткани. Он посмотрел на мальчика как-то странно.

Ларин принялся оглядываться:

— Что-то не так?

— С сегодняшнего дня, с этого самого момента, ты должен будешь называть меня Сен-Сеем и никак не иначе. Ты должен будешь благодарить меня за каждый совет, который я тебе дам, за каждый удар, который от меня получишь.

— Директор прислал меня к вам, Сен-Сей, чтобы вы научили меня правильно дышать. Разве я неправильно дышу?

— Человек сам себя испортил, — произнёс Спартак Кимович — Сен-Сей, — он неправильно питается, неправильно спит, неправильно ходит и, естественно, неправильно дышит. Надевай куртку, затягивай пояс.

Не очень умело Пётр завязал пояс, запахнув полы куртки.

— Нет, не так.

Мальчик попробовал ещё раз.

— Нет, снова не так, — учитель физкультуры подошёл и ловко, одним движением туго затянул пояс. — А теперь пройдись.

Ларин растерялся.

— Иди, иди, — повторил Сен-Сей, указывая рукой направление.

Пока мальчик шёл, стараясь держать голову ровно, Спартак Кимович смотрел на него. Когда же он дошёл до стены, развернулся и двинулся назад, учитель встал перед ним.

— Ты делаешь лишние движения. А всякое лишнее движение влечёт за собой растрату энергии. И дышишь ты при этом неправильно. Смотри, как это делается, — учитель прошёл шагов десять. — Понял? — спросил он. — Повтори.

Ларин дошёл до стенки и повернулся.

— Лёгкие нужно наполнять воздухом через нос, а выдыхать ты должен через рот, — и Сен-Сей показал, как это делается. — А теперь вперёд. Ты должен довести это до автоматизма, ты должен об этом не думать. Не выпячивай живот, спина должна оставаться ровной, дыши животом. Все мужчины должны дышать животом, это только женщины дышат грудью.

— Почему? — задал вопрос Ларин.

— Так уж они устроены.

Пётр заметил, что действительно, когда он идёт и вдыхает, втягивает в себя воздух через нос, то живот сокращается, а грудь остаётся неподвижной. Через полчаса мальчик почти научился дышать правильно, уже перестал задумываться о том, как именно воздух поступает в легкие.

— Вот видишь, это не так уж сложно! Так ты должен дышать всё время, когда идёшь по коридору, бежишь по улице, даже когда сидишь за столом. На этом сегодняшний урок закончен. Прими душ и переодевайся. И прежде чем станешь под дождик, запомни ещё одно правило.

— Слушаю, Сен-Сей, — не без интереса сказал Ларин.

— Ты должен думать о том, что всё плохое, вся отрицательная энергия стекает с тебя вместе с водой и ты становишься чистым и свободным.

Ларин пошёл в душ и попробовал последовать совету Сен-Сея. Из душа он вышел посвежевшим, полным сил.

«И как это получилось? Вроде и волшебства никакого, а я чувствую себя сильным», — размышлял он.

Он поблагодарил Сен-Сея за советы. Трижды прокуковала кукушка, в коридоре послышались топот и детские голоса.

Надев очки и пригладив волосы, мальчик вышел из зала. Его щёки, до этого бледные, стали румяными, он дышал ровно и глубоко. Глаза за стёклами очков блестели.

— Что, дышать учили, Ларин? — услышал он голос рыжего Лёвки.

— А тебя чему учили?

— Видишь, какой у меня лоб? — Лёвка откинул со лба рыжие волосы и потёр ладонью красный лоб.

— Тебе что, щелбанов в лоб настучали?

Лёва хмыкнул:

— Целый час бился, хотел ко лбу ложку примагнитить. Представляешь, целое лето не тренировался, сейчас ничего не получилось. Учитель сказал, чтобы я занимался самостоятельно каждый вечер после занятий. А у меня от этого примагничивания голова кружится, чихать всё время хочется.

Морозов смешно наморщил лоб, а затем громко, на весь коридор чихнул.

— Будь здоров, — сказал Ларин.

— Вот видишь, точно — подтвердил.

— Что подтвердил?

— Что заниматься по вечерам придётся.

— А как это делать?

— Примагничивать предметы? Я в этом деле не большой специалист, а вот Тарас может даже лопату или утюг ко лбу примагнитить, — сказал рыжий и недовольно хмыкнул. Хочешь, покажет? — и, не дожидаясь ответа, он крикнул: — Тарас, иди сюда!

Тарас вразвалочку, сунув руки в карманы брюк, подошёл к Ларину и Морозову:

— Чего орёшь на всю школу?

— Покажи новенькому, как железяки к себе примагничиваешь.

— А что тут особенного?

— Ну вот я, например, разучился за лето.

— Давай железку какую-нибудь.

Ларин похлопал себя по карману, но ничего металлического, кроме ключика от комнаты, не нашёл.

— Вот, у меня только ключик.

— Давай, — Тарас протянул ладонь.

Ларин положил ключ, сверху упал ключ Морозова. Ващенко накрыл ладонь, на которой лежали два ключа, второй ладонью. Затем разорвал ладони и держал их вертикально — одну перед лицом Ларина, вторую перед лицом Морозова. Два ключика, как приклеенные, висели на розовых ладонях Тараса.

— У тебя, наверное, руки потные, — глубокомысленно поправив на переносице очки, заметил Ларин.

— А ты оторви, попробуй.

Ларин попытался подковырнуть ногтем ключ, но ничего из этого не вышло.

— Хочешь, расскажу, как это делается?

Ларин заинтригованно кивнул:

— У меня в кармане клей «Суперцемент», засыхает за две секунды.

— Врёшь, — сказал Ларин.

— Конечно, вру, — ответил Ващенко. — Продолжаю.

Ключи заскользили по ладони, перевернулись в воздухе по нескольку раз и упали на пол.

Лёва заметил:

— Глянь, у него на руках даже красных пятен нет, не то что у меня на лбу, — и принялся тереть лоб, словно на нём была шишка.

— Ключ примагнитить — дело нехитрое, он маленький и лёгкий. Смотрите, что я вам ещё покажу. Давайте в сторону отойдём. Я этому летом научился, даже ещё учителю не показывал.

Они зашли в дальний угол коридора и, как юные заговорщики, стали кругом.

— Ключ давай, — распорядился Тарас Ващенко.

Ларин подал свой ключ. Ващенко закрыл глаза, сжал руки в кулаки, весь задрожал, даже щёки надулись. Затем выпустил воздух, сложив губы в трубочку. Кончиками указательных пальцев правой и левой руки Тарас зажал ключ. Зрачки сошлись к переносице, он уставился на ключ. Ларин и Морозов затаили дыхание. Ващенко втягивал через нос воздух, затем словно досчитал до одной ему известной цифры и начал медленно разводить пальцы. Между ключом и розовыми кончиками пальцев вначале было по сантиметру. Пальцы расходились всё дальше и дальше, ключ висел в воздухе, едва заметно покачиваясь. Когда между пальцами было уже сантиметров тридцать, а на лбу у Тараса выступил пот, он облизал пересохшие губы, пальцы его задрожали. Ключ вздрогнул и полетел вниз, а Пётр Ларин ловко успел подхватить его и сжать в кулаке.

— Фу, — сказал Тарас, — видали? Видали, пацаны, каких высот я достиг? — Тарас говорил медленно, было видно, что у него кружится голова. Он прислонился спиной к стене.

— Ну ты и дал! — восхитился Лёва. — Классно!

— А мне показалось, что ключ висел на тонкой леске, я даже хотел пальцем провести, ну как по паутинке, — с восторгом произнёс Пётр, — но, сколько ни присматривался, ничего не заметил. Как это он, Лёвка?

— Ты у него спроси.

В этот момент глаза Тараса закатились, и он начал медленно оседать. Если бы мальчишки не подхватили своего приятеля, он наверняка растянулся бы на полу.

Илья Данилович Преображенский возник словно из-под земли. Он отодвинул мальчиков от сидевшего на полу Тараса, сделал перед его лицом несколько пассов, затем положил ладонь ему на лоб. Глаза горе-волшебника открылись, он с изумлением смотрел на директора, тут же попытался вскочить на ноги.

— Сиди! — строго приказал Илья Данилович. — Вот к чему приводит бездумная трата энергии.

— Но когда-то же надо тренироваться, Илья Данилович.

— Заниматься накоплением и расходом энергии следует, молодые люди, в специально отведённых местах или в тех случаях, когда это действительно необходимо. Ларин, за мной. А вы оба на математику.

Ващенко уже стоял на ногах и отряхивал брюки. Лёва показал язык.

— Что, кривляется? — не оглядываясь, спросил директор школы. Пётр едва поспевал за быстро шагающим Ильёй Даниловичем. — Ты видел, что случилось с Тарасом? — остановившись, спросил директор школы.

— Да, он чуть не упал, — сочувственно произнёс Ларин.

— Ты знаешь, когда фонарик перестаёт гореть?

— Когда батарейки кончаются, — ответил Ларин.

— Вот и с твоим приятелем произошло нечто похожее. На глупости истратил всю энергию. Сейчас ты пойдёшь на урок концентрации энергии. Школьники его называют «уроком подзарядки».

Они остановились перед высокой широкой дверью. Директор тронул её, дверь повернулась на оси, как парус корабля.

— Проходи, Светлана Катионовна тебя ждёт, — прозвучал голос Ильи Даниловича за спиной мальчика, и дверь, бесшумно повернувшись, закрылась с каким-то странным хлопком, как в автомобиле или в холодильнике.

По узкому треугольному тоннелю Ларин прошёл несколько метров, отодвинул поблёскивающий металлический полог и оказался в странном помещении, сверкающем изнутри. От потолка до пола было метров двенадцать, и Ларин даже удивился.

«Неужели этот конус выходит на крышу? Ничего подобного снаружи я не замечал», — подумал он.

Воздух в этом классе был холодный, разрежённый, как высоко в горах. Он прикоснулся к стене, идеально гладкой, как стекло зеркала, и прохладной. Он видел своё отражение, смешное, искажённое, вытянутое, как язычок пламени.

В отражении появилась женщина с удивительной причёской. Волосы были острижены очень коротко, но, как ни странно, такая причёска ей была к лицу.

— Стань вот на этот красный круг, опусти руки. Расслабься, будь спокоен, думай о чём-нибудь приятном, например о летящих по небу облаках, или о птице, парящей в воздухе, или о журчащей, бегущей по камням воде.

Ларин встал, опустил руки. Светлана Катионовна приблизилась к нему, держа в руках две изогнутые, похожие на буквы «Г» сверкающие проволочки. Она то приближала их к себе, то сама удалялась от них; проволочки то сходились, перекрещивались, то оставались неподвижными параллельно друг к другу. Учительница развела руки с проволочками. Она обнесла проволочки от головы до ног Ларина.

Наконец улыбнулась.

— Каждый человек заряжается энергией не только от пищи, которую употребляет и переваривает, но также от космоса — оттуда, — она подняла палец вверх. — У человека существует несколько точек, через которые энергия из космоса попадает к нему, заряжает его, даёт силы. Эти точки под воздействием отрицательной энергии могут закрываться, и тогда энергия из космоса почти не поступает, и человек начинает слабеть. Силы его покидают, появляются всевозможные болезни. Дети, которые учатся в нашей школе, и ты в том числе, должны уметь самостоятельно раскрывать эти точки, чтобы энергия постоянно подпитывала их, давала силы. У тебя сейчас две точки закрыты, — а затем уточнила: — Почти закрыты. Одна на уровне груди, а вторая на лбу.

Ларин испуганно потрогал свой лоб, словно хотел обнаружить отверстие, заткнутое пробкой, а затем принялся ощупывать грудь.

Светлана Катионовна улыбнулась:

— Ты неправильно всё представляешь, друг мой. Это не отверстия, которые кто-то просверлил. Всё устроено по-другому. Сейчас я попробую их открыть. Ты расслабься и продолжай думать о чём-нибудь приятном для тебя.

На груди у Светланы Катионовны висел кожаный треугольник, на котором было вытеснено изображение глаза. Она взяла его в руки, долго держала. Затем разжала ладони, взмахнула ими, как птица крыльями, когда стряхивает капельки дождя, и принялась водить ладонями в области лба и груди Петра Ларина.

Сколько времени это продолжалось, он не задумывался. Он ощущал лёгкое покалывание, пощипывание, то приближающееся, то отдаляющееся тепло. И когда он открыл глаза, то увидел, что Светлана Катионовна снова водит перед ним блестящими палочками, напоминающими буквы «Г».

— Ну вот, теперь всё чистенько. А теперь я научу тебя одному упражнению, которое ты будешь делать каждый вечер, особенно если почувствуешь усталость, раздражение или головокружение. Присядь вот сюда.

За спиной у мальчика оказался высокий вертящийся табурет. Такие бывают в кафе или барах. Он забрался на него. Сидеть на нём было не очень удобно, потому что у табурета нет спинки, поэтому сидеть приходилось очень ровно и не раскачиваться.

— Подними ладони вверх, вот так, — сказала Светлана Катионовна, стоя перед Лариным, — запрокинь голову и спину держи ровно.

— Держу, — ответил мальчик.

— А теперь представь, что из космоса прямо тебе в макушку вливается золотая струя солнечного света. Она пронизывает тебя всего, проходит через позвоночник. Постарайся эту струю удержать.

Ларин сосредоточился, но пока ничего не ощущал.

— Ты думаешь о чём-то другом, — услышал он спокойный голос учительницы. — Думай о солнечном луче, представляй его себе, вообрази маленькие пылинки, которые вьются, клубятся в нём…

Пётр вспомнил, как стоял однажды в старом сарае с дощатой крышей, а сквозь щели сочились солнечные лучи. И в этих лучах клубились золотые пылинки, пролетела стрекоза.

— Вот-вот, — услышал он голос Светланы Катионовны, — уже ближе. Давай, продолжай.

Ларин почувствовал, что солнечный луч, коснувшись макушки, проходит сквозь него. Тогда мальчик чуть-чуть качнул головой, пошевелил ладонями. Он напоминал себе бутылку с узким горлом, в которую течёт вода.

— Хватит, — услышал он голос, — на сегодня достаточно. Это упражнение ты должен делать каждый вечер в своей комнате. Там почти такой же потолок.

Во время перерыва Ларин встретился с Тумановой. Она шла по коридору, неся перед собой несколько толстых книг в кожаных обложках.

— Ну как тебе уроки, инопланетянин Пётр?

— Интересно. Только сразу всё и не запомнишь. У меня в голове уже всё перепуталось.

— Ты сейчас откуда?

— Энергией заряжался, — сказал Ларин.

— О, как раз то, что надо. А я много энергии истратила, пока эти книги из библиотеки несла. Так что помоги.

— Извини, я сразу не догадался.

— Как помочь, так вы, мальчишки, никогда не догадываетесь.

Ларин взял книги. Они были действительно очень тяжёлые.

— Куда их?

— Ко мне в комнату.

Соня Туманова шла впереди. Её длинная коса раскачивалась из стороны в сторону, Пётр едва поспевал за девочкой.

— У нас времени мало. У меня сейчас урок ботаники. Наталья Ивановна не любит, когда кто-нибудь опаздывает.

Они поднялись по лестнице. Девочка открыла дверь.

— Вот сюда, на стол. — Пётр положил книги. — Спасибо.

В Сониной комнате был точно такой же потолок, как и у него.

— Ты с кем живешь? — спросил Ларин.

— С Земфирой.

Над кроватью висела чёрная семиструнная гитара, украшенная шёлковым бантом.

— Она на гитаре играет?

Прошло две недели. Пётр Ларин упорно постигал азы специальных предметов, а также довольно успешно изучал всё то, что изучают пятиклассники во всех школах. Решал задачи, писал изложения, вместе со всеми пел, рисовал и лепил, занимался математикой. Он уже знал всех учеников школы, с некоторыми, как ему казалось, подружился. Чувство одиночества, преследовавшее мальчика в последнее время, исчезло. Учителя и ученики специальной школы для одарённых детей приняли его в свою семью как равного. Учителя уже не делали скидку на то, что он новичок, спрашивали со всей строгостью и задавали уроков на дом не меньше, чем остальным, а иногда даже больше, чтобы догнал других по специальным предметам.

Он привык к распорядку закрытого учебного заведения. Здесь существовали свои неписаные законы. Невозможно было соврать, потому что любая ложь сразу же раскрывалась, нельзя было прийти на урок с невыполненным домашним заданием. Учителя могли это сразу определить.

Теперь Пётр уже понимал, почему школа чистая, почему на стенах нет надписей, клякс, а вся мебель словно только-только из магазина — ни царапины, ни пятнышка. Но в общем мальчишки здесь были такие же, как и везде. Они играли в футбол, иногда злились друг на друга, давали друг другу клички, дрались, дёргали девочек за косички, отправляли записки с признаниями в любви.

Но вот однажды Ларина вызвал к себе в кабинет Илья Данилович. Мальчик вошёл. Перед директором лежал на столе исписанный лист бумаги. Директор поднял руку, и Пётр догадался: сейчас в ней окажется остро отточенный карандаш.

— Ты делаешь успехи. Я разговаривал с преподавателями, смотрел классные журналы. Я не жалею, что взял тебя в школу. С ребятами, как я понимаю, отношения у тебя хорошие?

— Да, — сказал Ларин.

— Тебе лучше, чем в той школе, где ты учился раньше?

Ларин кивнул утвердительно.

— Я рад. Завтра в твоей жизни наступит важный день, поэтому ложись сегодня пораньше, наберись сил. Многое из того, что произойдёт, покажется тебе странным, но все через это проходят. Главное — не бояться. Надеюсь, ты выдержишь это испытание благодаря тем навыкам, которые успел получить.

Что за испытание предстоит выдержать, директор не уточнил. Ларин задумчиво побрёл по коридору к себе в комнату.

Он едва дождался, когда появится сосед по комнате с пёстрой змейкой на запястье.

— Ты чего такой взъерошенный? — глядя на Ларина, спросил Шубин, снял с запястья змейку и повесил на спинку кровати.

— Меня директор вызывал.

— Что, вляпался во что-нибудь?

— Нет, совсем по другому вопросу.

— По какому?

— Он сказал, что завтра меня ждут испытания.

— Что, уже? — широко открыв глаза, удивился Шубин. — Быстро время летит. Я думал, ты ещё недели две, а то и месяц останешься в неведении. Куда это они так торопятся?

— А что это будет? — шёпотом спросил Ларин, глядя на дверь, словно за ней кто-то стоял и подслушивал.

— Вообще, про это говорить нельзя, но тебе по дружбе скажу, ты не разболтаешь. В актовом зале был?

— В каком, в большом?

— В том, где проходят концерты, когда приезжают родители. Там на сцене, за бархатным занавесом, большая картина от пола до потолка, до колосников.

— До чего?

— Там железяки с фонарями висят, на них декорации цепляют…

— А-а-а, — произнёс Ларин, хотя всё равно ничего не понял, но картину попытался вспомнить.

— Значит, ты её не видел. Если бы один раз увидал, наверняка бы запомнил.

К чему так долго рассказывает Артём про сцену в актовом зале и про картину, Пётр не понимал.

— Так вот, там за нарисованной картиной есть нарисованная дверь. Тебя к ней завтра и подведут.

— А потом?

— А потом суп с котом. Сам увидишь. Тебе надо выспаться, сил набраться. И за завтраком ешь поменьше.

— Это ещё почему?

— Я тебе советую, а ты поступай как знаешь.

— А дальше что? — спросил Ларин.

— Узнаешь! Мне на завтра сочинение надо написать о любимой книге, так что ты меня не отвлекай.

Сев к столу, Шубин склонился над тетрадью и заскрипел пером.

«Спать так спать», — подумал Пётр и отправился чистить зубы.

— Спокойной ночи, Артём, — сказал Ларин, забираясь под одеяло.

За завтраком Пётр по совету Артёма выпил лишь чашку крепкого чая и съел одну шоколадную конфету. Дети смотрели на него с пониманием, ведь каждый из них прошёл через подобное.

Завтрак закончился. Туманова подошла к Ларину, тронула его за руку.

— Держись. Будь внимателен. Веди себя как настоящий мужчина. Тебе предстоят серьёзные испытания.

— А если я их не пройду, — шёпотом спросил Ларин, — меня что, из школы отчислят?

— Нет, — сказала Софья, — но постарайся преодолеть всё с первого раза.

— Хорошо, я постараюсь.

В столовой появился директор школы. Он был в широкополой чёрной шляпе, длинном бархатном плаще, из-под которого торчали носки острых башмаков. Изнутри плащ был подбит алым шёлком в мелкие серебряные звёзды. Поверх плаща на толстой цепи висел медальон. Под мышкой Илья Данилович держал чёрный лакированный ящик, из-под которого торчал изящный ключ.

«Что это у него в руках?» — подумал Ларин. Ему захотелось сконцентрировать волю, увидеть, что лежит в ящике, но он не успел.

Илья Данилович строгим голосом произнёс:

— Ну, Ларин, пойдём.

Гулко раздавались шаги Ильи Даниловича. На башмаках поблёскивали серебряные подковы, шпоры со звёздочками звенели. Ларин едва успевал, хотя директор шёл не торопясь. Двери перед ним раскрывались сами собой, как в аэропорту.

И вот они оказались в актовом зале. Ряды кресел, сцена, тяжёлый бархатный занавес. Они поднялись на сцену. Занавес медленно колыхнулся, тяжёлые крылья начали медленно расходиться. Затем вверх поползли задники декораций для школьных спектаклей. И вот они уже стояли перед стеной. Высокие колонны возносились прямо под потолок. Колонны нарисованы, но впечатление такое, что они самые что ни на есть настоящие. Перед колоннами двухстворчатая дверь без ручек.

— Ты видишь дверь? — раздался тревожный голос Ильи Даниловича. Он прозвучал, словно колокол на церковной башне, предупреждающий народ о пожаре.

— Вижу.

— Ты должен войти в эту дверь.

— Войти в нарисованную дверь?

— Да, — сказал Илья Данилович. — Соберись и иди.

Ноги мальчика налились свинцом. Он не понимал, как можно войти в нарисованную дверь.

— Я всё время буду рядом. Но ты всё же рассчитывай на свои силы.

Первый шаг для Ларина был самым тяжёлым. Он его сделал: зажмурил глаза, выставил вперёд ладонь, сделал ещё два шага, и ладонь упёрлась в нарисованную дверь. Кожей ощутил, что стена шершавая и холодная.

— Иди, смелее, — прозвучал за спиной голос Преображенского.

«Как можно идти?» — подумал Ларин, но сделал шаг.

Нарисованная дверь начала медленно, с тяжёлым скрипом открываться. Ещё шаг, и мальчик переступил ту черту, за которой начинался неизведанный, непонятный мир. Он слышал, как захлопнулась дверь, но не оглянулся.

Длинный коридор, колонны, канделябры со свечами, поблёскивающий мраморный пол.

— Что это? — спросил Ларин.

— Это графский дворец.

— Так он же сгорел!

— Все так думают, но в том мире, где ты сейчас находишься, он настоящий.

Шагов директора Пётр не слышал, он слышал лишь стук собственного сердца и своё дыхание.

«Вдыхать воздух надо носом, а выдыхать ртом», — вспомнил он совет Сен-Сея, втягивая в себя воздух.

Длинный коридор закончился дверью. Ларин прикоснулся к ней, и дверь отворилась. Он оказался в огромном зале, вокруг него двигались люди в старинных одеждах. Лакеи в ливреях разносили угощения, дамы в кружевных платьях обмахивались веерами. По залу бегали собаки, слышалось постукивание их коготков по паркету.

Пётр осмотрелся. Судя по всему, он никому не был виден. На балконе играл оркестр, и Ларин видел летающую палочку дирижёра.

«Ничего себе, — подумал он. — В театре я, что ли? И чего здесь страшного? Всё как в кино».

К нему подбежал пёс с длинной мордой, ткнул его в бок чёрным влажным носом, обнюхал, надменно фыркнул и, постукивая когтями, побежал. Вокруг говорили по-французски, лишь иногда слышались русские слова. Было несколько мужчин с роскошными усами и бакенбардами, почти такими, как у садовника Захара. Только мужчины были в белых лосинах и ярких мундирах и почему-то с саблями.

«А куда теперь?» — подумал Ларин, направляясь к окну.

Он выглянул на улицу. За окном виднелся парк, тот самый, который окружал школу. Только сейчас в парке на постаментах белели скульптуры, сверкали фонтаны, проезжали две кареты, запряжённые четвёркой и шестёркой лошадей. Возможно, он ещё долго стоял бы, опираясь на подоконник, с удивлением разглядывая происходящее, если бы не услышал голос Ильи Даниловича. Тот говорил громко, но никто из присутствующих на голос директора не обращал внимания.

«Неужели только я его слышу?» — удивился мальчик.

Пётр отошёл от окна и чуть не поскользнулся, едва удержав равновесие.

— Иди к следующей двери.

— А где же дверь?

Ларин обернулся и увидел чёрный плащ и чёрную шляпу. Он заспешил вслед за директором. Когда мальчик его нагнал, тот уже стоял у двери.

— Входи. Только возьми вот это, — бесшумно повернулся изящный ключик, крышка чёрного ящика открылась. На кроваво-красном бархате лежал самый обыкновенный фонарик, корпус которого сверкал серебром. Преображенский поднёс коробку к Ларину. — Бери этот фонарик, Пётр Ларин. Он не простой, он волшебный. У него настолько сильный луч, что всё попавшее в зону его света мгновенно исчезает. Тебе позволено включить его трижды. Запомни: ты можешь нажать на кнопку три раза. Всего лишь три раза! А теперь иди.

Мальчик сжал фонарь в правой руке. Металл приятно холодил ладонь, большой палец Пётр положил на пластмассовую кнопку. Он толкнул железную дверь. Та, издав душераздирающий скрежет, немного отъехала в сторону, но до конца не открылась.

Ларин навалился на неё плечом. Из темноты пахнуло сыростью и гнилью. Смрад был нестерпимый, ничего подобного никогда раньше мальчик не испытывал. За дверью оказались скользкие каменные ступени, очень высокие. На стенах из огромных булыжников поблёскивали маслянистые капли зловонной жидкости.

Он спускался в подземелье, прижимая фонарик к груди. Глаза постепенно привыкали к темноте. Касаться осклизлых стен было противно.

Наконец ступени кончились. Перед ним лежал узкий тоннель с тёмными неровными проёмами на обе стороны. Он хотел спросить, куда идти дальше, но рядом никого не было.

«Вперёд», — решил Ларин и, прижимая фонарик к груди, сделал первый шаг.

В подземелье было холодно, и он почувствовал, что начинает дрожать. Тогда он упёрся в стену и, постояв, решил свернуть направо. Ещё более узкий тоннель заканчивался стеной. Он свернул ещё раз направо, затем уже не помнил, сколько раз и в какую сторону сворачивал.

Единственное, до чего Пётр додумался, так это то, что он попал в лабиринт, из которого нет выхода. Но если он в него попал, значит, должен быть выход!

Мальчик блуждал и блуждал по странным тоннелям. Он уже устал, ноги налились свинцом, голова кружилась. После одного из поворотов Ларину показалось, как что-то мохнатое тронуло его за правое плечо и соскользнуло. Оглянувшись, он увидел огромного паука, одного с ним роста. Выпученные глаза были налиты кровью, челюсти скрежетали, издавая противные звуки. Так скрежещет гвоздь о стекло.

Мальчик бросился убегать. Сзади слышались шаги восьми лап, постоянный шорох. Ларин свернул, прижался к стене, почти распластался. Паук пробежал рядом, мягкие шелковистые щетины то ли гигантских лап, то ли тела паука коснулись лица Петра, и он зажмурился.

«Сейчас он вернётся, он меня чует, догонит и сожрёт, и тогда я не смогу отыскать маму» — эта тревожная мысль пронзила сознание Петра.

— Успокойся, соберись, — вспомнил он уроки Егора Вячеславовича, — надо очень сильно захотеть.

Шорох возвращавшегося паука приближался. Мальчик собрал в кулак всю волю и пошёл прямо на стену. Это было тяжело. Он буквально продавливал её своим телом. Стена хоть и была плотная, но поддалась. Иногда он слышал, как рвётся одежда и кусочки ткани остаются в стене. Такое бывает, когда продираешься сквозь густые колючие кусты.

Одна стена, вторая. Ларин замер и обернулся. Стена позади стала прозрачная, и он увидел паука. Тот навалился на стену, как будто та была стеклянной витриной, — наверняка паук видел мальчика, но пройти сквозь стену не мог, лишь скрёб по ней своими восемью лапами.

«Он сейчас обойдёт преграду, — догадался Пётр, — и опять погонится за мной. Мне надо пройти весь лабиринт насквозь. Но у меня нет сил».

Он поднялся на ноги, сунул за пояс фонарик, при этом подумал: «Я, конечно, могу пройти ещё одну стену и увеличить расстояние между мной и мерзким пауком с кожаным брюхом ещё метров на пять. Но тогда вся энергия кончится, как она кончилась у Тараса Ващенко, когда он держал ключ в подвешенном состоянии между пальцами».

Ларин поднял ладонь кверху и запрокинул слегка голову. Он вспомнил бабушкин дощатый сарай, косые лучи, в которых сверкали пылинки, сквозь которые летела стрекоза, похожая на игрушечный вертолёт. Тут же представил себя сосудом, который наполняет золотой луч космической энергией.

Паук уже появился из-за угла, готовый броситься на подростка. Передние лапы поднялись, ещё мгновение — и паук настигнет его.

Ларин сделал шаг в стену. Вторая стена поддалась легче, чем первая. Паук прыгнул и ударился о камни. Но Пётр уже был по другую сторону стены.

Дальше он шёл не оглядываясь, как игла проходит через ткань, сложенную во много слоёв. Одежда была изорвана, на щеке кровоточила ссадина, фонарик торчал из-за пояса.

«Получилось! — ликовал Пётр. — У меня всё получилось!»

Но его приключения в этом странном мире только начинались. Каменные плиты пола вдруг качнулись, и Ларин, даже не успев сообразить, что происходит, теряя равновесие, сорвался и полетел вниз, в глубокий бездонный колодец. Упал в воду, подняв кучу брызг, погрузился, затем вынырнул и уцепился руками за решётку.

Он как обезьяна начал карабкаться по решётке, перелез на другую сторону. Здесь не было стен, сквозь которые можно было пройти, поэтому Ларин растерялся. Он ничего не видел сквозь толщу камня.

«Что же делать дальше?» — подумал он, перебравшись на другую сторону решётки и оказавшись в замкнутой пещере.

И тут он услышал голоса и увидел, что от стены отделяются тени. Ларин стал присматриваться. Кто-то был без руки, кто-то без головы, а кто-то и вовсе разрубленный надвое. Туловище двигалось само по себе, а ноги сами по себе. Пётр заметил, что внизу лежали изрубленные человеческие тела. Зрелище было не из приятных. Мальчик поднял голову и тотчас отскочил от решётки и прижался к стене. Где-то высоко над головои работал какой-то странный механизм. Его детали хрустели, скрежетали, соприкасаясь одна с другой, слышалось звяканье металла.

«Может, в эту шахту опускается какая-нибудь клетка, чтобы меня поднять?» — предположил он.

Но Ларин ошибся. Сверху стремительно опускался огромный остро отточенный нож, похожий на маятник часов. Этот маятник был метра три в диаметре, на прочной цепи. Призраки шарахались от ножа, пытаясь спрятаться. Некоторым это удавалось, а другим не везло. Сверкающий диск отсекал руки, головы, а затем взмывал вверх, чтобы снова опуститься.

«С его помощью можно выбраться наверх, — рассуждал Пётр. — Но как? Края ножа острые как бритва, за них не уцепишься — отрежешь пальцы. Но ведь мои сверстники, ученики школы, умеют примагничивать к себе ключи, утюги, металлические линейки. Неужели я не смогу примагнититься к этому диску? Если не смогу, то уже не выберусь отсюда.

«Если очень нужно, то можно», — вспомнил он слова мамы.

Когда сверкающий диск, со свистом разрезая воздух, упал в очередной раз, Ларин прыгнул к нему, но, вместо того чтобы примагнититься, легко прошёл сквозь металл и упал на каменный пол, ударив лоб.

«Вот невезуха! — Пётр сидел и тёр ушибленное место. — Здесь надо как-то иначе действовать. Может быть, к нему следует подходить тихо?»

Цепь заскрежетала, и маятник стал быстро подниматься.

— Ничего, — прошептал Ларин, — сейчас ты снова упадёшь.

На ботинке Петра развязался шнурок.

«Может, это я из-за него упал, когда прошёл сквозь маятник?» — подумал мальчик.

Он сел и принялся старательно завязывать мокрый неподатливый шнурок.

Нет ничего хуже, чем ждать. Это известно всем — и взрослым, и детям, и юным волшебникам, и самым обыкновенным ребятам. Пётр уже достал фонарик, как вдруг услышал знакомый хруст и скрежет металла. Он успел отскочить, круглый нож опустился и закачался. Ларин закрыл глаза и стал приближаться спиной к маятнику, не обращая внимания на обрубки признаков. Он понимал: чем больше плоскость соприкосновения, тем лучше примагнитишься. Пётр раскинул руки и стал к маятнику спиной, думая лишь о том, что ему очень нужно приклеиться к металлу. Прежде чем маятник взмыл вверх, мальчик почувствовал, что его ноги болтаются в воздухе.

Пётр вспомнил, как когда-то в детстве зимой на балконе он прикоснулся языком к жестяной водосточной трубе. Язык приклеился так крепко, что он не знал, как его оторвать. Кусочки кожи остались на трубе.

«Сейчас главное — взлететь и соскочить, а то так и буду болтаться в этом дурацком колодце и падать на призраков», — мысленно сказал себе Ларин.

Цепь накрутилась на барабан, маятник висел, а на нём висел мальчик и не мог оторваться.

«Да что это такое? — разозлился он на себя. — Наверное, это происходит потому, что я все свои мысли сконцентрировал на том, чтобы удержаться на ноже, а надо подумать о каких-нибудь пустяках. Например, вспомнить Кристину Дроздову с её глупыми песнями и дёрганьями».

Нож уже начал опускаться, и Ларин едва успел схватиться отклеившимися руками за толстую балку.

Там, куда он попал, было гораздо светлее, горели факелы, прикреплённые к стенам, слышались стоны и крики.

«Где же я?» — подумал мальчик, опасливо оглядываясь по сторонам и продвигаясь к стене. Некоторые факелы чадили, дым клубился над ними. Но он не был таким вонючим, как воздух в первом подземелье.

«В каком я времени? На сколько столетий назад в прошлое попал? И механизмов сейчас таких уже нет. Аппарат, поднимавший нож… такие механизмы были, наверное, лет двести-триста назад», — рассуждал Ларин.

Пётр двигался в том направлении, откуда слышались голоса, стоны и крики. Через пару минут он оказался во владениях палача. На голове палача была тёмная маска с прорезями для глаз. Широкий кожаный пояс, толстые кожаные рукавицы. Палач был не один, с двумя помощниками, бритоголовыми, по пояс голыми. На стенах и на столах были разложены приспособления и инструменты: всевозможные щипцы, свёрла, тиски, топоры, пилы, сабли, ножи с маленькими и огромными лезвиями. На стенах висели ржавые цепи и кандалы, в печи полыхало и гудело пламя.

«Наверное, они собираются кого-то пытать», — подумал мальчик, глядя, как один из помощников палача берёт связку ключей на огромном кольце и открывает дверь, из-за которой и слышались стоны и крики.

На Ларина никто не обращал внимания, словно его и не существовало. Он подошёл, потрогал щипцы, проверил, остро ли заточен топор. Топор был заточен, как бритва, на пальцах даже выступила капелька крови, и Ларин её слизнул.

«Кого же они будут пытать?» — недоумевал он.

Ждать пришлось недолго. Помощник вывел молодого парня, ноги и руки которого были скованы цепями. Парень пытался вырваться, но слишком неравными были силы.

— Ты украл у боярина лошадь, — глухо прозвучал голос палача, — и поэтому твоя голова должна быть отрублена.

— Я не крал лошадь! Это был мой конь! — выкрикнул парень. — Я сам его вырастил, а боярин забрал у меня, отнял.

— Ничего не знаю, — спокойно сказал палач, — у меня есть приказ отрубить тебе голову.

По грязным щекам парня покатились слёзы. Он уже даже не сопротивлялся. Тогда помощники палача заломили ему руки и положили парня грудью на огромную дубовую колоду. Вся поверхность была в засохшей крови. Палач взял со стола вначале один топор, а затем тот, лезвие которого проверял Пётр Ларин. Топор был тяжёлый, со сверкающим серповидным лезвием.

«Я должен что-то сделать! Может, он и в самом деле невиновен? Я должен его спасти», — решил Пётр.

Ларин вытащил из-за пояса фонарик и навёл на палача, вскинувшего над головой топор. Но ничего не произошло. Фонарик был дан мальчику лишь для собственного спасения.

«Нет, — сжавшись, подумал Пётр, — нет, я не хочу!»

Топор уже летел, на лезвии вспыхивали красные блики огня, полыхающего в печи.

— Не хочу этого, — выдохнул мальчик.

Тяжёлый топор ударился обо что-то невидимое. Полетели искры, орудие выпало из рук палача. Помощники не сразу поняли, что произошло. Палач сел прямо на пол, стянул с головы маску. Его лицо было бледным, толстые губы дрожали. Он сидел так довольно долго. Помощники переглядывались друг с другом, боясь вымолвить слово.

Затем старый палач встал вначале на колени, а затем в полный рост. Жестом приказал своим помощникам поставить парня на ноги. Те выполнили распоряжение. Дрожащими губами палач произнёс:

— Невинную голову меч не сечёт. Снимите цепи и отпустите его.

Пошатываясь, парень побрел прочь.

Ларин и сам не понимал, что сотворил. Он заткнул фонарик за брючный ремень и, уже не озираясь, двинулся сквозь стены. Когда башня с узкими окнами, в которой работал палач, исчезла, мальчик внезапно почувствовал страш ный озноб. Холодным было всё — деревья, камни, земля под ногами. Даже воздух стал ледяным, как молоко из холодильника.

«Куда я попал?» — озираясь по сторонам, думал Пётр, начиная дрожать.

Стёкла очков покрыл иней, и Пётр испугался, что они могут треснуть от холода.

Неожиданно появились ледяные монстры. Огромные глыбы льда. И этих льдин, ставших на дыбы, становилось всё больше и больше. Они окружали мальчика со всех сторон, и кольцо становилось всё уже. Появился странный фосфорический свет и больно резанул по глазам.

«Надо попробовать пройти сквозь глыбы!» — решил Пётр.

Он шагнул, но наткнулся на лёд. Направился в другую сторону, но произошло то же самое. Вспомнил, что лёд — одно из состояний воды, это мёртвая вода. Через него он пока не умел проходить.

«Что же мне делать? — подумал мальчик. — Если я простою так ещё четверть часа, я тоже могу превратиться в маленькую ледяную глыбу и буду так же крошиться, как они».

Окно в комнату было открыто настежь. Кровать Артёма Шубина аккуратно заправлена, но его самого в комнате не было. Ларин прислушался.

«Может, он в душе?» — предположил Пётр.

Но и в ванной комнате царила тишина, лишь иногда капли срывались с носика крана и звонко разбивались о дно умывальника.

«Я проспал занятия!» — испуганно подумал Пётр Ларин, выныривая из-под одеяла.

Он заметался по комнате, быстро умылся, почистил зубы. Оделся и схватил свой ранец. И только сейчас сообразил, что надел ту же одежду, в которой вчера путешествовал в волшебном мире, полном страха и ужаса. Одежда была целой. Но ведь он прекрасно помнил, что она вся была изорвана, а рукав футболки болтался на трёх нитках. Башмаки были тоже чистые, сухие и блестели — ни пылинки, ни соринки.

«Удивительно, — подумал Ларин, — а как это делается?»

Он взглянул на себя в зеркало. На щеке темнела ссадина, руки были в царапинах, а плечо, за которое цеплялся паук мохнатой когтистой лапой, болело.

«Скорее в класс! В этой школе опоздания не прощаются, и обмануть учителя, рассказав какую-нибудь байку о том, что будильник не зазвонил, или лифт застрял, или троллейбус свернул не туда, здесь не получится! Обман мгновенно вскрывался. Но почему кукушка не кукует?» — Ларин взглянул на часы.

И только сейчас до него дошло! Ведь сегодня — выходной, и дети предоставлены сами себе. Занимайся чем хочешь. Нравится — гуляй, читай, можешь пойти в бассейн, посидеть в библиотеке или за компьютером, посмотреть видик. Можешь писать письма, а можешь ничего не делать, лежать в своей комнате и смотреть в потолок.

«Напишу-ка я письмо Павлу Леонидовичу Дроздову, — решил Пётр. — Ведь он, наверное, переживает. Расскажу, как я устроился».

Ларин вытащил двойной листок в линейку, взял авторучку, сел к столу и принялся писать крупными ровными буквами. Почерк у него был красивый. Когда он переворачивал первую исписанную страницу, вдруг заметил, что несколько строчек таинственно исчезло, будто бы их и не было. Он вспоминал книжки и фильмы о шпионах, где рассказывалось о симпатических чернилах, которые становятся невидимыми для непосвящённого человека, и, только если нанести на лист определённый раствор, надпись снова проступит. Строчки, которые пропали, касались всех чудес, которые происходили в школе. Ведь хотелось же рассказать Павлу Леонидовичу о тех испытаниях, которые Пётр мужественно преодолел, и об успехах, которых добился за это время.

На следующий день в школе номер семь только и было разговоров, что о пропавшей ученице пятого класса Земфире Парамоновой. Ещё во время завтрака, когда дети сидели в столовой, безо всякого аппетита ковыряясь в тарелках, появился Илья Данилович. На нём был строгий чёрный костюм, в руках он держал кожаную папку.

Увидев директора, дети отложили ложки и вилки и с надеждой посмотрели на него. Лицо Преображенского оставалось спокойным, хотя покрасневшие глаза говорили о том, что он провёл бессонную ночь.

— Вчера вечером пропала Земфира Парамонова. Где она находится, пока никому не известно. Попрошу всех вас выполнить мои следующие распоряжения: ведите себя как обычно, занятия не отменяются. Из здания школы никто не должен выходить без моего ведома. Я верю, что рано или поздно Земфира найдётся.

— Поскорее бы, — прошептала Софья Туманова.

— Волноваться не следует, в школе усилена охрана. Это не значит, что вам нельзя выходить на улицу. Просто с вами всё время будут взрослые, вы будете находиться под присмотром.

После завтрака Туманова подошла к Ларину, тронула его за локоть:

— Пётр, мне кажется, ты что-то знаешь, но не хочешь говорить.

— Я знаю не больше твоего. Давай встретимся после уроков и переговорим.

— А у тебя сейчас что? — спросила Софья, надеясь, что они попадут на один урок и смогут пошептаться в классе.

— У меня иняз, — прошептал Ларин. Софья с досадой поморщилась:

— А у меня литература.

Трижды прокуковала кукушка, и дети разошлись по классам. Уже входя в класс, Софья оглянулась.

— Давай лучше на перерыве.

— Хорошо, — сказал Ларин, вбегая в свой класс.

Все ждали учительницу, раскрыли учебники, чтобы повторить тему. В коридоре послышались шаги, дверь открылась, и на пороге возникла Изольда Германовна в чёрном костюме с белым отложным воротником. В руках она держала длинную чёрную указку. Она прошла к своему столу, даже не взглянув на детей. Её мысли были где-то далеко. Учительница подошла и открыла окно, как будто в классе было душно. А как только села на своё место, произнесла:

— Ларин, к доске!

— Я ещё не успел повторить, Изольда Германовна.

— Повторяют до начала урока. И вообще, ты же не можешь знать, о чём я у тебя сейчас буду спрашивать. — Ларин похолодел, подходя к доске. — Напиши тему сегодняшнего урока.

Мел дрожал в пальцах, крошился и, как снег, падал на пол. Обычно Изольда писала тему сама, а тут вдруг на неё что-то нашло, и она вызвала ученика.

— Садись, Ларин.

Когда мальчик проходил рядом, он снова почувствовал холод. Но может быть, холодом тянуло из раскрытого окна, и учительница здесь ни при чём. Пётр сел. Изольда Германовна сегодня выглядела странно. Несмотря на выходные, она не выглядела отдохнувшей. Под глазами темнели круги, словно оправа очков оставила после себя вмятины. Привычно яркой помады на тонких губах не было, и поэтому лицо казалось слишком бледным.

«А может, и она ночью не спала, Земфиру искала?» — предположил Пётр.

Через каждые пять минут Изольда Германовна вскакивала со своего места, подходила к распахнутому окну и часто дышала. Она задала самостоятельную работу.

Пётр случайно уронил ручку, а когда выбрался из-за стола, взглянул на учительницу. Та сидела и клевала носом. Глаза были закрыты. Никогда ещё он не видел её такой. Казалось, ещё мгновение — и Изольда Германовна упадёт со стула. Но учительница вздрогнула, широко открыла глаза, и Ларин едва успел опустить голову, уставившись в свою тетрадь.

Перед самым окончанием урока Изольда Германовна собрала самостоятельные работы и даже забыла задать домашнее задание. Такого с ней никогда не случалось.

На переменке Ларин стоял у окна, поджидая Софью. Он увидел, как к школе подъехал ярко-жёлтый милицейский «уазик». Милиционер вышел из машины, открыл заднюю дверь, и оттуда на землю выпрыгнула овчарка с остро торчащими, словно вырезанными из твердого картона, ушами. К машине торопливо подошли директор школы и завуч.

— Что ты там высматриваешь? — спросила Туманова.

— Милиция приехала, кинолог с собакой.

Расплющив о стекло нос, Туманова стала смотреть в окно. Директор что-то объяснял милиционеру, а завуч лишь кивал.

— Знаешь, что, — Пётр решил рассказать о своих подозрениях Соне. Он чувствовал, что ему необходимо посоветоваться. — Ты только, пожалуйста, никому не говори.

— Я не из болтливых, неужели ты это не понял?

— Я нашёл эту серёжку в доме Изольды Германовны.

— А чего ты там делал? — изумилась Туманова. — Она же к себе гостей никогда не водит, а если к ней кто-то и приходит, она разговаривает на крыльце.

— А её вчера дома не было.

— Интересно, интересно… И часто ты так, Ларин, по чужим домам шаришь?

— У меня не было другого выхода. Просто последним человеком, с кем я видел Земфиру, была Изольда. — Ларин сказал это и оглянулся, ему показалось, что за спиной кто-то стоит. Но за спиной никого не было. — Вот я и подумал, а вдруг она у неё. Слушай, там такая холодина! Там всё снегом засыпано. Там нормальный человек не выживет, там только эскимо может существовать. Да и сама она на эскимо похожа, как чёрным шоколадом облита. Представляешь, у неё в ванной лежит колотый лёд, а на столе чашки с недопитым чаем, так чай тоже замёрз.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, Ларин. Такого просто не может быть.

— Соня, клянусь, я собственными глазами видел! Когда я из её дома вышел, мне показалось, что я в тропики попал. — Девочка хихикнула. — А сегодня она вообще никакая, сидит за столом и засыпает.

— Ты думаешь, Изольда Земфиру заморозила? В морозилку спрятала?

— Не смешно, — отрезал Ларин. — Серёжку-то я там нашёл, на полу, в гостиной.

Туманова принялась мять мочку собственного уха. Договорить им не дал троекратный крик кукушки.

— До встречи, — сказала Туманова, хватая с подоконника тетрадки.

Ларин тоже заспешил в класс.

На уроке Пётр был рассеян и, как ни старался, сосредоточиться ему не удавалось. Но ему повезло, к доске его сегодня не вызывали. Да и учителям было не до того. Ведь подобных происшест вии в школе номер семь прежде никогда не случалось.

Ученица шестого класса Лиза Рублёва, обладательница такой же длинной косы, как у Софьи Тумановой, не появилась к ужину. А за ужином всегда полным-полно сладостей: вазочки с печеньем, конфетами, шоколад и фрукты. Лиза без этого жить не могла, карманы её одежды были вечно набиты чем-нибудь вкусненьким. Если не было конфет, то были пряники; если не было пряников, были орехи с сахаром. До конца ужина девочка так и не появилась.

— Кто видел Рублёву? — спросила Светлана Катионовна, которая была дежурной по столовой.

— На занятиях была… — загалдели дети.

— А меня леденцами угощала, — сказал кто-то из мальчишек.

— Когда это было? — задала вопрос Светлана Катионовна.

— Да сразу после уроков.

— А потом её кто-нибудь видел? Сейчас уточню. Всем оставаться на своих местах.

Дети принялись шушукаться. У них сразу же возникло предположение об исчезновении. Охранник, стоявший у входа, сказал, что не видел Лизу Рублёву, а на улицу она не выходила.

— Значит, она где-то в здании.

После ужина дети, преподаватели и охрана — все стали искать Лизу. Открывали классы, лаборатории, читальный зал, библиотеку. Даже подвальное помещение осмотрели, на чердак заглянули. Девочка исчезла.

Лица педагогов и охранников стали мрачными. И директора, как назло, в школе не было. После обеда он уехал в Питер по делам. Все понимали, что это за дела. Обычно, когда пропадает ученик в закрытом учебном заведении, директора отстраняют от работы. Дети об этом уже говорили, да и взрослые, конечно, думали. А тут ещё вторая пропажа. Обитателей школы снова охватил страх.

Ларин подошёл к Тумановой и на ухо прошептал:

— Видела где-нибудь Изольду?

— Я тоже об этом подумала. Все ищут, а её нет, словно она не работает учителем в нашей школе.

— Странно, странно всё это… Наверное, это её штучки.

— Ты думаешь? — спросила Софья.

— А что ещё думать?

И тут ребята увидели физрука: он шёл с бамбуковой палкой в руках, на лице, как приклеенная, застыла улыбка.

— А пойдем-ка в спортзал глянем?

— Там уже охрана побывала, да и Спартак Кимович, по-моему, оттуда вышел.

— А зачем он с палкой ходит? — спросила Софья.

— Собак боится, — пошутил Ларин.

И тут же вспомнил, как учитель физкультуры свернул с дорожки в сторону, когда увидел его с Гурдом. А Туманова вспомнила, что Клара ей рассказывала о том, что Спартак Кимович встречается с Изольдой Германовной у неё дома.

Девочка утвердительно качнула головой, давая понять Петру, что спортзал следует осмотреть. Дверь оказалась незапертой. Ребята юркнули в спортивный зал, даже не сняв обувь.

— Ты туда, я туда, — Пётр показал Софье на раздевалку, где висели бамбуковые вешалки.

Обследовав помещение, Софья ничего не обнаружила. И тут её внимание привлекла вешалка с кимоно. Как-то слишком уж неаккуратно висела одежда. Она чисто механически взялась поправлять, а так, как она любила всё считать, то пересчитала. Висело сорок три комплекта. Она пересчитала ещё раз, и снова оказалось то же число, а не сорок четыре, как всегда.

Она позвала Ларина, и они перебрали всю одежду по фамилиям. Не было кимоно Лизы Рублёвой.

— Я же тебе говорил, — прошептал Ларин.

Софья прижала палец к губам.

— Тут замешан учитель физкультуры. Он всё время к ней цеплялся, говорил, что она неуклюжая, а Лиза расстраивалась.

— Нечего столько сладкого есть.

— За то, что человек неуклюжий, его не похищают, — сказал Ларин.

Ребята вышли из спортзала незамеченными.

Поиски девочки продолжались по всему зданию. Всё осматривали по второму разу.

Рыжий Лёва дёрнул за рукав Петра:

— Идём, кое-что покажу.

Ларин направился за Лёвкой.

— Только не высовывайся за угол, смотри в отражение, увидишь.

Пётр присмотрелся. В конце коридора на фоне освещённого дверного проёма стояли Сен-Сей и Изольда Германовна. Они о чём-то разговаривали. Лицо училки было озабоченным. И тут отражение на стекле исчезло, его стёр свет фар въезжающей на территорию школы машины.

Преображенский буквально влетел в здание школы, он ещё издалека увидел, что кругом горит свет.

Первым к нему подошёл завуч:

— Илья Данилович, — взволнованно сказал он, — Лиза Рублёва пропала.

— Без паники, Егор Вячеславович, держите себя в руках. Ведь вы же, в конце концов, учитель. Какой пример ученикам подаёте?

Директор покинул здание и вернулся через десять минут. На нём была чёрная широкополая шляпа, плащ, подбитый алым шёлком с серебряными звёздами, на ногах туфли с загнутыми носами. В руках директор держал чёрную коробку.

Туманова подошла к Илье Даниловичу и тихо обратилась к нему, чтобы никто не услышал:

— Илья Данилович, кимоно Лизы пропало из спортзала. Его нет на вешалке.

— Кимоно, говоришь? Очень интересно! Такого ещё в моей практике не было. Следуйте за мной.

Дети, преподаватели и охранники гурьбой двинулись за директором. Илья Данилович театрально распахнул двери спортзала. Преподаватель физкультуры насторожился. Изольда Германовна враждебно взглянула на своего приятеля. Директор раскрыл чёрный ящик и вытащил из него на вид самое обыкновенное зеркало, круглое, с деревянной ручкой.

— Дети, что это такое?

— Зеркало! — воскликнули ученики.

— Совершенно верно. Но это не простое зеркало, оно даёт возможность видеть невидимое. Пожалуйста, свет включите.

Вспыхнули все лампочки, которые были в спортзале. Стало светло, как солнечным днём. Держа зеркало над головой, Преображенский поворачивался на месте. Вдруг он замер и громко сказал:

— Вот она, ваша пропажа.

Но никто не видел Лизу Рублёву. Тогда Илья Данилович произнёс замысловатую фразу на непонятном языке, и все увидели сидящую у каната неуклюжую девочку. Волосы её были распущены, плечи вздрагивали. Когда она подняла голову, все увидели заплаканное лицо. Распущенные волосы не сочетались с кимоно, выглядели нелепо.

Лиза виновато улыбнулась и крикнула:

— Простите меня, я думала, что уже никогда не смогу стать прежней. Я думала и обратно таким же способом…

— Вот к чему приводит невнимательность. А теперь объясни, почему ты в кимоно?

— Там же написано, нельзя превращаться в невидимку в обычной одежде. А другой под руками не было.

Дети хохотали, вначале тихо, а затем всё громче и громче.

— Наверное, ты стала невидимой, чтобы незаметно конфеты со стола тырить? — крикнул Лёвка Морозов и захлопал в ладоши.

— Я же конфету поднять не могу, как я её съем?

— Сразу видно, до конца главу не дочитала. В последнем абзаце указано, как сделать так, чтобы ещё и сила была дверь открыть или на бумаге что-нибудь написать на случай, если станешь невидимой, а в нормальную превратиться не сможешь.

Этот вечер был радостным, все развеселились, позабыв на время о Земфире Парамоновой. Но ночью цыганка напомнила о себе. После полуночи она появилась в комнате Лизы Рублёвой и её соседки Жанны Пинигиной. Лиза завизжала так, словно к ней под одеяло забралась мышь. Она вскочила на кровать с ногами и продолжала визжать до тех пор, пока дежурившая по школе Светлана Катионовна не вбежала к девочкам.

— Она здесь! Здесь была! Я её видела!

Успей Светлана Катионовна заскочить в комнату хотя бы на пару минут раньше, возможно, и она увидела бы призрак Земфиры. На этот раз, по словам Лизы, девочка была не с букетом цветов, а со старинным цыганским веером. Она ходила по комнате и обмахивалась так, словно ей было жарко.

Софья Туманова вытащила из-под кровати чемодан Земфиры. Хоть и нехорошо рыться в чужих вещах, но любопытство взяло верх. Веер оказался на месте. Он лежал поверх одной из многочисленных цветастых шёлковых юбок. Лизе дали успокоительное, и она уснула.

А на следующий день после завтрака в школе появилась комиссия. Трое мужчин и две женщины, все в строгих официальных костюмах. Их лица, как выразился Артём Шубин, были пуленепробиваемые. Проверяющие осматривали школу, посещали учебные классы, столовую. Заглянули на кухню, в библиотеку и даже зашли в комнаты. Выражение их лиц не менялось.

Илья Данилович и Егор Вячеславович всё время сопровождали комиссию. Затем проверяющие скрылись за дверями директорского кабинета и не выходили оттуда довольно долго, может быть целый час. А когда вышли в коридор, то уже ни с кем не разговаривали и торопливо направились к своему микроавтобусу.

Детям стало не до занятий. Они поняли, что в школу пришла беда и скорее всего в скором времени появится новый директор. Каким он будет, зачем это всё, дети не понимали. По их мнению, Преображенский сделал всё, что было в его силах, чтобы вернуть Парамонову. Ведь как объяснить взрослым дядям и тётям, далеким от всякого волшебства, что Земфира пропала необычным образом и что призрак девочки, бродящий каждую ночь по школе, явное тому подтверждение. А ещё эти взрослые с непробиваемыми лицами не понимали главного: если Илья Данилович уйдёт из школы, то вернуть Земфиру будет ещё труднее.

Почему же он не торопится? Неужели не понимает, что участь школы решена, что без него она уже не будет такой, как прежде? Ведь это он её создал, принял всех этих детей и успел многому научить.

— Интересно, — рассуждал Пётр с Софьей, — если бы Земфира вернулась, всё осталось бы по-прежнему или нет? Дали бы возможность Илье Даниловичу продолжить руководить школой номер семь и обучать детей, им же собранных?

Но что больше всего не давало покоя мальчику, так это вновь возникшая мысль: «Если Илья Данилович уйдёт, а школа превратится в обыкновенную, то кто же даст ему, Ларину, здания, умения и навыки для того, чтобы вернуть маму?»

На этот вопрос ответа не было.

— Надо что-то делать. Слышишь, Соня, надо срочно что-то делать.

— Если бы я знала что…

— Вот сейчас я понимаю, что мы ещё ничего не умеем, хотя по сравнению с обычными детьми мы кое-чего достигли. Всё равно, мы лишь учимся на волшебников.

После ужина ученики собрались в круглом зале, где обычно происходил «разбор полётов», который проводил завуч. На этот раз в центре был директор. Пустое кресло Земфиры грустно напоминало о её судьбе.

Илья Данилович взглянул на кресло, обвёл взглядом всех ребят, заглянул каждому в глаза.

— В нашей школе, — начал он, — всё построено на взаимном доверии. Я знаю, вас волнует то, что случилось с нашей ученицей. И сейчас во избежание сплетен и лишних разговоров о моём увольнении хочу сказать, что я приблизился к разгадке страшной тайны. Мне нужен день или два, и девочка будет с нами. Думаю, никто из вас не сомневается, что она исчезла мистическим способом, поэтому и возвращать её придётся, прибегнув к силе волшебства. Понимаю ваше волнение, вы ведь думаете, что после моего ухода школа номер семь станет самой обыкновенной. Пока ещё я с вами. И если вы мне верите, я с вами до конца, пока вы учитесь в этой школе.

— Верим! Верим! — на разные голоса закричали дети.

— Тогда расходитесь по комнатам. Не опускайте руки, ждите хороших перемен.

Настроение у ребят заметно улучшилось.

Появление Земфиры Парамоновой после полуночи в коридорах или в ком натах детей стало явлением обыденным. Уже никто не пугался, никто не кричал. Но сколько ни пытались с ней заговорить, ответа никто не получал. Призрак девочки оставался безгласным. Земфира и в эту ночь обходила комнату за комнатой, и, когда она оказалась у Софьи Тумановой, та встретила её радостно:

— А знаешь, Земфирочка, скоро ты снова будешь с нами. Мы все тай этого хотим! Только обещай, когда вернёшься, то споёшь нам и сыграешь на гитаре. Мы так соскучились по тебе!

Вопреки всему цыганка не улыбнулась, лицо её стало грустным, на глазах блеснули слёзы, и призрак исчез.

Утром следующего дня дети уже не пересказывали друг другу, где и при каких обстоятельствах они видели призрак цыганки. На физкультуре, когда Ларин, Семернёв, Колыванов и Мамонтов, переодевшись в кимоно, вышли на татами, сразу же после приветствия Сен-Сей задал вопрос неожиданно добрым, почти ласковым голосом:

— Расскажите-ка, ребята, может быть, вам вчера что-нибудь хорошее сказал Илья Данилович? Ведь он по поводу исчезновения Земфиры вас собирал?

Ларин смотрел на учителя, чувствуя какой-то подвох в вопросе, и поэтому решил не отвечать. Семернёв, с достоинством поклонившись Сен-Сею, принялся объяснять:

— В общем, директор сказал, что его не уволят, а Земфиру скоро вернут.

— А что, уже известно, где она?

— Директору известно.

Под скулами Спартака Кимовича заходили желваки; его лицо побледнело. Он постарался улыбнуться, но улыбка получилась деланной.

Пётр это заметил.

«Похоже, ты обрадуешься, если Илья Данилович уйдёт. Вон как тебя скривило! Небось после урока побежишь Изольде докладывать!» — подумал он.

Учитель физкультуры звонко хлопнул в ладоши, и мальчики побежали по кругу.

С первого дня, как пропала Земфира, Преображенский делал всё, чтобы сдержать обещание, данное её дедушке, школьникам и учителям. Он не лукавил, когда сказал ребятам, что Земфиру он скоро вернёт. Наталья Ивановна даже боялась переступить порог кабинета своего мужа. На стенах, на полу, подоконнике, на столе и стульях, даже на диванчике, где любил отдыхать Илья Данилович, лежали самые разнообразные карты, от очень старинных до самых современных.

Директор, вооружившись циркулем и логарифмической линейкой, денно и нощно корпел над бумагами, составляя графики, высчитывая движение планет, как близких, так и очень далёких. Кому же, как не ему, астроному и астрологу, человеку, наделённому высшими знаниями, не догадаться, что если девочка пропала, то она не могла исчезнуть в никуда. Она ушла или её унесли в потусторонний мир. То, что никто не пользовался дверью, нарисованной в актовом зале школы, Илья Данилович знал. Он также знал, что она находится в потустороннем мире, — об этом свидетельствовала её тень-призрак, блуждающая каждую ночь по школе.

Путём размышлений и расчетов Преображенский пришёл к выводу, что где-то на территории школы должен быть ещё один вход в другой, потусторонний мир и, по всей видимости, именно там сейчас находится девочка. На прозрачной кальке Илья Данилович начертил сетку, состоящую из мелких и крупных клеточек. Сверяя цифры с толстой книгой в кожаной обложке, он провёл две линии — красную и синюю: одну по горизонтали, другую по вертикали. Линии пересеклись.

«Вот она, точка, над которой я провёл столько вычислений. За этой точкой открывается проход в потусторонний мир», — с удовлетворением подытожил он свои расчёты.

Поздним вечером, когда Наталья Ивановна уже легла спать, Илья Данилович ходил вокруг стола, заложив руки за спину. Время от времени он бросал взгляды на прозрачную кальку с двумя яркими линиями.

«Мне осталось совсем немного, и я узнаю, где эта точка», — решил он.

Вначале он подложил под прозрачную кальку карту Европы, затем карту Ленинградской области. Пока всё совпадало. Вот, наконец, под кальку легла топографическая карта, а затем от руки нарисованный, но точный план школьного городка. Перекрестие красной и синей линий легло на прямоугольник, который изображал план одного из домиков преподавателей. Преображенский хмыкнул, ещё раз перепроверил.

— Так вот почему у Изольды Германовны так холодно! — хлопнул себя по лбу Илья Данилович.

Волшебникам тоже свойственно иногда радоваться собственным достижениям, как и простым людям. Он хмыкал, потирал ладони и ерошил волосы. В общем, чувствовал себя у цели. А остальное казалось директору школы элементарным, «делом техники», как любят выражаться простые смертные, не наделённые высшими знаниями.

Преображенский взглянул на часы. Двадцать девять часов сорок две минуты до того момента, когда определённые планеты окажутся в нужном порядке и он сможет свершить задуманное.

Илья Данилович снял ненужную теперь карту, закрывавшую половину книжного шкафа, открыл дверь. Положил на стол толстую книгу. Ни на обложке, ни на корешке книги названия не было. Илья Данилович отыскал нужную страницу, остро отточенным карандашом начал следить за столбиками цифр. Наконец карандаш замер. Он обвёл строчку и опять взглянул на часы.

— Ай да Илья Данилович! Не забыл, чему тебя учили.

Он быстро оделся, повязал тёплый шарф. Перчатки, как всегда, найти не смог. Здесь бы пригодилась Наталья Ивановна, которая знала, где что лежит. Но беспокоить супругу он не стал. Бесшабашно махнув рукой, он тихо прикрыл дверь и зашагал по дорожке в сторону дома Изольды Германовны. В её окнах ещё горел свет.

Директор школы поднялся на крыльцо и громко постучал в дверь.

— Кто там? — послышался строгий голос учительницы иностранных языков.

— Это я, Преображенский. Прошу прощения за поздний визит.

Дверь открылась, и Изольда Германовна пригласила директора войти. Как и в прошлый раз, в доме было холодно, но возбуждённый собственными открытиями, Илья Данилович не обратил на холод ни малейшего внимания.

— Слушаю вас, Илья Данилович, — пригласив директора сесть, сказала Изольда Германовна.

Директор начал с ходу:

— Сегодня я закончил вычисления и вплотную подошёл к разгадке тайны исчезновения Земфиры Парамоновой.

Лицо учительницы иностранных языков изобразило неподдельное удивление.

— Вы мне не верите?

— А почему вы рассказываете мне об этом?

— Всё дело в географическом расположении вашего домика. Совпали две оси: ваш домик оказался под перекрестием.

— Ну и что из этого? Вы что, Илья Данилович, меня подозреваете? — с вызовом спросила Изольда Германовна.

Директор будто не услышал вопроса.

— Оказывается, есть два места на территории школьного городка, где существуют проходы в потусторонний мир. Один всем известен. До сегодняшнего дня я был уверен, что другого не существует. Но теперь я знаю: он есть и находится в вашем доме или рядом с ним. Я провёл сложнейшие вычисления.

— Я живу в этом домике уже четыре года и, знаете ли, Илья Данилович, ничего подобного не замечала.

— Как вы могли такое не заметить?

— Наверное, я не наделена такими способностями, как вы.

— Я попытаюсь его найти здесь, если вы, конечно, позволите.

— И что это вам даст?

— Я смогу проникнуть туда и вернуть девочку. А также смогу узнать, почему она туда попала.

— Интересно, — произнесла Изольда Германовна и уже ласковым голосом поинтересовалась: — Может, чаю хотите? — и, не дождавшись ответа, отправилась на кухню.

Преображенский оглядывался по сторонам, иногда бросал взгляд на потолок, а иногда скользил взглядом по полу.

— Хорошо бы Светлану Катионовну пригласить и Егора Вячеславовича. С их помощью всё можно сделать гораздо быстрее.

На столе появились чашки со свежим чаем.

— Так что, завтра мне ждать гостей?

— А вы будете чай? — спросил Илья Данилович, глядя на учительницу.

— Я люблю холодный чай, он, знаете ли, полезнее.

— А вы не задумывались, почему у вас так холодно в доме?

Изольда Германовна посмотрела на директора, который держал в руках дымящуюся чашку. Она подалась вперёд, случайно коснувшись чашки рукой, и тут же отдёрнула руку так стремительно, что Илья Данилович вздрогнул.

— Что это с вами, голубушка?

— Нет, нет, ничего, продолжайте.

Увлечённый собственными мыслями, он сделал ещё несколько глотков и почувствовал, что чай безвкусен, как вода, хотя жидкость имела тёмно-зелёный цвет. Но не станет же воспитанный человек, находясь в гостях, говорить хозяйке, что чай плохо заварен?

Он сделал последний глоток, бережно опустил чашку тонкого фарфора на блюдце и почувствовал, что у него начинает кружиться голова, причём с каждой секундой всё сильнее. Комната поплыла перед глазами. Илья Данилович успел подумать: «Наверное, я переутомился. Ведь я уже столько ночей не спал…»

Внезапно дверь соседней комнаты открылась, и директор школы увидел вторую Изольду Германовну. Первая сидела напротив, скрестив руки на груди. Воля директора школы была парализована, мысли плавно кружились в голове. Вторая Изольда сжала ледяными ладонями его виски так, что в них почувствовалось покалывание, и посмотрела Преображенскому в глаза.

— Вы слишком беспечны, Илья Данилович Преображенский, — металлическим голосом произнесла вторая Изольда Германовна и щёлкнула его по носу.

Настоящая Изольда Германовна, та, которая принесла чай, сунула себе в рот пальцы и трижды пронзительно свистнула. Дом мелко задрожал. Пустая чашечка, из которой пил директор, начала подскакивать на блюдце. Дрожание дома было непродолжительным. Крышка люка отлетела от пола, и из маслянисточёрного проёма начали появляться мерзкие карлики с серыми лицами, огромными ртами и выпученными глазами. Они что-то бормотали грубыми голосами на непонятном языке. Их разговор напоминал камнепад. Руками в бородавках они схватили директора и потащили за собой в чёрный провал.

— Как ты ловко всё просчитал, Илья Данилович. Надеюсь, ты никому не успел рассказать о своём открытии, кроме меня и Изольды? Давайте, давайте, поторопитесь, — крикнула она в проём и прыгнула следом.

Крышка захлопнулась. Изольда Германовна тяжело задышала. Всё в доме стало покрываться инеем.

Утром Наталья Ивановна увидела свет, тонкой струйкой вытекающий из-под двери кабинета.

«Неужели ещё работает? — подумала она. — Или уснул за столом?»

Вероятнее было второе. Хозяйка дома тихо приоткрыла дверь, заглянула внутрь. Ильи Даниловича в кабинете не было, а настольная лампа горела.

«Где же он? — подумала Преображенская и увидела, что в коридоре на вешалке нет пальто мужа. — Наверное, решил перед завтраком прогуляться».

Но к завтраку супруг не пришёл. Не появился он и через час. Наталья Ивановна позвонила в школу. Трубку никто не снял. Выходило, что и там мужа не было. Она заволновалась и стала действовать.

Спросила у охранников, не видели ли они Илью Даниловича. Те сказали, что не видели.

«Может, он у Захара?» — предположила она.

Но и визит к Захару не прояснил ситуацию. Волновать детей нельзя, и Наталья Ивановна отправилась на урок ботаники, стараясь сохранять спокойствие. А вот на перемене Преображенская нашла Егора Вячеславовича, который сидел в своём уютном зелёном кабинете.

— Конечно же, всех утомили исчезновения людей в нашей школе. Не сочтите меня сумасшедшей, Егор Вячеславович, но мне кажется, Илья Данилович пропал.

— Когда? — спросил завуч.

— Предположительно ночью или утром.

Завуч заметался по кабинету.

— Его уже искали?

Наталья Ивановна перечислила все свои действия.

— Я сейчас дам задание охранникам, чтобы незаметно для детей всё осмотрели. И будем ждать до обеда. Кстати, где вы его видели в последний раз?

— Он уже больше недели работал по ночам в кабинете.

— Давайте подождём, пока не закончится учебный день. И у вас и у меня уроки, а затем я осмотрю, с вашего разрешения, кабинет.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала Наталья Ивановна. — А вдруг он опять уехал в город, а меня* не захотел будить? Зайду-ка я в гараж.

Машина стояла на месте. Да и охранник сообщил, что ворота не открывались со вчерашнего вечера.

День закончился. Дети ничего не почувствовали, не заподозрили.

Во второй половине дня Егор Вячеславович вошёл в домашний кабинет Ильи Даниловича. Поблёскивая стёклами модных очков, он осмотрелся и несколько часов не выходил из кабинета. Хозяйка тихо ходила по квартире, боясь побеспокоить завуча школы, как будто только от него зависела судьба мужа.

Он вышел с покрасневшими глазами.

— Ясно одно, — произнёс Егор Вячеславович, — Илья Данилович исчез так же, как и Земфира.

— Может, вызвать милицию, чтобы осмотрели реку и лес?

Завуч покачал головой:

— Он исчез тем же способом и находится там, где и девочка. Мне это понятно. Милиция тут бессильна. Ваш супруг иногда делился со мной своими соображениями, и мне кажется, вчера ночью он нашёл способ, как спасти девочку, — завуч принялся тереть виски. — Тёмные силы похитили Земфиру, потому что она узнала то, что знать ей не положено. Илья Данилович тоже приоткрыл что-то запретное на пути освобождения пропавшей, если быть точным — похищенной девочки.

— Вы говорите загадками, Егор Вячеславович.

— Как бы вам это попроще объяснить… — завуч сцепил пальцы рук, хрустнул суставами. — Ваш муж затронул силы зла, тем самым вступил с ними в открытую борьбу. Он невероятно разозлил их, а они…

— Что они? — спросила Наталья Ивановна.

— Судя по расчётам, которые я нашёл на столе Ильи Даниловича, силы зла опередили его, он не был готов к схватке.

— Но как же, — воскликнула Наталья Ивановна, — ведь он волшебник! У него доброе сердце, светлый ум и чистые помыслы.

— Не всегда этого достаточно, иногда зло бывает сильнее добра, как в жизни. Но всё равно, я думаю, добро победит. Извините, тяжело будет объявлять детям, что их директор пропал.

Наталья Ивановна опустилась на стул и заплакала.

В школе началась самая настоящая паника. Двоих детей уже забрали родители, со дня на день должны были приехать родители ещё троих учеников. Занятия проходили теперь кое-как. Учителя не ругали за опоздания, понимая состояние школьников, не делали замечания по поводу невыученных уроков.

Как-то вечером ребята собрались в комнате Софьи Тумановой.

— Вы как хотите, — сказала девочка, стоя посреди комнаты, — а я лично из школы не уйду. Я верю, что Илья Данилович вернётся.

— А если школу вообще расформируют, — сказал Пётр, — что меня ждёт?

— В лучшем случае интернат.

— Я не хочу.

— Ия, — послышались голоса детей.

— Нам никто не поможет, — сказал Ларин. — Мы должны сами себе помочь. Мы ведь не маленькие.

— А вдруг завтра Илья Данилович появится? Не мог же он нас бросить?

— А вдруг мы ему навредим своими действиями!

Илья Данилович действительно появился к полуночи в виде призрака, безмолвного и грустного. Он ходил по коридору. Дети, собиравшиеся разойтись по комнатам, стояли, прижавшись к стене.

Разговор начала Софья:

— Здравствуйте, Илья Данилович!

Призрак даже головой не шевельнул. Он шёл, медленно переставляя ноги. Руки держал за спиной.

— Ой, смотрите, ребята, — воскликнула Лиза своим тонким голоском.

Из темноты коридора на свет вышла Земфира. Она шла немного быстрее, но так же, как и директор, ни на что не реагировала. Она догнала его, и призраки побрели дальше, а затем растворились во тьме.

— Он жив! — воскликнул Ларин, — но с ним произошло то же, что и с Земфирой.

— Теперь есть два пути. Если не будем действовать — по очереди пропадём. Либо победим и вернём Илью Даниловича и Земфиру. Не исключено, что во время поиска решения исчезнет ещё несколько человек, к этому надо быть готовыми.

Встревоженные ребята разошлись по комнатам. Многие не уснули до утра.

А утром школьников ждал ещё один сюрприз. К парадному входу подъехала машина и привезла новую директрису. Учеников и учителей, а также обслуживающий персонал спецшколы номер семь собрали в актовом зале. Не пришёл лишь садовник Захар, сославшись на недомогание. Незнакомый мужчина в чёрном двубортном костюме с депутатским значком на лацкане сказал хорошо поставленным голосом:

— Людмила Афанасьевна Шмель, ваш новый директор. У неё большой опыт педагогической работы. Нам пришлось долго уговаривать Людмилу Афанасьевну, и она согласилась.

Новая директриса подошла к столу.

Она была невысокого роста, с бледным лицом, ярко накрашенными губами. Тонкие выщипанные брови казались приклеенными ко лбу, поседевшие волосы были выкрашены в ярко-рыжий цвет. Она близоруко щурилась, теребя массивные очки в роговой оправе. Сзади волосы были собраны в пучок. Голос у Людмилы Афанасьевны был тихий, металлический, но при этом проникал в самые отдалённые уголки зала.

— Я рада принять руководство школой. Я многое слышала о ней, я продолжу традиции вашей школы, теперь уже нашей. Если вы думаете, что я человек далёкий от искусства, то ошибаетесь. Я неравнодушна к музыке, живописи, а также ко всему прекрасному.

Новая директриса говорила недолго, голос становился всё тише и тише, но все слышали её очень отчётливо. Людмила Афанасьевна чувствовала себя полноправной хозяйкой. Дети переглядывались и тяжело вздыхали. Шмель им не нравилась, уж слишком она была непохожей на Илью Даниловича.

После своего выступления она попросила завуча и учителей проследовать в её кабинет, где решила продолжить знакомство.

— Ну как она тебе? — спросил Ларин у Шубина.

Тот дёрнул рукой, вытряхнул из рукава змейку:

— Знаешь, даже ей не понравилось, смотри, как шипит.

— А тебе? — заглянул в глаза Шубину Ларин.

— Мрачная тётка. Мне кажется, волшебству конец, о нём она и не намекнула.

Подошла Туманова и как бы сама себе произнесла:

— Не растерять бы то, что мы приобрели. Потому что чувствую, больше мы ничего не получим.

— А ты видела лицо Изольды Германовны? — спросил Артём.

— А что такое?

— У неё было такое лицо, словно она эскимо на палочке кушает.

— Я не обратил внимания.

— А знаете, — сказала Софья, — Наталье Ивановне дали две недели, чтобы она освободила служебную квартиру.

— Что, этой грымзе жить негде? — спросил рыжий Лёва, сжимая кулаки.

— Наверное.

— Я готов ей свою комнату уступить.

— Нужна ей твоя комната!

— Так ведь ещё два свободных домика есть.

— Нет, ей квартира в школе нужна, чтобы к нам поближе быть, к искусству приобщать.

— А видели у неё заколку в волосах? Мальчишки пожали плечами, на такие вещи они, как правило, внимания не обращали.

— Ну и что там за заколка?

— Да у неё виолончель торчит в голове костяная.

Мальчишки пожали плечами. Им было всё равно, виолончель там в волосах или контрабас.

На следующий день «кукушку» на переменах убрали, появился обычный электрический звонок. А во время перерывов зазвучала классическая музыка. Людмила Афанасьевна Шмель вводила свои порядки. Вместе с классической музыкой пришёл запрет на плееры и магнитофоны в комнатах. Девочкам запретили носить украшения, а все мальчики в недельный срок должны были коротко постричься.

Новая директриса пообещала переодеть всю школу в школьную форму. По школе поползли слухи, что многих прежних учителей после зимних каникул уже не будет. Волшебные предметы исчезли из расписания. Детям оставалось гадать, кого уберут, а кого оставят.

Каждый день Ларин прибегал в домик садовника и рассказывал печальные новости. Тот слушал, сокрушённо качал головой. Иногда угощал Петра чем-нибудь вкусным, но пока никак не комментировал нововведения.

Он лишь сказал:

— Насильно мил не будешь. Если тебе так уж всё не нравится, то уходи, Пётр Ларин.

— А я, может, не хочу уходить. Да и некуда мне идти, Захар, ты же знаешь.

— Тогда ты должен что-то делать. Под лежачий камень вода не течёт.

— А что бы ты сделал? — спросил мальчик.

— Руки опускать не надо. Думай, Ларин Пётр, думай, твоя судьба в твоих руках. Вы там все волшебники, хоть и недоученные. А если все вместе соберётесь, знаешь, какая сила получится!

Может, тебя проводить? — спросил Захар, поднимаясь.

— Проводи.

— Тогда пойдём. Гурд, за мной!

Пёс одним прыжком соскочил с крыльца. Шли молча, всё уже было сказано, каждый думал о своём. Гурд бежал впереди. Вдруг пёс замер, шерсть на загривке поднялась, и он издал рычание.

Захар приостановился, взял Ларина за руку.

— Не двигайся, — прошептал садовник. Они смотрели на пса.

Тот поскрёб лапой по дорожке, уши приподнялись, он подобрался, словно готовился к прыжку. Но Захар успел крикнуть:

— Стоять! Место!

И Захар и мальчик увидели быстри удаляющуюся тёмную фигуру.

— Знаешь, кто это? — спросил Захар у Ларина.

— Догадываюсь, — ответил мальчик, — но не уверен.

— А я тебе могу точно сказать: Спартак Кимович.

— Он что, следит за нами?

— Похоже, что да. Пошли скорее, не нравится мне всё это.

Захар довёл мальчика до здания, взял собаку за поводок и на прощание хлопнул Ларина по плечу, подмигнул.

Школа казалась мёртвой. В коридорах горело лишь дежурное освещение, каждый шаг гулко отдавался под высокими потолками, множился, дробился, рассыпался.

«Словно все исчезли, — подумал Пётр, — ия остался один».

Он поймал себя на мысли, что подобное ощущение пустоты он уже испытывал, когда убежал из больницы и открыл собственную квартиру. Вроде всё на месте, те же стены, те же вещи, но жуткая пустота. Такое ощущение, будто гигантские насосы высосали из здания весь воздух.

Пошатываясь, с трудом переставляя ноги, он брёл по коридору. Пётр буквально ввалился в свою комнату, голова гудела, а в ушах стоял неприятный звон.

Артём сидел на кровати, обхватив голову руками. Перед ним стояла табуретка с расстеленной белой салфеткой, на ней лежала змейка, но не свернувшись, как обычно, кольцом с поднятой гранёной головкой, а абсолютно прямая, как палочка.

— Шуша умерла, — грустно сказал Шубин, даже не глядя на Ларина.

— Может, не то съела?

— Нет, — сказал Артём, — я уже два года её кормлю, — Шубин взглянул на Ларина. Пётр увидел, что у приятеля покрасневшие, заплаканные глаза и он с трудом сдерживает слезы. — Змеи лучше других существ чувствуют приближающуюся беду, всегда перед землетрясением или ещё каким-нибудь катаклизмом они уползают из опасных мест, спасая свою жизнь. Наверное, она хотела меня предупредить. Есть и ещё одна плохая новость, Пётр: я уезжаю.

— Что, родители боятся оставлять тебя в школе?

— Папа хочет перевести меня в юридический лицей.

— А тебе это надо?

— Нет, — сказал Шубин, — но это, по-моему, предлог, чтобы меня отсюда забрать. Не может же он сказать мне открыто, что боится за меня.

— И ты ничего не можешь сделать?

— С моим отцом спорить бесполезно. Если уж он что-нибудь решил, то будет стоять на своём, чего бы это ни стоило.

— Жаль, — сказал Ларин, — очень жаль.

Когда мальчики уже лежали в постелях и, негромко переговариваясь, вспоминали всё хорошее, что было, смешное и грустное, собственные проказы, нагоняи учителей, в коридоре захлопали двери. Они открывались одна за другой.

— Что это? — спросил Шубин.

Ларин уже вскочил, накинул на плечи одеяло. Ребята открыли свою дверь и выглянули в полутёмный коридор. Ведя за руку Земфиру, по коридору шёл с отрешённым видом Илья Данилович Преображенский. Дети, открыв двери своих комнат, смотрели на директора и бывшую ученицу школы. Вдруг захлопали окна, задребезжало стекло в рамах. В дальнем тёмном конце коридора послышалась возня, топот и какой-то гул, словно из-под земли. Детям показалось, что даже пол под ногами задрожал. Из темноты на свет выскакивали мерзкие существа маленького роста, их было много, они толкали друг друга. Голоса грубые, словно у них во рту перекатывались камни. Рты огромные, до ушей, выпученные глаза светились голубым огнём.

Когда они бежали, то мерзко шлёпали ногами по паркету.

Дети буквально окаменели. Пётр Ларин успел подумать: «Даже там, за стеной актового зала, такой гадости я не видел!»

Низкорослые человечки не обращали внимания на школьников, возможно, даже не видели их. Они размахивали руками в бородавках и гурьбой бежали за Ильёй Даниловичем и Земфирой. Те ускорили шаг, но страшные существа догнали их и поволокли за собой к той двери, за которой была лестница на первый этаж и в подвальные помещения. Всё это произошло очень быстро на глазах перепуганных детей.

На шум и хлопанье дверей с первого этажа прибежал учитель физкультуры, который сегодня был дежурным.

— Что такое? Почему вы не в постелях? — громко хлопнул он в ладоши.

— Вы что, не видели, Спартак Кимович?

— А что я должен был видеть, призрак Ильи Даниловича и Земфиры? Так его, по-моему, видят каждую ночь. Неужели это вызвало ваш страх? Вы же знаете, призраки — это не люди. Они — отражение.

— Нет, — сказал Шубин, — тут какие-то странные существа в бородавках, с выпученными синими глазами.

Учитель физкультуры даже не удивился:

— С синими глазами, говорите?

— Да, да, — подтвердили многие.

— Мне кажется, у вас массовый психоз. Вы скоро птиц увидите с лошадиными головами и котов с крыльями, — он хихикнул. — По комнатам и спать!

— Так вы действительно их не видели? — удивилась Туманова.

— У кого нервы в порядке, тот никогда не видит всякие глупости и не позволяет себе поддаваться фантазиям и вымыслам. Советую больше заниматься спортом, пораньше ложиться спать и не сидеть перед сном за компьютером. По комнатам! — преподаватель физкультуры звонко хлопнул в ладоши.

Ребята понуро разбрелись по своим местам.

На следующее утро за завтраком Туманова обратилась к девочкам:

— Послушайте, если меня будут спрашивать, то наврите чего-нибудь.

— Зачем? — спросила Лиза-сладкоежка.

— У меня есть дело, потом расскажу.

Девочки пошли на занятия, а Софья отправилась на второй этаж в библиотеку. Она всю ночь не спала и мучительно вспоминала, где же она могла раньше видеть этих странных существ, которые окружили Илью Даниловича с Земфирой и утащили их из коридора. За той дверью на сцене актового зала она подобных существ не видела, но где-то ведь они попадались! Девочка дёрнула ручку в читальный зал. Дверь оказалась заперта.

«Вот не везёт! Библиотека закрыта. Наверное, это очередная прихоть директрисы», — с досадой подумала Софья.

Рядом с дверью в читальный зал находилась дверь в маленькую комнатку, где обычно сидел библиотекарь, старичок в чёрном берете, с седой бородкой, похожий на торговца открытками. Звали его Викентий Эммануилович. Софья постучала.

— Входите, входите, — послышался тихий голос.

Библиотекарь сидел в своём кресле, но на столе перед ним не было ни одной книги, стол был непривычно пуст.

— Здравствуйте!

— Здравствуй, Туманова!

— Викентий Эммануилович, а что, библиотека уже не работает?

— Да, закрыта, — сказал старичок, шамкая губами, — до особого распоряжения нового директора. Она считает, что ученики школы читают слишком много ненужных книг.

«Вот дура!» — подумала Туманова о Людмиле Афанасьевне Шмель.

— Но мне очень надо, Викентий Эммануилович, очень-очень! Вы же знаете, что она не права.

— Знаю. И она, по-моему, знает.

Старичок немного виновато улыбнулся, затем вытащил выдвижной ящик своего стола и положил на стол тяжёлую связку ключей.

— А что тебя интересует, Софья?

Старый библиотекарь относился с уважением к девочке. Она была хорошей читательницей, книги не портила, возвращала в срок и читала очень много. А кого же, как не таких читателей, любить библиотекарям?

— Может, вы меня пустите? — улыбнулась Софья.

— Тебя пущу, — сказал старичок, вставая со своего места. — Только я тебя там закрою, потому как директриса, проходя по коридору, может дёрнуть дверь, и тогда достанется не только мне, но и тебе, Туманова.

— Спасибо.

— Сколько времени тебе надо?

Девочка пожала плечами.

— Может, я могу тебе помочь? Я знаю все книги, — сказал Викентий Эммануилович. — Каждый вечер я их раскладываю по местам.

— Если бы я знала, в какой книге видела то, что меня интересует, я бы, конечно, у вас спросила.

— Ладно, пойдём, открою.

Шаркая ногами, библиотекарь открыл читальный зал, запустил туда Туманову, и в двери щёлкнул замок.

Она блуждала среди стеллажей, силясь вспомнить, как выглядела та книга.

«Кажется, на корешке была красная полоса… Да, да, — сказала себе девочка, — красная широкая полоса. И попа лась эта книга мне случайно, когда я смотрела заклинания из древнекельтской мифологии».

Круг поисков сузился. Книга с красной полосой стояла на самой верхней полке. Туманова взяла стремянку, забралась на самый верх. Даже не спускаясь вниз, села на ступеньку, положила толстую книгу на колени и принялась просматривать. Плотные листы были переложены шелестящей папиросной бумагой.

— Вот, — прошептала она и, передёрнув плечами, вздрогнула. Книга чуть не полетела вниз, но Софья вовремя её подхватила.

На листе под папиросной бумагой был рисунок, выполненный тонким пером тушью.

— Эрд-ман, — по слогам прочла девочка подпись под гравюрой.

«Какая гадость!» — подумала она, перелистнула страницу и принялась читать.

Повернулся ключ, появился Викентий Эммануилович:

— Ты ещё долго? Уже два часа прошло.

— Всё, я дочитываю, три абзаца осталось.

— Давай, поторопись.

— А можно я с собой книгу возьму?

— Нет-нет, ни в коем случае, — сказал библиотекарь. — А вдруг тебя в коридоре с ней увидят?

— Поняла, хорошо.

Софья поставила книгу на полку. Старичок галантно поддержал девочку за руку, помогая спуститься со стремянки.

— Полагаю, ты нашла, что искала?

— Спасибо вам, Викентий Эммануилович, я теперь ваш должник.

— Помилуй, Туманова! Свои люди — сочтёмся. Если что надо, заходи, — прошептал библиотекарь, закрывая дверь.

Софья побежала по коридору. Она налетела на Людмилу Афанасьевну, чуть не сбив ту с ног. Краска залила лицо девочки, она даже растерялась.

— Вас что, не учат здесь извиняться? Ваша фамилия, кажется, Туманова?

— Извините, я нечаянно.

— И куда это вы так, Туманова, торопились?

— На занятия.

— Похвально, похвально. Только будьте поосторожнее, а то ещё кого-нибудь с ног сшибёте.

— Извините, извините, — склонив голову, Софья пошла медленно.

Директриса смотрела ей вслед, тонкие накрашенные губы скривила недобрая улыбка.

Соня чуть дождалась перерыва. Когда прозвенел непривычный звонок, выбежала в коридор.

— Артём, ты Ларина не видел?

— Он где-то там, — Шубин махнул рукой в дальний конец коридора.

Только сейчас девочка заметила, что цветы на подоконниках начали засыхать и вянуть.

Ларин стоял и смотрел в окно. По стеклу бежали тяжёлые капли дождя. Они стучали по карнизу, словно кто-то забивал гвозди.

— Слушай, Пётр. — Мальчик повернул голову. — Я пробралась в библиотеку. Наша директриса её закрыла до особого распоряжения.

— А зачем ты туда ходила?

— Я знаю, кто это был. Эти существа называются эрдманы.

— О ком ты говоришь?

— Об этих, которые ночью Илью Даниловича и Земфиру с собой утащили.

— Эрдманы? — повторил Пётр. — А что это значит?

— Земляные люди.

— Так они — люди? — изумился мальчик.

— Ну почти что, — и Софья принялась пересказывать прочитанную в книге главу.

Ларин внимательно слушал и тяжело дышал.

— Там написано, что, если эрдманы появляются в доме, значит, он не защищен.

— А откуда они появляются?

— Из того мира. Они живут под землёй, там, где холодно. Не любят тепло, а солнечный свет для них губителен. Они хоть и маленькие, но очень сильные.

— Когда я был там, в том мире, я таких не видел.

— И я не видела. Но мы вообще, наверное, мало чего видели и знаем. Вот, что ещё, — Туманова зашептала на ухо: — Эрдманами управляют ведьмы. Не мужчины-колдуны, а именно ведьмы.

Пётр наморщил лоб, пытаясь вникнуть. Девочка продолжала:

— Там ещё написано, что эрдманы появляются лишь в тех домах, где царит семейный разлад, недавно кто-то умер либо вот-вот умрёт от тяжёлой болезни или кто-то покончил жизнь самоубийством. Эрдманы очень любят самоубийц. Но ничего хорошего их появление не сулит: как правило, они предвестники ещё большей беды. Дом, в котором они появляются, разрушается, семья терпит беду, и все её члены гибнут. Там ещё о каком-то бароне рассказывается, фамилию и имя я не запомнила, больно сложное. Так вот, эрдманы появились в его фамильном замке, а это случилось после того, как его дочь бросилась со скалы в озеро.

— Зачем она это сделала? — спросил Ларин.

— По-моему, она в кого-то влюбилась, а барон не давал своего согласия.

— И что случилось потом? — Пётр взглянул на часы, до начала урока оставалось всего несколько минут.

— Эрдманы начали разгуливать по комнатам и коридорам замка и вести себя как хозяева. После этого поочерёдно погиб весь многочисленный род барона. И когда он, оставшись совсем один, собрал мудрецов и знахарей, было поздно, спасти его уже не удалось. Замок барона долго стоял необитаемым, а затем сгорел и разрушился. И таких примеров ещё несколько.

Зазвенел звонок, ребята расстались. Ларин отправился на урок к Светлане Катионовне. Он был рассеян, как никогда прежде. Учительница дважды сделала ему замечание, а затем поинтересовалась:

— Ларин, ты здоров?

— Да-да…

— Тогда почему не можешь сосредоточиться?

— Что-то голова немного побаливает, вот здесь, в висках.

Светлана Катионовна подошла к мальчику, сжала виски ладонями.

— Так лучше? — спросила она.

— Да, — сказал Ларин. — А что вы сделали?

— Я отдала тебе немного своей энергии, поделилась.

— Спасибо, — сказал мальчик, пробуя сосредоточиться на упражнениях, которым его обучали, — я сам знаю, как трудно достаётся энергия.

В дверь кабинета постучали. На пороге возник Артём Шубин с мрачным лицом.

— Светлана Катионовна, извините, — сказал Шубин, — я по поручению директора.

— Говори.

— Людмила Афанасьевна желает видеть Ларина Петра.

— Но у меня ещё не закончился урок.

— Она сказала немедленно.

Пётр пожал плечами. Когда он вышел, Артём стоял за дверью.

— Ну вот и твоя очередь пришла. Позавчера меня с Морозовым, вчера Се-мернёва с Мамонтовым. Из наших остались только вы с Сонькой.

По словам ребят, посетивших кабинет Людмилы Афанасьевны Шмель, ничего особенного не происходило. Тихим металлическим голосом она задавала вопросы, желая получше узнать учеников.

— Иди, она ждёт.

Ларин поплёлся к кабинету директрисы, постучал. Вошёл. Кабинет без Ильи Даниловича выглядел странно. На стенах висели невесть откуда взявшиеся дурацкие картины, в углу справа от двери стояла виолончель. Инструмент напоминал школьника, которого поставили в угол за плохое поведение.

Директриса была не одна. В противоположном углу сидела Изольда Германовна.

— Здравствуйте, — сказал Ларин, обращаясь к обеим.

Англичанка кивнула, а директриса металлическим голосом произнесла:

— Проходи, проходи, наш Ларин Пётр. Присаживайся.

— Я постою, — сказал мальчик.

— Нет, присаживайся.

Мальчик сел.

— Как у него успехи в иностранных языках? — не оборачиваясь к Изольде Германовне, спросила директриса.

— Вначале было не очень, но сейчас неплохо.

— Тебе нравится учиться в этой школе?

Пётр подумал: «Сейчас мне в ней не нравится, а вот когда был старый директор, нравилось, даже очень».

Но говорить этого не стал, лишь пожал плечами, этим движением давая понять, что не знает, как ответить поточнее.

— Так ты считаешь, что, когда школой руководил Преображенский, всё здесь было лучше?

Ларин мгновенно понял: Шмель читает его мысли, буравя близорукими глазами, как двумя свёрлами.

Он сообразил: «Ах, ты так! Тогда посмотрим, кто кого. Когда человек говорит быстро, то понять его бывает чрезвычайно трудно». И Ларин решил: «Я буду думать так быстро, что ты не сумеешь прочесть мои мысли».

Что-что, а думать быстро он умел.

Директриса вздрогнула, сняла очки, принялась рассматривать стёкла, словно они были всему виной.

— Так что ты говоришь о Преображенском?

— Я ничего не говорю. Это вы, наверное, у меня что-то хотели спросить.

Людмила Афанасьевна опустила глаза. Она не понимала, что происходит. Она видела внутренним взором то, что мальчик думает, но мысли вертелись так быстро, словно осы в бутылке. Сосчитать их, прочесть было невозможно.

Шмель водрузила на свой острый нос тяжёлые очки.

— Я вот здесь посмотрела журнал успеваемости. Ты хороший ученик.

Ещё полчаса звучали самые разнообразные вопросы. Ларин отвечал, стараясь не впускать её в свои мысли, чем окончательно утомил новую директрису.

Она сказала:

— Всё, Ларин, ты свободен. До встречи.

Уже в коридоре он понял, до какой степени его измотал разговор в директорском кабинете.

Когда за Лариным закрылась дверь, Изольда Германовна открыла окно пошире.

— Ты меня окончательно заморозить хочешь, — пробурчала Людмила Афанасьевна.

— Потерпи немного.

— У меня голова от Ларина кружится. Мальчик не простой. Он сумел сделать так, что я запуталась в его мыслях, теперь у самой в голове полный кавардак.

— Я тебя сразу предупреждала: от него нужно избавляться, и как можно скорее.

— Нет, Изольда, ребёнок нам нужен.

Мало того что у него феноменальные способности, он ещё очень быстро обучается. Ты же сама сказала, что вначале познания в языках были не очень…

— Да-да, отрицать не стану. Но сможем ли мы сделать его из соперника союзником?

— А почему ты считаешь, что он наш соперник?

— Пока он не наш союзник, он соперник, — убеждённо произнесла Изольда Германовна.

Пётр пришёл в столовую, когда все уже заканчивали ужинать. Он подошёл и сел рядом с Софьей.

— Знаешь, что я тебе скажу, Туманова?

Софья перестала жевать и опустила вилку.

— Я знаю, кому подчиняются эрд-маны.

— Ну и?.. — с набитым ртом промычала она.

Ларин наклонился и прошептал:

— Директрисе.

— Ты откуда знаешь?

— Я не так давно был у неё. А тебя она ещё не вызывала?

— Нет.

— Так вот, когда пойдёшь к ней, учти: она читает мысли. Либо очень быстро думай, чтобы она не успела их прочитать, либо думай то, что она желает услышать.

— Спасибо, Пётр, — ответила Соня, — совет ценный, я им воспользуюсь.

Если бы у них была возможность выйти на улицу, то они непременно бы ею воспользовались. Но запрет Людмилы Афанасьевны был ещё строже, чем распоряжение бывшего директора. Сейчас на улицу вообще не выпускали, только прогулка, как у заключённых, за час перед сном. Дети ходили по спортивной площадке, а два охранника и кто-нибудь из дежуривших педагогов присматривали за ними.

В такой обстановке, естественно, ни поговорить, ни пошутить, ни йосмеять-ся невозможно. Ларину всё чаще приходила мысль, что над ними проводят чудовищный эксперимент.

— Поговорить надо, — прошептала Софья и тут же оглянулась, не услышал ли кто. Но никого рядом не было.

— Заходи к нам в комнату.

— А прямо сейчас можно?

Из столовой они направились в комнату. Артём Шубин пошёл к Лёвке Морозову играть в шахматы.

— Откуда ты знаешь, что Людмила Афанасьевна — ведьма? — спросила Туманова, когда Пётр Ларин закрыл дверь.

— Во-первых, она пытается влезть без разрешения в чужие мысли.

— Ну и что из того? — Софье, как всякой отличнице, хотелось и дальше быть лидером, самой лучшей и открытия делать самостоятельно. Как-никак, это она попала в библиотеку, нашла нужную книгу и выяснила, что же за существа стали появляться в их школе.

— А ты сама подумай, Соня, разве она не похожа на ведьму?

— На ведьму? Нет.

Ларин хмыкнул:

— А мне кажется, вылитая. Только что на метле по коридору не летает. Что-то она задумала, только вот не могу понять что.

— Я завтра к ней схожу, — произнесла Софья, — тогда узнаю, ведьма она или нет.

— И знаешь, кто у неё был в кабинете?

— Учитель физкультуры, что ли?

— Нет, — Ларин покачал головой, — Изольда Германовна сидела рядом с открытым окном. На меня как бы не смотрела, но я видел, что прислушивалась к каждому моему слову.

— А что у тебя спрашивали?

— Что, что… Нравится ли мне школа и чего бы я хотел, чтобы здесь ещё было.

— А-а-а, — протянула задумчиво Туманова. — А мне мама звонила, — сказала и поняла, что не стоило лишний раз напоминать Ларину о том, что родителей у него нет.

Мальчик взглянул на портрет матери, висевший у кровати, и лицо его помрачнело.

— Знаешь, что мама спросила?

— Откуда же я могу знать? Я же не Людмила Афанасьевна Шмель, чужие разговоры не подслушиваю и в твои мысли лезть не пытаюсь.

— Попробовал бы только! Я бы тебе тогда… — и Туманова погрозила пальцем.

— А я бы тебе, Соня, ничего не сделал.

— Так вот, мама спрашивала, не хочу ли я из этой школы уехать домой.

— А ты? — с волнением в голосе спросил мальчик.

Туманова выдержала паузу, а затем засмеялась:

— А вас на кого я оставлю? Вы же без меня пропадёте, глупостей всяких наделаете.

— Так уж и наделаем!

— Знаю я вас, мальчишек бестолковых, за вами глаз да глаз нужен.

В это время в комнату влетел Шубин. Губы его дрожали:

— Гады! Гады! Гады! — бормотал он, не обращая внимания на присутствующих. — Ну я им сейчас, мало не покажется!

— Эй, Артём, ты что? — набросился на него Ларин.

— Там эти уроды опять повылезали. Лёвку так напугали, что он доску с шахматами опрокинул. Мы сидели задумавшись, там такой момент в партии был, а они вдруг в комнату к Лёвке вошли. Лёвка как дёрнется, как полетит со стула!

Ларин с Тумановой выглянули в коридор. Мерзкие существа с голубыми выпученными глазами шлёпали босыми ногами, толкали друг друга, бубнили что-то абсолютно неразборчивое, словно у каждого во рту были камни величиной с куриное яйцо.

Артём, разозлённый появлением Эрдманов, вытащил из-под кровати свой рюкзак и стал быстро развязывать. Пальцы его дрожали. Наконец Шубин развязал его, запустил руку, и на его лице появилась радостная улыбка. Нет, не волшебную палочку вытащил мальчик, не маленькую книжечку с заклинаниями. Вообще, к волшебству этот предмет отношения не имел: в левой руке с гордым видом, как священник держит крест или верующий свечу в храме, Артём держал рогатку, самую что ни на есть настоящую, сделанную собственноручно летом.

В умелых руках рогатка — страшное оружие. Во-первых, бесшумйое, а во-вторых, грозное и эффективное.

Артём прямо в комнате вложил шарик в рогатку, толкнул ногой дверь комнаты и вышел в полутёмный коридор. Гнусные, мерзкие существа с бородавчатыми лапами-руками всё ещё толпились в коридоре. Соня метнулась к стене, когда увидела в руках Шубина натянутую рогатку. У Ларина был такой удивлённый вид, словно перед ним был заяц с крыльями, а не сосед по комнате.

— Ты это… чего? — сбивчиво пробормотал Пётр Ларин.

— А сейчас увидим. Надоели они мне! Что мы всего боимся, что я не мужчина, что ли? — Артём прицелился и пустил шарик.

Один из эрдманов, которому тяжёлый металлический шарик угодил в лоб, замер на месте. Он явно не ожидал ничего подобного. Во лбу у него появилась дырка. Шарик прошёл насквозь. Эрдман покачнулся на своих кривых ножках и начал дёргаться. А Шубин уже закладывал в свою рогатку второй шарик, затем третий и четвёртый. Остальные эрдманы, похватав своих раненых, бросились убегать.

Артём продолжал стрелять вдогонку, громко восклицая при каждом удачном выстреле:

— Вот вам, мерзавцы, за Илью Даниловича и за Земфиру Парамонову! За всё! Получайте, получайте!

Но ведь не всем везёт, когда даже доброе дело делаешь. То ли рука дрогнула, то ли ещё что, но один из шариков угодил в окно. Раздался звон разбитого стекла.

В коридоре появились Людмила Афанасьевна Шмель и Изольда Германовна.

— Что здесь происходит? — закричала директриса.

Эрдманов или каких-либо следов их пребывания на этот момент уже не было. Изольда Германовна сразу же отправилась к разбитому окну. Стекло хрустело у неё под ногами. Она стояла, тяжело дыша, и злобно поглядывала на детей. От этого взгляда ребятам даже стало не по себе.

— Кто мне объяснит, что случилось? — отчеканила Людмила Афанасьевна.

— Тут… знаете… — Шубин попытался спрятать рогатку за спину, а затем понял, что этот маневр не пройдёт, и продолжал держать её в руке. — Твари мерзкие появились.

— Как ты смеешь так говорить? Кто тебя научил, Шубин, выражаться подобным образом? Может быть, это предыдущий директор научил тебя так разговаривать со взрослыми?

— А при чём здесь директор?

— В кого ты стрелял?

— Дав этих… — Шубин не знал, как обозвать этих странных существ.

Туманова сделала шаг и оказалась рядом с Артёмом. Ларин тоже подошёл к Шубину. Они стояли втроём плечом к плечу напротив новой директрисы.

— Это были эрдманы, — произнесла Софья Туманова.

— Какие ещё эрдманы?! Какую ахинею вы несёте? — выходя из себя, топнула ногой Шмель.

Изольда Германовна молча смотрела на всё происходящее, сцепив за спиной холодные руки.

— Так, а теперь о другом, — директриса снова топнула (это было смешно, но ребята сдержали улыбки). — Откуда у тебя это? Дай сюда! — она брезгливо взяла рогатку. — Откуда у тебя эта дрянь, Шубин? Признавайся!

— Сам сделал. Летом, ещё на каникулах.

— Зачем ты привёз её в школу?

В общем, распекали Артёма по полной программе. А затем Людмила Афанасьевна поломала рогатку. Ребята удивились, какой силой должна обладать женщина, чтобы сломать рогатку, еделанную на совесть. Директриса бросила её на пол и принялась топтать.

— Изольда Германовна! — закричала она, — завуча сюда и охранника. А также прикажите кому-нибудь вставить стекло.

Когда появился Егор Вячеславович, а с ним учитель физкультуры и два охранника, Людмила Афанасьевна, указав мужчинам на поломанную рогатку, валявшуюся на полу, приказала:

— Я хочу, чтобы вы осмотрели все жилые помещения на предмет неположенных вещей.

— А я не позволю копаться в моих вещах! — воскликнула Софья Туманова. — Не позволю никому!

— И я не позволю! И я! И я! — послышались голоса.

— Все недовольные завтра будут наказаны. Родителям будет сообщено.

Подобного сопротивления Людмила Афанасьевна не ожидала. Её ярко накрашенные губы постоянно кривились, она переводила недоуменный взгляд с одного ребёнка на другого.

Егор Вячеславович побледнел, когда услышал, что ему придётся обыскивать учеников.

— Ребята правы, — сказал завуч, — это не педагогично. Я не буду выполнять ваше распоряжение, Людмила Афанасьевна, — твёрдо прозвучал голос завуча.

— Может быть, и вы откажетесь? — она сверкнула глазами за толстыми стёклами очков и в упор посмотрела вначале на охранника, а затем на Спартака Кимовича. Учитель физкультуры побледнел, но ничего не сказал.

А охранник подобострастно кивнул:

— Надо так надо. Мы обыщем.

Изольда Германовна подошла к директрисе, взяла за локоть и отвела в сторону. О чём они говорили, никто не слышал.

— Туманова! Ко мне в кабинет! Мне нужно с тобой побеседовать. Я отменяю распоряжение. Надеюсь, вы все достаточно умны и сами избавитесь от всех ненужных предметов. — В коридоре раздался доброжелательный гул. — Но стекло тем не менее должно быть вставлено.

Софья пошла за директрисой. Все разошлись, коридор опустел. А ещё через четверть часа Ларин с Шубиным услышали тяжёлые шаги.

— Кто это? — спросил Шубин. — Рогатки у меня, к сожалению, нет, хотя шарики ещё остались, они действуют на этих тварей, потому что в сплаве для шариков есть немного серебра.

Пётр Ларин сосредоточенно смотрел в стену. Вначале выражение лица мальчика было крайне настороженным, затем губы расплылись в улыбке. Он спрыгнул с кровати и бросился к двери. Шубин тоже вскочил. По коридору, тяжело ступая, шёл Захар. Руки он держал очень странно. Когда дверь перед его носом внезапно распахнулась, садовник едва успел крикнуть: «Стой!», и только сейчас Пётр увидел, что Захар держит в руках лист стекла.

— Чего выскочили? — с напускной грубоватостью цыкнул он на ребят.

— А я уж думал, что опять эрдманы припёрлись.

— Кто-кто? — спросил Захар, бережно ставя на пол стекло.

— Есть такие неприятные существа, повадились к нам сюда ходить.

— А-а, — многозначительно выдохнул Захар. — Так кто это окно высадил, эрдманы?

— Я, — опустив голову, признался Шубин.

— Что, из рогатки стрелять не научился? Всякие штучки делать тебя обучили, а вот по-настоящему из обыкновенной рогатки стрельнуть не умеешь.

— Я хорошо стрелял, Захар, — обиделся Артём. — Я одному между глаз засадил… Скажи, Ларин.

— Нет, Захар, нормально их Артём бомбил. Они сразу перетрусили и смылись.

— Перетрусили, смылись… А стекло зачем выбили?

— Ну сам знаешь, — пожал плечами Шубин, — оно всегда так бывает.

— Помогите лучше. Только вначале оденьтесь теплее, а то здесь сквозняк.

Пока Захар вставлял стекло, забивал маленькие гвоздики, ребята обо всём ему рассказали.

— Да, плохи дела, — поглаживая свои роскошные бакенбарды, кивал Захар, прибивая штапик. — Совсем плохи дела. И куда всё катится, даже не понимаю. А ты чего не заходишь? Даже Гурд по тебе соскучился.

— Да не пускают нас, Захар. Мы и на прогулку теперь строем ходим.

— Да, времена!

И тут Шубин воскликнул:

— Смотрите! Смотрите!

Из тёмного угла коридора быстро выбежала Земфира Парамонова в виде прозрачного светящегося изнутри призрака. Если раньше она двигалась по коридору медленно, с трудом переставляя ноги, то сейчас она бежала.

— Вот видишь, Захар, что у нас здесь творится.

— Не вижу, — сказал садовник. — А что такое? Куда это вы все смотрите? Что вы там увидели?

Шубин толкнул в плечо Ларина:

— Захар её не видит.

— Призрак Земфиры, — пояснил Ларин.

— Я, конечно, что-нибудь попробую сделать, но не знаю, смогу ли. Я ведь простой человек и вашим штучкам не обученный. Но вы держитесь, ребята, вместе. Когда вы друг за друга, вы — сила. А ты, Артём, не расстраивайся, я тебе помогу новую рогатку сделать, да такую, что закачаешься! Только давай сразу договоримся: ни во что живое не стрелять.

— Согласен.

Захар пожал ребятам на прощание руки, убрал за собой мусор и своей тяжёлой поступью, сокрушённо качая головой, пошёл к выходу.

— Что-то долго Сони нет, — поделился с Шубиным Пётр.

— Да, давненько. Чувствую, сейчас ей не сладко.

— Да уж, не говори. А ты видел, куда Земфира заскочила?

— Видел, — ответил Ларин, — в свою комнату.

— А чего она бежала? Ведь призраки обычно не бегают.

— Не знаю, может, стряслось чего? Может, предупредить о чём-нибудь нас хочет?

— Эх, жаль, — сказал Шубин, — что они говорить не умеют.

Мальчики сидели в комнате, прислушиваясь к шагам, ожидая, когда по коридору пройдёт Софья Туманова. Но девочки всё не было.

— Кажется, — немного подумав, произнёс Ларин, — скоро нашу школу надо будет переименовать из Фабрики Волшебства в Фабрику Колдовства. Ну где же она? — уже не на шутку волнуясь, Пётр выглянул в коридор.

Софья в это время сидела на стуле с высокой спинкой напротив директрисы, и та, пристально глядя ей в глаза, повторяла:

— Я могу сделать так, что ты не сдашь ни одного экзамена, и тебя отчислят из школы. Но если ты захочешь, будешь могущественной. Ты станешь такой сильной, что сможешь властвовать над людьми. Слышишь меня?

Глаза Тумановой были полуприкрыты, губы шевелились, а лицо стало бледным. Шмель ввела её в состояние транса, в то состояние, когда человек перестаёт контролировать себя.

— Скажи, ты меня хорошо слышишь?

— Да, — протяжно произнесла Софья.

— Ты согласна стать могущественной? — в голосе директрисы звенел металл.

— Согласна… — протяжно отвечала Туманова.

— Тогда никому ни о чём не рассказывай, ты меня поняла?

— Поняла, — прошептала девочка.

Ей хотелось встать, покинуть кабинет, сделать так, чтобы никогда больше не слышать голоса Людмилы Афанасьевны, но она была в таком состоянии, что не могла даже пошевелить пальцем.

Директриса подошла к девочке, протянула руку и прикоснулась ладонью к её лбу, потом несильно толкнула её. Туманова открыла глаза и заморгала.

— Что это было? — спросила она своим обычным голосом.

— Ничего, — ответила Шмель, — у тебя просто голова закружилась. Ты на пару секунд уснула.

— Всего на пару секунд? — переспросила Туманова, пытаясь сообразить, что же с ней произошло и как долго продолжалось головокружение. — Я могу идти?

— Да. Ты хорошая девочка. Может быть, несколько своенравная и упрямая, но это тебя не портит.

Про себя директриса подумала, что настоящие ведьмы должны быть с характером, и, глядя на Туманову, она представила: «Вот распустит свою косу, глаза откроет широко-широко, руками взмахнёт… Ну, просто загляденье, настоящая ведьма!»

— Так я могу идти?

— Конечно, ступай.

Уже в коридоре Софья ощутила сильнейшую головную боль. Она прислонилась к стене, затем подошла к окну и прижалась горячим, раскалённым лбом к холодному стеклу. Но как она ни пыталась понять, что произошло, ей это не удавалось.

Когда её встретили Ларин с Шубиным и сообщили, что она отсутствовала два часа, Софья не поверила, она смотрела на мальчиков и качала головой.

— Что ты смотришь на нас? На часы взгляни.

Туманова взглянула на часы и сказала: — А они у меня остановились.

— Слушай, Соня, что она с тобой сделала?

— Мы просто разговаривали.

— О чём? — спросил Шубин.

— О нашей школе. У меня что-то очень голова болит. Проводите меня в комнату.

— Может, тебе нужна помощь? Или врача позвать?

— Я хочу спать, я очень устала. И голова кружится…

Ребята проводили Туманову и вернулись к себе крайне озабоченные.

— Видал? — Шубин смотрел на Ларина.

— Она её заколдовала.

Мальчики сидели друг напротив друга каждый на своей кровати. На письменном столе горела настольная лампа. Они довольно долго молчали, погружённые в собственные мысли.

— Ай-яй-яй, — вздохнул Ларин.

— И не говори, — ответил Шубин, не меняя позы.

— Откуда ты знаешь, о чём я подумал? Мысли мои прочёл, что ли?

— А о чём ты ещё можешь думать, кроме как о том, что всё очень плохо.

— Сколько ты ещё пробудешь в школе? — с надеждой в голосе поинтересовался Ларин.

— Пока родители не приедут.

— Знаешь, в чём дело? — Ларин сел рядом с Шубиным и принялся пересказывать всё, что ему было известно о мерзких эрдманах.

— Откуда ты это знаешь? — удивился Артём.

— Я бы этого никогда не узнал, если бы не Соня. Она в библиотеку пробралась и всё нашла в книге.

— Выходит, её слова начинают сбываться? — упавшим голосом спросил Шубин.

— Выходит, да. Эти две ведьмы управляют эрдманами, — едва шевеля губами, прошептал Ларин. — Видишь, что они с Тумановой сделали? Она сама не своя. Они её заколдовали!

Шубин согласно кивнул.

— И змейку мою они погубили. А мне без неё грустно, я к ней привык.

— Я тебе новую подарю на день рождения, хочешь?

— Нет, — покачал головой Артём, — другой такой у меня никогда не будет.

— Слышал, что Захар сказал?

— Ему хорошо говорить, — ответил Шубин, — его пока никто не трогает. Но я почему-то думаю, что и до него дойдет очередь. Ему ведь тоже не нравится то, что в школе творится.

Вдруг Ларин начал медленно вставать, глядя в окно.

— Что там? — вскочил Артём.

— Там что-то происходит, — прошептал, подняв вверх указательный палец, Ларин и стал медленно приближаться к окну.

Шторы были плотно сомкнуты. В последнее время все в школе задёргивали шторы. Ларин раздвинул ткань, и на его усталом лице появилась улыбка, тихая и спокойная.

— Артём, смотри!

Они вдвоём забрались на широкий подоконник, уселись и принялись смотреть в окно. С низкого тёмного неба на молчаливую землю, на деревья, кусты, крыши домиков, медленно кружась, опускались огромные снежинки, такие огромные, что напоминали перья птиц. Когда снежинки попадали в лучи фонарей, они мгновенно становились золотыми, начинали переливаться.

— Как красиво! — сказал Ларин. — Вот и зима пришла.

— Здорово было раньше, в прошлом году. Когда пошёл снег, все сидели в столовой и ужинали. Вошли Илья Данилович с Натальей Ивановной, улыбаются, на нас смотрят. А Илья Данилович и говорит: «Друзья мои, снег на улице. Зима началась!»

— И что дальше? — спросил Ларин.

— Дальше все побросали еду и в чём были выбежали на улицу. Начали бегать, кричать, снежки лепить, бросаться друг в друга. В общем, балдели часа два.

— А директор? — спросил Ларин.

— А он бегал вместе с нами и снежками бросался. А его жена Наталья Ивановна стояла на крыльце и улыбалась.

Ларин представил себе Илью Даниловича, строгого и требовательного директора, со снежком в руках и тоже рассмеялся.

— А сейчас, видишь, сидим, спрятались и даже нос высунуть боимся.

— А чего это мы боимся? — спросил Ларин. — Давай хоть окно откроем, снежинки половим.

Мальчики открыли окно, высунули руки и принялись ловить огромные снежинки, которые, едва коснувшись ладони, превращались в прозрачные капли воды.

— Скоро зимние каникулы, — сказал Шубин, — я уеду и больше сюда не вернусь.

— А писать хоть будешь?

— Я тебе буду пересылать письма своим способом, как портрет твоей мамы. Понимаю, что это не очень правильно, но кто меня уже накажет?

«Вот и друг скоро уедет», — грустно подумал Пётр Ларин, засыпая.

К утру за окнами преобразился весь мир. Всё было покрыто толстым слоем белого лёгкого снега. Но дети в школе даже не обратили внимания на то, что наступила зима. С мрачными и грустными лицами они собрались в столовой. Как заключённые в тюрьме, так маленькие узники принялись за еду. Даже вилки и ложки звенели не так, как обычно.

Ларин с Шубиным сидели рядом, Туманова напротив, благо при новой директрисе им удалось поменяться местами с другими детьми. Шмель в самом начале своего правления разрешила поменять заведённый до неё порядок. Софья ковырялась в своей тарелке, даже не глядя на то, что в ней.

Артём толкнул Петра в плечо:

— Смотри, она вообще никакая. Она, наверное, даже не знает, что это завтрак.

— Надо что-то делать.

Ларин отложил вилку:

— Туманова, ты спишь, что ли?

Софья подняла голову, моргнула и посмотрела на своего друга так, словно видела его впервые.

— Это я, Пётр, — сказал Ларин. — А это Артём Шубин. Не узнаёшь?

— А я… — девочка задумалась, словно вспоминала, как её зовут. Из глаз выкатились две слезы и упали в тарелку.

— Что-то надо делать, «слышишь, Ларин?

— Я, кажется, придумал. Ты говорил, что в прошлом году, когда выпал снег, вам было очень весело?

— Да, — подтвердил Шубин. — Даже Илья Данилович с нами в снежки играл.

— Сейчас, — Ларин выбрался из-за стола, оставив недоеденный завтрак.

— Ты куда? — спросил Спартак Кимович, присматривавший сегодня за детьми.

— Что-то у меня живот… — соврал Ларин, — мне надо в комнату.

Причина была уважительная, учитель сокрушённо покачал головой:

— Сладкого наелся вчера?

— Было дело, — признался Ларин и, держась за живот, отправился к себе в комнату.

На втором этаже он уже бежал.

— Скорее, скорее! — торопил себя мальчик.

Проклятый ключ не хотел попадать в замочную скважину, но в конце концов дважды хрустнул. Мальчик вбежал, оставив дверь комнаты открытой, и сразу же бросился к окну. Он распахнул его настежь, горячими ладонями нагрёб снега с карниза, слепил два больших снежка и один маленький. Затем всё это спрятал за пазуху и отправился в столовую.

Завтрак уже подходил к концу. Софья Туманова не реагировала ни на что, тупо смотрела в стену, и взгляд у неё был отсутствующий. Она даже косу не заплела как следует.

— Как тебе, лучше? — спросил Спартак Кимович.

— Да, немного лучше.

Учитель физкультуры удовлетворённо кивнул:

— Спортом надо заниматься больше, движение — это жизнь.

— Ага, — сказал Ларин.

Он сел, вытащил из-за пазухи немного подтаявший снежок и передал Шубину. Тот положил снежок на чистую тарелку, а тарелку поставил прямо перед Соней. Та вилкой и ножом принялась резать снежок.

— Да она совсем… — сказал Шубин.

Туманова наколола кусочек снежка на вилку. Дети смотрели на неё широко открытыми глазами, не понимая, что происходит. Девочка поднесла кусочек снежка ко рту и принялась его есть. Она жевала снег так, словно это был творог.

Ларин вытащил второй снежок и бросил в Софью. Та вздрогнула, отложила вилку с ножом и стряхнула с себя снег. Тогда Ларин достал последний снежок и опять бросил в свою подругу.

— Что ты делаешь? — воскликнула Туманова, а затем улыбнулась. — Ой, это же снег! Ребята, это снег! — в её глазах мелькнуло некое подобие мысли.

— Снег! Снег! — закричали все дети и принялись хлопать в ладоши.

Софья взяла со своей тарелки снежок и сказала:

— Ах ты, Ларин! Вот тебе! — и бросила снежком в мальчика.

Пётр не стал уклоняться, он специально хотел, чтобы снежок попал в него. В ответ он захохотал, Софья тоже громко засмеялась. И чем больше дети веселились, тем яснее становился взгляд Тумановой.

— Ребята, снег на улице! Зима началась. Вперёд, на улицу!

Учитель физкультуры хотел было остановить детей, но затем в его взгляде засверкали какие-то искорки, а неулыбчивое лицо преобразилось, даже на щеках выступил румянец. И ребята гурьбой, не обратив внимания на охранника, который стоял в дверях широко расставив ноги, бросились к выходу. Они лезли ему под руки, а Шубин умудрился вщемиться между широко расставленными ногами охранника. Охранник потерял равновесие и упал. И тоже засмеялся.

Все высыпали во двор. Снег был нетронутым, сиял идеальной белизной. Лишь кое-где на нём были лапки птичьих следов. Клара топталась спозаранку у крыльца, ожидая свою подругу Туманову. Но та не вышла, и умная птица улетела по своим делам.

Дети принялись швыряться снегом, гоняться друг за другом, толкаться.

Директриса, расплющив и без того некрасивое лицо о стекло, смотрела во двор. Она что-то шептала, бормотала, но понимала, что в данной ситуации изменить ничего не сможет. Дети сейчас неуправляемые, кричи на них, топай ногами, они всё равно будут сходить с ума, носиться друг за другом и швыряться снегом.

Один снежок, то ли брошенный кем-то специально, то ли случайно, ударился о стекло, за которым стояла директриса. Людмила Афанасьевна отпрянула, её пальцы сжались в кулаки, а ногти, как будто когти хищной птицы, впились в ладонь.

— Я вам ещё устрою! — прошептала она.

Примерно с таким же выражением лица смотрела на всё происходящее и Изольда Германовна. Она даже окно закрыла, изменив всегдашней привычке, потому что её невероятно раздражали и выводили из себя радостные крики детворы.

Директриса умела ждать. И когда дети, вдоволь наигравшись, вспомнили о том, что они должны учиться, Шмель спустилась на первый этаж. В руках у неё была длинная чёрная линейка. Розовощёкие, мокрые, смеющиеся, дети входили в школу, но, как только они сталкивались взглядом с Людмилой Афанасьевной, тут же их лица делались грустными, улыбки исчезали.

— Так вот как вы выполняете моё распоряжение! Очень хорошо, — с металлом в голосе сказала директриса, — с сегодняшнего дня все ваши проделки, а также нарушения режима я буду запоминать. Я вас научу соблюдать порядок. А если кому-то не нравятся новые правила… — и директриса школы бросила красноречивый взгляд на дверь, ведущую на улицу, тем самым давая понять, что церемониться не станет.

Пётр, который затеял всю возню со снегом на улице и первым принёс снег в школу, прошёл рядом с директрисой с высоко поднятой головой.

«Молодец, — подумала про себя Шмель, — вот такой мне и нужен. Если ты будешь тюхлей, ты ничего сделать не сможешь и за тобой никто не пойдёт. А такой, — она посмотрела в спину удаляющемуся Ларину, — а такой может весь мир перевернуть».

Туманова шла рядом с Лариным. Щёки у неё были ещё румяными, да и глаза не погасли.

— А ты что, её совсем не боишься? — спросила она, прикоснувшись к плечу мальчика.

— Боюсь, — честно признался Ларин, — но надо преодолевать страх.

— Спасибо тебе, — сказала Софья, сжимая руку Петра. — Ты меня спас. А то я словно провалилась в какое-то болото и выбраться из него hq могла.

— Она тебя загипнотизировала. Но ничего, мы ей ещё устроим!

Когда дети разошлись по классам, директриса вызвала в свой кабинет вначале учителя физкультуры, а затем охранника Дмитрия. Первым вошёл Спартак Кимович. Директриса стояла у письменного стола, держала в левой руке указку остриём вверх, как часовой держит копьё.

— Как вы объясните то, что произошло сегодня утром? Я к вам хорошо отношусь, Спартак Кимович, я очень ценю то, что вы делаете. Меня радует то, что вы заняли мою позицию.

Спартак Кимович развёл руки в стороны. Сейчас из грозного, воинственного самурая он превратился в обыкновенного учителя или, точнее, в ученика, которого распекает строгий учитель.

— Как я, по-вашему, должна реагировать на подобные проделки? Кто всё это начал?

Спартак Кимович опустил голову:

— Знаете, Людмила Афанасьевна, признаться, я даже не заметил, кто начал первым.

— А для чего вы находились в столовой? Вы должны всё замечать, а потом мне докладывать. Для чего вы там стояли?

— Следил за порядком.

— И что, по-вашему, порядок восторжествовал? Так вот нет, — она стукнула указкой по столу, причём так резко, что учитель физкультуры дёрнулся и отскочил на шаг в сторону. — Что-то вы такой пугливый, Спартак Кимович? А мне говорили, что вы большой мастер восточных единоборств.

— Преувеличивали.

— А я подумывала предложить вам повышение, но, смотрю, рановато ещё. Вы не слишком хорошо справляетесь со своими обязанностями. Кто всё-таки начал? — сурово спросила директриса.

— Я не заметил.

— Может, Шубин? — задала наводящий вопрос директриса.

— Нет-нет, вроде бы не он.

— Тогда кто, Ларин?

— Я стоял вполоборота, смотрел в окно.

— Почему вы никого не остановили, когда все побежали из столовой?

— Я растерялся, — соврал Спартак Кимович, и его лицо приобрело извиняющееся выражение.

— Вы растерялись? — директриса склонила голову набок, пробуравила глазами фигуру учителя, словно пыталась взглядом пригвоздить его к стене. — Давайте договоримся, — голос директрисы стал немного мягче.

— Слушаю вас.

— Я хочу попросить вас, Спартак Кимович. Вы находитесь постоянно с детьми, слышите, о чём они говорят, замечаете, что делают, — учитель физкультуры кивнул. — Так вот, я прошу вас каждый вечер заходить ко мне в кабинет. Не стесняйтесь, я вас даже вызывать не буду. Обо всём, что увидели или услышали, говорите мне без утайки. А я вам буду благодарна. Я бы вас, конечно, не просила об этой услуге, но вы же сами видите, какой пошёл разброд и шатание во вверенной мне школе. Дети позволяют себе вольности, совсем от рук отбились. Их надо приструнить, надо держать… — директриса подумала, но не произнесла фразу «в ежовых рукавицах».

Физрук продолжал кивать головой, и директрисе не понравилась подобная угодливость учителя.

— Что вы, как китайский болванчик, головой трясёте?! — Спартак Кимович замер. — Так вы меня поняли?

— Да, — сказал он. — Смею надеяться.

Но договорить ему Людмила Афанасьевна не дала:

— Всё будет зависеть от вашего старания. Будет результат — будет и вознаграждение. Вы же знаете, я слов на ветер не бросаю. Свободны, Спартак Кимович. И скажите охраннику, пусть зайдёт. Кажется, его Дмитрий зовут?

— Да.

Когда дверь за учителем физкультуры захлопнулась, директриса подошла к зеркалу, взглянула на своё отражение.

«Я им покажу! Они у меня все по струнке ходить станут! Выполнять будут лишь то, что я приказываю! Я их лишу детства. Они станут взрослыми на много-много лет вперёд!» — успокаивала себя Людмила Афанасьевна.

В дверь постучали. Вошёл охранник в чёрном костюме и чёрном свитере. Лицо его было растерянным. Он держался за место в школе, платили очень хорошо, потерять работу ему не хотелось.

Людмила Афанасьевна даже сесть не предложила. Она расхаживала по кабинету от стены к окну. Кабинет был просторный, и на то, чтобы преодолеть расстояние между полками с наградами, полученными учениками школы, и окнами, уходило достаточное количество времени. Высокий, широкоплечий охранник двадцати лет от роду внимательно следил за директрисой взглядом. Она молчала.

Когда директриса четвёртый раз проходила расстояние, она вдруг резко остановилась напротив охранника и взглянула на него испепеляющим взглядом. Дмитрию даже показалось, что кончики волос его стали закручиваться и вот-вот вспыхнут. Он потянул носом, будто хотел убедиться, горят волосы или нет. Ему и правда показалось, что в воздухе запахло палёными волосами. Охранник быстро тронул ладонями волосы, не заметив, как тонкие губы Людмилы Афанасьевны вытянулись в ниточку. Нагнав на охранника достаточно страха, она спросила:

— Скажите, вы дорожите своим местом, Дмитрий?

— Конечно.

— Тогда почему так безответственно относитесь к своим обязанностям? Ведь вы поставлены к двери не для того, чтобы просто подпирать стену.

— Я знаю, извините.

— Перебивать старших, к тому же женщин, совсем не к лицу мужчине! — издевательским тоном произнесла директриса.

Охранник стоял опустив руки по швам, словно провинившийся школьник.

— Вы должны были их остановить.

— Я пытался, — сказал Дмитрий.

— Плохо пытались. Вы взрослый мужчина, а они дети. Неужели это так сложно?

Дмитрию хотелось воскликнуть: «А вы бы сами попробовали, когда на вас ватага летит!»

— Я бы остановила, — произнесла Людмила Афанасьевна, и стёкла её громоздких очков победно сверкнули. От этого блеска у охранника немного закружилась голова. Он пошатнулся. — Может, у вас со здоровьем проблемы? Может, вам отдохнуть надо?

— Нет, у меня всё в порядке.

— Давайте договоримся. Присядьте.

Дмитрий уселся на краешек стула, директриса устроилась за столом. Она смотрела на свои руки, и только сейчас Дмитрий заметил, какие у Людмилы Афанасьевны огромные ногти, к тому же загнутые, как когти хищной птицы. Шмель забарабанила ногтями по столу, издавая неприятный звук.

— Так о чём это я? — Охранник пожал широкими плечами. — Ах да, вспомнила. — Она иногда умела прикидываться глуповатой и простой. — Все мои распоряжения, — указательный палец закачался перед лицом охранника, — должны выполняться неукоснительно. Если я отдала распоряжение, что после десяти вечера в коридоре никого не должно быть, значит, оно должно быть выполнено. Если я приказала на улицу никого из школьников не выпускать, вы должны это выполнить чего бы это вам ни стоило. Это ваша работа, вы за это деньги получаете. Думаю, что дети с вами, Дмитрий, иногда делятся своими сокровенными мыслями. Так вот, я хотела бы вас попросить не в службу, а в дружбу, из моего к вам хорошего расположения…

«Ничего себе, хорошее, — успел подумать охранник, — была бы у тебя возможность, ты бы меня проглотила, как жаба муху».

— Вы должны приходить ко мне (дверь моего кабинета для вас открыта) и рассказывать, что они говорят, о чём думают. Надеюсь, вы меня правильно поняли? Я не предлагаю вам стать доносчиком. Это нужно для порядка. В школе сейчас хаос, и я надеюсь, вы тоже желаете, чтобы у нас не было чрезвычайных происшествий. А желательно и вообще без происшествий. Поэтому я и обращаюсь к вам с подобной просьбой, предложением. А теперь вы свободны. Не успел охранник покинуть кабинет, как в дверь без стука вошла Изольда Германовна со странным выражением на лице.

— Всё, ступайте, — увидев учительницу иностранных языков, приказала Людмила Афанасьевна. — А вы присаживайтесь, — предложила она официальным тоном учительнице.

Та даже не отреагировала на предложение директрисы, сразу же подошла к окну и раскрыла его.

— Что стряслось? Ты сама не своя.

— Пока ничего. Но боюсь, все наши усилия пропадут даром: вся та энергия, которую дети тратят, к ним же и возвращается.

— Ты хочешь сказать… — привстала из-за стола новая директриса.

— Вот именно. Пока мы не лишим детей положительной энергии, совладать с ними будет чрезвычайно трудно. Они научились быстро её тратить и так же быстро научились пополнять запасы.

— Я тебя поняла.

Изольда Германовна закрыла окно, подмигнула директрисе и покинула кабинет.

До начала урока подзарядки энергией оставалось полчаса. Светлана Катио-новна жила в самом дальнем домике. Когда она вышла на крыльцо, кот Корсар сидел на скамеечке, припорошённой снегом, и вопросительно смотрел на Светлану Катионовну.

— А ты чего прибежал? — спросила учительница энергетики, обращаясь к коту.

Корсар заурчал, тяжело спрыгнул, потёрся боком о ногу Светланы Катио-новны.

— Мёрзнешь, что ли? Так заходи в дом, я тебе молока дам. — Не успела она приоткрыть дверь, как кот вбежал в дом. — Э, братец, да я боюсь тебя оставлять одного. Ты мне здесь можешь дел натворить! Я здесь, между прочим, наукой занимаюсь, изучаю возможности человека по пополнению энергетических запасов от растений. Ладно, идём на кухню.

Кот не хотел выходить из тёплой комнаты. Учительница строго взглянула на него.

— Быстро-быстро! — приказала она животному.

Похожий на обиженного китайца Корcap покинул комнату и вошёл в кухню, где ему было налито молоко.

— Всё, время! Через двадцать минут урок. Сиди здесь, а я через два с половиной часа вернусь и тебя выпущу.

Светлана Катионовна закрыла дверь. Она шла по дорожке и удивлялась.

Раньше, при Преображенском, дети бегали вокруг школы, играли в снежки, радовались жизни, веселились. Теперь же вокруг школы висела тягостная тишина.

Учительница чувствовала даже без своих умных приборов, что положительная энергия исчезает, её становится всё меньше и меньше, а на её место приходит серая энергетика, которая скорее всего превратится в отрицательную.

«Бедные дети, — подумала она, — им совершенно не дают радоваться».

Она дошла до здания школы. В правой руке учительница держала аккуратный пластиковый чемоданчик, в котором носила свои хитроумные приспособления для изменения положительной и отрицательной энергии. Дверь школы оказалась закрытой. Пришлось стучать.

— Извините, Светлана Катионовна, — сказал Дмитрий, — я выполняю распоряжение.

— Распоряжение? Чьё? — спросила учительница энергетики и, не дав охраннику ответить, понимающе кивнула: — Новая метла метёт по-новому?

Дмитрий кивнул в ответ.

Не успела Светлана Катионовна пройти и десяти шагов, как навстречу из своего класса вышла Изольда Германовна с дружелюбнейшей улыбкой.

— Здравствуйте, Светлана Катионовна. Чудесно выглядите.

— И вы хорошо выглядите, Изольда Германовна.

— Что это мы так официально, словно первый день видим друг друга? — сказала Изольда Германовна. — На «вы» обращаемся.

— Наверное, новые порядки к тому обязывают, — едко заметила коллега.

— Идём, Света, я тебе кое-что покажу.

Никогда раньше Изольда Германовна, всех сторонящаяся, кроме учителя физкультуры, не разговаривала подобным образом со Светланой Катио-новнои.

«Наверное, ей тоже не сладко», — подумала Светлана Катионовна, входя в кабинет иностранных языков.

— Присаживайся вот здесь.

Наверное, нет в мире ни одной женщины, равнодушной к продукции парфюмерной промышленности. И Светлана Катионовна не являлась исключением. Изольда Германовна поставила перед ней на стол гранёный флакон с круглой золотой пробкой.

— Смотри, что мне подарили.

Кто подарил, Светлана Катионовна, естественно, спрашивать не стала, потому что подумала: «Если захочет, сама скажет, а если поинтересуюсь, подумает, что лезу в её личную жизнь».

— Посмотри, Светлана, что за прелесть!

Светлана Катионовна взяла тяжёлый гранёный флакон, поднесла К лицу. Её ноздри затрепетали.

— Какой странный запах, — сказала она. — Никак не могу понять, что мне это напоминает.

Запах был холодный, словно воздух зимнего леса.

— Ну как тебе?

Учительница энергетики пожала плечами:

— Да не знаю. По-моему, это не мой запах.

— А мне он пойдёт? — спросила Изольда Германовна.

— Думаю, да.

— Ия так сразу подумала. Мне кажется, что он и тебе пойдёт, — она взяла флакон и нажала пульверизатор.

Густое облако с шипением вырвалось из флакона, окутало Светлану Катио-новну. Та едва успела прикрыть глаза и замахала руками.

— Не надо, не надо, это не мой запах!

— А ты попробуй, походи с ним немного. Мне он поначалу тоже показался непривычным, а потом…

Светлана Катионовна взглянула на часы:

— Извини, у меня через пять минут занятия.

— Успехов, — Изольда Германовна спрятала флакон с духами в сумку. — Ну как тебе?

— Пока ещё не поняла.

Когда учительница энергетики вышла из класса, Изольда Германовна радостно потёрла ладони: «Скоро ты всё поймёшь».

Дети уже сидели на своих местах, когда Светлана Катионовна вошла в кабинет.

— Здравствуйте, — радостно поприветствовала она учеников.

К этой учительнице дети относились хорошо, ведь она позволяла им быть самими собой, то есть детьми. Хотя при этом она разговаривала с ними вдумчиво и, как могла, старалась помочь решить их проблемы. Девчонки делились со Светланой Катионовной своими секретами, и учительница энергетики была в курсе, кому какой мальчик нравится, кто с кем дружит, а кто с кем враждует. Сегодня, как и всё последнее время, лица детей были невесёлыми. И Артём Шубин, и Ларин, и Туманова, и Морозов сидели на своих местах, положив руки на столы, с какими-то отсутствующими лицами.

— Что вы такие хмурые? Случилось что-нибудь? Давайте-ка, ребята, я проведу измерения и посмотрю. А вообще, давайте сделаем вот как: вы измерите энергетическое поле друг друга.

Она открыла свой пластиковый чемоданчик, достала металлические рамочки, уголки и маленький приборчик, похожий на приёмник. Как им пользоваться, ребята уже знали.

Светлана Катионовна раздала приборы и инструменты детям, а сама, почувствовав лёгкое головокружение, присела к столу. Дети взялись за работу, умело орудуя рамками и уголками.

Первым воскликнул Ларин:

— Светлана Катионовна! Светлана Катионовна! Смотрите!

На голове Тумановой был надет тонкий обруч из золочёной проволоки. Туманова сидела, положив руки на колени. Учительница подошла, взглянула на бирюзовую, как экранчик мобильного телефона, шкалу приборчика. Стрелка, которая показывала наличие положительной энергии в человеке, подрагивала возле красной черты, то есть почти на нуле. Светлана Катионовна собственным глазам не поверила. Обычно у Тумановой стрелка зашкаливала в сторону плюса, а сейчас она дрожала на критической отметке.

Учительница тряхнула прибор, но это не привело ни к каким изменениям. Тогда она принялась вертеть обруч на голове Тумановой, и это тоже не изменило положение стрелки.

— Я чего-то не понимаю.

Ларин же держал в руках рамочки и водил ими перед лицом Софьи. Рамки не двигались.

— Видите, Светлана Катионовна?

— Дай-ка я сама, Пётр.

Она взяла рамки, и её лицо побледнело. Она положила их на стол и тихо прошептала:

— Ай-яй-яй…

— Что вы сказали? — спросил Шубин, который измерял энергетическое поле Лёвки.

— Ничего, ребята, это я про себя.

Светлана Катионовна подошла к Тумановой, сняла золотистый обруч, попросила Ларина отойти. Приложила ладони к вискам девочки и спросила:

— У тебя всё в порядке?

— Не знаю…

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Не очень, — ответила Туманова. — Знаете, у меня такое ощущение…

— Ну, ну, говори.

— У меня такое ощущение, что внутри меня пустота.

— Ты потеряла слишком много энергии, почти всю положительную. Давай-ка я с тобой немного поработаю.

— А это опасно, Светлана Катионовна? Учительница грустно улыбнулась и не стала объяснять, насколько это опасно, когда в организме положительная энергия на нуле.

— Я попробую отдать тебе часть своей.

— Может, не надо? Может, она опять накопится?

— Нет-нет, сиди. Думай о голубом небе, тёплом летнем дне, белых облаках, журчащей воде, зелёной траве, цветах. Думаешь? А теперь представь, что ты стоишь на поляне, которая залита ярким солнечным светом. Представила?

— Да, — ответила Туманова.

— Тогда вообрази, что тепло солнечных лучей согревает тебя. Представила?

— Да.

— Тебе лучше?

— Да, немного.

— Ну вот видишь!

Ребята как зачарованные смотрели на свою учительницу. Постепенно на щеках Тумановой заиграл румянец, губы стали красными, а глаза заблестели.

— Всё, — Светлана Катионовна отошла на два шага.

Ларин подошёл к ней и произнёс:

— Светлана Катионовна, знаете, почему У Тумановой кончилась энергия?

Но договорить не успел. Лицо учительницы стало белым как мел, глаза закатились. И если бы Ларин не пришёл на помощь, она наверняка упала бы.

— Ребята, сюда!

Ребята усадили Светлану Катионов-ну. Лёвка Морозов бросился в коридор и помчался за врачом. Пришла медсестра, принялась щупать пульс. Ребята дали любимой учительнице воды. Та сидела с отсутствующим лицом, руки у неё дрожали, бледность не проходила.

— Всё хорошо… — шептала она. — Я, наверное, немного не рассчитала, слишком много отдала энергии.

У Светланы Катионовны почти не прощупывался пульс. Медсестра попросила детей покинуть кабинет. Она сама вызвала «скорую». Дети стояли под дверью. Прибежал завуч Егор Вячеславович, затем пришла директриса.

— Что на сей раз стряслось? — строго спросила она у завуча.

— Светлане Катионовне стало плохо. С чем это связано, непонятно.

— Может, её дети довели? — директриса скользнула взглядом по детским лицам.

— Мы уже вызвали «скорую», — пояснил завуч.

— Это правильно.

Она даже не стала заходить в кабинет и удалилась к себе.

«Скорая помощь» с включенной мигалкой подъехала к крыльцу, и дети видели из окон классных комнат, как учительницу понесли на носилках к машине и «скорая помощь», полыхая вспышками мертвенно-синего цвета, умчалась в сторону Санкт-Петербурга.

«Это я во всём виновата, — подумала Софья. — Она отдала мне всю свою энергию и ослабела».

Ученики загрустили. Утешало только то, что Светлана Катионовна, в отличие от Земфиры или Ильи Даниловича, не исчезла таинственным образом, а её просто увезли в больницу.

Наталья Ивановна в это время складывала вещи. Она аккуратно упаковывала книги из огромной библиотеки Ильи Даниловича, его личные вещи, одежду. Захар, как мог, помогал ей: перевязывал пачки книг и составлял к одной стене.

Наталья Ивановна быстро уставала. Время от времени она присаживалась на маленький диванчик, сжимая мокрый от слёз платок. Не могла поверить, что человека, с которым столько лет они прожили вместе, больше нет.

Вошёл Егор Вячеславович. Захар поднялся, подал завучу руку для приветствия.

— Ну как она? — спросил завуч.

— Плохо, — ответил Захар, — места себе не находит. Никак привыкнуть не может, что Ильи Даниловича нет. Надо что-то делать. «Вы же волшебники, а не я», — говорил взгляд садовника.

Завучу оставалось лишь качать головой:

— Если бы я знал, что предпринять, Захар, я бы давно уже это сделал. Но ты же понимаешь, что если Илья Данилович не смог себя спасти, то я тоже бессилен. Хотя у меня есть некоторые соображения.

Егор Вячеславович вошёл в кабинет бывшего директора. Наталья Ивановна кивнула ему. Завуч присел рядом.

— Держитесь, Наталья Ивановна, — смог только сказать на протяжении тягостного молчания завуч.

— Да-да, спасибо, Егор Вячеславович… Вы звонили в больницу? — спросила Наталья Ивановна. — Что со Светланой Катионовной?

— Звонил. Разговаривал с главным врачом, они назначили консилиум. Случай сложный. Два профессора будут её осматривать, а пока делают анализы.

— Как всё плохо! — воскликнула жена директора.

— А кому это может понравиться? — на скулах завуча заходили желваки.

— Если вы к ней поедете, передайте от меня привет, — попросила Наталья Ивановна и, вытащив ящик письменного стола, начала складывать карандаши, авторучки и гусиные перья в картонную коробку из-под обуви.

Егор Вячеславович, не прощаясь, покинул раньше такую гостеприимную квартиру.

Ларин, Шубин и Туманова сидели втроём в полутёмной комнате.

— Ведь мы же можем для неё хоть что-нибудь сделать! — сказала Софья и посмотрела на ребят.

В сумраке комнаты она не видела их лиц, но по опущенным рукам догадалась, что настроение у ребят никуда не годится.

— Ну, что же вы такие? — Туманова сорвалась со своего места. — Она ведь для нас столько сделала, она ведь нас положительной энергией заряжала! Она меня, можно сказать, спасла!

— Я думаю, — начал Ларин. — Да если бы мы могли, мы бы с Артёмом ей все силы отдали!

— Хоть бы весточку от нас как-нибудь передать. Письмо… — мечтательно произнесла Софья.

Ларин хлопнул в ладоши:

— Ну, допустим, переносить вещи на расстояние я не умею, но ты же можешь? — он толкнул Артёма в плечо.

— Могу. Ну и что из того?

— А это запрещено, — возразила Туманова.

— А мне плевать, — ответил Шубин. — Что надо перенести?

— Вот из оранжереи букет красивых цветов прямо в палату! Она Проснулась бы утром, а на столе цветы.

— И что ты думаешь, Светлана Ка-тионовна сильно бы обрадовалась твоим цветам?

— Конечно! — воскликнула Туманова. — Цветам все радуются.

— Мне как-то всё равно, — пожал плечами Артём.

— Ты бесчувственный чурбан, Шубин! — надменно произнесла Туманова.

— Я? — возмутился Артём.

— Вот и пошутить уже нельзя. Сейчас принесу цветок сначала в комнату. А вместе с горшком сможешь? — спросила Соня.

— Смогу, если не очень большой.

— Обыкновенный горшочек, маленький. Ты что, разве не помнишь, у меня на подоконнике алый цикламен растёт?

— Не помню, — буркнул Шубин, — я на цветы редко внимание обращаю.

— Так я побежала за цветком!

— Зачем? — сказал Шубин, глядя в голубоватый потолок. — Я могу спокойненько взять его из твоей комнаты и отправить Светлане Катионовне.

— Так давай, действуй.

— Только, пожалуйста, не отвлекайте меня. Лучше выйдите из комнаты и походите по коридору. Мне надо, чтобы была полнейшая тишина.

— Пошли, не будем ему мешать, — Туманова взяла за локоть Ларина, и они вышли в коридор.

Подошли к окну и стали смотреть на падающие на землю белые снежинки.

— Ой! — вдруг воскликнула Туманова, указывая пальцем в направлении фонаря над дорожкой.

Ларин поправил очки и прилип к оконному стеклу. А затем вначале тихо, сдерживаясь, а затем всё громче и громче начал смеяться. Захохотала и Туманова.

— Вы чего мне мешаете? — выскочил из комнаты Шубин.

— Артём, иди сюда. Вон, смотри, под фонарём.

Ларин отодвинулся в сторону. Артём приник к стеклу.

— Что-то я не понял… Это что, директриса? Директриса? — на разные лады повторил Артём и уже не смог сдержать смех.

Под фонарём стояла слепленная из снега скульптура в человеческий рост с нарисованными на лице очками, тонкими ярко-красными губами, заколкой в волосах из пакли, очень смешная и нестрашная. Фигура была невероятно похожа на Людмилу Афанасьевну.

Услышав шаги охранника, дети разбежались по комнатам.

— Кто это сделал? — спросил Шубин.

— Тебе лучше знать, кто у вас в школе лучше всех рисует и лепит.

Артём сел на кровать, продолжая вздрагивать от хохота.

— Наверняка Колыванов с Мамонтовым.

— Ох и влетит же им, — немного погрустнев, сказал Ларин.

— А чего это им влетит? Скажу, моя работа. Мне всё равно, я скоро уеду…

— А похоже как получилось! Только вот как они из школы выбрались?

— А может, это Захар?

— Ты ещё скажи, что это Егор Вячеславович или наш Сен-Сей. Кстати, ты отправил цветы?

— Не знаю, дошёл цветок или нет. Что-то в атмосфере происходит, какие-то очень сильные электрические разряды. Так что я не ручаюсь. Но я очень старался.

Уроки на завтра были сделаны, поэтому, почистив зубы, ребята легли спать, ожидая, что в комнатах или в коридорах могут появиться Илья Данилович с Земфирой или мерзкие эрдманы.

Следующий день ученикам школы номер семь принёс много неприятностей. После завтрака было объявлено, что первого урока не будет и все должны собраться в актовом зале. Дети шушукались, переговаривались между собой.

— И зачем нас туда ведут? Может, опять проверяющие приехали? — размышлял Лёвка Морозов.

Семернёв, недовольно кривя губы, пробормотал:

— Нет, это не проверяющие. Наверное, за скульптуру нагоняй устроят.

Когда дети уселись в первых рядах, на сцене появилась директриса. Она шла, звонко цокая металлическими подковами, очки воинственно поблёскивали на кончике носа.

Дойдя до середины сцены, Людмила Афанасьевна остановилась и резко повернулась к залу.

— Здравствуйте, — громко произнесла она. — Я собрала вас здесь для того, чтобы сделать небольшое сообщение. Что за шум? Что за шорох? — она обвела взглядом детей. Стало очень тихо. — Во-первых, хочу сообщить, что Светлана Катионовна серьёзно заболела и продолжительное время её с нами не будет. Но учебный процесс, как вы понимаете, останавливаться не должен. Предмет, который преподавала Светлана Катионовна, очень важен, поэтому временно Светлану Катионовну заменит Элеонора Аркадьевна, — директриса взглянула на боковую дверь.

Что-то большое, тёмное, шелестящее, в чёрной шляпе и солнцезащитных очках медленно поплыло по проходу и остановилось рядом с директрисой. Дети чуть сдерживались от смеха: рядом с Людмилой Афанасьевной стояла огромная женщина в блестящем чёрном плаще с капюшоном абсолютно не по погоде, в дурацкой шляпе с огромными полями. Головной убор был украшен какими-то странными перьями, из-под шляпы торчали короткие косички. Новая училка была на голову выше Людмилы Афанасьевны и, как минимум, вдвое толще. В общем, огромная-преогромная. В ушах её поблёскивали серьги, а толстые пальцы украшали многочисленные перстни. Когда она распахнула свой плащ, то одежда под ней оказалась тоже блестящая.

— Ну прямо как ёлка! — сказала Туманова на ухо Ларину.

Ларин хмыкнул.

— Новогодняя…

А директриса, выждав, когда дети насмотрятся на Элеонору Аркадьевну, продолжала:

— Элеонора Аркадьевна — один из самых лучших специалистов. Я считаю, нашей школе повезло, что она любезно согласилась поработать с вами и передать вам те знания, умения и навыки, которыми владеет сама. Так что прошу слушаться нашего нового педагога.

— Здравствуйте, дети! — грудным голосом обратилась Элеонора Аркадьевна к школьникам. — Я слышала много хорошего о вашей школе. Раньше я преподавала за границей, там я читала лекции в двух колледжах и в академии. Я уверена, что вы превзойдёте своих зарубежных сверстников. Я научу вас брать энергию не только из космоса — это уже устаревшая методика, — я научу вас черпать энергию отовсюду, — Элеонора Аркадьевна широко раскинула руки, как бы пытаясь охватить весь мир. Плащ с капюшоном зашелестел. — Я привезла с собой много разных пособий, работа с которыми будет не только полезна, но и приятна. Надеюсь на ваше расположение ко мне и любовь к моему предмету. Встретимся на уроках, — Элеонора Аркадьевна поклонилась.

Дети не понимали, как ответить на этот поклон, то ли им надо встать, то ли зааплодировать, то ли закричать «браво». Важно неся голову в дурацкой шляпе, новая учительница спустилась со сцены и покинула зал.

Директриса щёлкнула пальцами и продолжала:

— А сейчас я хочу узнать, кто из вас вчера вечером был на улице. Как он… или она туда попали и почему вы позволяете издеваться над старшими?! — голос директрисы зазвенел, как туго натянутая струна… Дети вжались в кресла. — Кто меня скопировал? Или у вас нет смелости встать?

Все дружно молчали.

— Вы думаете, я не знаю, кто это сделал? Вы думаете, я настолько глупа, что не могу догадаться? Так вот, я знаю, кто это сделал. Но я хочу, чтобы этот негодный скульптор поднялся сам.

Примерно полминуты Шмель молчала, лишь скользила взглядом по лицам ребят.

— Даю вам последний шанс. Пусть тот человек встанет. А если ему не хватает смелости признаться, то наказаны будут все. Все! Все! — повторила директриса, зло топнув ногой. Её голос ещё долго бился под потолком актового зала. — Считаю до десяти, а потом сама назову имя и фамилию хулигана. Раз! — дети вздрогнули. — Два! — дети втянули головы в плечи, словно опасались, что их сейчас начнут бить. — Три!

— Да будь ты неладна! — прошептал Шубин, наступая на ногу Ларину.

— Четыре!

Колыванов и Мамонтов даже глаза закрыли.

— Пять!

У Лёвки Морозова зашевелились на голове рыжие волосы.

— Шесть!

Алексей Семернёв скрутил фигу в кармане.

— Семь!

Пётр Ларин указательным пальцем прижал к переносице очки.

— Восемь!

Встал Шубин. На лице директрисы возникла улыбка, а точнее, тень улыбки.

Ларин смотрел на Людмилу Афанасьевну, и ему показалось, что у той во рту острые клыки.

— Артём Шубин! Я так и знала! — картинно разведя руки в стороны, произнесла директриса.

— Я… — начал Артём.

— Можешь не продолжать. Ещё утром мне было известно.

— Я… Я.

Людмила Афанасьевна пристально посмотрела на Шубина.

— Я в туалет хочу!

Ужасная гримаса исказила лицо директрисы.

— Что? Или я чего-то недослышала?

— Я в туалет хочу, мне плохо, — выкрикнул Шубин с обидой в голосе.

— Куда ты хочешь?

— В туалет, — нагло повторил Шубин, прижимая руки к животу.

Дети заулыбались, потом послышался смех. Это Лёвка Морозов не выдержал. За ним Туманова, Ларин и все остальные.

Директриса поняла, что проиграла схватку, и закричала:

— Иди!

Шубин покинул актовый зал. За дверью он столкнулся с Изольдой Германовной.

— Ты куда? — спросила та холодным голосом.

— Понимаете, живот схватил, Изольда Германовна.

— Понимаю, понимаю… Многому ты в этой школе, Шубин, научился, и врать в том числе.

— Я не вру, на самом деле. Когда Людмила Афанасьевна так кричит, как перед расстрелом, у меня всегда живот схватывает. Я не люблю, когда кричат.

Изольда Германовна вошла в зал. Дети её не видели, а вот директриса заметила, у неё словно сил прибавилось.

— Вам смешно, — громко крикнула она, и все замолчали, — а вот мне грустно. Шутки в сторону. Несколько человек нашу школу покинули, появились свободные вакансии. И поэтому хочу вам сообщить, что вместе с вами будут учиться новенькие. Войдите, девочки.

И они вошли — обе черноволосые, абсолютно непохожие друг на дружку. У одной волосы кучерявые, у другой прямые.

— Инга Акулова, ученица пятого класса. — Инга Акулова кивнула ребятам. — А это Злата Грубер, ученица шестого класса. Прошу не обижать их. А с хулиганами я разберусь, — директриса взглянула на часы. — Через пятнадцать минут начнутся занятия, а пока все свободны. Знакомьтесь с новенькими.

Девочки, которых представила директриса, оказались очень общительными. Особенно Инга Акулова. Она без умолку трещала, её карманы были набиты сладостями, она раздавала их направо и налево, стараясь угодить каждому:

— У тебя такие красивые волосы! А у тебя глаза замечательные! Мне так твоё имя нравится!

В общем, для каждого, кому она пожимала руку, у Инги Акуловой нашлись и доброе слово, и конфета. Лиза-сладкоежка была вне себя от восторга. Она крутилась возле Инги, внимательно рассматривая новенькую. У той были проколоты уши, и маленькие серёжки сверкали бриллиантами. Лиза смотрела, смотрела, а потом решилась спросить:

— Это что, настоящие бриллианты или стёклышки?

— Самые что ни на есть настоящие. Это серёжки моей прабабушки.

— А-а, — протянула Лиза, с восхищением продолжая рассматривать Ингу Акулову.

— Но если ты хочешь, я как-нибудь дам тебе сфотографироваться в них или даже поносить.

— Хочу, — призналась Лиза.

— Тогда не вопрос, — Инга взяла Лизу за локоть. — А мы, наверное, с тобой будем в одном классе учиться, да? Как у вас здесь, расскажи.

— Было хорошо, пока не исчез старый директор Илья Данилович Преображенский. И девочка у нас пропала.

— Какая девочка? — испуганно заморгала Инга. — Как это — пропала девочка?

— Никто не знает как. А она, между прочим, внучка цыганского барона, совсем не простая. Её дед приезжал, вот был цирк!

— Ладно, потом расскажешь. А кто тот темноволосый, в очках?

— Ларин Пётр, — сказала Лиза.

— А он с кем-нибудь дружит? — поинтересовалась новенькая.

— Со всеми.

— Ас тобой?

Лиза кивнула, пытаясь придать себе вес.

— Ас кем больше всех? — не унималась новенькая.

И Лиза подумала: «Наверное, Ларин тебе понравился» — и тут же брякнула:

— Он с Тумановой Соней дружит. Видишь вон ту, с косой, как у меня?

— Вижу, — слишком придирчиво разглядывая Туманову, сказала новенькая.

Ларин в это время подошёл к Софье:

— Молодец Артём, — сказал он.

— Чего тебе скульпторы сказали? — спросила Софья, бросив быстрый взгляд на Колыванова с Мамонтовым, которые с безучастным видом стояли рядом с Лёвкой Морозовым, а тот, размахивая руками, пытался им объяснить.

Вторая новенькая, Злата Грубер, улыбалась Тарасу Ващенко. Она уже успела пожать всем руки и каждому сказать что-нибудь хорошее.

— Не нравятся они мне что-то, — произнёс Ларин.

— Почему? — удивилась Туманова. — Девчонки как девчонки.

— Не нравятся и всё. Больно любезные и разговорчивые.

— С каких это пор общительность стала недостатком? — спросила Туманова. — Или тебе нравится такое поведение, как у Артёма?

В это время зазвенел звонок.

— Раньше у нас кукушка была, — объясняла Лиза Инге Акуловой.

— Какая ещё кукушка?

— Три раза куковала вместо звонка.

— A-а… Как в лесу, что ли?

— Приятно было. А у тебя больше нет конфет?

— Целый портфель, — сказала Инга, — конфет, шоколада, цукатов. Я сама сладкое не люблю, а так ношу, чтобы угощать.

— А я обожаю, — облизнула губы Лиза, перекидывая длинную косу на спину.

— Все мои сладости — твои, — прошептала на ухо Инга. И на лице Лизы расплылась довольная улыбка. — А учителя у вас хорошие?

— Да, — сказала Лиза, — особенно по специальным предметам.

Акулова понимающе кивнула.

— Будешь сидеть со мной? — поинтересовалась Лиза.

— Если ты не против, то с удовольствием. Спасибо за предложение, — Инга сжала руку Лизы. — Ты мне нравишься.

Дети разошлись по классам, и в учебном корпусе стало тихо. Инга Акулова и Лиза по прозвищу Сладкоежка оказались на уроке математики. За ними сидел Лёвка Морозов с Семернёвым. Урок математики проходил как в обычной школе. Учитель писал на доске примеры, условия задачи, затем к доске вызывался ученик.

Инга Акулова недовольно смотрела на учителя математики.

— Что-то он мне не нравится, — сказала она своей соседке.

— Почему? Нормальный, не очень строгий.

— А мне не нравится. И пиджак у него некрасивый, и усы какие-то дурацкие.

— Ну и что из того?

— Не нравится и всё, — прошептала Инга и под столом передала шоколадную конфету.

— Честно говоря, мне он тоже не нравится, — тут же сказала Лиза.

«Кушай, кушай, — подумала Инга, — скоро ты будешь моей рабой. Будешь служить мне. Нужно только время».

Стараясь не шуршать, Лиза развернула под столом конфету, наклонилась, и конфета оказалась во рту. Лиза стала медленно жевать, блаженно улыбаясь.

— Вкусная? — поинтересовалась Инга.

— Очень! — сказала Лиза.

— Я тебе ещё такую дам.

От учителя математики не ускользнуло то, что одна из учениц во время урока ест конфету. Он строго взглянул на Лизу и покачал указательным пальцем.

Лиза покраснела от стыда.

— Я же тебе говорила, плохой он.

Лиза кивнула, не подумав, что во всём виновата новая подруга, подсунувшая конфету, от которой та не могла отказаться.

— Я ему сейчас устрою, — прошептала Инга Акулова.

— Кто решил все примеры?

Семернёв поднял руку.

— Давай, Александр, — учитель взял его тетрадку и принялся проверять.

Затем руку поднял Лёва Морозов и передал учителю свою тетрадь. Инга тоже решила все примеры и задачи, но руку тянуть не стала. А вот Лиза застряла, она долго думала над последним действием. Учитель морщил высокий лоб и улыбался. У Семернёва, как он и предполагал, ошибок не было. Он закрыл тетрадь, поднял голову и подмигнул Семернёву. А вот Морозов мог допустить ошибку, поэтому учитель, закрыв тетрадь, механически потянулся за авторучкой, которая лежала справа.

Инга Акулова смотрела на сверкающий колпачок. Когда пальцы уже готовы были взять авторучку, та вдруг дёрнулась, отодвинувшись сантиметров на пять.

Учитель взглянул, ничего не понимая, затем потянулся к авторучке. Та опять дёрнулась в сторону. Инга сосредоточенно смотрела на неё.

Семернёв с Морозовым и остальные восемь учеников наблюдали за происходящим. Шутить с преподавателем считалось дурным тоном, и дети не позволяли себе этого. Ведь преподаватели математики, физики, химии, литературы были обыкновенными людьми, не наделёнными сверхъестественными способностями.

Учитель испуганно глянул на учеников, попытался схватить авторучку, но та упала на пол. Он наклонился, чтобы её поднять. Инга Акулова и её соседка Лиза подались вперёд, чтобы наблюдать за учителем математики.

Наконец учитель поднял авторучку. Дунул на неё, снял колпачок. Инга Акулова, ничего не подозревая, стала садиться. Стул дёрнулся, выскользнул из-под неё, причём абсолютно беззвучно. Инга взмахнула руками и села на пол.

Семернёв засмеялся первым. За ним Лёвка, а потом и все остальные.

— Это ты? Ты? — зло сверкая глазами, кричала Инга Акулова, глядя то на Семернёва, то на Лёвку.

— Но ты первая начала!

Инга, даже не спросив разрешения у учителя, выскочила из класса. Лицо у неё было красное, как праздничный воздушный шарик.

— А тебе, Лиза, — Лёвка толкнул в спину Лизу, — мало не покажется, если ей потакать станешь.

— Ребята, ребята, а я при чём? — забормотала девчонка.

— Ну, ты тоже хорош! Такое придумал! — пробурчал Семернёв Лёвке на ухо.

— Пусть знает наши порядки.

— Она же голову могла разбить!

— Я за этим следил, напрасно волнуешься.

Учитель математики раздал тетради. У Семернёва с Морозовым ошибок не было, а вот у Лизы задача была решена неправильно. Вместо двух задач на дом ей задали четыре.

Лёвка довольно потирал руки.

— Так тебе и надо! Ты не Лиза, а Подлиза.

Девочка показала язык и погрозила кулаком.

— А я знаешь, что, Морозов, сделаю…

— Что?

— Я на вас директрисе пожалуюсь.

— Давай, беги, — крикнул Семернёв. — Ей только это и надо. Тогда учти, с тобой все разговаривать перестанут.

— Подумаешь!

С приходом новенькой среди ребят начался раздор.

В кабинете Светланы Катионовны вовсю хозяйничала Элеонора Аркадьевна. Вместо красивых, нежных цветов, украшавших подоконники кабинетов, появились горшочки из чёрной глины с шарами кактусов и незнакомыми растениями. Картины с облаками, летящими по синему небу, и морскими волнами тоже были сняты со стен. Лишь гвоздики напоминали о том, что ещё совсем недавно вот здесь, в простенке между окнами, был морской пейзаж, а рядом — небо. Вместо штор на окнах появились жалюзи и тяжёлые чёрные шторы от потолка до пола.

— Она, наверное, и мебель выкрасит в чёрный цвет, — пробурчал Ларин, садясь на своё место.

Все были недовольны изменением интерьера. Ребята переживали за свою любимую Светлану Катионовну.

— Надо будет её цветы забрать, — сказала Туманова, обращаясь к Тарасу Ващенко.

Зазвенел звонок Его звук как-то непривычно сотрясал воздух, и сразу же хотелось чихать. Дверь кабинета распахнулась, и вошла Элеонора Аркадьевна, огромная, в шляпе и тёмных очках. Не здороваясь, она поставила на стол что-то довольно громоздкое, похожее на большую коробку, только на коробку была накинута тёмная ткань.

— Ну, здравствуйте, — наконец сказала Элеонора Аркадьевна и как можно приветливее улыбнулась. Её глаза закрывали солнцезащитные очки, и поэтому оценить искренность улыбки было невозможно. — Давайте знакомиться поближе.

Учительница раскрыла классный журнал и ярко накрашенным ногтем принялась водить по строчкам, называя фамилии учеников. Дошла очередь до Ларина. Он поднялся. Элеонора Аркадьевна с полминуты смотрела на него сквозь тёмные стёкла и тихо прошептала:

— Так вот ты какой, Ларин Пётр. А я почему-то представляла тебя другим. А ты ещё, оказывается, совсем маленький. И лоб у тебя не такой высокий, как мне представлялось. Садись, — махнула она пухлой рукой.

Ларин сел.

— А чего это она на тебя так долго смотрела? — поинтересовалась Туманова.

— Я бы и сам хотел знать.

— Мымра какая-то! — буркнула Туманова.

— Злата Грубер, — прозвучала фамилия новенькой девочки.

Та быстро вскочила со своего места.

— Очень приятно. Надеюсь, ты уже познакомилась с ребятами?

— Да, — сказала Злата.

— Судя по оценкам, вы все учились очень хорошо, кто-то лучше, кто-то чуть хуже, — ласково заговорила Элеонора Аркадьевна.

«Почему ей директриса не сделала замечание? Вырядилась, как на дискотеку. Вся сверкает, переливается. Шляпа дурацкая, очки, украшений два вагона», — подумала Софья.

— Кто из вас может сказать, что находится здесь? — пухлая ладонь Элеоноры Аркадьевны легла на предмет, скрытый под чёрной тканью. — Hv, думаем, думаем. Не кричать, поднимайте руки.

Все сидели молча.

— Может, новенькая ответит? Злата Грубер, как ты думаешь, что здесь находится?

Толстые пальцы в многочисленных перстнях Элеоноры Аркадьевны зашевелились. Странно смотрелась рука, лежащая поверх чёрной ткани. Казалось, она существует отдельно от хозяйки.

— Я думаю, под тканью находится что-то… — Злата Грубер посмотрела в потолок, словно на нём написана подсказка, сощурила глаза и сказала, глядя на свои отражения в тёмных стёклах очков: — Клетка.

Губы Элеоноры Аркадьевны зашевелились, вначале сложились в букву «О», затем растянулись на всё лицо.

— Правильно. Молодец. Под чёрной тканью клетка. А кто может сказать, что находится в клетке? Ну, думайте, думайте… Это напрямую связано с нашими занятиями, с тем, что мы сегодня будем изучать.

Ларин и Туманова переглянулись. Тарас, сидевший за спиной Ларина, издал странный звук, похожий на мычание.

— Ващенко, кажется, ваша фамилия? Что вы думаете?

«А у неё хороший слух», — подумал Ларин.

Тарас поднялся:

— Элеонора Аркадьевна, а я не гадалка.

— Я и не прошу отгадывать, я прошу сосредоточиться и увидеть.

— Это невозможно, — сказал Ващенко.

— Тогда смотрите.

Как фокусник на сцене, Элеонора Аркадьевна сбросила чёрную ткань с клетки, внутри которой висели вниз головой три летучие мыши. Ларина передёрнуло: с летучими мышами у него были связаны не самые лучшие воспоминания.

— Ну, что мы видим?

— Летучие мыши, — сказал Ващенко.

— Фу! Летучие мыши, — прошептала Туманова.

— Какие хорошенькие! — воскликнула Злата Грубер.

— Тебе нравятся? — подхватила Элеонора Аркадьевна.

— Очень! Они такие велюровые, мягкие. Говорят, они очень умные?

— Да, летучие мыши — существа не глупые. Они единственные в мире млекопитающие, умеющие летать. Запомните это.

— А можно их потрогать? — воскликнула Злата Грубер.

— Погодите. У вас будет возможность изучить их как следует.

— Мерзкие создания! — прошептал на ухо Софье Ларин.

— Вы что-то сказали, Ларин Пётр? Если желаете, можете произнести это вслух. Думаю, всем интересны ваши комментарии.

«Слух у неё, как у летучей мыши», — подумал Ларин.

А Софья написала на листочке бумаги: «Говори потише, а лучше вообще молчи».

— Энергия бывает как положительная, так и отрицательная. Вас всё время учили тому, чтобы получать положительную энергию из космоса. Это устаревшая методика. Важна энергия вообще, и неважно, с каким она знаком — плюсом или минусом. Я научу вас преобразовывать отрицательную энергию в положительную, то есть в полезную для вас. И когда вы этому научитесь, вы станете сильными. Вы сможете выжить в любых условиях, вы научитесь подпитываться энергией от всего, что вас окружает, от всего живого, так, как это делают они, — Элеонора Аркадьевна открыла клетку, взяла одну летучую мышь. — Они питаются кровью и нападают на добычу ночью.

«Какая гадость!» — подумал Ларин.

— Они вампирят! — воскликнул Тарас Ващенко.

— Это плохое слово, мне оно не нравится. Давайте его пока не будем употреблять. Злата Грубер, ты хотела рассмотреть летучую мышь? Вот, пожалуйста.

Злата протянула руки, и Элеонора Аркадьевна положила в них серый комочек с перепончатыми крыльями.

— Ой какая хорошенькая! — угодливо воскликнула Злата. — Они прелестны, эти маленькие создания! Они изумительны!

— Вы должны их полюбить, — говорила учительница, доставая из клетки вторую, а затем третью мышь. — Вот, поиграйте с ними! А затем мы посмотрим, как они себя ведут ночью, в полной темноте.

Были задёрнуты все шторы, и в руке Элеоноры появился маленький фонарик с очень тонким лучом. Когда луч погас, послышался писк и свист.

— Не бойтесь, — звучал завораживающий голос учительницы, — они на вас не станут нападать. Они сейчас сыты, я их покормила. И вот ещё что: они никогда не ударятся, даже в кромешной тьме, потому как они пользуются не глазами, а…

Дети не слушали учительницу. Софья сильно сжала в темноте руку Ларина. И Пётр догадался: девочка очень боится сладкого голоса новой учительницы, противного, как писк летучих мышей.

— Не бойся, — прошептал он на ухо Софье.

И вдруг в воздухе что-то зашипело и возникла белая полоса, как след в небе за реактивным самолетом. А затем за ней последовала яркая короткая вспышка, и одна из летучих мышей шмякнулась прямо на пол. Учительница вскрикнула и бросилась открывать окно. Она зацепилась за стул. Раздался грохот, визг, смех, писк летучих мышей, носящихся по классу.

Когда зажгли свет, все увидели, что летучая мышь с обожжёнными крыльями лежала на полу. Трясущимися руками Элеонора Аркадьевна подняла её, стала осматривать повреждённые перепончатые крылья. Ларин оглянулся на Мамонтова. Тот смотрел на него и улыбался как ни в чём не бывало. На лице же Савелия Колыванова застыло грустное выражение, словно ему было искренне жаль маленькую велюровую летучую мышку.

Когда же волнения улеглись, Элеонора Аркадьевна зловеще прошептала:

— Значит, так. Вы решили объявить мне войну? Ну что ж, я ваш вызов принимаю. Посмотрим, кому будет хуже.

Зазвенел звонок. Учительница покинула класс с клеткой в руках.

— Зачем вы так, ребята? — обернувшись к классу, сказала новенькая Злата Грубер. У неё в глазах стояли слёзы.

— А тебе что, жалко её? — спросил Колыванов.

— Она как лучше для вас хочет. Какие вы, право, жестокие!

— А она, можно подумать, добрая? — возразил Дмитрий Мамонтов. — Добрая-предобрая, только вот чёрные очки не снимает.

— Зачем вы так?! — все тем же молящим голосом воскликнула Злата. — Откуда вы знаете, может, у неё болезнь глазная?

Об этом ребята не подумали. А что если на самом деле у учительницы болят глаза от резкого света или ещё чего-нибудь в этом роде. Софье стало стыдно за своё поведение.

Она подошла к Злате:

— Успокойся, мы её обижать не будем. А что у неё с глазами?

— Не знаю, — ответила Злата.

— А ты откуда приехала?

— Из Калининграда.

— Никогда там не была. Наверное, красивый город?

— Ничего такой. А перед этим я в Норвегии с родителями жила.

— Где именно?

— В Норвегии… У нас домик был на фьорде.

О том, чем занимаются родители, где работают, в этой школе спрашивать было не принято.

— А ты откуда?

— Из Питера и из Москвы сразу, — сказала Софья.

— Такое бывает?

— Мои родители на два дома живут.

— А я в Москве никогда не была, только по телевизору видела.

— Ничего, съездишь ещё.

— Ав Питер нас будут возить на экскурсии?

Туманова пожала плечами, давая понять новенькой, что пока ещё ничего не ясно — всё изменилось с приходом нового руководства школы.

— Раньше возили чуть ли не каждую неделю, а теперь…

— А что теперь? — спросила новенькая.

— Директор пропал, Земфира исчезла, да и всякая ерунда творится.

Она взглянула на стол, где ещё несколько минут назад сидела новая учительница.

— Ладно, пойдём, сейчас «физра» будет. Надеюсь, кимоно твоё уже висит в спортзале.

— Какое кимоно?

— Наш Спартак Кимович восточные единоборства преподаёт — кун-фу, айкидо, каратэ.

— Ой как интересно! — обрадовалась новенькая и радостно заморгала.

Ларин сидел на полу, по-турецки сложив ноги. А перед ним в беспорядке, как показалось Артёму, были расставлены шахматы, не на доске, а прямо на полу.

— Ты чего? — спросил он у Ларина. — Крыша поехала, что ли? Тут же клеточек нету.

— А мне клеточки и не нужны, они у меня по воображаемым клеточкам ходят.

Шубин обошёл Ларина со всех сторон, присел на корточки, заглянул в глаза, помахал перед лицом, дважды щёлкнул и сказал:

— Реагирует. Значит, пациент скорее жив, чем мёртв.

— Да жив я, жив, Артём! Не отвлекай, я думаю.

Артём взял книгу и принялся читать. А Ларин сидел на полу, покачиваясь из стороны в сторону. Иногда его рука замирала над какой-нибудь фигурой, даже прикасалась к ней, а затем оставляла на месте. Поверх книги Шубин следил за приятелем.

— Объясни-ка ты мне эту игру. Может, лучше в нормальные шахматы сыграем?

— Отец меня учил, Артём, во всех поступках искать смысл. Вот я и стараюсь представить себе… А вообще, иди сюда, садись рядом.

Шубин уселся, так же по-турецки сложив ноги.

— Что у нас сейчас происходит в школе? Я попытался разложить все фигуры на белые и чёрные. Белые — это наши, а чёрные — это их. И возглавляет чёрные фигуры, как ты думаешь, кто?

Шубин смотрел на расставленные перед ним шахматные фигуры.

— Правильно, — сказал Ларин, прикоснувшись пальцем к чёрной королеве. — Я, когда смотрю на неё, почему-то сразу воображаю заколку и очки.

— А голос?

— И голос тоже. А вот эта ладья, знаешь кто?

— Нетрудно догадаться. А почему ты думаешь, что не наоборот? — спросил Шубин.

— А вот это физрук, — Ларин поднял коня, затем вернул на прежнее место. — Правда, он не в кимоно, но представить себе не трудно.

— Хорошо, а дальше что?

— Я думаю, что чёрные постараются нас использовать в своих интересах. Мне кажется, — прошептал Ларин, — что и новенькие с ними. Хотя пока это неясно, но вскоре Злата и Инга скорее всего будут с ними. Зачем они их в школу зачислили? И мыши-вампиры в школе появились не случайно. Я думаю, что, если директриса ещё пару раз к себе Туманову вызовет на дружескую беседу, она её окончательно лишит воли.

— Что-то делать надо, слышишь, Ларин? Я ведь ещё здесь, родители решили оставить меня в школе до зимних каникул. Так что ты не один.

— Пока не один.

Пётр вздохнул, затем толкнул в плечо Шубина, и они рассмеялись, хотя настоящего повода для веселья не было.

— А знаешь что, Артём, — лежа на полу, прошептал Ларин, — я думаю, нам надо сдаться.

— Как сдаться? — не поверил услышанному Артём.

— Прикинуться, что мы такие хорошие, мягкие и пушистые, как мышки летучие.

— Бр-р-р! — фыркнул, отстраняясь от Ларина Шубин. — Ты что такое несёшь?

— Мы должны подчиниться.

— Я не буду, ты меня даже не уговаривай. И остальным скажу.

— Послушай, Артём, — голос Ларина стал строгим, — мы должны прикинуться, что во всём согласны с директрисой и её новыми порядками. Мы должны усыпить её бдительность. Представляешь, ведь мы даже из школы выйти не можем, у нас руки связаны. А когда они потеряют бдительность…

— Что тогда?

Договорить не дала Софья Туманова, которая, дважды стукнув в дверь, влетела в комнату. Мальчишки как лежали на полу, так и остались лежать.

— Ты чего? — спросил Ларин.

— Вот вы тут лежите, а там опять эти… бегают.

— Кто?

— Да эрдманы мерзкие! Они уже везде — и на первом этаже, и на втором, и, наверное, на крыше сидят. А мы ничего сделать не можем.

— Рогатку у меня директриса отобрала. А какая была рогатка, Туманова! Ты бы пару раз из неё выстрелила…

— И не хочу я про твою рогатку, Артём, думать. Мне мама звонила.

Ребята тотчас приподнялись, встали с пола, сели на кровать.

— Ну, и что?

— Есть очень интересная информация. — Ребята смотрели на Туманову выжидающе. — Моя мама знает нашу директрису. И Элеонору Аркадьевну тоже знает.

— И что она говорит? — осведомился Шубин.

— Говорит, что они учились в одном классе, а затем вместе куда-то уехали.

— А куда, она не знает?

— Но они и тогда были злыми. Так что рассчитывать на что-либо хорошее нам не приходится. И если мы сами себе не поможем, помочь нам некому.

— Поможем, — сказал Ларин и принялся объяснять Тумановой, как следует усыпить бдительность новой директрисы и втереться к ней в доверие.

— Я этим заниматься не буду, — категорично заявила Софья. — А вы как хотите.

— Она же тебя, Соня, опять усыпит.

— Не усыпит. Я не поддамся. Я уже не буду такой глупенькой.

— А это от тебя не зависит.

— Зависит. У меня кое-что есть, но я вам пока не скажу. Пойдёте смотреть эрдманов? Там пару новеньких появилось. Любопытные, между прочим, экземпляры, с чешуёй на спине.

— Бр-р-р! — сказал Шубин.

— Пойдём, Артём, глянем. Врагов следует знать в лицо и в спину.

Шубин тоже поднялся. Руки у него чесались.

— Взять бы рогатку да пострелять в этих мерзких тварей!

Но не успели ребята выйти из комнаты, как погас свет. Ларин подошёл к выключателям и принялся щёлкать.

— Стой, Соня, в коридор не ходи, — удержал девочку Шубин. — Сейчас включат свет, так не бывает, чтобы долго электричества не было.

— Ой, смотрите, смотрите! — воскликнула Соня, подбегая к окну.

За окном началась такая метель, что деревьев в десяти метрах от здания не стало видно. Сплошная пелена снега вертелась за стеклом.

— Ничего себе! — прошептал Ларин. — Я такого в жизни не видел. Прямо каша манная.

И тут раздался грохот. Ребята вздрогнули.

— Что это? — спросила Соня.

— Не знаю, взрыв какой-то…

Громыхнуло ещё и ещё раз.

— По-моему, это гром, — не слишком уверенно сказал Шубин.

— Точно, гром!

— Зимой? Это невозможно.

— Возможно, — сказал Ларин, отвечая на вопрос Тумановой. — Ещё как возможно!

Он стоял у окна, окаменев. С громом и молнией были связаны самые плохие воспоминания в его жизни. Он ненавидел грозу.

Высоко в небе полыхнула молния. Снежинки вспыхнули в фосфорическом свете, но от этого света воздух прозрачнее не стал. Деревьев так и не стало видно.

— Такое впечатление, — сказала Софья, — что наша школа, как «Титаник», медленно идёт ко дну. Скоро рыбы за окном появятся, и мы медленно утонем.

— Что же со светом? — Шубин открыл дверь в коридор. Там было темно. — Эй! — громко крикнул он. — Что, нигде света нет? Эй, эй, дежурные, сделайте свет!

— Нет света, — раздался из темноты отражённый эхом голос.

— Кто это кричит? — спросил Шубин у Ларина.

— Не знаю, — передёрнул плечами Пётр. — Дверь лучше закрыть на ключ.

Ребята сидели в тёмной комнате за запертой дверью и смотрели в окно. Иногда вспыхивала молния, и холодный свет на несколько мгновений заливал комнату, делая лица ребят белыми, а самих ребят похожими на привидения. Чёрные тени, как бархатные крылья, метались по стенам.

— Кто-то дышит за дверью, — прошептала Туманова.

Пётр повернулся, посмотрел на дверь, затем, повернув ключ, открыл.

— Не бойся, здесь никого нет.

Три дня ученики спецшколы номер семь вели себя как шёлковые. Они выполняли все распоряжения директрисы Элеоноры Аркадьевны, Изольды Германовны, Спартака Кимовича. Никто больше с учителями не спорил, все домашние работы выполнялись. Летучих мышей Элеоноры Аркадьевны больше никто не поджигал, они свободно летали в кромешной тьме кабинета, попискивая и касаясь детей. В коридорах ребята не шумели.

Артём Шубин скрежетал зубами, и Пётр Ларин, видя, как мучается приятель, иногда во время перерыва подходил к нему, крепко сжимал локоть и шептал на ухо:

— Артём, я знаю, тебе тяжело. Но потерпи, пожалуйста, ещё немного. Пусть она поверит, что мы такие, как она.

Людмила Афанасьевна Шмель ходила по школе с улыбкой. Наконец в школе воцарился тот порядок, который ей был нужен. Дети стали покорными, притихли, свой характер не показывали. И она уже вынашивала планы, как станет их перевоспитывать, превращая в служителей тёмных сил.

Новая директриса вместе с Изольдой Германовной и Элеонорой Аркадьевной, с которыми она не разлучалась, появилась в столовой во время завтрака. Дети положили вилки и ложки, отставили чашки. Руки у всех лежали на коленях. Директриса обвела столовую торжествующим взглядом. Элеонора поблёскивала стёклами чёрных очков, в которых отражались замершие дети и длинный стол, составленный из отдельных столиков.

— Дорогие мои, — голос директрисы уже не звенел, как прежде, но обжигал. — В последнее время произошло много всякого. Поначалу у нас с вами возникло непонимание. Но сейчас я вижу, и ваши учителя это подтверждают, — директриса взглянула на Изольду Германовну, затем на Элеонору Аркадьевну, — что в школе наблюдаются разительные перемены. — Дети сидели молча. — Думаю, я смогла заменить вам Илью Даниловича.

Пальцы Ларина под столом сложились в фигу, а на лице появилась угодливая улыбка. Многие радостно закивали, особенно усердно кивала, глядя на директрису, Лиза по кличке Сладкоежка. И новенькие Злата и Инга угодливо улыбались, словно им щекотали пятки.

— Я вижу, многие из вас стали меня понимать и согласны учиться дальше. Так вот, хочу вам сообщить, что с сегодняшнего дня, с этой самой минуты, снимаются ранее установленные мною запреты. Всякое повиновение должно быть поощрено. Поэтому сразу после завтрака вы можете ознакомиться со списком учеников, которым позволено покидать здание школы, гулять по территории, пользоваться библиотекой, смотреть телевизор, иметь в комнате магнитофон. Девочки могут носить украшения.

При Илье Даниловиче Преображенском дети вскочили бы со своих мест, многие даже забрались бы на скамейки, стали бы кричать «ура», хлопать в ладоши и по-настоящему веселиться. Сейчас же никто даже не вскрикнул, все дружно захлопали.

Директриса затаила дыхание, на подобный успех она не рассчитывала.

— А за поведением остальных и я и учителя будем наблюдать ещё некоторое время. Надеюсь, что те, чьих фамилий нет в списках, одумаются. К счастью, их осталось немного.

Дети, не вставая с мест, дожидались, пока директриса и учителя не покинут столовую, затем стали знакомиться со списками. В списке, висевшем на стенде, не было фамилий Шубина, Колыванова, Мамонтова и ещё нескольких.

— Ну что, ты доволен? — прошептал на ухо Ларину Артём Шубин.

— Это развяжет нам руки.

— А по-моему, наоборот, свяжет нас по рукам и ногам. Вы превращаетесь в дрессированных кроликов, станете всё делать по свистку. Она прикажет — и вы станете прыгать в горящее кольцо, в ледяную воду.

— Станем, — сказал Ларин, — и ты станешь, Артём, иначе мы не спасём школу.

— Как сказала Туманова, школа, как тот «Титаник», пойдёт ко дну.

Всё, чему учили раньше при Преображенском, формально осталось. Те же предметы, те же науки, только всё начало приобретать странный уклон. Всё больше и больше учителя и директриса говорили не о силе добра, которому они должны служить, а о тёмных силах, которые надо изучать. А директриса заявила во время своей ежедневной лекции перед обедом, что тёмные силы более могущественны.

— Слышишь, куда она клонит? — скрипя зубами, говорил Шубин, обращаясь к Ларину.

Лёвка Морозов всех удивил. Он вдруг поднял руку во время лекции Людмилы Афанасьевны. Та изучающе взглянула на него, словно просверлила насквозь своими близорукими глазками.

— Морозов, вы хотите что-то добавить или спросить?

— Да, — Людмила Афанасьевна, — бойко крикнул Лёвка, — яс вами полностью согласен: тёмные силы могущественнее всех остальных, существующих в мире. Ведь исчез же Илья Данилович Преображенский, и Земфира Парамонова исчезла. И никакие добрые силы вернуть их не в состоянии.

— Правильно. Садитесь, Морозов. Вот ещё одно из подтверждений могущества тёмных сил.

Тут поднял руку Шубин. Директриса удивлённо посмотрела на одного из самых непокорных учеников.

— Вы, Шубин, тоже что-то хотите добавить?

— Да, — сказал Артём. — Выходит, — начал рассуждать Шубин, — что Илью Даниловича с Земфирой тёмные силы забрали?

Людмила Афанасьевна втянула голову в плечи и немного съёжилась.

— Интересно, для чего? — крикнул Шубин. — Чтобы из нашей школы волшебства сделать школу колдовства, что ли?

— Ну что ты городишь?! Надеюсь, после зимних каникул тебя в нашей школе не будет. А сейчас марш в свою комнату! На уроки ты ходить не будешь. С сегодняшнего дня ты под домашним арестом.

— Да я и в столовую ходить не стану! Я объявляю голодовку!

Директриса мерзко хихикнула:

— Уговаривать тебя не собираюсь. Посмотрим, что ты скажешь через два дня. Продолжим.

Несмотря на обещание притворяться, лица многих детей стали грустными, а некоторые просто-напросто испуганными. Подобного поворота никто не ожидал.

— Вот она себя и разоблачила, — прошептал Ларин на ухо Тумановой.

Та кивнула. Теперь стало понятно. Если раньше дети притворялись, договорившись между собой, то теперь многие будут покоряться директрисе и учителям из страха, боясь, что с ними может случиться что-нибудь страшное.

Несмотря на то что в школе атмосфера становилась всё хуже и хуже, дети всегда остаются детьми. Они дружат, ссорятся, выясняют отношения и даже влюбляются. В поведении Лёвки Морозова начали замечать какие-то странности. То он вдруг ни с того ни с сего начинал защищать Изольду Германовну, то Элеонору Аркадьевну. Поначалу все думали, что он просто-напросто притворяется, искусно играя роль. Но затем поняли, что он делает это взаправду. Всё чаще и чаще рядом с ним видели Ингу Акулову.

Софья Туманова первая поняла, что произошло. Она вошла в комнату к Ларину и Шубину. Ребята играли в шахматы — это было единственное, что было разрешено Шубину из дозволенных директрисой другим развлечений.

— А знаете, что я вам скажу? — округлив глаза, прошептала Туманова.

Ребята оторвались от фигур и посмотрели на Туманову. Та ещё больше округлила глаза, всплеснула руками.

— Что ты тянешь, Туманова, кота за хвост? Решила говорить, так говори.

Шубин занервничал. Он уже извёлся от сидения взаперти, от дурацкого домашнего ареста, и ему всё было интересно.

— Лёвка-то наш, ребята…

— Что Лёвка? Случилось что-то? — Ларин вскочил.

— Да нет, он влюбился.

— В тебя, что ли?

Туманова махнула рукой на Шубина, дескать, глупый ты, ничего не понимаешь, сидишь здесь в своей комнате и ничего не видишь.

— Он по-настоящему влюбился. Они шли по коридору, взявшись за руки, думали, что их никто не видит. А когда меня заметили, Лёвка покраснел.

— Ав кого он влюбился?

— В новенькую, в Ингу Акулову.

— Да брось ты, Туманова, ерунду городить! Какие девочки? Да он вас всех дурами считает.

— И меня, что ли? — разобиделась Софья.

— А чем ты лучше остальных? Разве что коса длинная. А если коса длинная, то ум короткий.

— Шубин, по-моему, на твоих мозгах сидение в комнате сказывается неблагоприятно. Ты бы книгу почитал какую-нибудь, что ли.

— Мне в библиотеку нельзя.

— Так мы тебе принесём! — предложил Ларин.

— Пожалуйста, про летучих мышей чего-нибудь подгони. Очень уж я их люблю.

Все трое засмеялись.

— А про монстров хочешь?

— Про тех, которые в кабинете директора собираются? А чего мне о них читать, я и так вижу, как они из вас дураков делают. Что вы думаете, они не видят, что вы притворяетесь?

— Видят они или нет, это дело десятое. Нам ситуацию спасать надо. И если такое с Лёвкой произошло, надо ограничить с ним общение. Конечно, жаль терять товарища, но это необходимо.

Туманова сделала задумчивое лицо, закатила глаза к потолку и мечтательно произнесла:

— Любовь — это святое. Это надолго, ребята. Если не навсегда!

Шубин захихикал:

— Вот директриса надолго — это уж точно. Хорошо, что я отсюда уезжаю. Мне уже всё это надоело.

— Погоди, Артём, всё образуется. Неужели ты не веришь?

Шубин покачал головой и передвинул слона:

— Тебе шах, Ларин, а через два хода мат.

— Это только в шахматах. А в жизни всё совсем по-другому.

Наталья Ивановна Преображенская складывала в картонные коробки посуду, когда в дверь постучали. Она сама подошла к двери и открыла. На пороге стояли мальчик и девочка. Шёл снег.

— Ой! — произнесла Наталья Ивановна, — проходите, ребята. Я так рада. В последнее время никто ко мне не заходит, разве что Захар помогает мебель передвигать.

Ребята разделись, повесили свою одежду на ту вешалку, где обычно висели пальто и шарф Ильи Даниловича.

— Проходите на кухню, там теплее. Присаживайтесь к столу. Я сейчас чай приготовлю, варенье достану, печенье.

— Не беспокойтесь, Наталья Ивановна, — сказала Туманова. — Давайте я вам помогу складывать.

— Нет, я сама.

Спрашивать о том, скоро ли Наталья Ивановна покинет школу, было крайне неудобно. Наталья Ивановна это почувствовала.

— После зимних каникул меня уже здесь не будет.

— А вы далеко уедете?

— В город. Там устроюсь в школу. Там у нас с Ильёй Даниловичем квартира, — о муже Наталья Ивановна сказала так, будто он был жив, словно он там ждёт её приезда.

Ребята попили чай с вареньем и печеньем. Наталья Ивановна угощала их, словно ничего не произошло, словно они забежали, как обычно, перекинуться парой слов, уточнить домашнее задание.

— Не хочется уезжать, — вдруг сказала женщина, вставая со стула. — Знаете что, ребята, у Ильи Даниловича очень много всяких вещей осталось. Идите в кабинет, возьмите себе что-нибудь на память.

Ребята отправились в кабинет. Наталья Ивановна зажгла свет. Книги были связаны в аккуратные стопочки и стояли у стены. Ларин сразу увидел знакомый чёрный ящик с блестящей ручкой и жёлтым замочком. Обычно этот ящик Илья Данилович хранил в письменном столе, сейчас же он стоял наверху.

Ларин открыл чёрную крышку. На тёмно-синем бархате лежал фонарик. Мальчик посмотрел на Наталью Ивановну.

— Что, Пётр, тебе фонарик нравится? Возьми его вместе с коробкой.

— Большая, — сказал мальчик.

— Ах да, вам же не разрешают держать много вещей в комнатах.

— Я фонарик, с вашего разрешения, возьму?

— Бери, — Наталья Ивановна взяла фонарик, подержала немного в руках, направила его в тёмный угол и нажала кнопку.

Ларин хотел остановить, но не успел, круглый луч замер на стене, но ничего не произошло. В руках Натальи Ивановны фонарик не обладал своими волшебными свойствами. Она выключила его и подала мальчику.

— Спасибо, Наталья Ивановна.

— А ты, Соня? Тебе что-нибудь нравится?

Софья увидела маленькую книжечку, лежащую отдельно, в твёрдом кожаном переплёте с тиснённым золотом названием «Астрология». Она открыла её и увидела на титульном листе фамилию Ильи Даниловича.

— Бери, — услышала девочка голос Натальи Ивановны.

— Спасибо.

— Мы вам будем писать, Наталья Ивановна. Мы к вам ещё зайдём, — пообещал Ларин.

— Попрощаемся перед отъездом, — сказала Туманова.

Ребята покинули гостеприимную квартиру и, оказавшись на улице, грустно взглянули друг на друга.

— Странно всё, — сказала Туманова, — она такая добрая, а здесь добрыми быть нельзя.

Ларин прошептал:

— Знаешь, Софья, я, наверное, схожу туда, поищу их.

— Куда? — спросила Софья.

— В актовый зал, в потусторонний мир.

— А ты уверен, что они там?

— Нет, не уверен. Но надо же что-то делать!

— Когда мы все ходили туда по очереди сдавать экзамены, Илья Данилович был у нас за спиной, сильный и смелый. Неужели ты думаешь, что он сам не может с ними справиться?

— Всякое бывает, — ответил Ларин. — Вначале мне надо туда попасть и увидеть Илью Даниловича или Земфиру.

— Я пойду с тобой, — твёрдо произнесла Софья.

— А ты не боишься?

— Боюсь, — призналась девочка. — Вдвоём веселее, да и не так страшно. Надо только время подходящее выбрать, чтобы нас не хватились.

— Думаю, это надо делать ночью, — сказал Ларин. — Софья, а кто-нибудь бывал там ночью?

— При мне никто. Это было категорически запрещено.

— Значит, там ночью всё не так, как днём?

— Наверное, — ответила девочка и тут же дёрнула Ларина за руку. — А как ты попадёшь в актовый зал?

— Сквозь стены, — ответил Ларин.

— Я не умею.

— Значит, ты останешься и будешь меня ждать.

— Нет, я с тобой. Девочки иногда соображают куда быстрее, чем ребята, и находят порой самые неожиданные решения.

— Ключ всегда был у Ильи Даниловича, — сказала девочка, — он никогда с ним не расставался, он сам открывал актовый зал и закрывал. Сейчас ключ в кабинете у новой директрисы. — Софья Туманова остановилась и стала смотреть на окна директорского кабинета. — Он там, в письменном столе, я его вижу.

— Ключ видишь?

— Да, вижу.

— Видеть — одно, а как его взять? — задумался Ларин.

— Эх ты, — толкнула его в плечо Туманова. Ларин поскользнулся и упал в сугроб, но волшебный фонарик не выпустил из рук.

Девочка помогла ему подняться:

— А Артём нам уже не друг, что ли? Да он назло директрисе горы свернёт, всё из её кабинета на улицу вынесет.

Ребята походили немного по улице, а затем, отряхнувшись от налипшего снега, отправились к школе.

— Ну что, набегались? — встретил их охранник Дмитрий.

— Набегались, — ответила Туманова.

— Как там Артём? — поинтересовался Дмитрий. — Ему нельзя выходить, в списках благонадёжных не значится.

— Шахматные задачи решает, — не желая продолжать разговор, пробурчал Ларин.

— А правда, что его скоро не будет в школе?

— Не знаю, — бросил Ларин, сделав дурацкое лицо, передразнивая охранника.

Они поднялись наверх. Как и предполагали, Артём Шубин сидел над шахматной доской, держа в поднятой руке ладью.

— Ты с кем играешь? — спросил Пётр.

— С тобой.

Ларин посмотрел на доску:

— Кто выигрывает?

— Он.

— А ход чей?

— Мой.

— Так ходи, чего медлишь?

Ладья опустилась на доску с характерным стуком.

— У тебя ничего не выйдет, — Ларин закрылся пешкой.

Туманова подошла к Шубину:

— Артём, знаешь, где мы были?

— Мне всё равно.

— У Натальи Ивановны.

Артём повернул голову.

— Ну и как она?

— Уезжать собирается. Чаем нас угощала с вареньем и печеньем.

— А куда? — задал вопрос мальчик.

— В Питер. У них там квартира на Васильевском.

— Какая же директриса гадкая! Зачем Наталью Ивановну из квартиры выгонять? Как ни стараюсь, не могу понять.

Туманова пожала плечами. Ларин вертел в руках фонарик, рассматривая его с разных сторон.

— Слушай, Софья, а он ведь волшебный, три раза можно включать.

— Ну да, я знаю.

— Откуда он у тебя? — спросил Шубин.

— Наталья Ивановна подарила.

— А что если навести на директрису и включить? А вдруг она исчезнет? — с надеждой спросил Артём.

Туманова отрицательно покачала головой:

— Думаю, что нет. Ведь он только для того мира, для потустороннего.

— А жаль. А то щёлкнул бы кнопочку — и ни директрисы, ни Изольды, ни Элеоноры. Вот бы жизнь началась!

— Ты думаешь, — ответил Шубину Ларин, — жизнь была бы хорошей после этого?

Туманова, глядя в глаза Артёму, сказала:

— Этих уберёшь, новых пришлют — ещё хуже. Илью Даниловича вернуть надо — это единственный выход. Только он может порядок навести.

— Я бы согласился многое отдать, чтобы Илья Данилович вернулся.

— Честно? — поймал приятеля на слове Ларин.

— Да что хочешь бы сделал! Из окна на улицу выпрыгнул бы.

— Это и дурак сможет. Артём, послушай, мы решили пробраться туда, в потусторонний мир через ту дверь, что в актовом зале.

— А как это вы туда проберётесь? Кто вас в актовый зал пустит?

— Ты же сказал, что готов сделать всё что угодно, чтобы Илья Данилович вернулся?

— Я от своих слов не отказываюсь.

— Ну так сделаешь?

— А что я должен сделать? — Шубин соображал не очень быстро.

Туманова сделала характерное движение рукой, словно она поворачивала в замке ключ.

— Что ты мне показываешь?

— Ключ нужен, — подсказал Ларин.

— А ключ в кабинете у директрисы, — добавила Софья. — А взять его можешь только ты.

— Украсть? — с недоверием посмотрел на друзей Шубин.

— Ну зачем ты так говоришь? Взять на время, а потом вернуть.

Шубин хмыкнул:

— Это вы здорово придумали.

— Достанешь ключ, — продолжила Софья Туманова, — а мы с Лариным отправимся туда. У нас есть фонарик Ильи Даниловича, может быть, мы его самого там отыщем. Он жив, я в этом уверена. Просто они его в заточении держат и на волю не выпускают.

Шубин размышлял недолго.

— Где лежит ключ? — спросил он и сдвинул с шахматной доски все фигуры.

— В столе, в среднем ящике, в пра вой тумбочке.

— Это тот ключ?

— Да, — сказал Ларин.

— А когда он нужен?

Ларин посмотрел на Софью:

— Завтра ночью пойдём.

— Достану, — заверил Артём.

Еще минут десять троица заговорщически перешёптывалась, пока в конце концов Шубин не сказал:

— Идите гуляйте, а я попробую дело сделать.

— Что, прямо сейчас будешь переносить? — с восхищением взглянула на Артёма Туманова.

— Хотя бы попробую, — сказал Шубин и погладил ладонями волосы.

Затем запустил в них пальцы, взлохматил. Он мгновенно стал похож на бесёнка, выскочившего из камина. А если учесть, что одет он был в чёрную футболку с капюшоном и чёрные джинсы, то выглядел как самый настоящий бесёнок.

Туманова хихикнула. Ларин сдержался.

— Сколько времени тебе нужно? — обернувшись, спросил Пётр.

— Дело не очень сложное, каких-нибудь минут… — Артём посмотрел на потолок, словно там таился ответ и была проставлена точная цифра. — Минут десять, — сказал он и начал часто и глубоко дышать.

Ларин прикрыл за собой дверь. Они подошли к окну в коридоре, сели на подоконник и стали ждать. На улице было темным-темно, снег казался синим-пре-синим, а тени — чёрными-пречёрными. В небе, как ни вглядывался Ларин, не увидел ни единой звезды.

— Ты, наверное, боишься? — спросил он у Софьи.

— Боюсь, но всё равно пойду. Ты меня не отговаривай, можно подумать, тебе не страшно.

— А вот и не страшно, — гордо заявил Пётр Ларин. — Да к тому же у нас фонарик есть.

— Вдруг он не сработает? — настороженно спросила Софья.

— Ну тогда своими силами будем выкручиваться. Недаром же полгода на занятия ходил. Я, между прочим, ни одного занятия не пропустил.

Через четверть часа дверь комнаты открылась, в проёме стоял Артём Шубин, покачиваясь из стороны в сторону. Он вяло махнул рукой, подзывая ребят. Те спрыгнули с подоконника. Артём зашёл в комнату, закрыл дверь.

— Ну что? Где? — Ларин оглядывался по сторонам, осматривал стол. Но на нём, кроме шахматной доски и разбросанных фигур, ничего любопытного не оказалось. — Ну где? Давай! — Ларин протянул руку, уже предвкушая счастливый момент.

Закатив глаза к потолку, Шубин отрицательно покачал головой, а затем развёл руки в стороны.

— Ребята, у меня ничего не выходит, — голос Артёма дрожал.

— Как не выходит? — изумился Ларин.

— Не получается и всё тут. Я старался, поверьте, изо всех сил!

— Слушай, — вдруг опомнилась Софья Туманова, — а как оно у тебя может получиться? Ты же уже два дня ничего не ел и из комнаты на свежий воздух не выходишь. У тебя же просто сил нет, энергия на нуле.

— Наверное, ты права, Софья, — прошептал Артём.

Ларин сел на кровать, обхватил голову руками:

— Я так и знал. Я словно чувствовал, что ничего не получится.

Шубин чуть не плакал, у него даже щёки начали дёргаться.

— Я ещё попробую, ребята. Может, посплю, сил прибавится.

— Погоди, Артём, сейчас я сбегаю к себе, у меня шоколад есть.

Не дождавшись ответа, Софья убежала. Вернулась она, когда мальчишки сидели друг против друга, обхватив головы руками. Она на ходу разворачивала цветастую упаковку и шуршала серебряной фольгой.

— Чёрный, пористый, с орехами и с изюмом — то, что тебе надо. Шубин, давай!

Шоколадка была большая.

— Я не люблю сладкое.

— Давай ешь! — закричал на него Ларин. — Должен всю съесть!

— У меня ещё и конфеты есть, — Туманова принялась вытряхивать из карманов конфеты и сыпать их в коробку из-под шахмат. — Это всё надо съесть!

— А лимона у тебя, случайно, нет? — спросил Шубин, жуя шоколад.

— Нет у меня лимона. Конфеты съешь.

— Слушай, меня стошнит.

— Не стошнит, — крикнул на него Ларин. Он хотел взять одну конфету, Софья ударила его по руке.

— Не смей, не трогай. Ему энергия нужна!

— А мне так уже и не нужна?

— Ты и так в порядке.

Шубин, превозмогая отвращение, съел всю шоколадку. Фольгу свернул в шарик и бросил в Ларина.

Кривясь, как от зубной боли, Шубин съел все конфеты. Он смотрел на ребят посоловевшими глазами и время от времени сглатывал слюну, которая набегала в рот.

— Ну как ты? — интересовалась Софья через каждые две минуты.

— Терпимо.

— Ну, будешь пробовать?

— Да, сейчас.

— Нам выйти?

— Как хотите.

— Мы не будем шуметь, будем сидеть тихо.

Артём Шубин устроился на стуле посреди комнаты, поднял голову к голубому потолку, раскрыл ладони, словно ловил капельки тёплого дождя. Веки опустились, губы стали шевелиться. Ларину показалось, что шторы на окнах немного вибрируют, и он удовлетворённо потёр руки.

Туманова прижала палец к пухлым губам, скорчила недовольную гримасу. Но и эта попытка оказалась бесполезной.

— Я разучился. Меня, наверное, директриса сглазила, — бормотал Шубин, не понимая причины, почему лёгкое дело на сей раз не удаётся. Тем более что теперь он делал его не для бахвальства. — Нет… Ну что же это такое со мной? Не понимаю…

— Жаль, рамок нет, — сказала Туманова. — Я бы измерила твою энергетику.

— Да что её мерить, нет у меня никакой энергии.

— Пётр, открой форточку, ему свежий воздух нужен.

— Мне бы кислого чего-нибудь или чаю с лимоном, — жалобным голосом попросил Артём.

— Ничего, ничего, у тебя обязательно получится, — успокаивала неумелого волшебника Софья.

Но Артём ничего не чувствовал, кроме опустошения.

— Это всё она, проклятая ведьма! Это она из меня энергию забрала.

— Слушай, Ларин, помнишь урок, когда Светлана Катионовна показывала, как можно часть своей энергии отдать другому человеку?

— Помню. Ну и что из того?

— Как это ну и что? Если мы с тобой отдадим ему, он сможет перенести ключ.

Шубин истерично захохотал:

— А вам что, дураки, энергия не нужна? Вы же тогда не выберетесь оттуда. А если вернётесь, то в виде двух серых призраков. И будете по коридорам шляться, взявшись за ручки.

— Он правду говорит, — подвёл итог Пётр Ларин.

— Так что же тогда делать? Была бы Светлана Катионовна, она бы помогла.

— Да уж, «помогла», — возразил Ларин, — я думаю, что ей самой помощь нужна. Ведь говорил же сегодня Егор Вячеславович, что профессора понять не могут, что за болезнь у нашей Катионовны.

Иногда девчонки рассуждают более трезво, чем мальчишки.

— Вот что надо делать, — щёлкнув в воздухе пальцами, сказала Туманова.

Ларин посмотрел на неё, ожидая услышать какую-нибудь ерунду. А вот Шубин взглянул с надеждой.

— Если нам нельзя терять энергию, то я думаю, ребята смогут поделиться своей энергией с тобой, Шубин. Они же не жадные, они же добрые и понимают.

— А как мы им скажем? Что, объяснять станем, куда и зачем мы собрались?

— Нет, нет, мы просто попросим помочь Шубину. Разве ты не помог бы или я? А они не хуже нас, поверь, Ларин, я их давно знаю.

— Они уже спать легли, — устало сказал Шубин.

— Вот и ты, Артём, ложись отдыхать, и ты, Ларин, тоже. А завтра я сама организую.

— А может, им всё рассказать? — предложил Ларин.

Туманова прижала палец к губам:

— Как только ты им расскажешь, кто-нибудь обязательно проговорится. А если директриса или Изольда пронюхает, то пиши пропало, никуда мы не пойдём.

— Она права.

— Вы только не волнуйтесь, я всё устрою. Завтра после уроков, перед ужином, мы тебя, Шубин, зарядим так, что ты летать сможешь, а не то что ключик переносить.

— Слушай, Туманова, если ты такая умная и всё можешь, то найди кусочек лимона, а то я до утра не доживу. Я столько шоколада сожрал, что можно было всю школу накормить.

— Нет у меня лимона. Зубы почисти, и спать ложись.

— Туманова, ты жестокая. Я о тебе был лучшего мнения.

— В столовую сейчас не пустят, там уже всё закрыто. Где я тебе сейчас лимон возьму? Нарисовать, разве что?

— От нарисованного лимона во рту кисло не будет.

— У меня «Спрайт» лимонный есть! — воскликнула Туманова. — Хочешь, сейчас принесу?

— Тащи, — взмолился Шубин.

Когда он выпил банку «Спрайта», ему стало получше, словно напиток был лекарственный. Он даже вздохнул с облегчением и погладил себя по животу.

— Наверное, я на шоколад никогда больше смотреть не смогу.

— Сможешь. Если надо, ещё столько же съешь.

— Ты садистка, Софья, — уже шутя, сказал Артём, падая на кровать.

Утром всё было как обычно — завтрак, уроки. На перерывах Софью Туманову можно было видеть то с одним в дальнем углу коридора, то с другим. Она что-то оживлённо объясняла, размахивала руками. Как правило, тот, кто слушал, усердно кивал в ответ, во всём соглашаясь с девочкой.

— Ну как? — спросил у неё Ларин, когда она, запыхавшись, вбежала в класс.

— Всё нормально.

Лёвка Морозов всё это время крутился вокруг Инги Акуловой, не отходя от неё ни на шаг. Он готов был выполнить любое её приказание, но она ничего от него не требовала и как бы даже слегка тяготилась его обществом. Лёвка же рассказывал смешные истории, анекдоты и передразнивал всех тех, кого видел в коридоре. Инга иногда смеялась, ей нравилось, когда над людьми потешаются или даже издеваются.

— Эй, Туманова! — окликнул он Софью, когда та с Дмитрием Мамонтовым проходила рядом.

— Ну чего тебе?

— А что это ты кавалеров меняешь как перчатки?

— А тебе дело, Лёва?

— Конечно, дело, если спрашиваю. А с Лариным что, ты уже не дружишь?

— Дружу.

— А со мной?

— Ис тобой тоже. Но у тебя, по-моему, уже есть подруга, — Софья с ног до головы оглядела Ингу.

Та фыркнула. Когда же Лёвка к ней повернулся, она скривила губы и прошептала:

— Чего это они затеяли такое?

— Не знаю, — пожал плечами Морозов.

— Так узнай.

— Да они сами расскажут.

— А если не расскажут? — настаивала Инга.

— Ну вот тогда и узнаю.

— Нет, ты сейчас узнай.

— Хорошо.

Лёвка направился к стоящим у окна Мамонтову и Тумановой:

— А меня, почему не берёте в свою компанию?

— Отвяжись, — бросил Мамонтов, — у нас свои дела.

Лёвка заметил, что, когда он приблизился, ребята тут же сменили тему разговора, а затем и вовсе замолчали.

— Выходит, я вам уже не нужен?

— Будешь нужен — позовём. А сейчас отвали, Лёва, видишь, мы беседуем? — важно сказал Мамонтов.

— Ну ты даёшь!

Он вернулся к Инге. Та смотрела на него выжидающе:

— Ну, и?..

— Ерундой какой-то занимаются, болтают о чём-то.

— Я же тебя просила узнать, о чём. Я сама вижу, что они болтают.

— Откуда я знаю? — пожал плечами Лёвка и, заметив Лизу, что-то жующую на ходу, стал её передразнивать.

Лиза пожала плечами, дескать, кривляйся сколько влезет, а у меня конфет меньше не станет.

— Слышь, Сладкоежка, что это Туманова затеяла? Я тебе конфету дам, если скажешь.

— Нужна мне твоя конфета! Не знаю я! — ответила Лиза и пошла дальше.

Так продолжалось почти весь день. От Лёвки Морозова дети сторонились, и все его попытки выведать что-либо оказались безуспешными.

Уже перед ужином в комнату к Артёму Шубину зашёл Семернёв:

— Ну как ты? — строго спросил он, протягивая приятелю руку.

— Нормально.

— Бледный ты какой-то. Вот тебе подарок, — и он, как фокусник, вытащил из-за пазухи огромный грейпфрут и грушу. — Это витамины, тебе необходимо.

— Ну, ты, Сашка, прямо-таки в рифму заговорил! Поэтом решил стать, что ли?

— Сейчас съешь или потом?

— Ой, не знаю. Ничего я не хочу. Положи на стол.

Семернёв взглянул на часы:

— Давай попробуем зарядить тебя. Я, конечно, спец небольшой, а вдруг получится. Садись, — он усадил Шубина на табуретку. — Расслабься, закрой глаза, руки положи на колени, голову запрокинь. Да не так сильно, — ладонь Семернёва, прохладная и чуткая, легла на лоб Шубина. — Сиди, не шевелись, думай о том, что ты сосуд, например бутылка. Представил себя бутылкой?

— Представил, — прошептал Шубин.

— Очень хорошо. Теперь представь дальше, — как фокусник на сцене, протяжно и вдумчиво говорил Семернёв. — У бутылки есть горлышко, оно открыто, пробки нет. Я вливаю в тебя свою энергию, — прохладная ладонь Семернёва стала тёплой, и Артём почувствовал лёгкое покалывание в затылке. Голова чуть заметно дрогнула.

— Ещё… ещё… ещё… Моя энергия вливается в тебя.

— Эй, ты, осторожнее!

Наконец ладонь оторвалась ото лба. Семернёв стоял бледный, часто моргал, от напряжения на лбу у него выступил пот, и мелкие капельки поблёскивали.

— Тяжёлое это дело, Шубин. Честно говоря, я не думал даже.

— Учиться надо было лучше у Светланы Катионовны. А то ты штучками-дрючками своими занимался.

— Упущение. Согласен, — по-взрослому сказал Семернёв. — Теперь съешь фрукт.

— А пробку закрыть?

— Какую пробку? — не понял Семернёв.

— Да ту, о которой ты говорил.

— А-а, — засмеялся Сашка, — конечно, закрою, а то из тебя весь боевой дух выйдет.

После Семернёва вошёл Колыванов. Он принёс полные карманы конфет и пачку печенья.

— Всё это надо съесть!

— Да вы что, с ума сошли!

— После ужина я тебе ещё что-нибудь притащу. А теперь давай заряжать буду.

Артём уже привычно устроился на стуле, немного запрокинул голову.

— Только я по-своему буду это делать.

Савелий Колыванов зашёл сзади, положил обе руки на голову Артёма.

— Чувствуешь тепло?

— Пока нет.

— А сейчас? — через минуту спросил Савелий.

— Вроде есть немного.

— Ты расслабься, не напрягайся.

— Да я расслабился. Давай, качай энергию!

Колыванов пыхтел, сопел, и Артём постепенно почувствовал, как энергия переливается в него.

— Всё, больше не могу, голова кружится, — признался Колыванов, садясь на кровать.

— Мне тоже отдохнуть надо.

За Колывановым пришёл Тарас Ващенко.

— Шо таки сумны, Артём? — с порога сказал он. — Я тоби энергию принёс, а ты сумны?

— Давай, а то на ужин опоздаешь, тогда тебе влетит.

— Не боись, — Тарас стал не мигая смотреть в глаза Артёму.

— Э, только не надо гипноза, а то я усну.

— Вот когда уснёшь, я в тебя и волью жизненную силу, — растопыренными пальцами Тарас водил перед собой, словно сбрасывал невидимую паутину. — Сейчас чувствуешь?

— Да, — сказал Артём, — даже лоб заболел и голова начинает кружиться.

— Это моя энергия в тебя входит.

Закончив сеанс, Тарас заметил конфеты.

— Бери, ешь, я уже на шоколад смотреть не могу.

— Нет, не возьму, и не уговаривай. Тебе самому всё это надо. А то нас Туманова запугала, говорит, что ты, как узник концлагеря, из которого всю кровь высосали.

— Слушайте вы её больше, она вам такого наплетёт!

— Правильно говорит. Я же по тебе вижу. Ладно, я побежал.

Рыжий Лёвка видел, что в комнату к Артёму по очереди заходят ребята. И он тоже вошёл. Но Артём был предупреждён.

— Ты чего? — спросил он, глядя на Лёвку Рыжего.

— Да просто зашёл узнать, как ты тут. Пойдёшь на ужин?

— Нет, не пойду.

— А, понятно. А я бы на твоём месте пошёл, поел как следует, — мечтательно облизнув пухлые губы, сказал Лёвка.

— Вот и иди, ешь. Можешь мою порцию тоже срубать, дарю.

— Да не нужна мне твоя порция! Это я просто так.

— Слушай, Лёвка, тебя, наверное, ждёт кто-то?

— Кто меня ждёт? — насупил брови Морозов.

— Не знаю. Ты дёрганый какой-то, нервный. Как будто торопишься, опоздать боишься.

— А чё это они к тебе ходят все?

— Просто заходят проведать, узнать, как я. Посмотреть, не помер ли ещё.

— Хе-хе, — сказал Лёвка, — не похож ты на больного и слабого. Щёки румяные, глаза блестят.

— Может, мне в данную минуту и не плохо, но и не очень хорошо, скажу тебе честно.

— Ладно, я побежал. Не скучай.

Инга Акулова ждала Лёвку в конце коридора.

— Ну что, узнал? — взглядом спросила она.

— Да просто все заходят проведать, посмотреть, как он.

— А о чём говорят?

— Да ни о чём. Просто так, как и я, заходят поболтать и уходят. Ладно, идём ужинать.

За ужином ребята переглядывались и перемигивались. И Инга с Лёвкой поняли, что вокруг них что-то замышляется. Но что, как ни старались, понять не могли.

После ужина Шубину нанесли столько еды, что и троим не съесть. Артём начал злиться:

— Да вы что, с ума посходили? Бегемот я вам, что ли! Я вообще есть не люблю, а вы прёте и прёте. Ещё компота чайник принесите.

— Надо будет — принесём, — сурово сказала Софья Туманова. — Артём, не заводись, тебе энергию растрачивать не следует. Каждая капля на счету, каждый грамм. А ты тут кричать начинаешь!

— Хорошо, понял, — улыбнулся Артём.

Софья, как всегда, была права.

Ларин сидел на своей кровати и протирал стёкла очков.

— Ну как ты теперь себя чувствуешь? Думаешь, получится?

— Энергии полно, скоро из ушей начнёт капать. А вот получится или нет — не знаю.

— Надо, Артём. Ты уж постарайся.

— Всё, идите в коридор, оставьте меня одного.

Ларин с Тумановой покинули комнату и встали за дверью, чтобы никто не отвлекал Шубина во время сеанса.

Ларин и Туманова сидели на подоконнике, молча прислушиваясь к тишине.

И вдруг за дверью комнаты что-то зазвенело. Ларин соскочил с подоконника и вбежал в комнату.

Артём сидел в позе лотоса, а на лице застыла самодовольная улыбка. Перед ним на полу лежал ключ.

— Ес! — крикнул он и хотел вскочить, но забыл, что его ноги заплетены, и повалился на пол.

Ларин бросился к нему, стал обнимать, трясти.

— Задушишь! Отпусти! — закричал довольный Шубин.

Соня Туманова держала в кулаке ключик от актового зала, и мысли её были уже там.

— Получилось! Получилось! — плясал Артём Шубин.

Пётр Ларин бросился на друга и принялся его колошматить:

— Ты молодец, ты настоящий волшебник! Ты супер!

— Не мучь его, дай ему дух перевести, — воскликнула Соня, хватая Ларина за плечо и оттягивая от Артёма.

Шубин встал, отряхнулся, поправил одежду.

— Чего ты к нему лезешь? Не видишь, он устал, чуть на ногах держится. Ему сейчас самое время поесть как следует.

— О-о! — завопил Шубин. — Не хочу я есть.

— А шоколадку? — серьёзным голосом предложила Туманова.

— Бр-р-р! Я уже, наверное, никогда в жизни шоколад есть не стану. Когда вы пойдёте? — вмиг став серьёзным, спросил Артём.

— Завтра ночью, — тихо прошептал Ларин.

Следующий день для Ларина и Тумановой показался бесконечным. Вначале они не могли дождаться завтрака, затем — когда прозвенит звонок и закончится урок. После не могли дождаться ужина и того момента, когда можно будет заняться своими делами.

— Где встретимся? — шёпотом спросила Туманова, обгоняя Петра Ларина на лестнице.

— У нас в комнате, — ответил мальчишка. — Только не опаздывай. В полночь.

— Я не опоздаю, я ещё, может, к вам зайду. А тебе не кажется, что за нами следят, Ларин?

— Кто? — спросил Пётр.

— Инга и твой друг Лёва.

— Ну и что? — сказал Ларин. — Пусть следят.

— Лёвка ко мне, между прочим, подкатывался.

— Насчет чего?

— Интересовался, что мы с тобой затеваем.

— А ты что ответила?

— Сказала, что придёт время, и он всё узнает.

— И правильно. Пусть думает, что мы какой-нибудь спектакль готовим.

Только когда Ларин оказался в своей комнате наедине с Шубиным, он с облегчением вздохнул.

— Что, трусишь? — поинтересовался Артём.

— Нет, просто надоели эти подозрительные взгляды. Элеонора пялилась, словно пыталась в мои мысли влезть, и директриса дважды по голове пыталась погладить.

— Фу, какая гадость!

Пётр Ларин собрал одежду, фонарик, тёплые носки, ботинки на толстой подошве. Артём Шубин следил за приготовлениями приятеля, иногда давая советы:

— Вдень ремень хороший в брюки. Возьми мой из бизоньей кожи, настоящий, ковбойский. Мне дядька подарил, когда в Техас ездил.

— А что, в Техасе бизоны живут? — пошутил Ларин.

— Когда-то жили, — ответил Артём.

— Так что, ремню сто лет, выходит?

— Не прикалывайся, бери, — Артём бросил ремень на кровать Ларину.

Комната мальчиков была заперта изнутри. Они услышали вначале топот, а затем стук в дверь. Ларин прижал палец к губам. Он сквозь дверь видел, что за ней стоит Лёвка Морозов и дёргает ручку.

— Кто там? — шёпотом спросил Артём.

— Это Лёвка.

— Мы уже спим, — крикнул из-за двери Шубин. — Вставать лень.

— Да это я, — подал голос рыжий Лёвка.

— А чего тебе надо?

— Карандаш хотел взять.

— Какой ещё карандаш? — хихикнул Ларин.

— Синий, — раздалось из-за двери.

— Возьми у кого-нибудь другого, мы уже спим. Я устал.

— Ну ладно, жадины! Попросите вы у меня что-нибудь, я тогда тоже спящим прикинусь.

Шаги удалились.

— Вынюхивает, — сказал Шубин. — Ведь нормальный пацан был, пока с Ингой не связался. Ладно, ты отдохни, а я тебя разбужу.

— Лучше дверь открой, Артём, чтобы Тумановой не пришлось стучать. А то весь коридор услышит.

Шубин поднялся, открыл дверь, выглянул в коридор. Там было пусто и тихо. Коридор напоминал тоннель, прорезанный в большой горе, в котором сейчас нет ни одной машины, и потому он кажется безжизненным и ненужным. Ларин лежал на кровати одетый и обутый, готовый хоть сейчас отправиться в путь.

Без четверти двенадцать в комнату, беззвучно подкравшись к двери, проскользнула Туманова. Шубин даже присвистнул, вскакивая с кровати. Да и Ларин удивился так, что даже брови поползли на лоб.

— Ну ты даёшь, Туманова! — сказал Шубин, оглядывая Соню с ног до головы.

Та стояла в тёплой куртке на меховой подстёжке, в синих джинсах, кроссовках, гетрах. На голове была лыжная шапочка, а за спиной упакованный рюкзак. Из карманов куртки торчали перчатки.

— Ты куда это так собралась? — изумился Ларин. — Тебе ещё палатку и котелок и будешь настоящим туристом.

— Вы ничего не понимаете, — сказала Соня, переминаясь с ноги на ногу.

— Давай снимай рюкзак.

— Вы что, ещё не готовы?

— Да готов я, только куртку надеть.

— Так одевайся и пошли.

— А кто на первом этаже? — спросил Артём.

— Новенький охранник, тот, который со шрамом. Павел, кажется, зовут.

— А что у тебя в рюкзаке? — взвешивая его в руках, недовольно спросил Ларин. — Ты что, Соня, кирпичей набрала и всё это за собой потащишь?

— Там всё нужное. Я основательно подготовилась.

Спорить было бессмысленно. Никому не удавалось переспорить Туманову, и поэтому Ларин стал одеваться. Надел куртку, свитер, сунул за брючный ремень фонарик.

Артём подошёл к другу, обнял за плечи. Прижал к себе, похлопал ладонями по спине.

— Ты так прощаешься с ним, словно он лётчик-полярник, Амундсен какой-то!

— Это ты больше на полярника смахиваешь, — Шубин протянул руку Соне.

Они глянули друг другу в глаза. Впереди их ждала неизвестность.

— Осторожнее там, ребята. Я тут сейчас на твоей кровати красоту сделаю, словно ты спишь.

— А, делай что хочешь, — махнул рукой Ларин и подмигнул Шубину.

Они направились к двери. Бесшумно двинулись по коридору, но не к парадной мраморной лестнице, а к тёмной, которая вела на первый этаж. Высокая дверь скрипнула и открылась. Ребята скользнули в темноту.

— Тише, здесь ступеньки, — предупредил Софью Ларин и, взяв за руку, помог спуститься на лестничную площадку.

— Знаю, — сказала Соня, но руку не вырвала.

— Боишься? — тихо спросил Ларин.

— Боюсь, — ответила Туманова. — Только дураки никогда ничего не боятся. А умный человек всегда должен бояться.

— Ладно, ты не в классе, хватит лекцию читать. Ты ещё указку возьми и схему нарисуй.

— Не придирайся.

Они осторожно спустились вниз, стараясь не производить ни малейшего шума. Ни призраков, ни эрдманов сегодня в здании школы не было. Внизу они увидели стол, за которым сидел охранник. Горела настольная лампа, охранник читал книгу, водя по странице пальцем. Ребятам надо было проскочить коридор, чтобы их не заметил охранник.

— Ты первая, я за тобой.

Охранник перевернул страницу, взглянул в коридор. Потёр кулаками глаза и принялся читать дальше.

— Пошла! — подтолкнул Софью Ларин.

Девочка в четыре шага перескочила коридор и оказалась за углом. Ларин последовал за ней.

Софья часто дышала.

— Да не волнуйся ты!

— Ага, не волнуйся…

До двери актового зала они добрались без приключений.

— Ключ, — сказал мальчишка.

Софья протянула ключ. Ларин бесшумно воткнул его в замочную скважину, дважды повернул. Пружинки замка мягко щёлкнули.

— Ну, пошли.

Они оказались в полутёмном актовом зале. С улицы пробивался свет от фонарей. Занавес был закрыт, и через центральный проход по мягкому ковру, который днём был красный, а теперь почти чёрный, они прошли к сцене. Отодвинув тяжёлый бархатный занавес, оказались за кулисами. Сердце у Ларина стучало, но рядом с дамой показывать волнение не хотелось. Поэтому он с напускной храбростью двинулся к задней стене.

— Как здесь темно! — прошептала в ухо Соня. — И пылью воняет. А когда из зала смотришь, всё так красиво.

— Тихо ты!

Между стеной и занавесом был небольшой проход, может быть полметра. А вот там была кромешная тьма. Ларин держал Соню за руку и вёл за собой.

— Погоди, я посвечу, — услышал он голос Софьи.

— Чем это ты посветишь?

— У меня есть маленький фонарик.

Тоненький золотой луч заскользил по штукатурке, по нарисованным колоннам и остановился на двери.

— Вот она, — сказал Пётр. — Гаси свет. Ты готова?

— Погоди немножко, дай сосредоточиться, — услышал Пётр дрожащий шёпот Сони.

— А сейчас?

— Готова, — твёрдо ответила Соня.

— Тогда вперёд!

Ларин надавил на дверь, словно та могла открыться. Ладони вошли в стену вначале до запястий, затем до локтей. Мальчик сделал шаг и прошёл сквозь стену. Тумановой рядом не было.

«Вот тебе и на!» — подумал он, ощущая предательский холодок.

Туманова выскочила из стены и ойкнула. Она продралась сквозь неё как через газету. Затрясла головой и принялась перчатками вытирать лицо, словно на нём были пыль и песок.

— Всё? — спросил Ларин, когда Туманова с облегчением вздохнула.

— Можем идти дальше.

Софья сделала два шага и тут же споткнулась.

— Ой! — воскликнула она. Тонкий луч фонарика упёрся в каменную плиту. — Здесь что-то написано, — сказала девочка.

— Некогда нам читать, идём скорее!

— Мне интересно.

— Впереди ещё больше интересного. И если мы станем останавливаться через каждый метр, то недалеко уйдём.

Туманова схватила Ларина за локоть и погасила фонарик. В этом коридоре было невероятно холодно. Казалось, что всё превратилось в лёд и он поблёскивает на стенах, а иногда бликами вспыхивает под ногами.

— А когда я здесь была, — произнесла Соня, — здесь было жарко. Значит, я правильно сделала, что оделась по погоде.

«Будет ещё и жарко», — подумал Ларин, но говорить не стал.

— Вперёд, — прошептал Ларин и, осторожно ступая, двинулся вдоль тёмной скользкой стены. Иногда он приостанавливался и шёпотом говорил:

— Осторожно, трещина! Яма!

— Без тебя вижу, не слепая, — огрызалась Соня.

Постепенно лёд превращался в лужи. В тоннеле, в коридоре, стало душно. В фосфорическом свете клубился туман, как летним утром над болотом или рекой.

— Как в бане, — раздался глухой голос Софьи Тумановой.

— И не говори, — ответил Ларин и взял её за руку.

В конце концов они добрели до деревянной заплесневелой двери. Поднялись на две ступеньки. Ларин прислушался, а затем сказал:

— Правильно идём. Слышишь музыку?

Из-за двери время от времени долетали звуки музыки и топот.

— А что там? — спросила Софья.

— Не бойся, сейчас увидим. Держись рядом и ни на что не обращай внимания. Там будет бал, я вспомнил.

Ларин толкнул дверь. За ней через шаг оказалась вторая. Он отворил и её. Яркий после сумрака тоннеля свет ударил в глаза. Ребятам пришлось зажмуриться, и Софья начала тереть глаза.

— Ух ты! — произнесла она, протирая глаза.

В танце кружились пары, на высоких гусарских сапогах звенели шпоры. Белые платья дам разлетались. На балконе за балюстрадой была видна спина дирижёра и чёрная палочка. Гремел оркестр, дамы обмахивались веерами. И действительно, в этом зале было невероятно жарко, и Софья принялась снимать шарф.

— Здесь нам задерживаться нечего, — сказал Ларин, — надо спешить.

— А куда дальше?

— Кажется, туда. В прошлый раз я именно так двигался.

— Они нас не видят, — констатировала Софья, словно это было самым обычным явлением.

— Зато мы их видим. Смотри, чтоб на тебя какая-нибудь пара не наскочила, ноги не оттоптали.

— Не бойся, я не такая уж неуклюжая, как ты думаешь.

Ларин взял Туманову за локоть и увлёк в сторону, потому что прямо на них неслась пара — кавалер с дамой, ничего не замечая вокруг. Каблуки звонко стучали по блестящему паркету, шпоры звенели.

— Ух ты! — воскликнула Софья. — Как красиво!

— Словно в кино или в театре, — добавил Ларин. — Пойдём быстрее, у нас не так уж и много времени. Желательно к утру вернуться в школу.

Когда ребята проходили у окна, Софья остановилась.

— Смотри! Смотри! — она показала пальцем на здание школы.

— Вижу. Ну и что? — Ларин скользнул взглядом по красным стенам, отыскал тёмное окно комнаты, в которой они жили с Артёмом Шубиным. Окно комнаты Тумановой было на другой стороне, и из графского дворца увидеть его было невозможно. — Мы здесь по делу, — одернул зазевавшуюся Соню Ларин, — не на экскурсию пришли, а Илью Даниловича с Земфирой искать.

— А может, у них спросим? Может, они видели?

— Кто видел?

— Хотя бы вот эти, — она показала на девочку лет пятнадцати в белом кружевном платье с изящным веером в руке и с высокой причёской.

— А как ты у них спросишь, если они тебя не видят?

— Действительно.

— Идём, мы сами должны отыскать, — и Ларин увлёк свою спутницу к большой двухстворчатой двери с золочёной ручкой.

Ребята прошли через анфиладу комнат.

— Прямо как в Зимнем дворце, — озираясь по сторонам, комментировала Туманова. — Глянь-ка, сколько картин и скульптур. И куда только всё это делось?

В одной из комнат они увидели страстно целующихся офицера и девушку. Ларин замер.

— Пойдём, неприлично подсматривать, — торопила Соня Петра.

Пока путешествие в потустороннем мире проходило без приключений. Пол под ногами не качался, на голову ничего не падало, никто на ребят не нападал.

— Послушай, Ларин, — у очередной двери спросила Туманова, — а куда ты хочешь выбраться?

— Дальше, вглубь.

— А ты уверен, что они там?

— А где же им, по-твоему, быть? Если они возвращаются в здание школы, значит, они где-то неподалёку.

— Но они же приходят призраками.

— А что, призраки умеют летать со скоростью света? Ты где-нибудь такое читала?

— Наверное, ты прав. Как-то даже скучно, словно мы с тобой на прогулке. Только жарко. Не по погоде я оделась.

«Ходить с девчонками, — подумал Ларин, — хуже некуда. Всё им не так».

— У тебя, наверное, рюкзак тяжёлый? Давай я его понесу.

— Я сама, — отказалась Софья.

За очередной дверью шли ступеньки, ведущие вниз.

— Нам туда?

Ларин кивнул, взял за руку Соню, и они начали спускаться.

— Слушай, у меня такое впечатление, словно мы с семнадцатого этажа на первый идём. Я насчитал сто двенадцать ступенек.

Ларин понял, что где-то в графском дворце свернул не в ту сторону. Ведь во время своего первого путешествия он на этой лестнице не был.

— Мы сейчас в какой-нибудь подвал заберёмся. Нам разве туда надо?

— Не знаю я, куда нам надо. В подвал так в подвал. А может, они именно там.

— А-а, — сказала Туманова с недоверием в голосе.

Становилось холоднее, и Туманова стала зябко ёжиться и натягивать шарф на плечи. Затем надела перчатки.

— Выходит, я по погоде оделась.

«Заладила одно и то же!» — подумал Ларин.

Он толкнул низкую, обитую железом дверь, вместо ручки там было кольцо. Дверь заскрежетала так истошно, что Туманова отскочила в сторону и спряталась за Ларина. Из темноты пахнуло сыростью.

— Как ты думаешь, мы под землёй или над землёй? — спросила Софья.

— Дай фонарик.

Софья передала маленький фонарик. Ларин посветил. Полусгнившие деревянные ступеньки вели вниз.

— Я думаю, мы под землёй.

— И мне так кажется, потому что здесь пахнет сырой землёй, как в яме.

Ларин кивнул. Стёкла его очков запотели, он принялся их протирать. А Софья пошла вперёд. Вдруг Ларин услышал крик, и первое, что пришло в голову, было: «Наверное, эрдманы схватили Соню и волокут куда-то!»

Он бросился вперёд и закричал, кубарем покатился вниз по деревянному жёлобу, думая лишь об одном, чтобы не разбились очки.

— Ничего себе! — услышал он голос Софьи. Та трясла его за плечи и светила фонариком в лицо. — Ты живой?

— Живой вроде, — ответил Ларин и попытался встать. Но тут же стукнулся головой. Пришлось опять присесть.

— Где мы? Что это? Я боюсь, — прошептала Туманова, прислушиваясь и озираясь.

— Если бы я знал! — Ларин держал в руках волшебный фонарик Ильи Даниловича, готовый при первой же угрозе в любой момент воспользоваться золотым лучом и уничтожить нападающих.

Но пока на них никто не нападал.

— Смотри, там, кажется, свет.

Ларин прищурился и действительно увидел слабое свечение.

— Думаю, нам туда.

Ребята на четвереньках поползли на свет, который по мере приближения становился всё ярче.

Вскоре Ларин сказал:

— Это место мне знакомо, я здесь был.

— А я нет, — сказала Софья. — Наверное, для мальчиков Илья Данилович предусмотрел другие испытания, не такие, как для девчонок.

— Осторожно! Мы сейчас возле колодца, где нож-маятник призраков режет.

— Каких ещё призраков?

— Обыкновенных.

— А зачем?

— Не знаю! Нам придётся спуститься в колодец и поискать Илью Даниловича с Земфирой там.

— А если их там нет?

— Тогда будем искать в другом месте.

— Слушай, Ларин, а ты понимаешь вообще, что потусторонний мир такой же огромный, а может быть, ещё и больше, чем тот, в котором мы живём?

— Представляю.

Они заглянули в колодец. Но рассмотреть, что происходит внизу на такой глубине, не представлялось возможним — луч маленького фонарика не доставал до дна.

Захрустел, заскрежетал старый механизм, цепь медленно поползла вниз.

— Послушай, может, ты меня здесь подождёшь, а я вниз спущусь?

— А как ты это сделаешь?

— Очень просто — примагничусь к маятнику, приклеюсь к нему и опущусь. Поищу там.

— А мне вниз нельзя?

— Можно, если ты сможешь к диску приклеиться.

— С этим делом у меня прокол. Не получится, наверное.

— А ты попробуй, сосредоточься. Я раньше тоже не верил, что смогу. А когда надо было из этой ямы выбираться, у меня получилось. У тебя тоже получится, если очень захочешь.

— Нет, лучше я тебя здесь подожду.

— В общем, никуда не ходи, сиди здесь, я постараюсь побыстрее.

«Наверное, не стоит мне её оставлять, — подумал Ларин, подходя к диску. — Но и брать с собой рискованно. Ладно, ничего с ней не станет, ведь она волшебница-отличница, у неё всегда на всё есть ответ».

Как правило, несчастья всегда приходят с той стороны, откуда меньше всего их ждёшь. Ровно в полночь, когда Ларин и Туманова пробирались к двери актового зала, Людмиле Афанасьевне Шмель пришла в голову мысль.

«Слишком уж всё как-то хорошо в моей школе. И дети стали послушные, и учителя успокоились, словно затаились, словно к чему-то приготовились. А не нагрянуть ли с ночной проверкой? Посмотреть, чем они там занимаются перед выходным днём» — подумала она.

Она позвонила Элеоноре Аркадьевне, затем Изольде Германовне, и втроем они вошли в школу. Охранник, дремавший за дверью, был крайне удивлён и напуган. Он вскочил, вытянулся, заморгал заспанными глазами.

— Что, спим во время дежурства? — спросила Людмила Афанасьевна своим металлическим шёпотом.

Охранник затряс головой, словно отгонял назойливую осу. Изольда Германовна прижала указательный палец к губам, давая понять охраннику, чтобы молчал. Проверяющие, стараясь ступать бесшумно, двинулись по коридору на второй этаж в жилой корпус. Они обходили комнату за комнатой, отпирая двери своими ключами.

Комната Тумановой была пуста. Директриса посмотрела на Изольду Германовну, та взглянула на Элеонору Аркадьевну, та на директрису.

— Не паникуйте, — сказала Людмила Афанасьевна, покидая комнату.

Она прямиком направилась в комнату Ларина и Шубина. Когда они открыли дверь, Шубин вскочил.

— Кто это? — закричал он.

— Тихо, Шубин, это проверка.

Вспыхнул свет. Шубин зажмурился, про себя произнося проклятия и посылая их на головы трёх проверяющих.

— Где ваш сосед? — строго спросила Изольда Германовна.

Шубин пожал плечами, дескать, я спал, ничего не видел, ничего не знаю.

— А который час, вам тоже неизвестно? — Элеонора Аркадьевна язвительно посмотрела на Артёма.

— Не знаю, наверное, часов одиннадцать, — соврал Артём.

— Вы считаете, одиннадцать? Так вот, я вам скажу — половина первого. Где ваш сосед Ларин Пётр?

— Ну откуда же я знаю? Из комнаты не выхожу, ваше приказание, Людмила Афанасьевна, выполняю.

Директриса махнула головой. Выражение её лица стало угрожающим. Но она сдержала свой гнев. Проверяющие шли по коридору, громко цокая каблуками. Глаза у всех троих сверкали, брови были насуплены.

— Ну, что будем делать? — с издёвкой произнесла Изольда Германовна, глядя на директрису школы. — Я ведь тебя предупреждала, что этот Ларин не подарок. Куда они могли уйти?

Людмила Афанасьевна не стала отвечать на колкость, отпущенную в её адрес. Элеонора Аркадьевна пожала толстыми плечами, её огромный рот скривился. Изольда стояла у окна и смотрела в щель на чёрное ночное небо. Директриса закурила, выпустила колечко дыма. Курила она крайне редко, лишь в минуты сильнейшего волнения.

— Я думаю, они пошли туда, — сказала она, глядя в потолок. — Они глу— пые беспомощные дети. Думают, что сильнее меня, — затем поправила: — Сильнее нас. Как же они ошибаются!

— А как они попали туда? — задала резонный вопрос Изольда Германовна, её глаза мерцали под длинными ресницами.

— Если тебе это так важно, разберись, — директриса сделала затяжку и выпустила струю дыма в потолок.

Элеонора сняла свои солнцезащитные очки. Её глазки, которые она прятала под очками от яркого света, были совсем маленькими, как у свиньи.

— Я могу послать вдогонку молнии. Мне нужны лишь их вещи или фотографии.

— А если ты их сожжёшь, уничтожишь, искалечишь?

— А тебе что, их жалко? — вопросом на вопрос ответила Элеонора.

— Да, жалко. Этот Ларин — уникум, я таких не встречала, хотя детей через мои руки прошло великое множество. Так что делать будем, подруги? — Изольда Германовна жадно вдыхала ледяной воздух. — Тумановой можно было бы и пожертвовать, — вдруг сказала директриса.

— Шутишь, что ли? Забыла, кто у неё родители? — напомнила Изольда Германовна.

— Да ладно! Элеонора, займись. Напугай, только осторожно. Смотри, чтобы они живы остались.

— Давай фотографии.

Людмила Афанасьевна сняла с полки чёрную папку, в которой были личные дела всех учеников школы. Элеонора взяла два личных дела и удалилась.

— Я тебя предупреждала, ты меня не послушала. Вот теперь и пожинай плоды, — злобствовала Изольда.

— Ты не права. Я смогу его перевоспитать. Он же ещё ребенок, психика у него слабая. Поупирается немного, а затем будет в моих руках как воск. Зато за ним все пойдут.

— С трудом верится. Пойду, пожалуй, жарко у тебя здесь, дышать нечем, я вся в испарине, — Изольда Германовна покинула кабинет.

На дне колодца среди изувеченных, изрубленных призраков, безруких, безногих и безголовых, как ни искал Ларин, никого не нашел.

Туманова не могла долго находиться без деятельности. Так уж она была устроена. Ей захотелось оглядеться. Сидя на месте, где её оставил Ларин, многого не увидишь.

Девочка встала, закинула рюкзак на плечи и принялась бродить по пустынному подземелью. Она входила в какие-то двери, в коридоры, шла по ступенькам, по тоннелям.

— Эй, эй, Соня! — услышала девочка искажённый эхом голос и вздрогнула, прижалась к стене.

— Ту-ма-но-ва! — по слогам выкрикивал фамилию Ларин, испуганно оглядываясь по сторонам.

«Где она? Где? Я же её здесь оставил!» — встревожился Пётр.

— Со-ня! — ещё раз крикнул Ларин и услышал гулкое «ау» в ответ.

Он торопливо побежал в темноту на голос Сони. Та стояла у стены.

— Ты зачем ушла? — начал выговаривать Ларин. — Я же тебе сказал!

— А ты мне начальник? — разозлилась Софья. — Я, между прочим, всё здесь изучила. А ты кричишь.

— А что мне оставалось? Я думал, с тобой что-то случилось.

— Да что со мной может случиться?

— Всё что хочешь, — буркнул Ларин.

— Ну, что ты видел? Рассказывай! Ларин махнул рукой:

— Призраки порубленные и всё.

— Как это?

— Потом расскажу. Наших среди них нет, и нам ещё, между прочим, через лабиринт с пауком проходить придётся. Ты как, Туманова, к паукам относишься?

— Бр-р-р! — сказала Софья. — Ненавижу пауков, гадкие они!

— Ну ничего, — сказал Ларин, — в конце концов, у меня фонарик есть. Так что не бойся; если сквозь стены не проскочим, я тогда на него найду управу, — Ларин лихо крутанул в руке фонарик.

— А сейчас куда?

— Туда, — Ларин неопределённо махнул рукой и зашагал на оранжевое свечение.

Он толкнул дверь, и они оказались в камере пыток, где орудовал палач и два помощника. Но сегодня камера была пуста, огонь в печи не горел.

— Что это такое? — спросила Софья, испуганно оглядываясь по сторонам. Она даже потрогала цепь, висевшую на стене, взяла щипцы для вырывания ногтей. Когда Ларин объяснил, для чего щипцы, Соня брезгливо швырнула их на каменный пол.

— Тише ты!

— Да здесь же нас, наверное, никто не видит! Чего же бояться?

— Думаешь?

Туманова пожала плечами.

— Мы существуем в разных измерениях. Ты что, забыл правила второй книги?

— Забыл, — соврал Ларин.

— Страница двадцать пять. Когда вернёмся, обязательно почитай.

— Пошли, не время сейчас о книгах разговаривать.

Они шли и шли.

— А тебе не кажется, — тронула Ларина за плечо Туманова, — что мы движемся по кругу?

— Нет, не кажется.

— А я вот уверена.

— С чего это ты взяла?

— Просто на этом месте я уже была. Вот, смотри, — она посветила под ноги, и Ларин увидел отпечатки Сониных кроссовок и своих башмаков.

Он прикусил губу и задумался: «Неужели нас кто-то водит по кругу?»

— В этом мире часто такое бывает. Надо трижды сплюнуть через плечо, взяться за вторую пуговицу и сделать три шага вперёд с закрытыми глазами.

— А это из какой книги?

— Всё из той же.

Они взялись за пуговицы, сплюнули, закрыли глаза, сделали три шага и двинулись вперёд.

«Соображает, хоть и девчонка. — подумал Ларин. — А правило следует помнить, тогда не будешь выглядеть дураком».

Коридор, по которому они шли, вдруг задрожал. Вначале зашевелились под ногами каменные плиты, затем стены пришли в движение.

— Слушай, такое впечатление, — крикнула Софья, — что нас кто-то начал трясти.

— А что в твоей книге об этом пишут?

— Не помню, — крикнула Туманова, хватая Ларина за руку.

— Быстрее! — крикнул Ларин и потащил её в широкий тоннель.

Каменные плиты волнами изгибались за быстро бегущими детьми.

— Скорее! Скорее!

Ещё поворот, затем ещё, и они оказались перед ржавой лестницей. А за ней в том тоннеле, по которому они только что мчались, уже била молния. Синие изломанные стрелы метались между каменными стенами. На мгновение стало светло, даже глаза приходилось прикрывать.

«Прямо как электросварка», — подумал Ларин, хватаясь руками за лестницу.

— Нам надо вверх, туда, — он показал Тумановой.

— Я боюсь высоты, вообще-то…

— Давай, лезь, — Ларин подтолкнул её, и Софья не очень умело принялась взбираться по лестнице. Ларин карабкался следом.

«Только бы успеть!» — почему-то подумал он.

Лестница закончилась неожиданно маленькой узкой площадкой и железным люком почти над головой. Мальчик попытался его открыть. То ли люк заржавел, то ли на нём сверху лежали камни, все усилия оказались тщетными. Внизу уже били молнии и слышались глухие раскаты грома. Ларину стало страшно, как никогда. Но рядом с ним была Туманова, и он за неё тоже отвечал.

Туманова вытащила из кармана куртки пластмассовый кружочек, одна сторона которого была красной, а вторая синей, сжала его между ладонями. А Ларин сосредоточил свою энергию на железном люке.

— Мы должны сквозь него пройти, слышишь, Туманова!

Девочка лишь кивнула.

Ларин полез первым. У него всё получилось. Он оказался на люке, огляделся. С облегчением вздохнул.

— Ну где же она? Чего медлит?

Туманова стояла запрокинув голову, крепко-крепко сжав кулаки. Она поднесла правый кулак к щеке, прижалась лицом. Именно в нём был спрятан таинственный пластмассовый кружочек, с одной стороны синий, с другой — красный.

— Сейчас… сейчас… — прошептала она. — У меня всё получится. Я храбрая девочка, и мне нечего бояться.

Может быть, она бы ещё долго себя уговаривала и подбадривала, но сквозь люк вылезла рука Петра Ларина и прикоснулась к её плечу. Туманова вздрогнула, подала левую руку Ларину. Пальцы их переплелись, и Софья начала подниматься. Вначале одна рука, затем вторая, голова, плечи, рюкзак. Вот она вся прошла сквозь люк, тяжело задышала, завертела головой, словно спортсмен, который не верит, что смог взять высоту, которая не покорялась ещё никому.

— Я прошла? Я это сделала?

— Да, — раздражённо ответил Ларин.

Люк, на котором стояли ребята, постоянно вздрагивал. Казалось, он вот-вот взорвётся и взлетит. Там, под ним, грохотали раскаты грома, сверкала молния.

— Когда ты проходила испытание, гром и молния были?

— Нет, — сказала Софья, — и никто из ребят мне об этом не рассказывал.

— Когда я здесь находился в прошлый раз, ни гром, ни молнии меня не беспокоили. Очень странно…

— Q чём ты думаешь?

— Это неважно, — махнул рукой Ларин. — Нормально себя чувствуешь?

— Да.

— Тогда вперёд.

Но далеко ребятам уйти не удалось. Они услышали топот и знакомые крики.

— Эрдманы! — прошептала Софья, прячась за Ларина.

Пётр вытащил фонарик, вытянул вперёд руку.

— Ну, давайте, мерзкие гады! Подходите!

— Стой, не надо тратить волшебную вспышку на этих уродов. У меня есть для них кое-что получше.

Ларин оглянулся. В конце тоннеля появилась дюжина эрдманов. Быстро сбросив рюкзак, Туманова запустила в него руку. Ларин вскрикнул: чего-чего, а подобного от Тумановой он не ожидал. В руках у Сони был пистолет, огромный, чёрный, с какой-то лампочкой.

— Ты что, Туманова?

— Не бойся, я кое-что для них приготовила. Сюрприз. Это водяной пистолет, Ларин, и, если тебе понравится, как он работает, дам пару раз нажать на курок.

Эрдманы приближались. Они не бежали, а шли, размахивая руками, показывая на ребят толстыми пальцами серо-зелёного цвета. Тела их были скользкими, как мокрая глина, а голубые выпученные глаза сверкали.

— Ну, ближе, ближе… — шептала Туманова, пряча водяной пистолет за спиной Ларина.

Эрдманы обступали ребят плотным кольцом, они облизывали толстые губы скользкими длинными языками, о чём-то друг с другом переговариваясь на своём противном языке.

— Чего ты медлишь? — шептал Ларин, уже готовый нажать на кнопку волшебного фонарика.

Когда до эрдманов оставалось четыре шага, Туманова вышла из-за спины Ларина, держа водяной пистолет двумя руками. Она нажала на курок. Тугая струя вылетела из ствола прямо в лицо самому близкому и противному эрдма-ну. Тот замер, затем замахал руками, принялся чихать, хрюкать, трясти лына достигнутом. Она била струёй в лица, туловища. Эрдманы начались пятиться, чихать, спотыкаться, падать. сой головой с огромными ушами и тереть свои выпученные глаза, которые вмиг сделались красными.

Софья не собиралась останавливаться.

Соня хохотала и кричала:

— Вот вам! Вот вам! Попробуйте моего киселя! Что, не нравится? А кто вам говорил, что вас здесь чем-то вкусным угощать будут?

Наконец один из эрдманов принялся убегать. За ним второй, третий. И вскоре тоннель опустел.

Ларин не выдержал и громко чихнул:

— Что это за мерзость у тебя, Туманова, такая?

— Это, Ларин, раствор моего собственного приготовления. Рецепт я вычитала в той же книге, где была гравюра, изображающая эрдманов.

— А-а-а, — изумлённо проговорил Пётр. — А людям этот твой раствор не угрожает?

— Для людей он безопасен. Состоит из трёх равных частей — чесночный сок, осиновый сок и чистая ключевая вода.

— А осиновый сок при чём?

— Как же, Ларин, ты что, совсем тёмный? Всех вампиров и упырей только и можно убить, загнав в грудь осиновый кол.

— Помню, — прервал словоохотливую Туманову Ларин. — Ладно, пошли дальше.

Но едва они добрались до угла, как вновь послышались раскаты грома, и ребятам пришлось бежать. Молнии били в спину, высекая из стен искры и откалывая куски камня.

— Слушай, у меня кое-что есть, — кричала на ходу Туманова. — Только надо остановиться, слышишь, Ларин?

Они спрятались в какой-то грот.

— Ну что у тебя есть?

— Сейчас, сейчас… — Туманова вытащила из рюкзака мешочек, расшитый бисером, похожий на небольшой кисет для хранения табака.

— А это тоже собственного производства и такой же вонючий, как махорка-самосад? — скривил губы Ларин.

— К твоему сведению, этот порошок не имеет запаха. Смотри, что сейчас произойдёт с твоей рукой, да и с моей тоже.

Соня расстегнула шнурок, запустила руку в мешочек, а затем Ларин увидел желтоватое облако то ли пыли, то ли муки. Крупинки упали ему на руку, пальцы и вся кисть исчезли. Ларин пошевелил пальцами.

— Не бойся, всё на месте. Просто этот порошок на полчаса делает человека невидимым. Но всего лишь на полчаса.

И Софья принялась сыпать порошок на Ларина. А когда его не стало видно, обсыпала себя.

— Э, слышишь? — сказал Ларин. — А как я тебя увижу или ты меня?

— Мы будем держаться за руки, — они нашли руки друг друга.

— Рецепт порошка тоже в книге вычитала?

— Нет, — сказала Туманова, — это наш, семейный. Ещё моя прапрабабушка умела делать.

— А тебя кто научил?

— Меня бабушка, а маму прабабушка.

— Ладно, идём. Мы для всех невидимы?

— Не знаю, — услышал в ответ Ларин. — Если мы невидимы друг для друга, значит, мы невидимы для всех.

— Если это так, то здорово! — услышала Туманова голос Ларина и ощутила пожатие пальцев.

— Эй, ты не дави так, пальцы сломаешь!

Как только ребята стали невидимы, молнии перестали сверкать, да и грома не было слышно. Путешественники по потустороннему миру шли довольно долго, пока не стали видимыми. Действие чудесного порошка, изобретённого прапрабабушкой Тумановой, казалось, закончилось. И они с интересом поглядывали друг на друга.

— Мы-то друг друга видим, а другие?

— Не знаю. Спросить-то не у кого.

Их остановил странный звук.

— Что это? — спросил Ларин, прикладывая ладони к уху.

Туманова тоже прислушалась.

— Похоже на цокот копыт.

— Давай спрячемся, Соня, — Ларин взял Туманову за локоть, и они притаились за огромным серым камнем.

Цокот копыт приближался. Ларин выглянул, а затем прошептал:

— Слышишь, Соня, я его знаю.

— Кого? — девочка тоже выглянула. Она увидела парня лет семнадцатиЛОО восемнадцати, который вёл красивого чёрного коня с длинной гривой и роскошным хвостом. Парень был в белых штанах и длинной белой рубахе.

— Откуда ты его знаешь? — спросила Туманова.

— Ему хотели отрубить голову, а я помешал.

Конь почувствовал, что рядом кто-то находится. Он начал стричь ушами, коситься, вертеть головой.

— Ты чего? — спросил у него парень, потрепав крутую шею.

Конь ударил подкованным копытом, высек искры.

— Пошли, пошли, — парень дёрнул за повод, но конь упёрся, завертел головой, прижал уши.

Парень тоже стал озираться по сторонам. Ларин вышел из-за камня. За ним следом Туманова. И только сейчас Пётр Ларин сообразил, что для коня и для его хозяина они с Тумановой невидимы.

— Слушай, что делать? — обратился он к своей подруге. — Он нас не видит.

— У него хорошее лицо, — ответила девочка. — И лошадь у него красивая.

— Вот из-за этого коня ему чуть голову не отрубили.

— Я, кажется, знаю, что сделать, чтобы он нас увидел, — и Туманова принялась копаться в своём рюкзаке. Она вытащила синий бархатный мешочек, расшитый бисером. — Смотри, что сейчас произойдёт.

Она принялась сыпать тёмный порошок вначале на Ларина, а потом на себя. Конь дёрнулся и чуть не встал на дыбы, но парень его удержал. Он смотрел на незнакомцев широко открытыми глазами.

— Я Пётр, — сказал Ларин и постучал себя в грудь.

— Я Борис, — парень положил ладонь на грудь. — А это Ветер, — он представил своего коня. — Он умный конь, аки ветер скачет.

— Зачем нам его конь? — зашептала Туманова. — Нам бы узнать, не видел ли он где-нибудь Илью Даниловича Преображенского и Земфиру Парамонову.

И Пётр Ларин, как мог, принялся объяснять, кого они тут ищут и откуда они взялись. Парень вначале испугался, затем растерялся. В конце концов онпришёл в себя и принялся объяснять, кто он такой, чей сын. Но и Ларин с Тумановой были настойчивы.

— Нет, я таких никогда не видывал. Но может быть, они пришли сюда через ледяные ворота.

— Какие ворота? — оживился Ларин.

— Ледяные, — повторил хозяин коня. — А те, кто попадает сюда через ледяные ворота, остаются здесь навсегда. Мне ещё мой дед рассказывал, а ему его дед, что ледяные ворота надёжно охраняют ведьмы.

— А где эти ворота?

— Далеко! Скакать туда три дня и три ночи на моём быстром коне.

— А какие они, эти ведьмы? Ты их когда-нибудь видел?

Парень затряс головой, замахал рукой:

— Знаю, что одна с белыми волосами, длинными до земли.

— Белыми, как снег? — спросила Туманова.

— Белыми, как дым, — сказал хозяин коня, а затем поклонился и сказал, что ему пора. Дёрнул за повод коня, вскочил на него и ускакал.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Конечно, — не без гордости произнесла Туманова. — В потусторонний мир, наверное, существует два входа, один — через который мы попали, а второй — эти самые ледяные ворота. И, судя по всему… — Туманова огляделась, словно кто-то стоял рядом и мог подслушать их.

— Не тяни!

— …мне кажется, что одна из ведьм, которая охраняет ледяные ворота, — Изольда Германовна. Вот кто сторожит ледяные ворота.

Ларин кивнул.

— Что с нами происходит? — воскликнул он, глядя на свои руки.

— Ничего страшного, мы возвращаемся в прежнее состояние, обычное для себя: сейчас мы будем видимыми для верхнего мира, а для жителей потустороннего мира снова станем невидимыми.

Не прошло и пяти минут с момента возвращения ребят в обычное состояние, как громыхнул раскат грома, сверкнула молния.

— Ага, — сказал Ларин, — кому-то очень не нравится, что мы здесь.

Молнии били с такой силой, что от стен откалывались огромные камни, сыпались искры, начала загораться одежда.

— Бежим отсюда! — крикнул Ларин, хватая Туманову за руку.

Они неслись по подземным ходам через огромные ледяные залы, а молнии всё били и били им вслед. Синие стрелы ломались в воздухе. Ещё мгновение, ещё секунда, и сверкающая стрела ударит в спину. Сколько они бежали, ни мальчик, ни девочка не знали. Молнии и громы гнали их перед собой, выталкивая из потустороннего мира.

Они опомнились лишь в графском дворце. Там уже не было молний, не гремели раскаты грома. Дворец погрузился в сон. Ребята шли из комнаты в комнату, прошли пустой зал, где совсем недавно гремел бал, кружились пары. И вскоре остановились перед стеной.

— Ну вот, Соня, мы вернулись. За этой стеной наша школа. Пошли.

Пётр взял за руку Соню, и они, сделав два шага, оказались на сцене актового зала. Сейчас никто не аплодировал, никто не кричал им «ура». Пустая сцена, тёмный зал и тишина.

— Как я устал! — сказал Ларин, садясь на пол.

— Хочешь шоколада? У меня есть.

«Чего только в твоём рюкзаке нет!» — подумал Ларин.

Соня зашелестела фольгой шоколада и подала плитку Ларину. Они сидели и грызли шоколад, уставшие, измученные тяжёлым путешествием и довольные лишь тем, что смогли вернуться назад.

У ребят были смутные предчувствия, что их поход в потусторонний мир добром не закончится. Но они даже и представить себе не могли, какой скандал ожидает их в школе.

Людмила Афанасьевна Шмель топала ногами, сверкала глазами и кричала так громко, что даже на третьем этаже школы было слышно каждое слово. Элеонора Аркадьевна тоже не молчала, её противный голос гремел на весь коридор, пробиваясь сквозь кирпичные стены.

— Я, Ларин, поверила тебе, думала, ты стал на путь исправления и мы будем учиться дальше.

Пётр Ларин ничего не говорил, он стоял опустив голову, и мысли его были далеко. Они вертелись в голове так быстро, как белка в колесе. И как ни пыталась Людмила Афанасьевна прочесть их, ей это не удавалось.

— О чём ты всё время думаешь? — наконец обессилев, прошипела она.

Ларин пожал плечами:

— Я думаю, как исправиться в ближайшее время.

Директриса не ожидала такого ответа. Она предполагала, что мальчишка начнёт огрызаться, будет грубить ей, а он вдруг повёл себя неожиданно.

— Ты хочешь сказать, Ларин Пётр, что я могу тебе поверить?

— Можете, Людмила Афанасьевна! Больше подобного не повторится. Я стану самым лучшим учеником школы, вот увидите! Я во всём буду слушаться вас, Изольду Германовну и Элеонору Аркадьевну. И вообще, всех-всех стану слушаться, вы меня не узнаете. Со мной произошло что-то невероятное.

— А теперь скажи, зачем ты туда пошёл, да ещё и Туманову потащил с собой?

— Интересно. Хотел проверить себя.

— И что, проверил? — сверкнув тёмными стёклами очков, спросила Элеонора Аркадьевна.

— Проверил. Только вот знаете, эти молнии и гром так меня напугали…

Элеонора захихикала. Это она посылала молнии и громы.

Ларин повернулся к ней:

— А вы меня научите метать молнии и греметь, как гром? — Ларин посмотрел на учительницу так преданно и заискивающе, что даже у злобной ведьмы дрогнуло сердце.

«Какой хороший мальчик», — подумала она.

— Конечно, научу. Но пока тебе ещё рано этим заниматься. Ты должен научиться накапливать не только положительную энергию, но и отрицательную. Соединяя две эти энергии, ты сможешь делать молнии, а также сможешь вызывать раскаты грома.

— Вот здорово! — подняв глаза к потолку, промолвил Ларин. — А Туманова здесь ни при чём. Это я во всём виноват, я её потащил за собой.

— Зачем? — спросила Людмила Афанасьевна Шмель, с интересом разглядывая мальчишку.

— Ну, одному, во-первых, скучновато. Вдвоём как-никак веселее. А во-вторых, мне просто хотелось… — Ларин покраснел.

— Тебе хотелось перед ней похвастаться? — училки переглянулись и обменялись понимающими улыбками.

— Ну да… — признался мальчик.

— Это хорошо, — директриса сменила гнев на милость. — Ты, наверное, устал?

— Есть немного.

Элеонора Аркадьевна подошла к Ларину вплотную:

— А скажи-ка, Пётр, тебе было страшно от моих молний?

Ларин кивнул.

— Ладно, иди. На первый раз мы тебе прощаем твою глупую выходку, но в следующий раз пощады не жди, будешь наказан так, как ещё никого и никогда в этой школе не наказывали.

Ларин состроил такое преданное лицо, что две ведьмы чуть не прослезились от умиления.

Когда он вышел за дверь, Элеонора прошептала:

— По-моему, теперь он будет наш.

— И мне так кажется.

Туманова ждала в коридоре.

— Ничего не бойся, — прошептал Ларин, — говори, что это я тебя подбил. Так надо. Помнишь, ты говорила мне про «правильный обман».

Туманова кивнула и вошла в директорский кабинет.

Её почти не мучили. Она весьма искусно прикинулась, свалив всю вину на вредного Ларина. Единственный, кто не поверил ребятам, была Изольда Германовна. Она сидела в своём холодном доме в комнате, покрытой инеем, и скрежетала зубами.

«Они ещё пожалеют, — думала она. — За свою доверчивость они дорого заплатят. Кто-кто, а я это чувствую!»

Ларин дождался Туманову, и они вместе, утомлённые разговором, уставшие от путешествия, отправились наверх. Пётр проводил Соню до двери её комнаты, помог донести рюкзак.

Артём Шубин уже давно ждал своего соседа. Он бросился к нему, принялся обнимать, ощупывать.

— Ну говори, что ты узнал? Видел Илью Даниловича, Земфиру?

Ларин покачал головой.

— Нет, Артём, нас оттуда молниями выгнали.

— Откуда взялись молнии?

— Элеонора послала.

— Страшно было?

— Так себе, — сказал Ларин. — Терпеть можно.

— Ну молодцы. Главное, что вы живы и невредимы. Что, директриса допрос устроила?

— А я её снова обманул, прикинулся валенком. Они с Элеонорой уши развесили, глазками хлопают, улыбаются… — и Ларин захихикал. — А вообще, я кое-что узнал, и теперь мне многое стало ясно. Кстати, отправь ключ в кабинет к директрисе. Силы у тебя есть, Артём? — Ларин протянул ключ, держа его на ладони.

Артём сосредоточился, прикрыл глаза, сдвинул брови. Ларину показалось, что даже волосы на голове у Артёма зашевелились от напряжения. Ключ, лежавший до этого на ладони, вдруг несколько раз подпрыгнул, а затем исчез, словно растворился в воздухе.

— Класс! — сказал Ларин. — Мне бы так научиться.

— Научишься, не переживай. Я тебе свой опыт передам, не хуже меня будешь делать.

О том, что Ларин с Тумановой побывали в потустороннем мире, узнала вся школа. Учитель физкультуры Спартак Кимович вошёл в комнату мальчиков, предварительно постучав. Он посмотрел на Петра Ларина. В глазах мужчины было и удивление, и зависть.

— Мне поговорить с тобой надо, Ларин Пётр.

— Слушаю вас, Спартак Кимович.

— Пойдём пройдёмся.

Учитель физкультуры взял Ларина за плечи, и они вышли в коридор. Артёму Шубину оставалось лишь плечами передёрнуть.

— Ты знаешь, я очень переживал, боялся, что и с тобой, и с Тумановой случится беда.

«Вот уж не ожидал, — подумал Ларин, — что учитель физкультуры, который водит дружбу с Изольдой Германовной и часто бывает в кабинете директрисы, так разволнуется из-за нас».

Но волнение учителя было неподдельным. Он наклонился и, глядя в глаза Ларину, спросил:

— Только честно: ты видел Илью Даниловича Преображенского?

— Честно? — спросил Ларин. Учитель физкультуры кивнул, продолжая смотреть в глаза мальчику. — Нет, Спартак Кимович, не видел. Они где-то, наверное, далеко.

— Я так и знал! — сорвалось с губ учителя. Что знал учитель, Ларин так и не понял. — Но хорошо, что хоть вы живы-здоровы. А тебе, кстати, надо почаще в спортзал ходить, плечевой пояс развивать. Мужчина должен быть сильным, — сказал Спартак Кимович и бодро зашагал по коридору.

Ларин заглянул к Тумановой. Та сидела над какой-то толстой книжкой, но, когда вошёл Пётр, она её тотчас захлопнула.

— Секретное оружие разрабатываешь? — улыбнулся Ларин.

— Про ледяные ворота ищу.

— Небось нашла?

— Пока нет, но надеюсь.

— А ты не дашь мне волшебного порошка? Или, может, рецептом приготовления поделишься?

Туманова поднялась со стула, повернулась к Ларину и, глядя в глаза, вполне серьёзно заявила:

— Пока рецепт волшебного порошка я рассказать тебе не могу.

Мальчику стало грустно.

— Жалко, — сказал он.

— И знаешь, не потому, что я не хочу поделиться с тобой секретом, просто я его не знаю, — Туманова опустила голову. — Мне его передаст мама, когда мне исполнится восемнадцать лет.

— Понятно, — Ларин сказал это так, словно знал ответ Тумановой наперёд. — Ты читай свою книгу, а я пойду подышу морозным воздухом.

— Счастливой прогулки! — Туманова вернулась к книгам.

Ларин шёл по расчищенной дорожке. После мрачного, гулкого подземелья всё вокруг казалось новым, незнакомым, прекрасным: снег на кустах и деревьях, лёгкий и белый; красное здание школы; аккуратные домики, в которых живут учителя; белки, прыгающие по парку. Даже вороны и те казались мальчику чудесными птицами.

«А куда запропастилась учёная Клара? Уже несколько дней о ней ни слуху ни духу. Может, её Соня отправила в Москву или в Питер с какой-нибудь весточкой для своих родителей?» — подумал Пётр.

Обвиваясь вокруг ствола липы, на снег спрыгнули сразу две белки и, гоняясь друг за дружкой, они носились по сугробам, поднимая сверкающую пыль.

«Какие красивые!» — восхитился Ларин.

И тут у него появилась озорная мысль. Он покопался в кармане куртки, нашёл печенье и стал подзывать белок. Та, которая крупнее, с пушистым рыжим хвостом, сверкнула бусинками глаз крайне недоверчиво, взобралась на ветку и принялась оттуда следить за происходящим. Её подруга, с тёмно-коричневым, почти каштановым хвостом, явно заинтересовалась угощением, но приближаться к мальчику боялась. Она несколько раз приближалась, а затем резко отскакивала назад.

— Не бойся, — сказал мальчик, приседая на корточки и протягивая ладонь с печеньем, — я тебя не обижу.

Наконец белка осмелела, взяла кусочек печенья и, держа его передними лапками, принялась грызть. Она делала это очень потешно.

— Ловкая ты, — сказал Ларин. — Бери ещё, мне не жалко.

Белка осмелела окончательно, села на руку и даже позволила себя погладить.

— А хочешь пойти со мной в школу? — спросил Ларин, сосредоточенно глядя белке в глаза.

Та притихла, даже прилегла у него на ладони, свесив пушистый хвост.

«Действует, — подумал он. — Может, я и не такой гипнотизёр, как Тарас Ващенко, но и мне кое-что удаётся».

Белка тихо лежала на руке мальчика, словно уснула. Она не стала сопротивляться, когда он спрятал её за пазуху. Вместе с белкой, приветливо всем улыбаясь, Ларин быстро поднялся к себе в комнату. Артём сидел на кровати и, вооружившись шариковой ручкой, усиленно морщил лоб. Перед ним поблёскивал глянцевыми страницами журнал.

— Ты не знаешь пушного зверя из четырёх букв? — Ларин помолчал. — Я бьюсь над этим дурацким вопросом уже целый час.

— А если я тебе подскажу, выполнишь одну мою просьбу?

— Ну если несложную.

Ларин загадочно улыбнулся Шубину.

— Для тебя несложная.

— Говори.

— Крот, — произнёс Ларин, запуская руку за пазуху.

— Точно, подходит! А просьба какая? Ларин вытащил из-за пазухи уснувшую белку.

— Ты что, шапку решил сшить или, может быть, воротник для Тумановой?

— Не-а!

— А что, она у нас здесь жить будет? Ты моего разрешения спрашивал?

— Пусть она немного поживёт… — Ларин подошёл к Шубину, прошептал что-то на ухо. Вначале уголки рта Артёма опустились вниз, а затем поднялись.

— Клёво! — сказал Шубин, вскакивая с кровати.

Артём потёр ладони, быстро сжимая и разжимая пальцы. Несколько раз крутанулся на месте.

— Ну ты и молодец! До такого даже я не додумался!

— А мне само собой в голову пришло. Я, как увидел, что они по парку носятся, сразу и придумал.

— Положи её на кровать и постарайся разбудить. Только смотри, чтобы мы с тобой синхронно сработали.

— Постараюсь.

Ларин бережно положил белочку на подушку Шубина. Тот стал смотреть на зверюшку, держа над ней ладони. Его губы шевелились, лоб наморщился.

— Я готов, — прошептал Ларин.

— Ия готов. Запускай!

Белка открыла глаза, блеснула двумя чёрными бусинками и исчезла. На белой наволочке остались только два рыжих волоска.

— А теперь рассказывай, что там происходит.

Ларин смотрел на стену так, словно смотрел телевизор.

— Рассказывай, что видишь? — толкнул его в плечо Артём.

— Образцово-показательные выступления заслуженной артистки Фабрики Волшебства белки обыкновенной начались. Сейчас она раскачивает люстру. Сегодня и только сегодня последняя гастроль. Ой! — воскликнул Ларин, — жаль, Артём, что ты этого не видишь. Шторы на окне уже порваны, сейчас, кажется… — Ларин закрыл голову руками, — карниз падает. Знаешь, она ещё и вазу зацепила. Ваза вдребезги. А сейчас тихо. Артём, она уже на столе. Ой, там бумаги по кабинету летают. Белка испугалась, она на книжном шкафу. А сейчас, по-моему, концерт на виолончели без оркестра. Виолончель упала. Белка, знаешь, отличная музыкантша, и, по-моему, одна струна уже лопнула. Так, так… Она перебралась на второе окно. Ух ты! На шторе такая дыра.

— Дальше, дальше! Не останавливайся, говори!

— Куда-то спряталась. Я её не вижу. Кажется, я понял, где она, — на книжных полках. Книги начали падать. Представляешь, Артём, такая маленькая, а столько силы! Даже по стене бегает, вот никогда не подумал бы!

Директриса Людмила Афанасьевна Шмель шла к своему кабинету. Справа от неё цокала высокими каблуками Изольда Германовна, слева мягко ступал рифлеными подошвами кроссовок Спартак Кимович. Лицо директрисы было надменным. Дети, иногда попадавшиеся на пути этой троицы, прижимались к стенам, здоровались. Директриса отвечала кивком головы. Она была явно поглощена какой-то важной мыслью.

Изольда Германовна и Спартак Кимович попеременно шептали то в правое, то в левое ухо директрисы. Ключ мягко вошёл в замок, щёлкнул. И этот щелчок привёл затихшую на столе белку в неистовство. Она перепугалась. Когда дверь открылась, директриса сделала шаг, а перепуганная белка вскочила ей на голову, раздирая острыми коготками аккуратно уложенные, свежевыкрашенные, зафиксированные лаком волосы. Директриса завизжала так, что бесстрашного самурая Спартака Кимовича отбросило в сторону. Он тут же сделал характерный жест, закрывая голову руками.

Изольда Германовна быстро захлопнула дверь, оказавшись в коридоре в безопасности.

— Ух! — выдохнула учительница иностранных языков, моргая холодными глазами.

А в кабинете, не понимая, что происходит, верещала директриса.

Оттолкнувшись от затылка директрисы, белка прыгнула на штору. Заколкавиолончель, сделав несколько оборотов в воздухе, упала на пол и раскололась. Белка сиганула в форточку. Директриса сидела на полу, преподаватель физкультуры стоял под окном в боевой позе, готовый к смертельному бою с неизвестным противником.

— Как она здесь оказалась? — крикнула директриса, когда Изольда Германовна заглянула в кабинет.

Преподаватель физкультуры, сдерживая улыбку, показал пальцем на открытую форточку, а затем произнёс:

— Холодно в парке, вот она в тёплое помещение и забралась. Может, орехи хотела наити.

— Я вам сейчас…

— А мы тут при чём? — спокойно отреагировала Изольда Германовна.

— Да-да, — сказал преподаватель физкультуры, опуская руки. Всклокоченная голова директрисы напоминала разворошённый стог сена. Очки лежали на ковре, а рядом на полу валялась дорогая заколка с отбитым грифом.

— Моя любимая заколка, — запричитала Людмила Афанасьевна, — как же я теперь без неё?

— Да, дела, — Изольда Германовна обвела взглядом хаос, царивший в кабинете.

— Я прикажу истребить все белки до одной. И птиц тоже. Я набросаю в парке отравленных орехов! — неистовствовала Людмила Афанасьевна, пытаясь собрать бумаги.

Преподаватель физкультуры безропотно помогал наводить порядок.

Ларин и Шубин сидели на кроватях, надрываясь от смеха.

— Ес! — крикнул Ларин, выбрасывая вперёд левую руку. — Молодец, Артём!

Шубин улыбнулся немного грустно:

— Хорошо ещё, что белка успела смыться. А как ты думаешь, Егор Вячеславович нас накажет?

— По-моему, — ответил Ларин, — директриса у него в печёнках сидит. Я обратил внимание, что последнее время Егор Вячеславович старается не обращать внимания на многие наши проделки, особенно если это касается новой директрисы.

Рыжехвостая пушистая белка была не последним приключением сегодняшнего дня. Выплёвывая клубы дыма, чихая и постоянно сигналя, во двор школы прямо к крыльцу подъехал уже знакомый огромный чёрный автомобиль с тонированными стёклами. На радиаторе автомобиля по-прежнему сверкала гигантская серебряная подкова. У крыльца автомобиль пофыркал и затих.

Два цыгана в алых косоворотках, шляпах и кожаных куртках на меху выскочили из машины, открыли заднюю дверцу. Из тёмного салона лениво вынырнул до блеска начищенный сапог, подбитый металлическими пластинами. Снег скрипнул под сапогом, затем появился второй. Цыгане помогли выбраться своему хозяину. На плечах цыганского барона была накинута длинная шуба.

На крыльце появилась Элеонора Аркадьевна в чёрной широкополой шляпе, из-под которой торчали косички, в короткой песцовой шубке и в солнцезащитных очках.

Цыганский барон посмотрел на Элеонору, не пытаясь скрыть любопытство. Эти два человека были достойны друг друга и могли бы стать замечательной парой. Чем-чем, а вниманием окружающих они не были обделены.

— Послушай, красавица, а скажи ты мне, где директор школы? Очень хочу видеть его и говорить с ним.

Элеонора окинула барона придирчивым взглядом, затем оценивающе посмотрела на огромную машину неизве стной ей марки.

— Наверное, у себя в кабинете. Позвать? И как доложить?

— Скажи, барон приехал, говорить с ним хочет.

— Вы, наверное, не в курсе. Кстати, вас как величать?

— Дуфуня Парамонов.

— Элеонора Аркадьевна, — представилась учительница.

Улыбка появилась на губах барона. На смуглом лице вспыхнула россыпь золотых зубов.

— В школе сейчас новый директор.

— А старый где, Илья Данилович Преображенский?

— Исчез.

Дети снова с интересом стали разглядывать и машину, и её владельца, так поразившие их в прошлый раз. Они ждали интересного зрелища.

— Сейчас весело будет, смотри, Инга. Снова тот приколист приехал.

— Тачка у него клёвая, мне бы такую!

— Это дед нашей Земфиры, которая по коридорам шляется.

— А он на призрака не похож!

Барон топнул:

— Так где ты, говоришь, красавица, директор?

— Пропал, — развела руками Элеонора Аркадьевна, уже теряя интерес к цыганскому барону.

Охранник Павел сбегал к директрисе и доложил, что прибыл цыганский барон и желает её видеть. В кабинет, изуродованный белкой, гостя не поведёшь, поэтому, быстро собрав волосы в жидкий пучок на затылке, Людмила Афанасьевна в сопровождении физрука и Изольды отправилась на крыльцо, где барона удерживала одна Элеонора Аркадьевна.

— Я за внучкой приехал, — сказал цыганский барон, обращаясь к Людмиле Афанасьевне Шмель. — Я сказал ему, что, если внучки не будет, мои цыгане вашу школу разнесут по кирпичику.

Людмила Афанасьевна поняла, что разговор с Дуфуней Парамоновым не будет приятным. Ей не нравились цыгане, их неритмичная, как она считала, музыка, завывающие, отнюдь не оперные голоса, кричащая, нескромная одежда, обилие золота и безвкусных украшении.

— Куда ты дела Илью Даниловича? Он внучку мою найти обещал?! — спросил барон. — Слушай, я слов на ветер не бросаю.

— Вы сейчас же сядете в машину, господин барон цыганский, и покинете вверенную мне школу. А с вопросами, пожалуйста, в милицию.

То, что произошло после слов директрисы, вызвало и смех и испуг. Барон начал пятиться, затем невидимая сила толкнула его на заднее сиденье. Чёрные сапоги исчезли, и два цыгана захлопнули дверь. В общем, всё происходило как в кино, когда плёнку перематывают обратно. Автомобиль без хлопков, без шума и дыма начал катиться задом к высоким кованым воротам. Когда машина оказалась за оградой, ворота сразу же закрылись.

— Вот так-то лучше, Дуфуня Парамонов, — тихо, но так, чтобы все слышали, сказала директриса и тряхнула головой.

Дети стали испуганно переглядываться и разбегаться по комнатам.

— Я же тебе говорил, она ведьма! — спрыгивая с подоконника, сказал Шубин.

— А то я не знал!

— Хорошо ещё, что дед не исчез вслед за внучкой, — тихо сказала Туманова.

Артём Шубин взял в руки журнал и уткнулся в очередной кроссворд, покусывая кончик карандаша. Ларин посочувствовал другу, понимая, как тому тяжело находиться в заточении.

Он положил голову на колени и задумался, шепча про себя слова, услышанные от юноши по имени Борис:

— Есть ледяные ворота, которые охраняет ведьма с белыми волосами. — Ледяные ворота… — шептал Ларин.

— Что ты там бормочешь, Пётр? — оторвавшись на мгновение от кроссворда, спросил Шубин. — Про какие это ты ворота?

— Про ледяные.

«Ледяные ворота… Ведьма… Я же заходил к ней в дом, там не было никаких ворот», — вспоминал Пётр.

Он перебирал в памяти всё, что было связано со льдом и холодом.

Дом Изольды Германовны не выходил из головы. Стол, чашка, кристаллики инея на всём — на досках, на потолке, на полу. Чашки на столе… одна с замёрзшим недопитым чаем. Тропинка, по которой идёт Изольда Германовна в своём чёрном брючном костюме и даже не обращает внимания на холодный ветер. Как будто она и правда сделана изо льда. И эта её страсть к постоянно открытым окнам зимой. Может быть, это двойник Изольды Германовны?

«Ведьма с белыми волосами, которая охраняет ледяные ворота, ведущие в потусторонний мир… Может, через эти ворота увели в потусторонний мир Земфиру Парамонову? — подумал Пётр. — Ведь я же видел, как они шли с Изольдой Германовной! — Она завела её к себе в дом, потому что маленькая цыганка знала что-то очень важное о нашем директоре. Ведь у неё был клетчатый носовой платок с вышитой монограммой. А платок — личная вещь. Земфира говорила, что она по вещи может предсказать будущее человека. Значит, она не удержалась от любопытства и узнала, что ожидает Илью Даниловича? Её что-то потрясло, испугало. Почему она не пошла прямо к директору? А может, она шла к нему, а Изольда перехватила её, затащила к себе в дом? А после этого Земфира пропала». — Ларин даже вспотел от этих мыслей.

— Ты чего покраснел как рак? — услышал он голос Шубина.

— Да так, ничего, — слезая с подоконника, ответил Ларин.

Он зашёл в душевую, включил холодную воду, подставил голову под ледяную струю. Затем вытерся и с взъерошенными волосами, на которых поблёскивали капельки воды, вошёл в комнату, разговаривая сам с собой.

— У тебя что, уже крыша едет? — пошутил Артём.

Но Ларин даже не услышал:

— Мама… мама… — глядя на портрет, шептал мальчик. — Подскажи хоть ты мне! Ведь ты всегда меня выручала.

И вдруг ему показалось, что мама улыбнулась. Глаза её заблестели, изображение стало двоиться, троиться. Ларин зажмурил глаза, весь превратившись в слух.

«Думай дальше. Ты на правильном пути», — услышал он шёпот.

Открыл глаза. Артём стоял рядом с ним и тряс его за плечи.

— Что с тобой? — заглядывая в глаза Ларину, спрашивал Шубин.

— Всё в порядке, Артём. Просто голова разболелась.

— Ляг, отдохни. Ты, наверное, сильно устал.

— Да, есть немного, — признался Ларин.

Пётр лёг, закрыл лицо полотенцем, затем вскочил.

— Это она! — произнёс он. — Но для чего? — и тут же громко засмеялся.

«Всё очень просто, как же я сразу не догадался? — подумал Пётр. — Убрав Преображенского, она освободила место директора, и вот приезжает новая директриса, которая заодно с белой ведьмой, охраняющей ледяные ворота».

От этой догадки у Ларина даже голова закружилась, комната зашаталась. И если бы Шубин его не поддержал, то он рухнул бы на пол. Шубин не на шутку перепугался и, нарушив запрет, выскочил в коридор и бросился в комнату к Тумановой. Он влетел в неё даже без стука.

— Соня, Соня, там Ларину плохо!

Туманова прибежала, пощупала лоб.

— Холодный, нет температуры.

«Никому не надо говорить», — подумал Ларин.

— Всё нормально, ребята. Просто голова немного болит.

— Давай я тебя вылечу, — Туманова принялась водить ладонями ото лба к затылку, а затем прижала ладони к вискам. — Тебе лучше?

— Конечно, лучше. Спасибо, Соня, — соврал Ларин. — Я немного прогуляюсь.

Он натянул лыжную шапочку, завязал шарф, вытащил из шкафа куртку.

— Хочешь, я с тобой пойду? — предложила Туманова.

— Нет, побудь с Артёмом. Ему очень скучно, и у него целый журнал неразгаданных кроссвордов.

Ларин вышел из школы. Он неторопливо брёл по дорожке, прокручивая в голове свой план. Он услышал за спиной скрип снега, медленно обернулся: к нему приближалась Изольда Германовна. Ларин остановился, сделал шаг в сторону. Учительница остановилась напротив. То ли ветер, а может, птица качнула ветку сосны, с неё посыпался снег. Изольда Германовна подставила ладони, сверкающие снежинки коснулись кожи и не превратились в капельки воды, соскользнули с ладони, как с сухой холодной бумаги.

— Знаешь что, Ларин, — в упор глядя на Ларина, сказала учительница. — Я тебе не верю, ни одному твоему слову.

— О чём это вы?

— Не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь, о чём я. Если бы ты был глупым, я бы на тебя даже времени тратить не стала.

— Изольда Германовна, вам не холодно? — осведомился Пётр Ларин.

— Нет, мне не холодно, и ты это прекрасно знаешь.

— С чего это вы взяли? — вопрос мальчика остался без ответа.

Изольда хмыкнула, и снег заскрипел под подошвами её изящных туфелек.

При всех переменах, произошедших в спецшколе номер семь со времени исчезновения Преображенского и Парамоновой, наверное, единственным человеком, умевшим сохранять спокойствие и продолжать вести привычную жизнь, был садовник Захар. Он по-прежнему ухаживал за деревьями, кормил белок и птиц, которым в холода было намного труднее, чем людям. Переживал за оранжерею, где росли редкие экзотические растения. Его маленький домик был единственным местом, где все оставалось по-прежнему.

Именно к нему и шагал по хрустящему снегу Пётр Ларин, чтобы вспомнить былые времена, а главное, поделиться своими соображениями. Ларин был уверен, что Захар отнесётся к его словам серьёзно и всегда даст ценный совет.

Захар сидел у очага, повернувшись спиной к входной двери, и смотрел на огонь. Огромный пёс лежал рядом, положив голову на мощные лапы. В глазах пса вспыхивали и гасли золотистые искорки.

— Давненько тебя не было, — не оборачиваясь, сказал Захар. — Я знал, что это ты идёшь. Гурд дважды тявкнул.

Ларин поздоровался, присел на корточки. Погладил пса. Тот благодарно зарычал.

— И Гурд по тебе соскучился.

Мальчик устроился рядом с огнём и стал говорить. Гурд привстал, а Захар, не отрываясь, смотрел на Ларина, время от времени кивая головой и подёргивая пышные бакенбарды.

Наконец Ларин сглотнул слюну:

— Ну вот и всё. Я выговорился, мне стало легче.

— А вот мне нет, — пошутил Захар. — Чувствую я, грозит тебе опасность, хоть я и не волшебник и не могу, как Земфира, будущее видеть. А ты уверен, что они не следят за тобой и не догадываются, что ты их раскусил? Илья Данилович уж какой умный человек был и то пропал. Будь поосторожнее, мой юный друг!

— Я, Захар, кое-чему научился, и меня так просто не возьмёшь.

— Не перескочив яму, не хвались.

— Дай, Захар, подумать немного, может, что и надумаю.

После ухода Ларина Захар ещё долго сидел у очага, глядя на играющие язычки пламени и прислушиваясь к потрескиванию дров.

Наконец он тяжело встал, провёл ладонями по лысой голове, словно приглаживая несуществующие волосы. Гурд вскочил следом за хозяином, тряхнул головой. Тяжело ступая, Захар двинулся в кладовую, на ходу продолжая бормотать что-то себе под нос и морща лоб. Он зашёл в кладовку, где хранился основной запас корней и трав. Зажёг свечу.

— Ну что, травушки-муравушки, поможете мне, родимые, со злыми силами побороться?

Он прикасался к пучкам трав так, словно те были живые. В его руках появились старинные серебряные ножницы, медный пестик и тяжёлая ступка. Через четверть часа Захар разложил маленькие пучки трав и высушенные коренья на большом деревянном столе. Тарелочки, блюдца, горшочки — всё стояло рядом.

Захар принялся толочь травы. Он бережно прикасался к каждой травинке, разговаривал с ней, прося о помощи, шептал заклинания, стучал пестиком о дно ступки, перемалывая и перетирая травы и коренья.

Наконец с первой частью процедуры было закончено.

— А теперь надо кое-что перепроверить, освежить в памяти.

Захар посмотрел на дверь, затем окнах, раскрыл книгу и принялся водить пальцем по рукописным строчкам. Эта тетрадь досталась Захару от бабушки, а той, в свою очередь, от её бабушки. Маленькой серебряной ложечкой, время от времени заглядывая в тетрадь, Захар принялся ссыпать с глиняных тарелочек перетёртые травы в глиняный горшок, при этом произнося заклинания. плотно закрыл её и задвинул тяжёлый засов. Из потайного места в стене он достал тонкую книжечку. Оглянулся, словно за ним кто-то подсматривал. Но, кроме верного пса, в доме не было ни души.

Захар задёрнул шторы на круглых окнах.

Пётр Ларин ходил по снежному парку сам не свои.

«Как же это я раньше не догадался? Ведь всё так просто. Живым или мёртвым, но я должен туда попасть!» — решил он.

Мальчик стал перебирать в памяти всё то, чему научился в школе, что слышал от учителей. Сквозь чёрные ветви деревьев на Петра смотрел белый диск луны.

Ларин набрал полные ладони сухого снега, протёр разгорячённое лицо и, посмотрев на луну, произнёс:

— Сегодня ночью самое время.

Мальчик не заметил, как ноги привели его к домику Изольды Германовны. Как всегда, шторы на окнах были плотно сдвинуты, а окно открыто. Вначале Ларин услышал голоса, хоть негромкие, но злые.

— Он всё знает! Ему всё известно!

«О ком это они?» — насторожился Пётр.

Он сосредоточился, прижавшись спиной к шершавому стволу сосны. Стены стали прозрачными. Он увидел двух Изольд, сидящих за столом в комнате, покрытой инеем.

— Брензельда недовольна, — сказала одна из Изольд, — ей уже давно не нравится, что здесь происходит.

— Но она уверена, что сможет заставить мальчишку служить нам.

Пальцы Ларина сами сложились в фигу:

— Вот вам, ведьмы проклятые!

Теперь он получил подтверждение своим тайным догадкам.

Ларин быстро зашагал по дорожке. Он услышал хруст снега, тяжёлое сопение и испуганно оглянулся. Прямо на него мчался Гурд. Добежав до мальчика, пёс сел, стал вертеть головой, схватил его зубами за полу куртки и потащил.

— Куда ты меня ведёшь? Хорошо, — догадался Ларин. — Гурд, я сам пойду.

Через несколько минут он уже поднимался к Захару. Тот стоял у стола, облачённый в белую длинную рубаху с вышитым воротом. Рукава были закатаны по локоть. Захар выглядел уставшим, странный запах витал в комнате.

Ларин принюхался.

— Непростую задачу ты мне задал, но кое-что я придумал.

Захар бережно снял с очага чёрный глиняный горшочек, поднял крышку и осторожно принялся процеживать в гранёную бутылочку зелёную жидкость.

— Вкусивший этого напитка никогда не потеряет рассудок, и никто не сможет властвовать над его волей, — громко произнёс Захар.

Он налил в рюмку на гранёной ножке зелёной жидкости ровно на три глотка.

— Ты должен это выпить.

Ларин проглотил горьковатую жидкость, облизнул губы. Никаких изменений в своём организме мальчик не почувствовал.

— А теперь раздевайся.

— Зачем?

— Так надо, — на столе появился горшочек из красной глины.

Ларин быстро разделся.

— Вот этим жиром ты должен намазать своё тело. Он не очень вкусно пахнет, но лучшего средства от холода ещё никто не придумал. — Жир впитывался в кожу мгновенно, что удивило Ларина. — Ты не будешь чувствовать холода, — сказал Захар, подавая майку.

Ларин быстро оделся.

— Захар, ты никому не говори, куда я отправляюсь.

— Если бы я мог, то пошёл бы с тобой.

— Я знаю, Захар, спасибо.

Зелёную бутылочку, заткнутую пробкой, Ларин спрятал во внутренний карман куртки.

— Береги её, в ней — спасение, — напутствовал мальчика Захар.

Ларин шёл по скрипучему сухому снегу к домику Изольды. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь. Послышалось некое замешательство, шум, затем раздался голос Изольды Германовны:

— Кто там?

— Это я, — сказал Ларин, словно Изольда должна была его ждать.

Дверь открылась. Ларин вошёл и услышал, как за его спиной щёлкнул ключ. Прошёл в комнату. Здесь было всё как прежде.

— Что тебя привело, Ларин, в столь поздний час?

— Вы сказали, что я вас обманываю. Так вот вы, Изольда Германовна, тоже всех обманываете.

— Кто тебе позволил меня оскорблять? — с напускным негодованием выкрикнула Изольда.

Дверь соседней комнаты открылась, и появилась вторая Изольда. Ларин посмотрел на одну, затем на другую, и на его лице не возникло даже тени удивления.

— Какой хороший мальчик! — сказала вторая, обходя Ларина и рассматривая его.

— Можно подумать, вы меня никогда не видели.

— Видела, — призналась вторая Изольда, — только рассмотреть как следует не успела.

— Так вы мне скажете, куда отправили Земфиру Парамонову?

— Земфиру? — сказала Изольда номер один, та, которая преподавала иностранные языки. — Хорошая девочка, талант необыкновенный. Но она слишком много знала и, сама того не желая, хотела нам навредить.

— И за это вы её уничтожили?

— А ты всё ещё веришь, что мир справедлив, мальчик? — хихикнула Изольда номер два.

— Верю, — сказал Ларин.

— Какая глупость! Аскольда, тебе нравится, как он рассуждает?

— Забавно.

— Приятно познакомиться, Аскольда Германовна. А у нас в школе говорят, что вы, Изольда Германовна, снегом питаетесь и у вас полный холодильник льда.

— Тебя Илья Данилович научил забираться в чужие дома?

— Нет, это я сам, — признался Ларин.

— Так чего же ты хочешь, мальчик? — с каким-то акцентом спросила Аскольда.

— Я хочу вернуть Земфиру и Илью Даниловича. Мне надо, чтобы они были с нами.

— Похвальное желание. Только, к сожалению, невыполнимое.

Ларин смотрел на камин, в котором лежали дрова и который, наверное, с того самого момента, как поселилась Изольда, никогда не зажигался.

— И холодно вам не бывает?

— Мы не мёрзнем, — рассмеялась Аскольда и подмигнула своей сестре.

Ларин сосредоточенно смотрел на сосновое полено. В голове у него стояла картина: стол, две чашки.

«А почему они меня чаем не угощают?» — удивился он.

— Я, наверное, расскажу о ваших проделках.

— Мальчик, ты можешь рассказать, но тебе уже никто не поможет.

— Это ещё раз подтверждает, что Людмила Афанасьевна Шмель с вами заодно.

Изольда Германовна удалилась на кухню. На столе появились три чашки и ваза с зефиром.

— Давай, Ларин, всё спокойно обсудим, расставим точки над «i». Ты должен убраться из этой школы. Я понимаю, Людмила Афанасьевна возлагает на тебя какие-то надежды, но им не суждено сбыться.

Ларин кивнул. Аскольда принялась разливать чай. Ларин взял свою чашку.

— Чай у вас какой-то холодный. Вы что, его никогда не греете?

— Нет, — призналась Изольда Германовна, — мы даже в него лёд бросаем. Хочешь попробовать чай со льдом?

— Не откажусь.

Ларин умело подыгрывал, ни тени фальши не было в его голосе. Каждое движение было выверено, будто он сто раз репетировал роль и знал её назубок. Но игра стоила свеч.

Аскольда принесла лёд, щипцами бросила в чашку Ларина прозрачный кубик, такой же положила себе и сестре.

— Если бы ты был другим, Ларин, ты был бы нам неинтересен. Но ты слишком умён и талантлив.

— А может, вам это кажется? Значит, вы меня боитесь?

— Может быть, — уклончиво ответила Изольда Германовна, делая глоток.

Ларин тоже сделал глоток. И Аскольда поднесла чашку к губам.

Со стороны их разговор мог бы показаться даже милым. Сидят две учительницы и беседуют с учеником, учат его уму-разуму, наставляют на путь истинный.

Ларин сделал ещё глоток:

— Странный какой-то у вас чай.

— Невкусный, что ли?

— Вкусный, только странный.

Лицо Аскольды побледнело, она даже нижнюю губу прикусила.

— Вы и Спартака Кимовича на свою сторону переманили?

— Никто его не переманивал, — Изольда махнула рукой, — просто есть люди, которые всегда на стороне тех, кто сильнее. К ним относится и преподаватель физкультуры.

— А что будет со школой?

Изольда Германовна мечтательно закатила глаза:

— К сожалению, тебе, Ларин, узнать это не дано.

Ларин хмыкнул, на какой-то момент забыв, что должен притворяться до конца. Он поднял руку, посмотрел на неё.

— Что это со мной происходит? — прошептал он.

— Ничего особенного, — услышал он сразу два голоса. — Ты, Ларин, сейчас отправишься к тем, кто тебе так дорог.

Изольда сунула пальцы в рот и дважды громко свистнула. Мальчик уронил голову на грудь и закрыл глаза.

С грохотом отворился люк подпола, и оттуда начали выбираться скользкие серые эрдманы с выпученными глазами. Примерно так Ларин представлял себе картину своего проникновения в потусторонний мир через ледяные ворота.

Изольда приблизилась к мальчику со зловещей улыбкой:

— Ты хотел разрушить то, что мы с таким трудом строим? — она поводила холодной ладонью перед его лицом. Взгляд мальчика был стеклянным.

— Он думал, что умнее всех и сможет нас провести. Какие они наивные, эти юные волшебники!

Из подпола потянуло холодом, и, если бы не жир, которым Ларин предварительно натёрся, сейчас бы он дрожал, как собачий хвост. Эрдманы стояли, ожидая приказаний.

Изольда Германовна обратилась к ним на булькающем каменном языке, словно и у неё во рту перекатывались камешки и стучали друг о друга. На лицах эрдма-нов появились злорадные оскалы. Рты растянулись до ушей, на толстых губах выступила вязкая слюна. Они схватили мальчика за руки и за ноги и потащили в мрачное подполье.

«Главное — ничем себя не выдать, не дрогнуть, не закричать! Скорее всего Илья Данилович тоже попал в эти сети. И его так же волокли в ледяную нору!

Скоро я окажусь у цели, и тогда посмотрим, кто кого!» — размышлял Пётр.

Он увидел, как с грохотом захлопнулся люк, отрезав свет. Эрдманы тащили его, о чём-то переговариваясь между собой на своём булькающем каменном языке.

«Надеюсь, жрать они меня не станут, — подумал Ларин. — Туманова не говорила, что эти мерзкие создания — людоеды».

В ледяной норе постепенно становилось светлее. Свет был призрачный, мерцающий, мёртвый, как от искусственных ламп. Сердце Ларина сжалось, ему стало страшно.

«И как это они не поскальзываются? Ведь кругом сплошной лёд», — подумал Ларин и заметил на ногах эрдманов маленькие колючие шипы, которые и позволяли этим гнусным созданиям ловко бегать по льду. — Отсюда хорошо на коньках выбираться, — мелькнула озорная мысль, — да с клюшкой, да с шайбой».

Артём Шубин к полуночи умудрился разгадать почти все кроссворды.

«Где же Ларин? — спохватился он, взглянув на часы. — Может, у Сони?»

Артём посмотрел в окно на пустынный, заснеженный парк, залитый лунным светом, на огромный белый диск, висевший над деревьями в разрывах низких туч.

«Схожу к Тумановой», — решил он.

Софья не спала, она сидела за столом перед развёрнутой книгой.

— О, Артём, заходи.

— Слушай, ты Ларина не видела?

— А что, он не у себя?

— Он куда-то ушёл часа четыре назад.

— И на ужине его не было, — заметила Туманова. — Я подумала, что он спит.

— А я, вообще-то, жрать хочу. Мне никто ничего не принёс.

— Шоколада хочешь?

— Брр! — закричал Артём, вспоминая, как накануне Туманова кормила его шоколадом, пытаясь придать энергии.

— У меня есть булочки и зелёное яблоко.

— Давай.

Хрустя яблоком, Шубин взволнованно ходил по комнате.

— Где же он может быть? Поздно уже, все спят, наверное.

— Слушай, Туманова, а может, и Ларин… — слово «пропал» Артём не хотел произносить, но Туманова поняла.

Её лицо побледнело, она прикусила губу:

— Ой, что ты такое говоришь!

— Я ничего не сказал.

— Но подумал.

— Но ведь и ты сейчас думаешь об этом?

— Если директриса узнает, всем нам будет плохо, — произнесла Софья. — А может быть, директриса его расколола?

— Панику поднимать не стоит. Может, он спит себе спокойно на тёплой лежаночке у Захара? Сбегай к Захару, Софья. Мне же выходить из школы нельзя, я арестован.

Софья стала быстро одеваться. Запахнула шарф, застегнула молнию куртки.

— А ты сиди у себя дома. Может, он появится.

Софья подошла к охраннику. Тот посмотрел на неё с удивлением.

— Ты куда, Туманова?

— Мне срочно к садовнику надо.

— Ночью? — удивился охранник. — До утра подождать нельзя?

— Нам же можно выходить, директриса позволила.

— После полуночи нельзя.

— Выпустите, я ненадолго.

Уговаривать Софья умела. Она изобразила такое просящее лицо, что сердце у охранника дрогнуло. Он посмотрел на часы:

— Пятнадцать минут хватит?

— Да. Управлюсь!

Охранник открыл дверь, и Софья побежала по дорожке.

В домике Захара горел свет. Она постучала и услышала:

— Войдите.

Гурд радостно залаял.

— Захар, — сразу же с порога начала Софья, — ты Ларина не видел? По-моему, он тоже пропал.

Захар закрыл дверь.

— Присядь, Соня, — по лицу Захара девочка догадалась, что он что-то знает. — Если и пропал, то ненадолго.

— Где он?

— А ты никому не скажешь?

— Обещаю!

— Он отправился в потусторонний мир за Земфирой и Ильёй Даниловичем.

— Как, без меня?! — воскликнула девочка. — Он нашёл ледяные ворота? — Захар кивнул. — А если с ним что-нибудь случится?

— Я сделал всё, чтобы его обезопасить.

— А когда он вернётся?

Захар передёрнул могучими плечами:

— Этого никто не знает. Ребятам пока не говори. Может, к утру и вернётся, если всё получится.

— А если не получится?

— Должно получиться!

— Ну как же так, — в сердцах воскликнула Туманова, — меня с собой не взял! А я ему даже порошка волшебного не дала.

— Какого порошка? — спросил Захар.

— Чтобы стать невидимым. Он ведь молний боится!

— Он совсем другим путём проник. Думаю, они сами его туда отправили, как Земфиру и Илью Даниловича.

— Но как он выберется?

— То, что не могут одни, иногда удаётся другим. Сердце у него храброе, я знаю.

Лицо Тумановой стало грустным.

— Но как же он так, даже меня не предупредил!

— Он не хотел никого подвергать опасности. Ты иди, а то ещё тебя хватятся, переполох в школе поднимется.

— Слушай, Захар, а фонарик он с собой взял?

— Да, я видел у него фонарик.

Софья с облегчением вздохнула. Она поблагодарила охранника и поднялась в комнату.

Шубин ходил из угла в угол, заложив руки за спину.

— Ну? — глядя в глаза Тумановой, произнёс Артём.

— Он ушёл туда.

— Как это? Я же отправил ключ директрисе обратно!

— Он нашёл ледяные ворота, Артём.

— Чего-чего? Какие ещё ледяные ворота? Вообще, он бормотал о каких-то воротах, но я подумал, что это у него от усталости.

— В потусторонний мир, — пояснила Туманова. — Есть ещё один вход. Он называется ледяными воротами.

— А-а, — не до конца понимая, взъерошил волосы Артём. — Ас кем он туда отправился?

— Один, — печально произнесла Туманова.

— Что, совсем один?!

Девочка кивнула:

— Он даже меня не предупредил!

— Илья Данилович ведь тоже никого не предупреждал, и Земфира никому ничего не говорила.

— Боюсь, те не знали, что пропадут, а Ларин пошёл намеренно. Но Захар сказал, что всё будет хорошо, и мы должны молчать. Никому ни слова.

— А если его преподы хватятся?

— Я предупрежу Егора Вячеславовича.

Утром, когда ученики школы собрались в столовой к завтраку, появилась Людмила Афанасьевна вместе с Изольдой Германовной и Элеонорой Аркадьевной. В последнее время они не расставались. За ними следом вошёл в столовую и Спартак Кимович. Директриса посмотрела на то место, где обычно сидел Ларин. Дети этот взгляд Людмилы Афанасьевны заметили.

— Занятия и распорядок дня будут такими же, как и всегда. Пётр Ларин покинул нашу школу, его забрала бабушка.

— Как? Он даже не простился с нами? — послышались возбуждённые голоса.

— Если не простился, значит, были на то причины. Значит, не захотел.

«Вот врёт, даже глазом не моргнёт!» — подумала Туманова.

— Приятного всем аппетита, — директриса покинула столовую.

— Как Петра могла забрать бабушка, ведь она у него старенькая, больная? Что-то здесь нечисто, — говорили ребята.

— Тихо! — прикрикнул на детей Спартак Кимович и звонко хлопнул в ладоши.

Когда преподаватель физкультуры поспешил за директрисой, Соня вскочила со своего места:

— Слушайте все меня! Делайте вид, что ничего не произошло, не надо шуметь!

— А где он, Софья? — спросил Семернёв.

— Всему своё время.

— Так значит, не бабушка? — предположил кто-то.

Соня скрестила руки и подняла их над головой. Дети замолчали и продолжили завтрак.

— Они не поверили, — сказала Изольда в правое ухо директрисе. — Слышишь, Брензельда?

— А мне всё равно, поверили или нет. И всё-таки вы погорячились.

— Нам ничего не оставалось, ведь он мог натворить такого…

— Если бояться глупостей, которые наговорит мальчишка, это означает, что вы показали свою слабость.

— Но ты же сама говорила, что он…

Директриса отмахнулась от Изольды Германовны. Элеонора Аркадьевна ступала с торжествующей улыбкой на лице, в глупом напудренном парике. За ними бежал преподаватель физкультуры.

Весь день прошёл в тревожном ожидании и разговорах о судьбе Ларина.

— Ты что-то знаешь, Туманова?

— Нет, мне ничего неизвестно, — Софья отказывалась отвечать на вопрос.

Вечером дети сидели в большой комнате и смотрели телевизор. Кто-то шуршал фольгой чипсов, кто-то разворачивал шоколадные конфеты. Вдруг экран телевизора на секунду погас и замелькал электронный снег. Семернёв подошёл и попытался настроить телевизор.

Но это ему не удалось. Когда на мгновение возникало изображение, пропадал звук, а когда возникал звук, пропадало изображение.

— Наверное, гроза, — выдвинул версию Тарас Ващенко. — Пора расходиться, «кина» не будет.

Когда дети вышли в коридор, то увидели странное свечение. По коридору медленно двигались Илья Данилович, в пальто, в шляпе, и Земфира. Они смотрели друг на друга и о чём-то разговаривали. Слов было не разобрать. Дети прижались к стене.

— Давненько их не было, — сказал Лёвка и хихикнул. — Вот они, смотри, Инга, — это наш бывший директор Преображенский.

Бывший директор школы и Земфира прошли рядом с ребятами, бесшумно ступая по плитам пола. Туманова хотела удержать Земфиру, она протянула руку, пытаясь прикоснуться к худенькому плечу цыганки, но её рука прошла сквозь девочку, как сквозь голубоватый дым.

— Земфира, постой! — окликнула Туманова. Земфира оглянулась, но тут же заспешила вслед за Ильёй Даниловичем.

— А ведь раньше она даже не оглядывалась.

Они проводили взглядом торопливо удаляющихся призраков.

— Ничего страшного, — прозвучал надменный голос Инги Акуловой. — Я думала, он настоящий волшебник, ваш предыдущий директор, а он так себе.

Злата поддержала подругу и хихикнула.

В коридоре стояли почти все ученики школы, те, кто остался, кого ещё не забрали родители, — тридцать четыре человека. Тридцать два из них любили своего директора и никогда не унывающую, весёлую, озорную Земфиру Парамонову. Все осуждающе посмотрели на новеньких, даже Лёва Морозов и тот отступил от Инги Акуловой.

— Можно подумать, что мы вас боимся! — прошипела Злата.

— А вас никто пугать и не собирается.

Дмитрия Мамонтова так сильно задело неуважение к Илье Даниловичу, что он сверкнул глазами, и в это время журнал Златы Грубер вспыхнул как факел.

— Ой! — закричала девочка, отбрасывая от себя пылающий журнал.

Все захохотали. Шубин показал Мамонтову кулак, а затем указательным пальцем повертел у виска.

— А что, я разве сделал что-то плохое?

— Не могу понять, — выговаривал Шубин Мамонтову, — на фига ты это сделал? Сейчас прибегут, директрисе доложат, будет ещё больше неприятностей.

— А чего они на Илью Даниловича напраслину возводят? Что он им такого сделал?

Но, вопреки ожиданиям Артёма, никто из дежурных в коридоре не появился. Обгоревший журнал выбросили в мусорницу, а дым быстро развеялся, потому как дети открыли окна.

— Скажи, Артём, ты же знаешь, где Ларин? Я — могила, никому ничего. Ведь никто же не верит в эти глупые россказни про бабушку. Ещё бы про дедушку рассказали и про серого козлёнка! С ним хоть всё в порядке?

Шубину хотелось рассказать Мамонтову о том, где сейчас их приятель, какими важными делами занимается, но он пообещал молчать. И, не найдя ничего лучшего, прошептал:

— Дмитрий, поверь мне, с Лариным всё в порядке. А больше я тебе ничего рассказать не могу.

— Но ведь я могила! — постучал себя кулаком в грудь Мамонтов.

— Всё, не приставай. Знаю, верю тебе, но я слово давал.

— Хорошо. А когда сможешь, расскажешь?

Шубин кивнул.

Когда дети разошлись по комнатам, Туманова заглянула к Шубину.

— Как ты думаешь, Пётр справится?

Артём передёрнул плечами:

— Если бы я знал, Соня. Но ведь с Ильёй Даниловичем и с Земфирой его не было, а значит, он пока до них не добрался, — сделал вывод Артём.

— Ну почему он такой?! — сказала девочка, вставая. — Ведь я бы ему помогла!

— Просто он решил не подвергать нас опасности. Да и что ни говори, Пётр очень развил свои способности и умеет теперь гораздо больше, чем мы.

— А тебе бы я посоветовала ходить в столовку. Ведь тебе это не запрещено. Ты сам отказался.

— Мне ребята еду приносят, сама же знаешь.

— Знаю. Ладно. Пока. Я пошла!

Шубин быстро разделся и юркнул под одеяло. Дверь комнаты он не запирал, потому что надеялся, в любой момент может вернуться Ларин. Артём заснул быстро, даже сам не заметил, как это случилось.

Ему приснился Ларин, они с ним расставляли шахматные фигуры на доске.

Вот они с Лариным на балконе и смотрят сверху на огромное шахматное поле. Чёрная королева как две капли воды похожа на Людмилу Афанасьевну Шмель, а король — на Изольду Германовну.

Вдруг фигуры начинают уменьшаться в размерах и пропадают.

Мальчик вскочил с кровати, и ему показалось, что он услышал голос Петра. Посреди комнаты стояла женщина с белым лицом, тёмными глазами и чёрными волосами. Артём даже сразу и не понял, что происходит, сон это или он видит женщину наяву. От незнакомки шло удивительное свечение, золотистотёплое, мягкое. Мальчик хотел спросить «кто вы?», «что вам надо?». Женщина прижала палец к губам и загадочно улыбнулась.

«Это сон, — решил Шубин, — какой-то загадочный сон».

Женщина опустила голову и тихо спросила:

— Здесь спал Ларин Пётр?

Артём кивнул. Женщина принялась поправлять постель, затем взбила подушку и аккуратно поставила.

— А где он сейчас? — спросила она мягким, певучим голосом.

— А вы кто? — немного осмелев, поинтересовался Артём.

— Скажи мне, где Пётр?

— Сейчас его здесь нет. Но я надеюсь, он скоро вернётся.

— Он уже не учится в этой школе? — прозвучал тихий вопрос.

— Нет, учится. Это меня родители скоро заберут.

— Зачем? — спросила женщина.

— Они так решили.

— А сам ты какое принял решение?

— Я бы с удовольствием здесь остался, у меня здесь друзья. Но здесь учиться стало невозможно.

— Почему? — поинтересовалась женщина и бережно прикоснулась рукой к Петиной подушке.

«Странная какая женщина… Где я её видел?» — как ни старался Артём, не мог вспомнить.

— Так ты говоришь, учиться здесь стало плохо? — Мальчик кивнул. — Жаль, — сказала незнакомка и улыбнулась тихой, загадочной улыбкой.

— Вы, наверное, знаете что-то такое, что мне неизвестно?

— Кое-что знаю. Но и тебе, и другим детям скоро все станет известно, — женщина разжала кулак, на её ладони тускло сверкнул серебряный диск величиной с крупную монету. Она взглянула на него, опять улыбнулась: — Значит, ты не знаешь, куда ушёл Пётр Ларин, или не хочешь мне говорить?

Шубин вздохнул и промолчал.

— Понимаю. Тебе доверили тайну, и ты никому её не раскроешь? Так? — спросила женщина.

Да.

Серебряный диск, тускло сверкнув, упал на кровать Петра.

— Спи. Сладких тебе снов. Ты верный друг.

Незнакомка бесшумно покинула комнату.

«Точно помню, что уже видел её! Эти глаза, губы, высокий лоб и тёмные волосы. Даже голос до боли знакомый…» — напрягал свою память Артём.

«Твой ход, — услышал Артём голос Ларина. — Опять ты долго думаешь! Я успел на подоконнике посидеть, а ты всё не знаешь, куда пешку двигать».

«Сейчас, погоди…» — Шубин посмотрел на доску.

Ларин сделал два хода, а он всего лишь один. Пальцы его сжимали пешку, и он не знал, вернуть её на чёрную клетку или поставить на белую.

«Значит, это всё-таки сон!» — разочарованно решил Артём.

Один ледяной коридор переходил в другой. Кромешная тьма сменялась призрачным фосфорическим светом. Когда удавалось краем глаза взглянуть на циферблат часов, сердце Петра Ларина сжималось: стрелки, обычно двигающиеся справа налево, вертелись в обратную сторону. Иногда они замирали на месте, затем дёргались и вновь вертелись в обратном порядке.

«Наверное, я попадаю в какие-то временные провалы, где время вообще останавливается и не движется ни вперёд, ни назад», — думал он.

Толпа эрдманов, тащившая мальчика в потусторонний мир, казалась Ларину толпой хулиганов. Иногда они останавливались без всякого повода и начинали яростно дубасить друг друга огромными кулачищами, пинать ногами, толкать в плечи. Но любимым развлечением эрдманов было плевание. Слюны у них скапливалось, как у верблюдов. Она вылетала из огромных ртов белыми вязкими комками, а попав на тело, стены, начинала шипеть, пениться и потом застывала, превращаясь в ледяные шарики, которые рассыпались под ногами. Когда среди эрдманов начиналась потасовка, те двое, которые тащили Ларина, прижимались к стене, о чём-то переговариваясь между собой.

Мальчик чувствовал, что им хочется присоединиться к дерущимся, но какая-то неведомая сила не позволяет сделать им это.

«Да они полные идиоты! — решил для себя Ларин. — Если у этих существ и есть мозги, то их очень мало, кот наплакал. И существуют они лишь для того, чтобы выполнять приказы».

Если первый эрдман спотыкался и падал, то остальные бежали прямо по нему, не обращая внимания на душераздирающие вопли упавшего. Затем упавший поднимался и ковылял, грозя кулаками тем, кто нёсся впереди.

«Куда же они меня волокут? Как скоро моё путешествие будет закончено? — стрелки часов вертелись необыкновенно быстро. — Они меня в прошлое тащат, что ли? Может так получиться, что когда меня приволокут, то мне будет года три, — в голове мелькнула забавная мысль. — Вот и хорошо. Значит, отец с матерью будут рядом и защитят меня».

По пути случались и забавные происшествия. Один из эрдманов, зацепившись ногой за камень, остановился, наклонился, взял его и принялся рассматривать. Даже синий язык изо рта высунул. Он поворачивал камень то вправо, то влево, поднимал над головой, даже лизнул его. Остальные пошли дальше.

Ларин оглянулся. Эрдман присел на корточки и принялся ковырять камень толстым пальцем, словно пытался проделать в нём дыру.

Прошло несколько минут. Гулкое подземелье заполнил истошный крик. Все эрдманы остановились и принялись что-то обсуждать между собой. Ларину стало немного жаль их.

Получилось так, как предполагал Пётр. Два эрдмана, которые ругались яростнее других, схватили друг друга за уши и принялись колошматить. Остальные вначале с интересом смотрели на потасовку, а затем, разделившись на две группы, попытались растащить их.

В этот момент они вновь услышали истошные вопли и, наверное, вспомнили, из-за чего, собственно, началась потасовка. Вместе с мальчиком эрдманы двинулись в обратном направлении. В лабиринтах и ледяных тоннелях они хорошо ориентировались. Оказалось, что эрдман, заинтересовавшийся камнем, пытаясь проковырять его пальцем, отстал от товарищей и заблудился. Эрдманы нашли его, отдубасили руками и ногами, постучали головой о стену, словно эта процедура могла вправить мозги, и теперь избитый эрдман, держась руками за голову, бежал впереди всех.

«Эрдманы глупы, — сделал вывод Ларин. — Они сильны лишь тогда, когда действуют толпой. А в одиночку быстро теряются, начинают нервничать и даже в пространстве не ориентируются».

Понемногу становилось теплее. Под ногами у эрдманов плескались лужи, над которыми клубился пар. Сверху тоже падали капли. Ларин понял, что для эрдманов он такой же груз, как бревно или камень, только, наверное, им приказали нести его осторожно, не ронять, не ударять. Они обращались с мальчиком очень бережно. Конечно, он мог уничтожить их прямо сейчас. Достаточно одной вспышки фонарика, и эрдманов не станет. Но тогда он останется один в мокром подземелье, даже не будет знать, куда идти.

«Нет, лучше уж плохо ехать, чем хорошо идти», — решил он.

Как бывает со всяким человеком, когда его однообразно покачивают, Ларина неумолимо клонило в сон. А может, в воздухе стало меньше кислорода? В общем, как он ни боролся со сном, глаза сами собой закрылись помимо воли, и он уснул.

А толпа эрдманов, оглашая мокрое подземелье своими криками, продолжала бежать.

Ларин открыл глаза, когда почувствовал прикосновение к подбородку чего-то мягкого и щекочущего. Он увидел перед собой эрдмана, во лбу которого поблёскивал металлический шарик, тот самый, которым выстрелил Артём Шубин. В руках эрдман держал большой клубок, на котором была серая нить толщиной в палец, мягкая и пушистая. Второй эрдман, поставив Ларина на плоский камень, держал его за плечи.

Вскоре мальчик уже был замотан так, что с трудом мог пошевелить рукой или ногой. Из кокона торчала лишь голова в вязаной лыжной шапочке да поблёскивали стёкла очков.

«Ну и смешон же я, наверное! — подумал Пётр. — Вот увидели бы меня ребята, хохотали бы, наверное, до упаду. Небось похож на личинку майского жука, такую же толстую и неповоротливую!»

Эрдманы закончили свою работу. Тот, с металлическим шариком, сверкающим во лбу, плюнул на конец нити и приклеил её к кокону. Затем так же, как делают люди, потёр ладонь о ладонь и вздохнул, словно выполнил тяжеленную работу.

Другой эрдман прикатил большущий, как снежный ком, клубок, и Ларина принялись обматывать нитью дальше. Теперь его уже замотали с головой. Странное дело, но воздух сквозь толстый слой пушистой белой нити проходил легко, а вот звуки становились всё тише.

«Белое безмолвие, — подумал мальчик, — словно я нахожусь в густом-пре-густом тумане».

Он попробовал пошевелить руками и ногами, это ему не удалось. Пётр почувствовал, что его подняли и куда-то понесли.

«Ну и пусть несут, — уже с каким-то безразличием подумал Ларин. — Молодец Захар, всё у меня в порядке, главное — голова на месте. Я готов действовать».

Шубин проснулся, когда в комнате стало совсем светло. Он с удивлением заметил, что подушка на кровати Ларина взбита, а одеяло расправлено.

«Странно… Так это был не сон?» — удивился Артём.

И тут он увидел фотографию, висевшую над кроватью, ту самую, которую он перенёс из Москвы в комнату.

«Так это приходила мама Петра! — Шубин вскочил и быстро оделся. — Ну и дела! А откуда она взялась? Значит, она тоже там, и, наверное, Пётр, если повстречается с Ильёй Даниловичем, найдёт и свою маму. Пусть ему повезёт».

На одеяле возле подушки Артём увидел блестящий кружочек с дырочкой. Такие штучки иногда используют как брелок для ключей. Одна сторона была чистой и гладкой, а на другой была выгравирована раковина улитки — красивый, изящный завиток.

С брелоком в руке Ларин побежал к Тумановой. Та собиралась на занятия.

— Привет! — с порога крикнул Артём.

— Ты что, на занятия решил пойти?

— Не в этом дело.

— Ларин вернулся?

— Нет, — сказал Артём и, разжав пальцы, показал брелок Софье.

Та пожала плечами:

— Ну и что ты хочешь этим сказать?

— Ты ночью спала?

— А что я, по-твоему, делала?

— Ну, не знаю… а сны какие-нибудь видела?

— Не помню, — задумчиво произнесла Софья.

— А ты вспомни.

Софья прикрыла глаза:

— Видела какую-то женщину. Она погладила меня по голове и всё. Потом женщина исчезла, так мне ничего и не сказав.

— У женщины были тёмные глаза?

— Я не помню. А вот рука у неё была тёплая. У меня с вечера голова разболелась, так она погладила меня по волосам, почти как мама, и голова перестала болеть.

— Это была Петина мама.

Софья вздрогнула:

— Как Петина мама?

— Я её узнал. Она сразу показалась мне какой-то знакомой. А сегодня утром глаза открыл, увидел портрет и узнал её. Она у меня спрашивала, где Пётр, но я ей не сказал. Ведь мы же договорились с тобой держать это в тайне.

— Так что, выходит, мама не знает, где он?

— Получается так. А я уж подумал, что они там увидятся.

— Пойдём на завтрак.

Артём забрал брелок, спрятал в карман, взял сумку Софьи, и они направились в столовую.

Появление Шубина, который больше недели не ходил в столовую, вызвало среди детей оживление.

— Правильно, — сказал Тарас Ващенко, — с нами-то веселее.

Мальчишки пожимали Артёму руку, всячески его поддерживали. Шубин ел с аппетитом. Даже овсянка, которую он не любил, показалась ему вкусной. Единственное, что огорчало, так это отсутствие Ларина.

Выходя вместе со всеми из столовой, Артём заметил Изольду Германовну и Спартака Кимовича, который сосредоточенно смотрел на училку иностранных языков и кивал.

«Заговорщики, — зло подумал Артём. — Скоро всю школу истребите по одному».

По ходу движения парочки в простенке между окнами висело кашпо с увядшим цветком. Шубин сосредоточился. Когда парочка поравнялась с горшком, тот перевернулся, и земля вместе с засохшими листьями упала на голову Спартаку Кимовичу. Дети, проходившие мимо, засмеялись, но под взглядом Изольды Германовны тут же смолкли.

Артём хмыкнул и направился в свою комнату.

— Я знаю, кто это сделал, — сказала Изольда Германовна, отряхивая землю со своего пиджака.

«Ничего страшного, — думал Спартак Кимович, провожая Изольду Германовну к её кабинету, — вы ещё узнаете, кто я на самом деле. Ведь самурай, как никто другой, умеет ждать своего часа».

Артём сидел на подоконнике и смотрел на заснеженный парк. Над деревьями кружили вороны. Настроение у него было мрачное.

«Хоть бы знак какой-нибудь подал!» — печально подумал он о Петре.

Он вытащил из кармана брелок и принялся вертеть его в пальцах, поглаживать.

«А что если передать ему брелок? — подумал Артём. — Наверное, он для Ларина многое значит».

Мальчик спрыгнул с подоконника, сел посреди комнаты, держа на ладони брелок. Он пытался представить, где сейчас Ларин, но перед глазами была лишь темнота, в которой иногда вспыхивали и рассыпались золотистые искры. Как ни старался Артём, ничего у него не получилось, Ларин был недосягаем и невидим, а вот брелок на его ладони становился горячим.

«Вернётся — отдам, обрадую друга», — решил он.

Артём открыл окно, вдохнул свежий воздух и увидел Сен-Сея, который бодро шёл по дорожке. На голове у него была повязана ленточка с иероглифами. Одет учитель физкультуры был в шёлковое кимоно алого цвета, на спине висел меч.

«Куда это он? — высунувшись из окна, следил Шубин. Спартак Кимович вошёл в дом Изольды Германовны. — Вырядился, как клоун, и пошёл сплетничать. А может, его Изольда вызвала на помощь? С Лариным, может, управиться не могут?»

Самурай бодро дошёл до домика, а вот внутри растерялся. Он часто задышал, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху. Окно в доме было открыто.

«Ещё четверть часа, и вход закроется», — подумал самурай, поднимая тяжёлую крышку люка.

Из подпола потянуло холодом, настолько пронизывающим, что на бровях и ресницах Спартака Кимовича заблестел иней. Рот искривился, на лице застыла злобная маска. Самурай стал выглядеть пострашнее, чем Изольда Германовна в гневе.

Он спустился в подпол и закрыл за собой тяжёлый люк.

Ларин пошевелил вначале пальцами рук. Это ему удалось.

«Теперь надо попытаться выбраться из этих ниток», — решил он.

Но нитки, которыми эрдманы окутали его, обладали странным свойством: они растягивались, как резина, а затем вновь сжимались. Он попробовал силой магии прожечь кокон, но, как ни старался, не мог.

— Ах, так! — злясь, прошептал Ларин, роясь во внутреннем кармане куртки.

Он нащупал рукоятку перочинного ножика, когда-то подаренного ему Павлом Леонидовичем Дроздовым. Ножик исправно служил уже несколько лет. Прижимая к груди ручку, Пётр открыл лезвие и подумал: «Если на эти нити не действуют волшебные силы, то, вполне возможно, с ними справится мои ножик».

Так оно и получилось. Мальчик возился очень долго. Наконец нитки были прорезаны, он выбрался из кокона, как из большого толстого мешка. Ларин оглянулся вокруг. Длинные сухие стены, каменная лестница наверх.

«Я в глубине пещеры, вырубленной в скале, — решил он. — И кажется, я здесь не один».

На железных крюках, торчащих из стен пещеры, были подвешены ещё три кокона — два больших и один поменьше.

«Интересно, кто в них?» — подумал Ларин, подошёл и качнул первый.

На прикосновение кокон не отреагировал.

«А если там покойник? Может, мумия, а может, полуразложившийся труп? Интересно, что стало бы со мной, повиси я в коконе пару дней?» — подумал Пётр.

Мальчик передёрнул плечами. Было страшно и от другого. Вдруг по винтовой лестнице в пещеру спустятся эрдманы и обнаружат, что воля его в порядке. Весь его план рухнет, он погибнет и не сможет никого спасти. Надо торопиться!

Пётр начал прорезать ножиком первый попавшийся кокон. Он уже был покрыт коркой, которая от прикосновения шелушилась. Прорезав дыру, Ларин принялся разрывать уже слежавшиеся нити руками. Первое, что он увидел, — два коричневых ботинка, а затем вывалился человек. Глаза его были открыты, он дышал.

Пётр похлопал его по щекам, как поступают с теми, кто потерял сознание. Но похлопывание ни к чему не привело, мужчина не реагировал ни на что, хотя глаза были открыты.

«Наверное, то же самое было бы со мной, не дай мне Захар свой волшебный напиток. Кстати, где он?» — подумал Ларин и ощупал себя. Он вытащил бутылку, открыл пробку.

— Вам надо выпить, совсем немного, пару глотков.

Мужчина как во сне протянул руку, взял бутылку и принялся пить.

— Э, стойте, стойте, — закричал Ларин, — мне этот отвар ещё нужен.

Мужчина тряхнул головой, и постепенно его взгляд стал осмысленным.

— Где я? — спросил он, оглядевшись по сторонам. — И тут же сам себе ответил: — Понятно, в четвёртом измерении. А ты кто такой? — он посмотрел на Ларина, понимая, что тот ему не враг.

— Я Ларин Пётр.

— Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал?

— Скорее всего так же, как и вы.

— Да. Но для этого тебе должны были парализовать волю. А судя по всему, с волей у тебя всё в порядке, — он осмотрел кокон, из которого только что выбрался мальчик. — Твой? — Ларин кивнул. — Сколько я здесь нахожусь? Какое сегодня число, месяц, год?

Пётр ответил.

Стрелки часов стояли на месте. Незнакомец отряхнулся, затем протянул Руку.

— Александр Иванович Пухов, доцент Академии паранормальных явлений.

— Это что, ненормальных явлений? — задал вопрос Ларин.

— Можно сказать, так.

— А как вы здесь оказались, Александр Иванович?

— Меня сюда притащили эрдманы.

— Так всё-таки их называют Эрдманами?

— Да, с шестнадцатого века, между прочим.

— А по какой причине? Вы что, исследовали их?

— Нет, имел несчастье повздорить с одной женщиной. Теперь я понимаю, это она меня сюда упекла, а эрдманы ей подчиняются.

— Её зовут не Изольда Германовна? — задал вопрос Ларин.

— Нет. Её зовут Людмила Афанасьевна Шмель.

Ларин скривился, словно от зубной боли.

— Это директриса нашей школы.

— Как я ни старался, её всё-таки назначили!

— А вам известно, Александр Иванович, что Людмила Афанасьевна Шмель действует не в одиночку?

— Это следовало предположить. Но я слишком разгорячился. Меня понесло с кочки на кочку. Я высказал всё, что думаю о ней.

— Она вас угощала чаем?

Александр Иванович посмотрел на мальчика с уважением.

— А про чай, молодой человек, вам откуда известно?

И тут же доцент Академии паранор мальных явлении хмыкнул:

— Понятно, вы тоже её жертва.

— И не только я, — он посмотрел на два кокона, висевших на крючьях.

— Погоди, Ларин Пётр, а тебя что, чаем не поили?

— Угощали. Но я принял меры, и он на меня не подействовал, — и он показал Александру Ивановичу зелёную бутылочку.

— Спасибо тебе. Я-то всегда был уверен, что рецепт этого зелья потерян сто пятьдесят лет назад.

Вдвоём с Александром Ивановичем они разрезали следующий кокон, в котором оказался Илья Данилович Преображенский. Два глотка волшебного отвара — и глаза бывшего директора школы уже смотрели осмысленно.

— Ларин Пётр? А ты что здесь делаешь?

— Я пришёл вас спасти, вернуть назад в школу, — шептал Ларин, глядя в глаза директору. — Там без вас такое творится!

Александр Иванович, всё это время стоявший в стороне, подошёл к Преображенскому.

— Со спасением вас, Илья Данилович.

— А вы что здесь делаете? Вы вместе с Лариным?

— Нет, — грустно произнёс Пухов, — я такая же жертва Людмилы Афанасьевны Шмель, как и вы. Благодаря вашему ученику я пришёл в себя.

Илья Данилович прижал к себе Ларина.

— Вот каких учеников растит наша школа! Меня даже переплюнул. Смотри, Александр Иванович. Однако что же мы стоим? Судя по всему, здесь Земфира Парамонова. — Директор школы подошёл и снял кокон с крюка.

Ему не понадобился перочинный нож, который протянул Ларин: от прикосновения его руки тугой кокон превратился в пыль. Это действительно была Земфира в красном пальтишке.

— Вот такими были мы, — заметил Александр Иванович Пухов, ощупывая у девочки пульс. — До сих пор ни науке, изучающей паранормальные явления, ни вам, уважаемый Илья Данилович, неизвестен выход из этого состояния. И только вот этот мальчик нашёл способ, как справиться с ядом Брензельды.

Бледное лицо, немигающий взгляд, бескровные губы, руки, как плети. Девочка стояла, сжимая в руках клетчатый платок, и никого не узнавала.

Ларин тронул её за плечо и громко произнёс:

— Земфира, ты меня слышишь?

Девочка кивнула.

— Давайте приведём её в чувство, — заторопил Александр Иванович, — нам ещё отсюда выбраться надо.

Девочка выпила отвар, приготовленный Захаром, до последней капли, её щёки и губы порозовели, в глазах появилось осмысленное выражение. Она заморгала, принялась трясти головой, словно прогоняя наваждение.

— Где я? Слышишь, Ларин, где я?

— Не волнуйся, Земфира, всё в порядке, — Преображенский тронул девочку за плечо. — Скоро мы все отсюда выберемся, не пугайся и не переживай.

— Илья Данилович, я шла отдавать вам платок, который вы уронили, а мы с Петром подобрали. Я хотела вам сказать об опасности, которая вам угрожает, о том, что в школе должна будет появиться новая директриса, а мы не хотим этого.

— Успокойся, Земфира.

— Земфира, ты молодец, директриса действительно появилась. Оказывается, ты классно предсказываешь будущее. Всё правильно, — уже обращаясь к Илье Даниловичу, сказал Ларин, — Изольда её перехватила, боясь, что она вас предупредит, опоила чаем, а затем отправила сюда. И в кокон замотала.

— Это всё мне понятно, это всё я знал, но попался как мальчишка. Я ведь знал, что Брензельда давно метит на моё место.

— Нет, там не Брензельда. У нас директриса Людмила Афанасьевна Шмель.

— Это для вас она, ребята, Шмель, а я с ней имел счастье учиться. Тогда она была Брензельда… Так, друзья, надо отсюда выбираться. Как я понимаю, — Илья Данилович огляделся, — мы где-то в четвёртом измерении. Как считаешь, Александр Иванович?

Тот кивнул.

— И что-то нас пока никто не беспокоит. Это меня удивляет. Неужели она стала здесь полной хозяйкой? — как бы сам с собой рассуждал Преображенский. — Четвёртое измерение потустороннего мира полностью принадлежит ей. Скверные наши дела, Александр Иванович.

— У меня есть волшебный фонарик. Мне его Наталья Ивановна дала.

— Как она там? — поинтересовался Преображенский.

— Плохо ей без вас, грустная. Но она вас ждёт.

— Это хорошо, что фонарик с тобой. Только здесь он не понадобится. Но как источник света его можно использовать.

— А что, он свою силу потерял?

— Я пойду первым, — сказал Илья Данилович, — ты, Ларин, с Земфирой идите следом. А ты, Александр Иванович, пойдёшь последним. Дорога отсюда не близкая, но мы постараемся ускорить своё возвращение.

По крутой лестнице подниматься не пришлось. Преображенский, как дирижёр перед оркестром, взмахнул трижды руками, и они оказались наверху. Ларин взглянул вниз, и сердце дрогнуло — такой длиннющей была лестница.

— Вообще, надо экономить силы. Все должны выбраться живыми и здоровыми. Я полагаю, нас встретят не хлебом-солью.

Лицо волшебника стало суровым. Он, как никто другой, понимал, какие опасности их подстерегают впереди.

Изольда Германовна вела урок, когда дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Аскольда. Дети даже встали со своих мест и смотрели на происходящее широко открытыми глазами. Две абсолютно одинаковые женщины, две Изольды Германовны были в кабинете. Ващенко начал тереть глаза кулаками, но от этого учительниц не уменьшилось: как было две, так и осталось.

— Пойдём, скорее! — Аскольда Германовна схватила за руку Изольду Германовну.

— Всем оставаться в классе! — строго крикнула учительница иностранных языков. — Ты чего припёрлась? — прошипела Изольда.

— У нас проблемы.

— Что случилось?

Аскольда рассказала о том, что бывший директор и все остальные уже выбрались из коконов и каким-то образом обрели сознание.

— Опять этот Ларин, будь он неладен! — в сердцах бросила Изольда Германовна. — Говорила же я Брензель-де, надо их в девятое измерение отправлять!

Сёстры ворвались в кабинет директрисы с перекошенными лицами. Теперь они уже не притворялись, стали самими собой.

— Самурай тоже туда пошёл?

Изольда хмыкнула, а директриса обрадованно прошептала:

— Это неплохо. Но тут физическая расправа не поможет. Я Преображенского давно знаю, его голыми руками не возьмёшь.

— Но хоть что-то мы сделать можем? — нервничала Изольда Германовна.

— Можем. Сейчас. Зови Элеонору.

Элеонору долго ждать не пришлось. Она, запыхавшись, вбежала в кабинет в чёрной дурацкой шляпе, вся сверкающая от обилия бисерных украшений.

— Элеонора, молнии в четвёртое измерение! Пусть там всё горит, дрожит, трясётся!

— Какие молнии?! Какой огонь?! Как же я там жить буду, если вы мне всё растопите? Я же не смогу восстановить! — возмутилась Изольда.

— Хорошо. Когда они доберутся до третьего, там мы их и встретим.

И они вчетвером, закрывшись в кабинете и задёрнув шторы, принялись колдовать.

Среди детей началась паника.

Туманова бросилась к Шубину и, вбежав в комнату, закричала:

— Кажется, началось. Вторая Изольда вылезла.

— И какой язык она ведёт?

— Да не ведёт она ничего, по школе бегает. Закрылись все в кабинете директрисы.

— Это, наверное, Пётр орудует. Так их! Мочи их!

— А мы хоть чем-нибудь помочь ему можем? — вопрос Тумановой застал Артёма Шубина врасплох.

— Туда, между прочим, и Самурай пошёл.

— Вот гад! — сказала Туманова. — Только его там не хватало!

— Зови поджигателей, пусть устроят в кабинете директрисы пожар.

Долго уговаривать Колыванова и Мамонтова не пришлось. Правда, они потребовали объяснений, но, когда им всё рассказали, они тотчас взялись за дело. Вначале загорелись шторы, затем задымился ковёр на полу.

Первой из кабинета выскочила Изольда Германовна. Одной руки у неё не было, болтался обгорелый рукав чёрного пиджака.

Пленники потустороннего мира оказались в третьем измерении. Здесь дышать стало легче, воздух был такой же, как и на земле.

— Нам туда, — сориентировался Илья Данилович, словно бывал здесь не один раз.

Все двинулись за ним. Тоннель, по которому они шли, был круглый, как труба.

— Далеко ещё? — поинтересовалась Земфира.

— Далековато, — ответил Илья Данилович. — Держитесь за руки, ребята.

Ларин сжал тонкие пальцы Земфиры.

Илья Данилович остановился. Он прислушивался.

— Кажется, какой-то шум впереди.

Все отчётливо услышали приближающийся грохот.

— Это ловушка! — воскликнул Преображенский, хватая на руки Земфиру. — Скорее отсюда!

По тоннелю-трубе медленно катился огромный каменный шар. Когда Преображенский понял, что добежать до входа в тоннель они не успеют, он передал Земфиру Александру Ивановичу и приказал уходить. А сам остался, широко расставив руки.

Каменный шар медленно приближался. Булыжники и куски льда, попадавшиеся на его пути, он превращал в пыль и грязь. Ларин оглянулся. Он увидел Илью Даниловича с раскинутыми руками и огромный каменный шар, в несколько раз больше Преображенского, гулко катящийся по трубе тоннеля.

«Всё!» — подумал Ларин.

Когда до бывшего директора школы осталось несколько метров, Илья Данилович выставил руки. Между ладонями вспыхнул огненный шар. Илья Данилович бросил этот шар под нависшую над ним глыбу. Взрыв, вспышка, тысячи каменных осколков. Когда клубы пыли осели, беглецы увидели Преображенского стоящим по колено в песке. Директор чихал и пытался протереть глаза.

— За мной! — сказал он и двинулся, пошатываясь, вперёд.

Тоннель ещё не кончился, а за спинами беглецов раздался страшный грохот. Впереди полыхнули молнии, залив тоннель синим мертвенным светом.

— Осторожнее! — вскинув руку, воскликнул Илья Данилович.

Перед ним разверзлась пропасть, глу-бокая-преглубокая, дна видно не было. Ларин подошёл, столкнул осколок камня. Только через минуту из глубины прилетел звук удара.

— Попались, — сказал Александр Иванович, опасливо заглядывая вниз.

Все смотрели на Илью Даниловича с надеждой.

— Значит, так, друзья мои, — через несколько минут промолвил Преображенский. — Когда-то в молодости мне этот трюк удавался, а сейчас не знаю, давненько не пробовал. Вы высоты боитесь?

Земфира даже зажмурилась. К краю пропасти она подходить боялась.

— А ты, Пётр?

— Это неважно. Сделаю всё, как скажете.

— Ну а ты взрослый, Александр Иванович.

Директор подошёл к пропасти, взглядом прочертил линию от одного края до другого. Рядом провёл вторую, параллельную. Затем, сжав пальцы, долго смотрел на два светящихся лучика до тех пор, пока они не соединились и не стали твёрдыми. Ларин подошёл и поставил ногу между лучами. Нога крепко стояла.

— Смелее, вперёд, — сказал Илья Данилович, не разжимая пальцы. — Иди, Ларин, иди быстрее, не смотри вниз.

Первый шаг, второй. На середине Пётр ощутил, что прозрачное сооружение раскачивается из стороны в сторону, но у него не было времени испугаться.

Следующим взялся преодолевать пропасть Александр Иванович Пухов. Он хоть и был взрослым, но высоту не переносил и даже к себе домой ходил пешком, а не ездил в лифте. Но и он понимал, что другой дороги не существует. Каждый шаг давался с невероятным трудом. А когда до конца пропасти оставался шаг, вдруг полыхнула молния, и нога его соскользнула. Мужчина качнулся, попытался несколько мгновений балансировать, цепляясь за воздух, но устоял и сделал последний шаг.

Ларин с облегчением вытер рукавом холодный пот со лба.

Ещё одна вспышка, раскат грома, и изломанная сильная стрела расколола мост надвое. Он рассыпался на звенящие сверкающие осколки.

— Эй! Эй! — испуганно закричал мальчик.

Илья Данилович махнул рукой в ответ.

— Земфира, иди сюда, — подозвал он девочку. — Мы с тобой сейчас попробуем перепрыгнуть эту пропасть.

— Перепрыгнуть? — изумлённо воскликнула она. — Это же невозможно!

— Ничего невозможного не бывает, запомни это. И если очень нужно, то можно. Давай свою руку.

Они отошли шагов на десять от края и побежали вперёд. Когда до края пропасти оставалось несколько сантиметров, Земфира закрыла глаза. Она почувствовала, как её ноги оторвались от твёрдой земли и болтаются в воздухе.

— Иди и ничего не бойся. Мы с тобой сейчас ничего не весим. Даже если упадём, с нами ничего не случится. Помогай мне, маши левой рукой, двигай ногами, как будто мы с тобой плывём.

Ларин и Александр Иванович как зачарованные следили за волшебным полётом Ильи Даниловича и Земфиры. Ларин даже подошёл к краю, схватил Земфиру за руку, словно воздушный шарик за ниточку.

— Ох! — сказал Пётр с облегчением.

Земфира снова стала весомой, она улыбалась.

— Классно! Как во сне! Илья Данилович, вы настоящий волшебник! — сказала девочка и засмеялась.

Они уже бежали по тоннелю. Вдруг в тоннель начал лететь снег, но не снежинки, а огромные комья, словно впереди работала снегоочистительная машина.

— Нас сейчас завалит! — барахтаясь в снегу, стараясь не потерять друг друга, крикнул Ларин.

Снег летел со всех сторон. Илья Данилович куда-то пропал. Ларин прижал к себе Земфиру, прикрывая её от снега.

— Илья Данилович! Илья Данилович! — кричал Ларин, но его голос тонул в снегу.

Весь тоннель оказался забит снегом. Земфира уже дрожала от холода и страха.

— Не бойся, — сказал Ларин.

— Мы замёрзнем, да, Пётр?

— Давай-ка, Земфира, вспомним то, чему нас учили, — будем сжигать снег.

— У меня не получится. Я не умею. Я забыла, как это делается.

— А ты вспомни. Иначе — мы пропали. Илья Данилович нас не найдёт.

Ларин сосредоточился, протянул вперёд руку. Вспыхнуло пламя. Огненная струя растапливала снег, превращая его в воду и пар.

— Идём за мной! — Ларин медленно двигался, ведя за собой Земфиру.

— А вот и они, — раздался голос Ильи Даниловича.

— Для меня проход тесноват, но ничего, — Илья Данилович и Александр Иванович теперь шли за Земфирой. Вёл группу Ларин, сжигая снег.

Когда, мокрые и окоченевшие, они выбрались из снежной лавины, то впереди увидели странную картину из огромных неживых растений.

«Мне это что-то напоминает», — подумал Ларин и тут же догадался: такие картины создаёт мороз, кристаллизуя жидкость на оконном стекле, причудливые, лохматые, колючие, толстые и тонкие. Растения создавали непроходимую стену.

— Если они состоят из кристаллов льда, значит, они тоже поддаются огню, — воскликнул Ларин, потирая руки. — Земфира, за мной!

Илья Данилович тоже с помощью огня расчищал путь.

Вдруг Ларин остановился, опустил руки. Впереди слышались шорох, звяканье металла, словно чем-то острым, возможно топором, рубили ледяной лес. Пётр увидел перед собой учителя физкультуры, который катаной прорубал себе дорогу сквозь ледяные заросли.

— Стойте, они нас обнаружили! — крикнул Ларин, предупреждая о врагах.

Илья Данилович посмотрел на учителя физкультуры. Тот, опустив катану, изобразил на лице улыбку, а затем торжественно произнёс:

— Я пришёл к вам на помощь.

— Не верьте, — крикнул Ларин, — он с ними заодно!

— Это не так. Идёмте со мной, я вас выведу.

— Я знаю, куда он нас выведет — прямо в лапы к директрисе.

— Нет-нет, я ваш друг.

— Да? А почему же тогда вы всё время были с Изольдой Германовной? — воскликнула Земфира. — Вы были у неё в доме, когда она меня привела!

— Я хотел втереться к ним в доверие и разрушить их заговор.

— Тогда почему вы не сказали об этом мне?

— Я хотел всех спасти и прославиться. Может, я сглупил? Мне так хотелось стать героем! С детства хотелось, но всё время не было возможности. И вот когда я узнал, что вас хотят похитить, мне непременно захотелось вас спасти.

Илья Данилович хмыкнул:

— Спасибо, Спартак Кимович, считайте, что спасли. Мы расскажем, что это вы приложили руку к нашему спасению, и вы обязательно станете героем. А теперь надо уходить как можно скорее.

— Но ледяные ворота уже закрылись, — сказал Спартак Кимович, оглядывая лезвие своего клинка.

— Ничего, мы войдём через первое измерение, через актовый зал.

Неожиданно появились эрдманы, их было много. Самурай попытался вступить с ними в переговоры, он говорил на их языке и, обернувшись, сказал Илье Даниловичу:

— Я даже их язык немного выучил.

— Боюсь, вам это не поможет, эрдма-ны подчиняются только женщинам.

— А я этого не знал.

Эрдманы бросились в атаку. Спартак Кимович рубил их своим мечом направо и налево, но отрубленные головы рассыпались на мелкие льдинки, и тут же на их месте появлялись новые.

— Это делается не так, Спартак Кимович.

Илья Данилович начертил в воздухе круг, и эрдманы оказались в большом стеклянном стакане, из которого, как ни старались, не могли выбраться. Даже Земфира захохотала, радуясь беспомощности страшных существ. Они подпрыгивали, скользили, падали, но выбраться не могли.

В первом измерении оказались страшный мохнатый паук и ледяные существа, палач со своими помощниками замерли, как восковые фигуры.

— Почему они безжизненные? — спросил Ларин.

— Потому что первое измерение — это как тренажёрный зал, специально для начинающих волшебников. Вот когда вы закончите школу, то постигнете все девять уровней. Хотя это не под силу многим опытным волшебникам. Но я ставлю перед собой именно такую задачу.

Когда они оказались на сцене, их встретил не кто иной, как Брензельда, она же Людмила Афанасьевна Шмель. Она вся дрожала от страха.

Илья Данилович свысока посмотрел на неё:

— Ты хотела из моих учеников сделать таких же злых существ, как и ты? У тебя, Брензельда, даже это не получилось. Ты всю жизнь была двоечницей, таковой и останешься. Проход открыт, ступай в пятое измерение и оставайся там навсегда. Ты станешь учебным пособием для этих ребят, — Илья Данилович положил руку на плечи Земфире и Ларину.

— Правильно, правильно, — произнёс Александр Иванович Пухов, поправляя узел галстука.

— А где твои помощницы, Брензельда?

— Элеонора превратилась в летучую мышь и улетела.

— Ты хочешь сказать, что она стала сама собой? Ведь только ты могла додуматься до того, чтобы сделать летучую мышь учительницей. А где две ледяные проказницы?

— Они хотели успеть проскочить в ледяные ворота, но Захар включил отопление в их доме, и они стали водой.

— Ес-с-с! — воскликнул Ларин и сделал соответствующий жест левой рукой.

Директор взглянул на ученика строго и неодобрительно.

— Теперь, Брензельда, вернись на своё прежнее место и больше не возвращайся!

Людмила Афанасьевна Шмель прошла сквозь нарисованную на стене дверь и исчезла.

Когда все пятеро стояли перед дверью в школьный коридор, Илья Данилович улыбнулся:

— А теперь, герой-самурай, выйдите вперёд. Пусть все видят, кто участвовал в нашем спасении. Этим, надеюсь, вы сможете вернуть доверие детей.

Когда утих шум, гам, поздравления и радостные крики и Ларин остался наедине с Артёмом Шубиным, тот протянул ему блестящий диск — изображение раковины улитки.

Глаза Петра стали грустными.

— Ты что, не видел там маму? — Где были, не видел. Но теперь я знаю: всего измерений девять. Я смогу её отыскать, она где-то там. Вот только надо сил набраться!