Когда ваш ненаглядный клён-оборотень, с которым вы жили душа в душу, вдруг становится человеком и уходит в чащу спасать вашу же подругу, ничего не остается, кроме как последовать за ним. Его сила исцеляет раны и внушает людям смертельный ужас. Но это не помешает вам обзавестись двумя соперницами, а подруге — нажить кучу врагов.
Впереди непростая борьба. Но даже если за вас вступятся повелитель природы, Звездный Пилигрим и тень, которая крепнет день ото дня, за кем будет победа, решает лишь тот, в чьих глазах рушатся и созидаются миры.
1.02 — создание файла
В глазах черного кота рушились и созидались миры. Чтобы случайно не угодить в какой-нибудь из миров, Пелагея отвела взгляд и уселась за вязание. Спицы застучали в руках быстрее секундной стрелки, отмеряя собственное время. И вскоре по полу зазмеилась цепочка из одинаковых тёмных петель.
— Твоя очередь, Обормот! — Пелагея подкатила клубок к коту, и тот лениво тронул его лапой. — Так-то лучше! Свяжем с тобой нить, обнесем ею дом, и ни один враг к нам не сунется.
Зависнув в небе хмурой громадой, облака попытались придавить к горизонту красный диск солнца. В глубине непролазного леса отчаянно заверещала птаха. Ждать оставалось недолго.
Нить-оберег не пускает гостей из дебрей, хоть они так настойчиво просятся в дом. И сегодня не пустит. Пелагея вернулась, когда на Вааратон наползла глухая тень. Затворила окна, заперла засовы, поставила на огонь уютно свистящий чайник. Кот Обормот запрыгнул на печку. Там он свернулся меховой шапкой и приготовился ловить и нанизывать на усы зыбкие сны. Но только он прикрыл глаза, как входная дверь задрожала. Затряслась, зашелестела бисерная занавеска между гостиной и кухней. Закачались над окном букеты сухих трав.
— Ну и кто это в такой час? — обернулась Пелагея. — На сквозняк не похоже.
Дверь дрогнула снова. Снаружи, во враждебной тьме, голодный зверь выпустил когти. Рано или поздно древесина поддастся. Рано или поздно от когтей в двери останется дыра. И тогда зверь проникнет в человеческое жилище.
Выгнув спину, кот испуганно зашипел. Нет-нет, нельзя бояться! Они чувствуют страх. Они питаются твоим страхом, а потом берут пищу из рук. И ты меняешься навсегда.
Шурша многоцветными юбками, Пелагея решительно направилась к двери.
— Уходи! Здесь тебе не рады! И еды у нас нет!
Зверь перестал скрести, вздыбил спутанную шерсть и шумно завозился на крыльце. В непроглядном мраке ночи застонал на ветру дикий лес.
— Не бойся, Обормот! — громко сказала Пелагея. — Дом не даст нас в обиду. Мы под надежной защитой, так и знай.
Любопытство и жажда перемен слишком долго держали ее в своей власти. Влекли за подернутый дымкой горизонт, туманили разум впечатлениями и уводили всё дальше от родных краёв. Пелагея вечно куда-то бежала, и время бежало вместе с ней, странным образом отдаляя старость. Иногда чересчур быстро, а иногда — в периоды болезней и затяжных переправ — замедляясь на века. Частички своего сердца Пелагея оставляла то у подножия зеленых гор, то у берегов полноводной реки, то на самом краю кипящей бездны. И едва не растеряла себя совсем. А когда спохватилась, взяла билет на первый корабль до Вааратона и приплыла на родину. Тут-то и выяснилось, что она здорово отстала от жизни. Лес вокруг дома сделался выше, гуще и таинственней. А за пределами незыблемой лесной крепости установилась власть королей. Часть городов обросла фабриками и заводами, дымящими, как вулканы. Еще часть стала гордо именоваться центрами науки и искусства. Портовый город Заневье насквозь провонял махоркой и рыбой. А Сельпелон, вокруг которого желтыми заплатками расположились рапсовые поля, согласился на роль скромного аграрного городка. Но даже сюда добрался прогресс.
Через поля пролегли железнодорожные пути с крикливыми поездами. По дорогам теперь тарахтели безлошадные экипажи. Они сигналили, фыркали дымом и время от времени давили незадачливых пешеходов. В центре Сельпелона гремели концерты какого-то кичливого Грандиоза, а рыночную площадь заполнили торговцы с плутоватым, бегающим взглядом. У них в сундучках хранились искусственные жуки и бабочки с диковинным механизмом в сердцевине. Заведи такую бабочку — и она начнет порхать, прямо как живая.
Лес глушил уличный гам еще на подступах. Навис над Сезерским трактом неприступной стеной — ни дать ни взять, войско молчаливых стражей. Скрипит красными соснами, воет волками из чащи, жужжит кусачими шмелями. А из глубины, словно чернила, просачивается застоявшийся мрак.
Ночью он густеет, наползает на город кисельными лапами, топит лес целиком. И рождаются из такого мрака звери, которые лишают людей покоя.
Когда дверь прекратила трястись, Пелагея привалилась к ней спиной и шумно вздохнула.
— Ну, теперь можно на боковую.
Диванчик с пухлыми подушками и стёганым одеялом уже заждался. Шаг, другой, ку-вы-рок…
Кот сделал вид, что он тут ни при чем, и закрылся пушистым хвостом прежде, чем Пелагея неуклюже растянулась на полу. Грохнулась и больно ударила по ноге деревянная скамейка.
— Обормот! Опять предметы взглядом двигаешь?! — послышался недовольный голос хозяйки. — Вот ведь вредина!
Ночь основательно навалилась на лес, выгнала из пещеры летучую мышь — и давай ставить препятствия: сосна, дуб, ель, каменная башенка, долговязый гигант со скрюченными ветками. Тренировка и еще раз тренировка. За время рваного полета мышь слопала сотню комаров, подкрепилась искусственной бабочкой, упорхнувшей из коллекции торговца, и с размаху влетела в дупло. Дупло оказалось бездонным. Снижаясь, как подбитый самолет, летучая мышь успела распробовать здоровенного паука. Тот как раз лакомился пойманной мухой, и вышел довольно-таки питательный бутерброд.
Внизу крылатую странницу подхватила мягкая моховая подушка. Здесь всё было иначе. Другие запахи, другие препятствия. И лес другой. Дорогу — прямую и пыльную — сторожили не деревья, а поблескивающие во тьме телефонные будки. Пару раз с непривычки летучая мышь врезалась в жестяную стенку. Но потом приноровилась и бесшумной стрелой понеслась к выходу — дуплу в человеческий рост. За пределами этого странного коридора дремала чужая площадь. Воткнутые в брусчатку, мутно горели чужие фонари. А чуть поодаль, в выключенном фонтане, плавали чужие созвездия.
Мышь не оценила всей прелести ночного города. Ее интересовала исключительно еда. Поэтому когда мимо пролетел майский жук, она метнулась за ним — и сама не заметила, как очутилась на Звездной поляне. В центре поляны горел синим пламенем Вековечный Клён. Сжигать — пламя не сжигало, зато вполне сгодилось бы для освещения целого стадиона.
Но удивительным было не дерево. Удивляло то, что Юлиане, Кексу и Пирогу удавалось под ним спать.
На рассвете первым проснулся маленький белый пёс по кличке Кекс — и тут же засеменил к столику, где лежали бутерброды с колбасой.
— Сто-о-оять! — сонно скомандовала Юлиана. — Сначала упражнения!
Она как следует размяла спину, выпила кленового сиропа, что скопился в стакане за ночь, и живо переоделась в наряд на все случаи жизни: длинную зеленую юбку и такой же зеленый жакет. Водрузив на голову черный цилиндр, мельком глянула в зеркало. Хорош костюмчик, идеально сидит.
— Эй, Пирог, подъем! — Она легонько толкнула в бок маленького черного пса. Тот сопел на коротко подстриженной травке и дрыгал лапами, словно кого-то преследовал во сне.
— Спорим, опять за призраками гоняется, — сказал Кекс.
— Да тут и спорить нечего. Подъем, соня! — крикнула Юлиана. Но Пирог и ухом не повел. А ушки у него были острые и любой звук улавливали не хуже локаторов. Поэтому Юлиана решила схитрить. Она наклонилась над Пирогом и тихо-тихо произнесла всего одно слово: — Кол-ба-са!
Пёс вскочил, как ужаленный. Чихнул, отряхнулся и запрыгал резиновым мячиком:
— Где колбаса? Хочу колбасу!
— Э, нет, — коварно улыбнулась Юлиана. — Сперва зарядка, а уж потом завтрак.
Она покрутила ручку радио, настроила аппарат на нужную волну и хлопнула в ладоши. Началась утренняя программа.
«Жители города Вечнозеленого! Как спалось?» — бодро зажужжало радио.
— Ужасно спалось, — ответила ему Юлиана и покосилась на Вековечный Клён. — Всё время чудилось, будто на меня кто-то пялится.
«Что ж, в таком случае приступим к зарядке! — как ни в чем не бывало, объявил ведущий. — Руки вместе, ноги на ширину плеч. Делаем махи поочередно: правой — левой, правой — левой!»
— Рукой или ногой? — поинтересовался Кекс.
— А у меня рук нет, только ноги, — гордо заявил Пирог.
Между тем радио закончило делать махи и перешло к наклонам.
— Ну, уж наклоняться-то вы умеете, — сказала Юлиана, сгибаясь пополам. Она забыла снять цилиндр, и тот покатился по траве. Следом за цилиндром волнами устремилась копна русых волос. Вышло изящно, и Юлиана уже собралась разогнуться, но волосы, как назло, запутались в ближайшем земляничном кустике.
— Ай! Вот незадача! — пробормотала она и потянулась к злосчастному узлу.
Кекс и Пирог поняли, как делать нельзя, и быстренько изобрели новый способ. Они выставили лапы вперед, подняли хвосты и дружно поклонились Вековечному Клёну на свой манер.
— Поклон наоборот — лучшее изобретение собак, — сказал Кекс. Радио с ним, похоже, не согласилось. Оно зашипело, как разгневанная кошка.
— Что за дела? — Юлиана нахмурилась и покрутила ручку. Но радио даже не подумало сменить гнев на милость. — Отнести его, что ли, в ремонт?
По Звездной поляне промчался горячий ветер, пригибая траву и шурша в кленовой кроне тревожными шепотками. «Ой, не к добру», — подумалось Юлиане. И действительно: стоило ей так подумать, как золотые листья посыпались на землю нескончаемым водопадом, образовав плотную ширму. Что за ширмой — не разглядеть. Когда водопад иссяк, гора палых листьев пришла в движение, и Кекс с Пирогом припали на передние лапы, завиляв хвостами, как пропеллерами. Из горы им навстречу выступил юноша дивной красоты в длинных пурпурных одеждах. Его рыжие волосы обвились вокруг венка из остроконечных кленовых листьев и срочно требовали стрижки.
С момента, как Юлиана поселилась под Вековечным Клёном, миновало три весны, а с поры его первого превращения в человека — всего-то три полнолуния. Неужели обещания для него пустой звук?!
Она уперла руки в бока.
— Ну чего тебе на месте не стоится, а, Киприан? Ведь слово давал, что будешь охранять меня днем и ночью, в печали и радости. Что, передумал?
— И вовсе не передумал, — возразил тот, щурясь от яркого солнца. — Деревья из Вааратона передали сигнал. Просят помощи. Там у них что-то стряслось.
— Неужто Пелагея в беде? — вздернула брови Юлиана, но тут же отмахнулась от собственных мыслей. — Да не может такого быть! Чтобы попасть в беду, Пелагее нужно очень постараться.
— И всё-таки стоит проверить, — заметил юноша. — Я, пожалуй, отлучусь ненадолго. Разузнаю, что да как.
Юлиана надула губы.
— Бросаешь меня на произвол судьбы? А как же дожди? Где от дождей спрячусь? И что если нагрянет мороз?
— Пойдем вместе, — предложил Киприан. — И Кекса с Пирогом прихватим.
— Мы готовы! Мы с вами! От нас не отделаетесь! — наперебой залаяли Кекс и Пирог. Они учуяли дух приключений, взяли разгон — и давай нарезать вокруг хозяев круги. Когда речь заходила о путешествиях, они просто не могли удержать себя в лапах. Но Юлиана легко и непринужденно остудила их пыл.
— Не выйдет, — с металлической ноткой в голосе заявила она. — У меня работа.
— Тогда почему бы тебе не пожить у подруги? Кажется, у нее просторный дом, — неуверенно сказал Киприан. Юлиана бросила на него укоризненный взгляд и набрала в рот воды. Повисло неловкое молчание.
По Звездной поляне бродил ветер. Ворошил со скуки листья, робко шевелил кудри человека-Клёна и как бы невзначай касался рук. Когда молчание затянулось, ветер убрался подобру-поздорову. Немых баталий он не выносил.
— Что в землю врос? Иди уже, иди! — Юлиана отвернулась. — И без тебя обойдусь.
Киприан вздохнул, пожал плечами и зашагал вниз по холму, с каждой минутой становясь всё меньше и меньше. Когда его фигурка сделалась совсем крохотной, Юлиана шумно втянула воздух.
— Дуй, давай, в свой Вааратон! Помощник несчастный! — прокричала она вдогонку. — А я… Я себе новое дерево найду!
На глаза предательски навернулись слёзы. Нет, Юлиана не должна плакать. Она сильная. Она никогда не носит с собой носовых платков. И любую неприятность выдержит с каменным выражением лица.
«Новое дерево найду». Она только сейчас осознала нелепость этой фразы. Где во всем мире сыскать еще одно дерево, которое и зимой, и летом одним цветом, оберегает от лютой стужи и зноя да щедро делится сладким кленовым сиропом независимо от сезона? Где, спрашивается?
Юлиане захотелось крикнуть, что она берет свои слова обратно, но Киприана уже было не дозваться. Расстояние и чужие беды украли его, как крадут всё, что дорого сердцу. Юлиана прикусила губу, и вновь прихлынули к глазам жгучие слёзы.
«Ничего-то у вас не выйдет, — сказала она слезам. — Проваливайте, а не то я за себя не ручаюсь!»
Слезы высохли в мгновение ока. Но вот красные пятна на щеках никуда не делись. И Кекс с Пирогом поглядывали на хозяйку с подозрением ровно до тех пор, пока она не собралась и не ушла на работу.
На заре, когда воздух свеж и холоден, а роса еще не заблистала под скудным солнцем, Пелагея отворила дверь. Осторожно, совсем чуть-чуть. Мало ли что может поджидать во дворе. Но крыльцо оказалось пустым. Тихо перекликались в лесу ранние пташки, под навесом мотались туда-сюда толстые мухи, а по защитной нити не спеша ползла зеленая гусеница. И никого. Ни зверя, ни человека.
На обратной стороне двери обнаружились следы от когтей и странное горелое пятно.
— Так-так. Приходила кривая росомаха, — сама себе сказала Пелагея. — Скребет и скребет, будто заняться больше нечем. И ведь сегодня ночью снова явится. Интересно, скольких она уже погубила? И что случится, если я покормлю ее с рук?
Она нагнулась и двумя пальцами сняла гусеницу с нити-оберега. За ночь нить поистрепалась, защитных сил в ней убавилось, так что к вечеру придется вязать новую. Без кота Обормота здесь не обойтись.
Умывшись отваром сосновых почек и наскоро вытерев лицо душистым полотенцем, Пелагея распрямила спину. Утренняя зарядка для нее необходимый ритуал. Но выполняется он не под указания радио, а под диктовку собственного сердца. Шаг — поворот, шаг — поворот. Раскинуть руки навстречу лесному царству — и ты невесомая горлица. Пелагея поднялась над своим бревенчатым домом, несколько раз облетела двускатную крышу и, поймав воздушные потоки, отдалась воле ветра.
Меднопёрая арния вспорхнула на верхнюю ветку. Стоило ей запеть, как сквозь набрякшие тучи с благодарностью прорвались лучи солнца. У заблудшего путника прибавилось сил — и шагать стало легче. Ожили муравейники, деловито загудели шмели. Даже лис высунул из норы любопытный нос. А где-то в чреве суетливого города хмурый изобретатель отбросил сомнения и принялся мастерить из шестеренок новый шедевр. Но потом арнии вздумалось поклевать семян. Она взмахнула тяжелыми крыльями, оторвалась от ветки — и плавно приземлилась на пласт сосновых иголок. В тот же миг с лязгом захлопнулся клыкастый капкан. И солнце, едва выглянув, вновь утонуло в сизых тучах.
Вся недолгая жизнь Пересвета пронеслась у него перед глазами в единый миг. И как так вышло, что, ничего толком не достигнув, он помрет под колёсами самоходного экипажа? Ведь бессмыслица, согласитесь! От прогресса этого сплошные беды. На прошлой неделе задавили почтенного доктора, вчера чуть не переехали насмерть ребенка с леденцом. Тот легко отделался. У его мамаши вдруг проявились геройские способности, и она остановила экипаж на скаку. То есть на ходу. Пострадал только леденец. А теперь что, выходит, очередь Пересвета?
То ли ему улыбнулась удача, то ли смерти стало тошно от его унылых размышлений, но удара вслед за падением не последовало.
— Ты как, парень, не ушибся? — картавым басом поинтересовался владелец экипажа. — На ровном месте, ай-яй-яй! Эдак недолго и ласты склеить! А ну, подымайся! — Могучая рука схватила его за воротник и поставила на ноги. — Ай-яй-яй, — покачал головой водитель. — Падают тут всякие под колёса. Повнимательней, парень! А то мне ж потом отвечать.
Пересвет утер со лба крупные капли пота и ошалело поглядел вслед удаляющемуся экипажу. Раньше-то как было? Лошадь увидит на дороге человека — притормозит. У лошади мозги есть. А у этого тарантаса? Где у него, скажите на милость, мозги? Железяка железякой. И воняет, к тому же. У лошадей что? Навоз, полезное удобрение. А тут непонятные выхлопы, из-за которых дышать нечем. Пересвет давно усвоил: от прогресса добра не жди.
Он поднял выпавшую из портфеля тетрадь для интервью (этим новомодным словцом частенько козыряла Василиса), вооружился карандашом и со всех ног бросился к театру. Там, у афиши, гомонила толпа. В основном, студенты и бездельники. Хотя первых можно было вполне отнести к числу вторых.
— Грандиоз! Разрешите взять автограф у Грандиоза! — нестройным хором вопила толпа.
Протиснувшись сквозь всю эту орущую массу, Пересвет уткнулся носом в черный мундир полицмейстера.
— Я из б-бюро п-печатных услуг «Южный ветер», — сбивчиво представился он и полез в карман. — Вот… Вот мой значок!
— От Василисы, значит? — прищурился страж порядка. — Ну, проходи. Только смотри у меня, без глупостей! Спугнёшь Великому вдохновение — пеняй на себя.
— Понял, господин начальник! Никаких глупостей, — кивнул Пересвет и поспешил наверх по мраморным ступенькам. Если интервью пройдет удачно, Василиса заплатит двойное жалованье. А это еще один шажок к мечте.
Как же давно он не был в театре! Почитай что, с пяти лет, когда родителям выпало сразу три счастливых билета. Теперь ни родителей, ни счастья, ни билетов. Отца-шахтера перевели в город Камнезвон, ближе к горам. Мать отправилась с ним. И оба погибли при взрыве поезда. С тех пор счастье для Пересвета сделалось недостижимым. Правда, Василиса и старый фермер утверждают, что стать счастливым можно на концертах Грандиоза. Но чтобы попасть на концерт, придется разориться. Не всякий может позволить себе эдакую роскошь.
Пересвет толкнул массивную резную дверь — и его обступили запахи. Запах древесной стружки, запах гардин, запах заграничного одеколона и цветов. В цветах утопал Грандиоз. Он сидел на мягком табурете, поставив локоть на стол и меланхолично подперев щеку. А вокруг, в пузатых вазах, медленно вяли гвоздики и хризантемы. У Пересвета даже дыхание занялось: вот он, несравненный певец всех времен! Легенда — и прямо перед ним. Теперь главное в грязь лицом не ударить.
— Д-добрый день! — пропищал Пересвет и тут же закашлялся. — То есть, добрый день, великий Грандиоз! — поправился он, перейдя на низкие ноты.
Великий, казалось, только и ждал, пока к нему обратятся. Он повернул к Пересвету лоснящуюся от грима физиономию и расплылся в широкой улыбке.
— Вам того же, любезный! С чем пожаловали? — осведомился он, старательно выделяя каждую согласную букву.
Тут-то и выяснилось, что у Грандиоза целых два вторых подбородка, а улыбка больше смахивает на хищный оскал. Неприятный тип. Странно, что перед ним благоговеет столько народу. Пересвет часто заморгал и вернулся к мыслям об интервью.
— Да я, в общем-то, журналист. Хотел задать вам несколько вопросов, — промямлил он.
— А-а-а! Жур-на-лист? Стало быть, в газете обо мне напечатаете? — еще шире оскалился Великий. — Что ж, дело хорошее. Задавайте свои вопросы.
Грандиоз уселся поудобнее — а комплекции он был довольно тучной — и пригладил редкие волосы над лысиной. Пересвет собрался с духом.
— Скажите, в чем секрет вашей славы?
— Никакого секрета нет, — сверкнул зубами Грандиоз. — Это целиком и полностью заслуга матушки-природы.
— А какой совет вы бы дали начинающим певцам?
Грандиоз сделал вид, что задумался.
— Начинающим? Хм. Почаще бывать на природе, присматриваться к траве да грибам. Ключ к успеху часто таится там, куда заурядный обыватель даже не взглянет.
Тут Великий, похоже, спохватился. Назвать читателей будущей статьи заурядными было не лучшей идеей. Заметив, что мясистые пальцы левой руки мнут край пиджака, Грандиоз со всей силы хлопнул по ним пальцами правой и вынужденно рассмеялся.
— Я имел в виду, что все мы, конечно, неповторимы. Поэтому просто не давайте неурядицам затянуть себя в трясину уныния. И добро пожаловать на мои выступления. Да, вот так. Так и запишите. Хе-хе! А хорошо сказал, да?
В тот же вечер он дал концерт, после которого дамы плакали и смеялись, а их кавалеры с надеждой глядели в звездное небо, чувствуя себя избранными для какой-нибудь грандиозной миссии.
Пелагея поняла, что крылья слабеют, когда от шеи до кончиков перьев их пронзила острая боль. Горлица не сокол, для полетов на дальние расстояния не годится. Поэтому делать нечего — пора идти на посадку. Совсем близко промелькнули зеленые верхушки елей. Обдав горлицу облаком смолистых ароматов, предостерегающе качнулись и зашуршали сосны: "Не лети туда! Там смерть!"
Но она спускалась всё ниже и ниже, настороженно поглядывая по сторонам. На сей раз ошибки быть не могло: заповедный лесной край встретил ее журчанием ручейка и мелодичным переливом колокольчиков, подвязанных к ветке молодой сосны. Горлица опустилась рядом с колокольчиками, трижды повернулась на лапках вокруг своей оси и снова стала Пелагеей с чудесными глазами цвета свежей листвы и мелкими каштановыми кудряшками. Она присела на корточки и зачерпнула воды.
— Утомительное это занятие за лесом наблюдать, — пожаловалась Пелагея ручью. — Браконьеры хорошо свои капканы прячут. Сверху не видать. Но я всё равно не позволю истреблять арний. Когда они поют, даже в самом черном сердце зарождается радость. Грандиозу с ними не тягаться. Верно говорю, братцы? — Она обернулась, да так резко, что чуть не соскользнула с камней. Из кустов выглядывали шаловливые лисята. Чуть поодаль бестолково прядал ушами бурый заяц. А в зелени орешника, из-под ветвистых рогов, за Пелагеей внимательно следили оленьи глаза.
Потом олень внезапно дёрнулся, метнулся вбок и пропал за деревьями. Зайчишка юркнул под куст. Лисята перестали кусать друг дружку за уши и мгновенно исчезли в неприметной норе. Пелагея явственно различила щелчок. Поднявшись, разгладила многослойную юбку и бросилась на подмогу. В ржавом капкане билась и громко плакала арния.
— Сыроежки трухлявые! — выругалась Пелагея. — И кто ж это с тобой сделал?!
Она схватила капкан за обе «челюсти» и с усилием потянула в разные стороны. Тот поддался, но в отместку отвратительно проскрежетал. По коже пробежала волна липкого холода. То ли из-за скрежета, то ли из-за дурного предчувствия. Пелагею предчувствия редко обманывали. Стоило ей взять на руки окровавленную птицу, как она ощутила на себе прицел охотничьего ружья. Заскорузлый палец напрягся, чтобы спустить курок. Пули вылетят одновременно из двух стволов, поразят прямиком в сердце, прожгут насквозь, если она сейчас обернется. Пелагея предпочла стоять к врагу спиной.
— Бедняжечка, — сказала она арнии. — Как ты теперь летать будешь? Тебя бы к лекарю. Только вот лекарей в округе не сыщешь. Для начала промоем рану в ручье.
Она двинулась по направлению к ручью маленькими шагами, холодея от пяток до корней волос. Главное, подальше от вражеского укрытия. Туда, откуда удастся убежать. Но охотник раскусил ее план — пули, как острые молнии, вырвались из двустволки и устремились к цели. Лес сотрясли звуки мощного выстрела.
«Котик, береги дом. Не позволяй никому ходить на чердак», — проскочила в уме пульсирующая мысль. Протянулась тонкой лентой — и распалась на части, словно ее разрезали ножницами. Пелагея выронила птицу и упала на колени, прикрывая руками голову.
В последние доли секунды снаряды перехватила подвижная тень. Она возникла из воздуха, словно какой-нибудь бестелесный дух. Несмотря на свои длинные одежды, «дух» легко и непревзойденно перемахнул через поваленное дерево, выставил руку и без особого труда поймал раскаленные пули. Они пахли смертью. Спаситель поморщился, небрежно наклонил ладонь и позволил им упасть в серую пыль.
Охотник струсил не на шутку. Решив, что имеет дело с потусторонними силами, он попытался улизнуть. Но не тут-то было. Спасителю хватило всего одного щелчка пальцев, чтобы ближайшее дерево опутало охотника гибкими ветвями. Оплело — не пошевелиться. Ружье вывалилось из рук и покатилось по склону. Защищаться нечем. Хочешь — не хочешь, а взмолишься о пощаде. Усатая физиономия браконьера скукожилась и полила крокодиловы слёзы. Не знаю, говорит, кто вы такой будете, но отпустите меня на свободу.
«Фи, ну и плакса!» — подумала Пелагея. Она уже успела несколько раз проститься с жизнью, дать мысленные наставления коту Обормоту и была несказанно удивлена, обнаружив себя в полном здравии. Испуг выветрился в два счета, и на его место пришло любопытство. Кто это, интересно, такой быстрый и ловкий, что пули на лету хватает?
Спаситель на нее даже не взглянул.
— Выкладывай, чью волю исполняешь, — сурово повелел он охотнику. — Тогда отпущу.
Но охотник неожиданно проявил несговорчивость. Он наконец-то повел себя как мужчина и прекратил рыдать. Вытянул шею, повернул голову на восемьдесят градусов и гордо умолк, давая понять, что ни слова из него не вытянешь.
Спаситель пожал плечами.
— И без тебя разберемся.
Он неслышно приблизился к пленнику, поднял с земли ружье и подул на приклад. Там золотыми завитушками было выведено уже знакомое всем имя «Грандиоз».
— Ну и дела! — воскликнула Пелагея. Она так близко подобралась к своему благодетелю, что смогла прочитать надпись. А еще наступить на его необъятную хламиду. Хламида, кстати, была пурпурного цвета. Такие в прошлом носили знатные вельможи.
Юноша в тревоге отшатнулся, но тотчас вновь напустил на себя невозмутимость.
— Грандиоз поёт на сцене, а в промежутках между выступлениями охотится на арний? Очередная прихоть богача, — сделала вывод Пелагея. — Поди разбери, что у него на уме.
— Может, он продает их перья за большие деньги? — предположил юноша.
— А что, вполне!
Тут Пелагея внимательно оглядела его с запылившихся сандалий до макушки, приметила венок из кленовых листьев и полюбовалась рыжей шевелюрой.
— Где-то же я тебя видела, — пробормотала она. — Только где, не припомню.
— Нелюдь он! Из потусторонних! — подал голос охотник. — От таких подальше держаться надо!
— Это от тебя надо подальше держаться, — фыркнула Пелагея. — Чуть не угробил!
Юноша между тем смотрел на нее и улыбался. За эту улыбку иная уже отдала бы душу или, по крайней мере, отвалила бы изрядный куш лишь затем, чтобы ей вот так улыбнулись. Но Пелагея ничего не смыслила в чарах обаяния, поэтому просто дружески похлопала его по плечу.
— Ты ведь Киприан, не так ли? Едва узнала. А почему ты вдруг явился в Вааратон? Да еще столь эффектно.
— Деревья сказали, у тебя неприятности.
— Ерунда какая! — снова фыркнула Пелагея. — Нет у меня неприятностей.
— А как же тот тип, которого я только что обезвредил?
— Пустяки! Я бы обратилась горлицей и упорхнула в небо.
— И там бы тебя подстрелили, — зловеще изрек Киприан. — Ты слишком беспечна. И еще, позволь напомнить, птичка, которую ты вытащила из капкана, вот-вот отправится в лучший мир.
Пелагея засуетилась. Она подбежала к арнии, которая истекала кровью, и прижала ее к груди.
— Что делать? Что же теперь делать? Если она умрёт, солнца станет еще меньше. Тучи сгустятся. Польют дожди!
— Впервые слышу, чтобы из-за птиц портилась погода, — признался Киприан.
— Но ведь она птица необыкновенная! Арния! — взволнованно произнесла Пелагея. — Лесничие называют арний проклятием и благословением Вааратона. Не знал? Так теперь знай! Ее нужно вылечить, во что бы то ни стало.
Киприан присел на корточки с ней рядом, мягко обхватил за плечи и заглянул в глаза.
— Послушай, если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, я возьму тебя в свои. На Юлиану это успокоительное действует безотказно.
Пелагея поспешно вывернулась.
— Я спокойна. Спокойна. Надо всего лишь остановить кровь. Перевязать крыло…
Она уже собралась пожертвовать частью подола, но Киприан ее опередил. Он рывком оторвал от своей хламиды такой огромный лоскут, что смог бы забинтовать птицу целиком.
— Готово! — заявил он, покончив с перевязкой. — Но это еще не всё. Неужели ты до сих пор не ведаешь, на что способна?
— А на что я способна? — озадаченно поморгала Пелагея.
— Ты сама целительница. Разве не помнишь, как исцелила меня, когда я был человеком лишь наполовину? Ты заменила древесные соки человеческой кровью, всего-навсего обняв меня на прощанье! С тех пор я без проблем меняю обличья.
Пелагея недоверчиво взглянула на свои ладони, медленно опустила их арнии на крыло и втянула носом настоявшийся в соснах воздух. Перевязка птице больше была ни к чему.
Над лесом глухо пророкотал и заворочался гром.
— Далеко до твоего дома? — спросил Киприан.
— Ой, далеко! — вздохнула Пелагея. — В часе полета горлицы. Но сейчас в небо подниматься опасно.
Она задрала голову. Словно предупреждение, в тучах громыхнуло еще раз — гораздо ближе и яростней. Грозовой великан тащил куда-то тяжелые картонные коробки, на каждом шагу роняя их одну за другой.
Ослепительно-белой вспышкой сверкнула молния, и закрапал скромный дождик. Но скромничал он лишь поначалу. Когда становилось ясно, что никто и ничто нему не помешает, дождь входил во вкус и затапливал поля, дороги, а с ними заодно и городские кварталы.
При вспышке Пелагея вздрогнула. Киприан, ни слова не спросив, сгреб ее в охапку. А на слабые протесты лишь ответил, что это для ее же блага.
— В какой стороне дом? — уточнил он. Пелагея вытянула дрожащую руку:
— Там.
Пурпурные одежды надулись на ветру, как паруса. Закружив пыль с иголками серым вихрем, Киприан вместе с Пелагеей мгновенно пропал из виду.
Охотник всполошился. Вот-вот разразится страшная буря, а его обрекли здесь на верную гибель. Древесная ловушка внезапно сжалась крепче, выталкивая из лёгких оставшийся кислород.
— Эй! Эй, вы! — хрипло проорал охотник в перерывах между раскатами грома. — А как же я?! На помощь! На… на помощь! — почти прошептал он. Глаза выкатились из орбит. Рот судорожно глотал воздух. Над макушками деревьев роптала гроза.
Охотник увидел на земле две мутно поблескивающие пули — те самые, что были выпущены из ружья. «И поделом мне, — подумалось ему. — Скверному человеку скверная смерть».
Но смерть в последнюю минуту передумала. Когда жизнь почти покинула тело, прутья ловушки внезапно ослабили хватку и со скользким шелестом втянулись внутрь ствола.
— Не устаю удивляться, — сказала Пелагея, когда они очутились на крыльце. — Как ты сумел преодолеть такое огромное расстояние за… — Она по очереди загнула пальцы. — Неважно. Но в забеге на длинные дистанции ты обошел бы любого.
— Мне нельзя участвовать в забеге, — улыбнулся Киприан и заботливо опустил ее на землю. — Меня сразу же исключат.
Молния полыхнула от края до края. И тут же, без задержки, грянул оглушительный громовой залп. Теперь грозовому великану было не до коробок. Он со всей дури лупил по небесной тверди исполинским молотком.
Пелагея зажала уши.
— Давай скорее внутрь, — не слыша собственного голоса, взмолилась она.
Добротный бревенчатый дом встретил их радушным потрескиванием пламени в печи и запахами, от которых текли слюнки. Кто-то хозяйничал на кухне.
— Ты разве не одна живешь? — приподнял бровь Киприан.
— С котом. Как и всегда. Пока меня нет, он за главного. Интересно, чем он порадует нас сегодня?
За века, проведенные в образе дерева, Киприан, многое понял и принял как должное. Собаки лают и обожают хозяев, даже если те пропускают время кормёжки. Кошки охотятся на мышей и урчат, когда их гладят по спинке. Но чтобы кот по собственной воле, да еще и забесплатно, устроился работать поваром — нет, что-то здесь не сходится.
Раздвинув бисерную занавеску, Киприан прошел на кухню и не поверил глазам. Черный кот с черными, как бездна, глазищами, царски восседал на столе. А напротив, над огнем, булькало непонятное варево, и половник помешивал его без чьего-либо участия. На сковороде трещало масло и жарилась — страшно представить — мышь!
— Умница, Обормот! И для себя, и для нас обед сготовил! — похвалила Пелагея и на всякий случай пояснила: — У него это хобби.
Киприан почувствовал, как на его лицо заползла глупая улыбка, и поспешил от нее избавиться. Пелагея тем временем вооружилась небольшой оловянной ложкой. Она распробовала варево кота и одобрительно кивнула:
— Очень даже съедобно! Угощайся!
Киприан отказался, сославшись на то, что ему, существу из верхних миров, есть вовсе не обязательно. Пока Пелагея усердно дула на ложку, он решил получше осмотреть дом.
Просторный, с тремя неполными этажами и прочными стенами из бревен, он пах смолой, древесной стружкой и краской. Недавно кто-то легкомысленно покрасил винтовую лестницу в голубой цвет. И теперь она досыхала. Киприан едва не споткнулся о банку — она коварно притаилась у нижней ступеньки. Там же, прилипнув к газете, лежала наполовину голубая кисть.
— От винтовой лестницы держись подальше! — с набитым ртом крикнула Пелагея. — А то потом одежду не отстираешь!
Киприан не стал говорить, что любое пятно с его балахона выводится само по себе. Его вниманием завладело окно. На широком подоконнике сушились какие-то цветы и стручки фасоли. А там, где положено быть занавескам, висели и пылились травяные букеты. В стекло били струи дождя. Гроза слепила фиолетовыми вспышками. На пропахшей лесом стене мерно тикали часы. Ни в верхних мирах, ни гораздо позже — в мире у Юлианы — Киприан не видел подобных штуковин. Его время всегда равнялось бесконечности. Придет пора — и Юлиана состарится. Состарятся и лягут в могилы его друзья, а он по-прежнему будет молод и неуязвим. Киприан поскорее отогнал гнетущие мысли и занялся осмотром второго этажа. Этаж был половинчатым. Он делился на библиотеку и глухую, как чулан, комнату, которые никак друг с другом не сообщались. Между ними пролегала пустота.
В библиотечное крыло вела веревочная лестница. Перекладины скрипели и посвистывали под ногами, вращаясь на тугих поперечных канатах. Взобравшись по лестнице, Киприан встал на колени и перегнулся через низенькое ограждение. Вид отсюда открывался что надо. При желании можно установить за Пелагеей слежку, и она ничего не заподозрит. Только вот как бы самому с этой верхотуры не сверзиться.
Пелагея тем временем управилась с обедом и вышла в центр гостиной.
— Знаешь, что я думаю? Старый капкан предназначался не для арний! — сказала она и удивленно повертела головой. — Эй! Куда подевался?
— Здесь я, здесь! — отозвался Киприан.
Она глянула наверх и рассмеялась. Ее гость, весь из себя такой статный и благородный, спускался, переворачиваясь вместе с лестницей и судорожно цепляясь за перекладины. Ни дать, ни взять — мальчишка-сорванец. Наконец он спрыгнул, поправил венок из кленовых листьев и, как ни в чем не бывало, заложил руки за спину.
— Если капкан не для арний, значит, для диких зверей, — рассудил Киприан.
— Птиц ловят в силки. Собственными глазами видела. А силки прячут в кронах, я смогла вывести из строя только некоторые из них. Так неудобно! — пожаловалась Пелагея. — Но что самое ужасное, теперь известно, кто за этим стоит. Грандиоз в Сельпелоне очень влиятелен. Ему подчиняются прямо как королю, хотя он просто поет на сцене. Ума не приложу, как до него донести, что ловить арний незаконно?
— Тут не объяснять, тут действовать нужно, — сказал Киприан. — Пошлю-ка я весточку Юлиане. Пусть разузнает, зачем Грандиозу птицы. У нее много связей. А там мы что-нибудь придумаем.
Он мигом настрочил послание, запечатал в конверт и отправил с почтовым голубем. Лес и весь Вааратон медленно погружались в ночь.
— Где спать будешь? — осведомилась Пелагея.
Киприан чуть не брякнул, что поспит стоя. Ему, по старой привычке, постоянно хотелось укорениться. В итоге, остановились на гамаке. Он был подвешен к самому потолку, прямо над комнатой-чуланом. У этой комнаты имелась собственная плоская крыша, которая, точно так же, как и библиотека, была огорожена парапетом из низких деревянных балясин.
— Пелагея, да ты настоящий экстремал! — крикнул Киприан из гамака. Его переполнял восторг. Гамак качался, поскрипывал, и было слышно, как стучит по черепице дождь.
— Дом мне достался совершенно случайно. И не я в потолок крепления вкручивала. Гамак тоже не мой, — сказала Пелагея. Она приставила к стене стремянку и повесила на крюк банку со светлячками. — Ночник, — пояснила она. — Если что понадобится, зови. Я буду в гостиной.
— Слушай, а твой кот… — Киприан осёкся, не зная, как продолжить.
— Он нездешний, — сказала Пелагея. — Много чего может. Не только готовить. Хоть ты тоже нездешний, советую его не дразнить. И в глаза ему не смотри.
С такими словами она сложила стремянку и вернулась на первый этаж.
За окнами ухали совы. Шелестели во тьме летучие мыши. Лес стонал, гнулся и пытался ухватить луну мохнатыми черными лапами. Пелагее было не до сна. Она ворочалась на диванчике и ждала, когда придет зверь. Зверь явился в положенный час.
Дверь содрогнулась от удара, за которым последовала еще пара настойчивых бросков. Пошли в ход острые когти. Эти когти не раз терзали белок и мелких пичуг.
— Зря стараешься, — прошептала Пелагея. Она связала прочную нить защиты, поэтому сегодня ее дом надежнее всякой крепости и крепче любой скалы. О скалу можно биться, пока не утратишь разум. Сточить до основания когти и клыки. Но она останется неприступна.
Кривая росомаха прекратила попытки проникнуть в дом. Но только лишь сегодня. Завтра ночью она придёт снова.
Пелагея глянула наверх, где, под потолком, дремал и ворочался в гамаке Киприан. Во сне из его ступней выросли корни, проникли в стены и оплели дом в поисках воды. Но вода скрыта глубоко под землей. Скрыта так же, как и его истинная сущность, которой не суждено проявиться. Вход в верхние миры закрыт для него навсегда.
Утро всё расставило по местам. Уверенно отделило сон от яви и принесло новые известия. Вместо того чтобы отправить ответ на письмо Киприана, Юлиана явилась в Вааратон собственной персоной. Прежде она уже гостила у Пелагеи, а потому знала ее дом, как свои пять пальцев. Толкнула входную дверь, без препятствий перешагнула через нить-оберег — и лицом к лицу встретилась со своим кошмаром. Забравшись на полку для шляп, ее гипнотизировал кот Обормот. Черный, как впадина на морском дне. И глазищи тоже черные, с мерцающими звездочками внутри. Юлиана застыла, не смея отвести взгляда. Она почувствовала, что начинает терять себя и вот-вот пропадет в этой звездной бездне без следа.
Но тут вмешались ее верные и неразлучные псы. Черный Пирог с острыми ушками укусил ее за лодыжку — он кусал с упоением и неважно кого. А белый Кекс разразился визгливым лаем, который вывел Обормота из себя. Кот зашипел на пса, Юлиана запрыгала на одной ноге — и на этом инцидент благополучно исчерпался. Из кухни, размахивая поварешкой, выбежала Пелагея.
— Ах ты, ну ты! — всплеснула руками она и спустила кота с небес на землю. Вернее, с полки на пол. — Обормотище, знай своё место, — приказала она. И устремилась к Юлиане с распростертыми объятиями. Юлиана увидала ее запачканный передник, потом взглянула на свой чистенький походный костюм — и чудом увернулась от горячих приветствий.
— Какими судьбами?! — воскликнула Пелагея. — Не представляешь, как я соскучилась!
— А уж я-то! — усмехнулась Юлиана. — Но перейдем к делу. Где тут любитель всех спасать? А ну, выходи!
Из-за парапета на крыше тайной комнаты показалась рыжая взъерошенная голова в знакомом венке. Киприан как раз заканчивал десятое отжимание, чтобы перейти к приседаниям. Если ты недавно был клёном, а потом вдруг решил стать героем, поддерживать форму твоя святая обязанность. Потому как на деревянных ногах далеко не уйдешь. И уж тем более не убежишь.
— Пришла? — отдуваясь, крикнул Киприан. — Рад тебя видеть!
— Ага. Как же, рад он, — сказала Юлиана и вынула из кармана юбки миниатюрный пульт управления. — Вот оно, чудо техники! Встречайте: моя кровать!
Как только она нажала на кнопку, в дверной проем медленно, по-хозяйски вплыла громоздкая конструкция на нескольких винтах-пропеллерах. Она жужжала, как пчёлы на знойном лугу, и приводила воздух в движение, как настоящий вентилятор. За кроватью в сени робко проплыл прикроватный столик. На нем, зажатый между стопками пластинок, высился граммофон.
— Ну как? Впечатляет? — поинтересовалась Юлиана. — Наши изобретатели постарались. А у вас, в Вааратоне, есть прогресс?
— Прогресс-то, конечно, есть, — сказала Пелагея. — Еще какой, сумасшедший. Но я его к себе не пускаю. Натворит он бед — не исправить.
— Ты безнадежно устарела, — заявила ей Юлиана и проследовала в гостиную, ведя за собой кровать и столик, точно собачонок на поводке. Уж Кекс с Пирогом такого к себе отношения точно бы не потерпели.
— Теперь у нас будет весело, — предрёк Киприан. Он осилил сотню приседаний и спустился по винтовой лестнице без опасений испачкаться краской. За ночь лестница высохла окончательно.
— Весело — не то слово! — подмигнула Юлиана и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до прикроватного столика. Выбрав пластинку наугад, опустила иглу граммофона — и заиграл старый вальс. С помехами, звуковыми кляксами — в общем, всё чин по чину.
— Эта музыка навевает мысли о дальних странствиях с компасами, картами и барометром, — сообщила она, после чего принялась кружиться по гостиной, шурша зеленой юбкой.
— О! У меня как раз есть барометр! — обрадовалась Пелагея. — Последнее чудо техники!
— Изобретено сто лет назад, — осадила ее Юлиана. — Но ничего. Скоро твой дом наполнится такими штуковинами, что только держись! — пригрозила она. И вдруг замерла, едва не налетев на прочный дубовый стол. Стол напомнил ей о совещаниях, собраниях и переговорах, которые слишком часто проводились у нее на работе.
— Ах да! Насчет письма. Мои друзья-сыщики навели справки и раскопали кое-что любопытное.
Киприан и Пелагея моментально уселись за стол и приготовились слушать. Кекс с Пирогом тоже оживились. Уловив, что говорят о каких-то друзьях-сыщиках, они решили, будто речь о них. Псы были убеждены: со дня на день их признают заправскими следопытами, вручат по медали за острый нюх и две горы косточек в придачу. Но тут их постигло разочарование. Имя Грандиоза они услышали впервые. А стало быть, медалями за острый нюх наградят кого-то другого.
— Этот ваш Грандиоз тот еще фрукт, — понизив голос, сказала Юлиана. — Выяснилось, что раньше он проживал в Пеметоне — городе искусств. Там он вроде как занимал высокий пост и был, что называется, важной шишкой.
— Тогда почему он вдруг переехал в наше захолустье? — спросила Пелагея.
— В том-то и странность. Поговаривают, он уже тогда давал небольшие концерты. Но тамошние гении обозвали Грандиоза дилетантом, а его пение — козлиным блеянием. Еще поговаривают, что в отместку он их всех… — Юлиана многозначительно провела ребром ладони вдоль горла, — порешил.
— Зелень сушеная! — не выдержала Пелагея. — Да разве можно так с живыми людьми?!
— Теперь они, скорее всего, уже мертвые, — зловеще произнесла Юлиана и обычным голосом добавила: — Хотя кто знает? Наверняка базарные бабки пораспускали слухов и Грандиоз никого не убивал.
— В любом случае, арний истребляют его люди, — вмешался Киприан. — Деревья недаром забили тревогу. Да и Пелагея говорит, что от арний многое зависит.
Юлиана откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.
— Хотите вправить мозги богатенькому браконьеру? Похвально. Но учтите, у вас могут возникнуть проблемы. Без меня, Кекса и Пирога не обойдетесь.
Кекс и Пирог благодарно завиляли хвостами. Наконец-то о них вспомнили. Может, им всё-таки светит по крошечной медали.
— Только вот еще что. — Юлиана со значением подняла указательный палец. — Отпуск я взяла всего на месяц. Нам ведь хватит месяца, чтобы всё тут утрясти?
Пелагея с Киприаном озадаченно переглянулись. Они даже не знали, с чего начать. Заявиться к Грандиозу в поместье и сказать: «Дяденька, сворачивай свои грязные делишки»?
В лучшем случае он рассмеется в лицо, в худшем — порешит, если верить слухам. Да и вообще, никто их в поместье не пустит. У великого певца на каждом углу охрана. Да не простая — вооруженная. С такой лучше шутки не шутить.
Юлиана взглянула на растерянную Пелагею. Перевела взгляд на Киприана, который хмурил брови, подперев щеку кулаком. И поняла, что дело труба.
— Э, нет. Так вы ничего не надумаете. Вот я сейчас помоюсь с дороги, приведу себя в порядок — и сразу выдам вам сотню идей. Где тут у тебя идейное место? — осведомилась она у Пелагеи.
— А? Чего? — вздрогнула та.
— Ванная, говорю!
Дверь в «идейное место» была размалёвана рукой художника-неумехи. По всей видимости, он хотел изобразить березы, но вышло что-то невразумительно-пятнистое с зелеными кляксами поверху.
Юлиана заперлась в ванной, долго плескалась в бассейне с горячими камнями и во всю глотку распевала куплеты любимой песни. Услыхав, как она поёт, Киприан вернулся к реальности и заулыбался белозубой улыбкой.
— Ну и зачем нам, спрашивается, Грандиоз, когда можно каждый день такие концерты слушать? — рассмеялся он.
Семейство Грандиоза обедало в зале, обставленной со вкусом и блеском. Блестели люстры, блестел добросовестно начищенный пол. Блестели серебряные вилки и ножи. Только лица присутствующих почему-то хмурились, словно вот-вот зарядит беспросветный дождь.
Гедеону после вчерашней ссоры кусок не лез в горло. А когда официант поднёс на тарелке ненавистные голубцы, настроение вообще упало ниже цокольного этажа. Отец у Гедеона велик и могуч, прямо как утёс на берегу моря. Любое слово поперёк — и ты попадаешь в немилость. Как вчера, например. Гедеон выразил желание отправиться с охотниками в леса, а Грандиоз ответил, что с такой кислой физиономией он распугает всё зверьё, и посоветовал поиграть на скрипке. Гедеон покорно взялся за скрипку, но и тут отец заявил, что от такой кислой игры у него, видите ли, вянут уши. Гедеон вспылил и не в самых пристойных выражениях выложил всё, что думает. В частности, посоветовал успокоить нервы у психиатра. Грандиоз не растерялся и надавил на больную мозоль. Дескать, сын у меня непутевый и наследства ему не видать, как своих ушей. Наследство, объявил он, достанется младшей сестре Гедеона — Селене. Та и умна, и проворна, и отцу не перечит. Даже Рина — приёмная дочь — и то лучше воспитана.
«Вечно он ко мне придирается», — понуро думал Гедеон, ковыряя вилкой остывший голубец.
Вечером он с похоронной миной сидел в ложе театра и слушал очередную отцовскую арию. Дети Грандиоза обязаны присутствовать на всех его выступлениях. Что за глупое правило?! Слева от Гедеона с достоинством восседала Селена — в черном платье с подолом из многослойного тюля. Справа — в неброском голубом наряде — с замирающим сердцем глядела на сцену Рина. Эта простушка вечно возилась со своей лошадью, часами пропадала в лугах и слыхом не слыхивала о светских манерах. Даже сейчас от нее немного пахло конюшней. Дерзить отчиму она в жизни бы не посмела. При всяком удобном случае он мог запросто выдать ее замуж. А это, как считала Рина, худшее из наказаний.
Гедеон мнил себя незаслуженно оскорбленным и притесняемым со всех сторон. Однажды его заметят, оценят, но будет уже поздно.
Концерт, как и всегда, закончился бурными овациями. Никто не вернул деньги за билет, не встал и не ушел посреди выступления. Зал был набит битком. Люди поднялись со своих мест и не уставали хлопать в ладоши. Кто-то кричал «Браво!». Еще пара новичков вызывала на «бис». Им не сказали, что Великий поёт без повторения. На сегодня слушатели уже получили необходимый заряд радости. Продержатся неделю, это уж точно. А если не продержатся, добро пожаловать на следующий музыкальный вечер. Правда, чтобы часто покупать билеты и не разориться, нужно иметь приличный доход.
На улице моросило. Газовые фонари давали тусклый свет, по намокшей брусчатке стучали колесами безлошадные кареты. На другую сторону дороги, придерживая котелок, перебежал молодой человек и раскрыл для Василисы зонтик. Та скептически оглядела его потрепанный костюм и поправила на руке тонкую, ажурную перчатку.
— Погода — ужас! — высказалась Василиса. — Эти бесконечные дожди нагоняют на меня хандру. Не будь на свете Грандиоза, не знаю, как бы я жила.
— Если бы не проблемы в бюро, сам с удовольствием сходил бы послушать. Пока налаживал работу печатных машинок, семь потов сошло. Умаялся, — пожаловался ее спутник. — В голове одни клавиши. Стучат и стучат. А теперь еще и снятся. Скоро с ума сойду.
— Не городи чушь, Елисей. Люди сходят с ума, когда встречаются с Мердой. Остальное можно выдержать. И ты выдержишь, — с нажимом проговорила Василиса. — Не будь я управляющей «Южного Ветра»!
Она замолкла. Горожане расходились по домам в полной тишине, чтобы не растерять вдохновение и радость, которые дал им Великий. Заточив себя в стенах, заполнив дни однообразной, бездумной работой от рассвета до заката, они объявили жизнь серой и унылой. И оказались правы. Потому что сами сделали ее такой.
Кот Обормот обмахнулся черным пушистым хвостом и невозмутимо запрыгнул на диван. Кекс зарычал. А вот Пирог, который в момент «кошачьего гипноза» был целиком занят хозяйкиной лодыжкой, дружелюбно тявкнул и встал на обивку передними лапами.
— Эй, привет! Давно не виделись!
Кот презрительно промолчал.
— Обормот, прояви уважение, — сказала Пелагея. — Готовить умеешь, а воспитания ноль. Это же просто собака!
Но Обормот гордо отвернулся. Будет он еще со всякими простособаками разговаривать.
Из ванной с полотенцем на волосах вышла распаренная Юлиана. Щеки налились румянцем, от кожи шел тонкий аромат лаванды.
— Твои горячие камни просто чудо что такое! — сказала она. — Я словно заново родилась. Вот надену тёплые носки — и будет совсем хорошо. Лето у вас больно холодное выдалось. Кстати! — Юлиана подбежала к сумочке и долго в ней рылась, пока, наконец, не вытащила разноцветные вязаные гольфы. — Помнишь, Пелагея? Однажды они спасли Киприану жизнь. А он их, представь, не взял! Я как увидела, переполошилась вся.
— Было бы из-за чего волноваться, — пожал плечами Киприан.
Пелагея проницательно сощурила глаза.
— Эх ты! Да это ведь всего лишь предлог! Она соскучилась, потому и пришла. Не мне тебе объяснять.
— Я тоже соскучился! — тявкнул Кекс.
— И я! — подхватил Пирог. Он процокал когтями к Киприану и упёрся передними лапами ему в колени. Киприан потрепал его по голове.
— И почему тебя только Пирогом назвали? Ты же черный, как сажа!
— Пироги имеют свойство подгорать, — хихикнула Юлиана и покосилась на Обормота. — Уж с этим негодником мои пёсики, надеюсь, поладят. Эй, кошачья морда, ау!
Обормот немедленно впился в нее уничтожающим взглядом. Юлиану даже передернуло.
— Не смотри ему в глаза! — предостерегла Пелагея. — У него привычка переправлять надоедливых людей в иные измерения. Потом не выудим тебя оттуда.
— Между прочим, ты собиралась выдать нам гору идей, — напомнил Киприан, пристраивая на диване полы своего длинного одеяния.
— Идеи? Какие идеи? — растерялась Юлиана. — Да я из-за этого котяры чуть собственное имя не запамятовала!
— Тогда будем придерживаться моего плана. Нужно постараться и освободить из силков как можно больше арний. Работать придется каждый день. Ты готова, Пелагея? Я научу тебя кое-каким хитростям.
Пелагея вскочила с места, да так резво, что едва не опрокинула стол.
— Всегда готова!
Она схватила котомку, раздобыла в шкафу порядком залежавшийся белый цилиндр и водрузила его себе на голову вверх дном.
Юлиана заявила, что собирается просидеть дома целый день.
— Идите, развлекайтесь! Или что там еще… Обучай ее своим премудростям. А я обойдусь. Куда уж мне-то! — Она швырнула Киприану разноцветные гольфы, и те полетели на пол. — Надевай, давай! Целее будешь.
Киприан наклонился их подобрать, не сводя с Юлианы глаз. Чего только не было в этих его пронзительных янтарных глазах! Лёгкое недоумение, мягкая, едва заметная улыбка, трогательная забота. И, уж конечно, любовь, способная оживить даже самое зачерствевшее сердце.
Когда Юлиана осталась одна, ей показалось, будто часы идут слишком медленно, тикают слишком громко и нарочно действуют на нервы. Кот Обормот восседал на спинке дивана с таким надменным видом, словно все вокруг должны ему прислуживать. А псы навострили уши и с горем пополам вскарабкались по винтовой лестнице к комнате-чулану. Предчувствия их не обманули: на двери висел хитроумный замок с буквенным кодом.
— Я знаю алфавит, как свои четыре лапы, — с гордостью заявил Пирог. — А что насчет тебя?
— Неа, — расстроился Кекс. — Меня такому не обучали.
— Тогда, чур, ты тащишь коробку, — распорядился Пирог. От важности его прямо раздувало. Черный хвост стоял, как антенна. Острые ушки ходили ходуном. Пёс предвкушал удачу. Он подберет секретный код, проникнет в запретную комнату и увидит… А может, услышит. В любом случае, что-нибудь этакое точно произойдет. Без надобности двери не запирают. А если уж заперли, стало быть, хотят сохранить страшную тайну. Пирог считал себя мастером по раскрытию тайн.
Кекс приволок коробку из-под швейных принадлежностей. Иголки, нитки и спицы он растерял по дороге.
— Пелагея меня убьёт, — сказал он. — Но чего ни сделаешь ради славной сыщицкой миссии.
— Ты тут не главный сыщик, — заметил Пирог и запрыгнул на коробку. Коробка оказалась низковата, поэтому пришлось задействовать белого приятеля.
Кекс рычал, ворчал и злился. Роль подпорки досталась ему впервые.
— Подумаешь, не главный! — возмущался он. — Быть помощником тоже почетно. Если откопаешь что-нибудь страшно таинственное, поделись со мной.
Забравшись Кексу на спину, Пирог вытянулся во весь рост — и очутился вровень с замком. Ткнул носом наугад несколько букв. Ошибка. Попробовал следующий вариант. Опять ошибка. Механический страж противно щелкнул, возвращая кнопки в прежнюю позицию. Пирог исхитрялся и так, и эдак. Ввел почти все слова, которые знал. Но замок, вредина, решил не сдаваться без боя.
— Не забудь потом следы замести, — подал голос Кекс. — У тебя нос мокрый. Тебя быстро вычислят.
— Да знаю я, знаю, — пропыхтел Пирог. — Лучше скажи, почему Пелагея использует такие заумные изобретения, хотя называет себя противницей прогресса?
Сегодня удача была явно не на его стороне. Она поглядывала из-за угла, гадко ухмылялась и корчила рожи. А когда ей надоело гримасничать, то и вовсе отвернулась. На втором этаже невесть как возникла Юлиана. Ни тебе скрипа ступенек, ни тебе топота. Кекса с Пирогом едва кондрашка не пришиб. Они перепугались, забегали и натолкнулись на стену. Как будто не сыщики, а преступники, пойманные с поличным.
— Что это вы тут затеяли? — ледяным тоном осведомилась Юлиана. — Без спросу шастаете? А вот как я вам! — пригрозила она и замахнулась плотной шелестящей газетой. На передовице красовалась черно-белая откормленная физиономия Грандиоза с пафосной подписью: «Отец искусства и народный кормилец».
Лес обступал дом Пелагеи сплошной стеной — ни дать ни взять, сплоченное воинство, собравшееся в долгий поход. Стройные девицы-березки шелестели, вздыхали на ветру, шептали воинам напутствия. Но те стояли насупившись и грозно топорщили корявые ветки. Они имели дело с враждебным миром, где слова значат мало, а человеческая жадность слепа и многорука.
В лесу пахло мокрыми листьями, прелью и грибными местами. Арнии пели, распространяя по воздуху волны чистой, незамутненной радости. Эта радость — сестра родниковой воды и блеска алмазных россыпей. Стоит ей достичь облаков, как небо озаряется светом. А когда радость проникает в город, люди откладывают дела, поднимают головы и удивленно глядят друг на друга, будто видят впервые и чувствуют глубже обычного.
Лес уже давно не служил им источником вдохновения. Они заблудились в лабиринтах города. Утонули в работе, чтобы тратить деньги на развлечения и бесполезные вещи. Затеяли гонку ради лучшей жизни. И вот тогда-то радость ушла.
Иногда у Пелагеи на душе тоже становилось муторно, но она знала, как с этим бороться. Выглянет в окно, послушает песню соловья — и за вязание. Накатит черная мысль, а она ее в петлю. Накатит другая — и ее в петлю. Длинная получалась нить. А однажды на нить без всякого умысла наступил кот Обормот. В тот день по громкоговорителям в городе объявили чрезвычайную ситуацию. Из тюрьмы сбежал опасный преступник. Чем быстрее его отловить, тем лучше для общества. Услыхав новость от лесничего, Пелагея выбросила нить за порог и побежала закрывать ставни. Будто в воду глядела. Преступник явился именно к ней. Шасть на крыльцо, а там нить. Не пускает. Как будто за версту чует людей с черными мыслями.
Пелагея рассказала Киприану о преступнике и не удержалась от смеха.
— Вопил так, что чуть стёкла не лопнули! Всё требовал впустить. Ну, а пока он требовал, подоспели блюстители закона. Даже поблагодарили меня за содействие.
— Ты и твой кот… Вы созданы друг для друга, — усмехнулся Киприан, шагая впереди. Пурпурная мантия колыхалась у его ног, как живая. Из-под туфель выныривали прыткие ящерки, торопились по делам блестящие жуки. Дятлы затеяли в лесном краю капитальный ремонт и с великим усердием долбили стволы. То тут, то там сваливались в кусты сосновые шишки.
— Так говоришь, силки в ветвях? — Без предупреждения обернулся он. Пелагея едва в него не врезалась.
— Вот именно. Снизу и не заметишь. А до крон без превращения добраться нелегко.
— Я покажу как, — сказал Киприан. Он выбрал дерево, обхватил руками бороздчатый ствол и что-то прошептал. Дерево застонало, принялось кряхтеть, точно столетний старик, после чего с тяжким скрипом опустило ветви к земле.
— Не робей! Иди сюда! — позвал Киприан. Подобрав подол, Пелагея поспешила к нему. — Дерево только на первый взгляд толстокожее, — объяснил он. — Скажешь правильные слова — станешь его повелительницей.
Он снова что-то шепнул на непонятном языке, и ветвь, на которой они с Пелагеей устроились, начала подниматься, точно кабина барахлящего аттракциона.
С тех пор, как в лесу обнаружились первые силки на арний, солнце в небе стало редким гостем. Чаще всего на него наползали тучи. Но сегодня повезло. Когда ветвь поднялась еще выше, Пелагея зажмурилась от яркого света. Превратиться бы сейчас в горлицу, отправиться, куда глаза глядят! Перед нею распростерлась головокружительная даль. Небо — фарфорово-голубое, облака — перистые, невесомые. Так и хочется улететь.
— А вот и силки, — сказал Киприан.
— Где?
Пелагея повернулась слишком резко. Щетинистые ветки сосен и елей, одеяние ее спутника — всё вокруг внезапно закачалось и перевернулось с ног на голову. Белый цилиндр покинул своё законное место и полетел вниз. Пелагея едва не кувырнулась следом. Ее подхватил Киприан.
— Держись крепче, — выдохнул он. — Если вернусь без тебя, Обормот меня живьем проглотит.
— Хе-хе, — сдавленно рассмеялась та. — Не знала, что он на такое способен. Но буду иметь в виду.
За день они вдвоем ухитрились вывести из строя больше сотни ловушек. Киприан научил Пелагею тихому языку деревьев, посвятил в кое-какие различия между березами, дубами и соснами. Пелагея не зря бросалась к березкам с объятиями всякий раз, как встречала их на пути. Чтобы задобрить белоствольную, ее следовало именно обнять. Дубы, наоборот, нежностей не терпели. Ну а уж соснам было всё равно. Они спешили вымахать до облаков и растили свои кроны на такой высоте, что о земных существах почти не думали.
На обратном пути заметили арний, угодивших в зубастые капканы на крупную дичь. У всех без исключения были сильно повреждены крылья. Из ран сочилась кровь.
— Безобразие! — высказалась Пелагея. — Просто зла не хватает! Почему бы Грандиозу не оставить лесных жителей в покое?! Или он думает, раз богач, значит, ему всё дозволено?!
Киприан расправился с капканами в два счета, словно они были сделаны из детского конструктора. Разломал, выбросил в кусты. Не в карманы же обломки пихать. С собой взять следовало арний.
— Вылечим их дома, — сказал он и, прищурившись, глянул в небо. — Похоже, надвигается дождь.
— Недолго солнышко грело, — вздохнула Пелагея. Она аккуратно усадила нескольких птиц в заплечный мешок с жестким дном. Заплечник Киприана без проблем вместил остальных.
Мелкие веточки хрустели под ногами. В вышине настороженно шумели сосны. Когда «птичьи лекари» поднялись на крыльцо, ливень не вытерпел и брызнул тяжелыми струями.
Юлиана уже поджидала в сенях.
— Твой кот, — сказала она Пелагее, — из всех каш сносно варит одну лишь овсянку. Но даже в ней попадается эта проклятущая кошачья шерсть. У меня скоро аллергия начнется!
Пелагея развела руками.
— Я предлагала ему надевать во время готовки комбинезон. Но ты же знаешь…
— Арниям требуется неотложная помощь, — перебил Киприан и потащил Пелагею на крышу потайной комнаты. Пока Юлиана отчитывала Обормота и чуть ли не с лупой выискивала в кастрюле шерстинки «безответственного повара», птиц наверху лечили. Причем весьма необычным способом. Новоявленные ветеринары прижимали их к груди, покачивали и держали у сердца, словно арнии были младенцами, которых срочно нужно успокоить. Юлиана вышла из кухни с кастрюлей наперевес и даже позавидовала.
— Кто бы меня так вылечил! — задрав голову, крикнула она.
Пелагея перегнулась через парапет и засияла дружелюбием.
— Всегда пожалуйста!
— Больно ты мне нужна! — с наигранной обидой отозвалась Юлиана.
Киприан не удержался от улыбки. Тонкой, завораживающей. Той самой, за которую иные барышни отдали бы полцарства. О том, сколько за этой улыбкой скрывалось чувств, оставалось лишь гадать.
Когда в окно выпустили первую арнию, дождь сбавил обороты. Теперь он лил уже не так уверенно, а из-за туч нет-нет да и выныривал краешек солнца. Когда же одежда порядком испачкалась кровью покалеченных птиц, а исцелены были все до единой, тучи убрались восвояси.
Подкрепившись стряпней кота Обормота, все трое вместе с черно-белой собачьей компанией отправились в поле. Там ворочали колесами нагруженные повозки с впряженными лошадьми да горбатились наемные рабочие. Неподалеку бродили аисты, чинно и осторожно выискивая в стерне зерна.
— Ну и что мы здесь забыли? — въедливо поинтересовалась Юлиана.
— Надо бы узнать прогноз погоды, — сказала Пелагея. — Саженцы на подоконнике в рост пошли, пора высадить их на клумбу, а барометр застрял на отметке «великая сушь».
— Но как ты собираешься узнавать прогноз? — тявкнул Кекс.
— По лягушкам или мухам? — предположил Пирог.
— Или по ласточкам? — ввернула Юлиана, просто чтобы не стоять молчаливой статуей. Ответ уже был ей известен. Пелагея с аистами на короткой ноге. Они, почитай, друг в друге души не чают. Когда Пелагея подзывает аиста, он без промедления летит к ней, а потом исполняет любое ее поручение. Вот и сейчас захлопали широкие крылья, два угольно-черных глаза преданно взглянули на «царицу природы», а острый клюв раскрылся, чтобы начать беседу на неразборчивом птичьем языке.
— Не грядут ли обложные дожди? — поинтересовалась Пелагея. — Или, например, потопы? Когда ждать нового набега туч?
Аист запрокинул голову далеко на спину, медленно передвигая суставчатыми красными ногами.
— Чтобы узнать, мне понадобится слетать на разведку, — ответил он. Юлиана услышала лишь частое «щёлк-щёлк-щёлк» и припомнила, как общались между собой аисты в деревнях.
«Ну да, клювом щёлкает. Они же только так и умеют».
Пелагея тем временем протянула аисту на ладони пластиковую катушку. Судя по всему, нитки были израсходованы давным-давно, и катушка валялась в кармане без дела. Только вот зачем кусок пластика птице? Проглотит, подавится — тут-то ей и крышка. Но Пелагея вовсе не собиралась скормить аисту катушку.
— Здесь невидимая бечевка, — сообщила она. — Обвяжи какую-нибудь тучку и принеси мне. Хочу убедиться, что серьезного ненастья не предвидится.
Аист покорно взял катушку в клюв, взмахнул крыльями и стремительно, точно воздушный змей, поднялся в небо. Через четверть часа он вернулся и привел с собой синюю, очень хмурую тучку. Она собиралась разрастись до гигантской тучи, и ей жутко не понравилось, что ее отвлекают по пустякам.
— Дождь будет, — заключила Пелагея. — Но саженцам не навредит. Очень хорошо.
Юлиана хмыкнула. Фокусы с аистами и тучами ей были уже не в новинку. Зато работник — один из тех, что без роздыху горбатились в полях, — стоял огорошенный, словно на него только что свалился мешок с мукой. Вначале от потрясения он не мог и слова вымолвить. Но после того как аист улетел, в него точно болтун вселился.
— Вот так чудеса! — говорит. — А меня научите? Тоже хочу птичий язык понимать, и чтобы мне облака с неба приносили. Или лучше сразу звёзды!
— А ты, паренёк, вообще кто? — подозрительно щурится Юлиана.
Юноша глядит из-под пшеничной чёлки дымчато-серыми глазами, утирает со лба пот грязным кулаком. Совсем еще мальчишка.
— Меня Пересветом звать. Я книгу пишу.
— Странно же ты ее пишешь. Лучше просто признайся, что батрачишь с утра до ночи. Эдак тебе быстрее поверят.
— Работа у меня не только в полях. Еще я на полставки в редакции. Может, слыхали, «Южный Ветер». Вчера вышла моя статья о вредителях кукурузы. Но это неважно. Кроме статей я пишу книгу. Мне нужны необычные знакомые. Как вот вы, например, тётенька. — Пересвет глядит на Пелагею, сам чумазый, а так и светится добротой.
«Тётенька, — улыбается про себя Пелагея. — Стареем».
— А зачем пашешь, как вол? — не унимается Юлиана. — Нет бы себе отдыхал.
— Так у меня мечта. Заработать побольше, уехать в горы и писать книги. Много книг!
— Чтобы красиво писать, стоит взяться за чтение, — говорит Пелагея. — Приходи в лесной дом с двускатной крышей. Туда, где подсолнухи. У меня первоклассная библиотека.
— Что, тот самый дом?! — не верит Пересвет. — Приду! Обязательно приду!
Он бросает восхищенный взгляд на перевернутый вверх дном цилиндр Пелагеи, ниспадающие одежды Киприана и замечает смирно сидящих Кекса с Пирогом.
— Ух ты! Пёсики!
За повозкой ругается и размахивает вилами седой краснощекий фермер. Пересвет подскакивает. Видно, по его душу.
— Ну, сейчас влетит, — злоехидно ухмыляется Юлиана. Пирог пыхтит, как маленький паровоз, и недовольно возится у хозяйкиных ног. Вот так всегда. Стоит укусить ее за лодыжку раз в какие-нибудь две недели, и характер непоправимо портится. А едва он портится, снова тянет укусить. Не жизнь — замкнутый круг.
Пересвет поспешно отвешивает поклон, обещает заскочить в гости и убегает, шурша золотистыми колосьями. Жатва — пора ответственная.
Город задыхался в тумане. Дым из кирпичных труб и выхлопы самоходных экипажей мешались с серо-молочным киселем. Затворяй окна, не затворяй — он проникнет в любую щель. Осядет на красках нищего художника, чьи глаза слиплись от усталости, а холст чернеет скелетами домов и улиц. Незаметно заползёт в спальню к продрогшей, осунувшейся служанке. Скроет имя, выведенное на запотевшем стекле. Такое простое, ничем не примечательное имя Рина. В ее комнате не прибрано, форточка — нараспашку. Дорогие натюрморты, ковры и гобелены, шкаф с одеждой от лучших мастеров — да чтоб оно всё провалилось! И кровать, мягкая, с навороченным, каким-то там сверхпрочным матрасом, до смерти надоела. Для разнообразия Рина поспала бы на деревянной доске.
Она в который раз слушает на проигрывателе запись с концерта. Не помогает. Здесь нужна не грампластинка, а живой звук. Голос отчима — самый ненавистный голос на свете. И в то же время пение Грандиоза отгоняет тоску. Интересно, сколько таких, как Рина, впало в зависимость от его таланта? Сколько их, отчаянно ждущих вечера и осаждающих театральные кассы? Ей-то хоть билеты достаются бесплатно. Присутствовать на концерте ее долг. Этот долг тяготит, но вместе с тем приносит радость. Радость дозированную, радость по крупицам. Вот, что правда невыносимо.
В городе шум, пыль, грязь. На окраине дымит завод, в домах чадят лампы, изнутри разрывает душу безысходность. Утром бесцветные фигуры понуро бредут на работу, задерживаются допоздна и возвращаются, только чтобы без сил рухнуть на диван. Они опустошены, вывернуты наизнанку. Они забывают себя, и это им не на пользу.
Куда подевалась природа? Где сладкое пение птиц? Сельпелон зовется городом земли, но почему земля — сплошь камни? Сельпелон именуют городом полей, но почему поля лежат за его пределами? А лес? Люди отгородились от него, словно там вместо деревьев растут чудовища. И кажется, будто лес от города отделен не трактом, а бездонной пропастью.
Рина резко села на кровати, свесила ноги и втянула воздух с частицами тумана. За распахнутым окном мутно белели очертания квартала. Не теряя ни минуты, девушка облачилась в костюм наездника, достала хлыст и в один прыжок очутилась на улице. Когда боишься разбудить домашних, нет ничего лучше, чем выйти через окно. В особенности если твоя комната находится на первом этаже.
Садовники еще спят. Спят горничные и камердинеры. Конюшня на засове, но Рине ничего не стоит ее отпереть. В сумраке, за перегородкой, лошадь по кличке Уска-Кала хохочет с закрытым ртом. Когда она только успела проголодаться? Рина дает ей морковку и отвязывает поводья. Сейчас самое время для прогулки верхом.
Но что это за звуки? На секунду девушке почудилось, будто проскрипела и отворилась тяжёлая дверь в подземелье. Уска-Кала настороженно повела ушами. Нет, там определенно что-то происходит. Спустя несколько мгновений до слуха Рины донеслись приглушенные крики — не то звериные, не то человечьи. Обычно ранним утром слуги Грандиоза волокут на задний двор и режут диких свиней, которых поймали в лесу. Но не на этот раз. Что-то тоскливое, до мурашек пронзительное было в криках неведомых существ. Вновь визгливо пропели петли, лязгнула дверная защёлка, и вокруг особняка установилась привычная тишина.
Среди карликовых подсолнухов, берез и сосен дом стоял молчаливой громадиной. Внутри всё замерло. Не трещали поленья в камине, не точил когти черный кот. Только бабочка-лимонница, опрометчиво залетев в форточку, шелестела крыльями и билась о стекло.
Юлиана раздобыла ящик с инструментами, спустила на пол летучую кровать с прикроватным столиком, и сама уселась туда же. В длинной юбке, конечно, неудобно, но что поделать? Стиль прежде всего.
Когда в гостиную вошёл Киприан, работа была в самом разгаре. Юлиана в положении лёжа, со зверским выражением лица, орудовала отвёрткой и тихо ругалась. Проклятущий винт третьего порядка не желал вертеться, из-за чего кровать и прикроватный столик парили на разной высоте.
Киприан прилёг рядом и присмотрелся.
— А что если так? — предложил он. Протянул руку, покрутил какую-то ось. Юлиана чуть не стукнулась лбом о днище кровати.
— Тьфу ты! Напугал!
Она взяла в зубы отвертку, отпихнула Киприана и нашарила на полу плоскогубцы.
— Зачем тебе? — удивился тот.
— Лучше ползи отсюда, пока цел, — сказала Юлиана сквозь зубы. Киприан издал короткий смешок, обворожительно улыбнулся и потрепал ее по волосам. Юлиана грозно прорычала в ответ.
— Ухожу, ухожу, — предупредительно отозвался человек-клён. — Но если вдруг не починишь кровать к ночи, мой гамак в твоем распоряжении.
Юлиана исподлобья посмотрела ему в спину, словно он был виновником всех ее неудач. Выронила отвертку, больно ударила палец плоскогубцами, села и расплакалась. Благо, Киприана уже и след простыл.
Он вернулся и накрыл ее пледом — неожиданно и с нежностью. В общем, как всегда.
— Замерзнешь на голом полу лежать, — сказал он, проведя пальцем по ее щеке. — А отчего смола? То есть, я имел в виду, отчего слёзы? Что-то случилось?
Прежде Юлиана в жизни бы не призналась, что психует вовсе не из-за летучей кровати. Что на самом деле она соскучилась по балам, концертам и огням большого города. Но тут ее прорвало.
— Хочу, как раньше! — сказала она и громко высморкалась в тряпку для чистки инструментов. — Чтобы каждый день королевский приём, пышные платья, магазинчики и изысканная кухня. Чтобы оркестры и танцы, игра в гольф на идеально подстриженных полях и звон бокалов, от содержимого которых теплеет внутри. Уже неделю кисну в этой глуши, понимаешь? Я одна почти круглые сутки. Вы с Пелагеей вечно то в лесу пропадаете, то арний лечите. Кекс с Пирогом тоже постоянно убегают, затеяли какое-то расследование. — Юлиана шмыгнула носом. — А мне тут на пару с котом Обормотом мхом покрываться. Надоело!
Киприан мягко похлопал ее по плечу.
— Хочешь, вечером выберемся в город? Наденешь своё любимое платье, сходишь на концерт. Кажется, Грандиоз каждый день выступает.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Что, правда? И ты составишь мне компанию?
— Само собой, — улыбнулся тот.
Юлиана не могла отделаться от чувства, будто только что ей сделали огромное одолжение.
Вечерний город, несмотря на сутолоку и квакающий хор клаксонов, был по-своему прекрасен. Над черепичными крышами и плафонами газовых фонарей низко нависали тучи. Они плыли, задевая флюгеры, напарывались на шпиль ратуши и проливались редким дождем. Юлиана вышагивала в нарядном платье с красными маками, любовалась отражением в витринах и ловила восхищенные взгляды. Киприан шёл чуть поодаль. В своем неизменно длинном пурпурном одеянии он выглядел так, словно сбежал из костюмерной оперного театра. Юлиана изо всех сил делала вид, будто не имеет с ним ничего общего. Но после того как Киприана задержал жандарм, поневоле пришлось вмешаться.
— Нет, он не похититель реквизита.
— Нет, его не объявляли в розыск по делу ограбления музеев.
— Дяденька жандарм, мы, вообще-то, в театр торопимся. Не укажете дорогу? А то мы тут впервые.
Поручившись, что Киприан не состоит на учете в психиатрической клинике, Юлиана попросила жандарма как следует запомнить его внешность. После чего потащила своего кленового друга прочь.
— Право же, странная парочка, — пробормотал сквозь усы блюститель порядка и решил на всякий случай доложить в центральное управление.
Юлиана считала, что им несказанно повезло. Во-первых, удалось ухватить последние билеты. А во-вторых, места оказались практически рядом со сценой. Грандиоз пел волшебно. Его чудодейственный голос и звучание оркестра уносили в сверкающую даль под белыми парусами. Юлиана плыла по только что сотворенному морю, крепко держась за поручни и откинувшись на спинку кресла. Киприан ее восторга не разделял. Да и что с него возьмешь? Дерево деревом, пускай и в человеческом обличье.
Едва концерт подошел к концу, зрители захлопали так яро, что Юлиана всерьез обеспокоилась, как бы они не отбили себе ладони. Не теряя времени даром, она метнулась за кулисы — искать гримерную певца. Нужно было любой ценой добыть его автограф. Правда, рьяных энтузиастов хватало и без нее. Рядом с комнатой Грандиоза они устроили настоящую облаву. Но их натиск успешно сдерживали неподкупные «столбы» из личной охраны. Личная охрана оттесняла поклонников к стене. Поклонники напирали, отчаянно работая локтями. Когда речь заходит о встрече с кумиром, правила приличия не для них.
«Глупость какая, — подумала Юлиана. — Запри Грандиоз дверь на замок, толпа рассосалась бы сама собой». Но потом она увидела, что по одному за дверь всё-таки пропускают. Когда она приблизилась к толпе, ее платье с маками произвело предсказуемый эффект. Господа во фраках зазевались, напудренные лица дам повытягивались, как по команде, и Юлиана улучила момент, чтобы пробраться в начало запутанной очереди. Ее почти сразу же пригласили к Великому.
Отчего-то вспомнился недавний визит к врачу за рецептом от мигрени. Затаив дыхание, Юлиана следила, как доктор строчил на бумажке неразборчивое название препарата. То же волнение возникло и теперь. Пока Грандиоз выводил автограф на листке с концертной программой, мир на минуту перестал существовать, а сердце несколько раз ухнуло в пятки. Если бы оно было сейфом с сокровищами, то именно сейчас сейф профессионально вскрыли и обчистили, оставив одну-единственную улику. Программу с автографом. Ее Юлиана благоговейно сложила в сумочку, непроизвольно отметив некоторые детали: синие пуговицы на жилете Грандиоза; толстые пальцы, которыми невозможно без запинки сыграть гамму на пианино; ботинки с позолоченными пряжками. А еще Грандиоз был обвешан кулонами, как рождественская ёлка — игрушками.
«Ага! — подумала Юлиана. — Так значит, и у него имеется слабость!»
Либо он суеверен, либо одержим тягой к украшениям. Так или иначе, почему бы не закрыть на это глаза? В конце концов, сейф-то давно пуст.
— Пойдем на следующий концерт! — приставала она к Киприану, пока зрители расходились в вечерней тишине. — Ну пойдем, а?
— Боюсь, сбережений Пелагеи не хватит. А твои уже на исходе, — безрадостно отвечал тот. — Тем более, есть дела поважнее развлечений.
Ну что за назидательный тон!
Юлиана едва сдержалась, чтобы не влепить ему затрещину. Когда счастлива она, другие тоже обязаны ходить счастливыми. Да и разве может быть по-другому после такого знаменательного выступления?!
Ее радужное настроение как в воду кануло, и Киприан сразу уловил перемены.
— Итак, что там дальше по списку? Танцы? — Он резко повернулся и схватил ее за руку.
— Эй! Куда?! — вскричала Юлиана.
У фонтанов, в кафе на открытом воздухе, скрипки и ударные исполняли довольно бойкую мелодию. Ощущение беспечного праздника вскружило голову. Или это был Киприан? Он крутанул Юлиану еще раз, после чего ноги сами принялись танцевать фокстрот. Площадь, смоченная слабым дождем, разделилась на тьму и свет. Перед глазами мелькали оранжевые пятна фонарей, зеленые, голубые и красные пятна настольных ламп из разноцветного стекла. Посетители кафе смекнули, что такого представления может больше и не повториться, заказали еще напитков и давай аплодировать в такт. А те, кто посмелее, тоже пустились в пляс.
В огненной шевелюре Киприана заблудился северо-восточный ветер, удивительно глубокие глаза из лучистого янтаря не давали свободно вздохнуть. Юлиана начисто позабыла о концерте, автографе Грандиоза и прочей чепухе. Ее пестрое платье взметалось волнами крепдешина, а сейф — тот самый, что выдавал сейчас сто двадцать ударов в минуту, — был полон новых сокровищ, гораздо более ценных, чем прежние.
Протанцевав без передышки добрых два часа, они сидели за столиком под широким куполом зонта и приходили в себя. По куполу неугомонно стучал дождь, лился ручейками на брусчатку.
Юлиана сонно бормотала и клонила голову Киприану на плечо.
— Ну что, твоя душенька теперь довольна? — спросил он, крепко стиснув ее в объятии. Юлиана встрепенулась. — Ночь уже. Музыканты разошлись. Пора бы и нам домой.
Он встал, вывел ее из-за стола и, нисколько не ослабив хватку, сорвал с ближайшей туи веточку. Веточка моментально вытянулась, дала побеги и принялась так быстро и густо разрастаться над их головами, что скоро ничем не отличалась от зонтика.
— Чудеса! — сказала Юлиана и зевнула. — Сон или явь, какая теперь разница?
Киприан только усмехнулся. По пустынным улочкам они добрались до Сезерского тракта, даже не замочив ног.
— Устала?
Юлиана помотала головой.
— Не-а! Горы могу свернуть. Честное слово!
Но вместо того, чтобы свернуть горы, она подвернула ногу на скользком камне. И если бы не сильная рука Киприана, лежать бы ей в грязной луже.
— Когда-то ты был деревом, но по тебе не скажешь, — заметила она, упершись щекой ему в грудь. — Такой тёплый!
— Еще раньше я был Незримым, — ответил тот. И внезапно нахмурился. Тьма страшная, что вблизи — не разобрать. Лес по ту сторону ухает совами, предостерегающе шуршит и стонет, как старик. Деревья советуют беречься. Деревья знают, о чём говорят. Киприан различил всего одно слово — «Мерда». Для этого не понадобилось пользоваться шестым чувством. Язык растений был слишком хорошо ему знаком.
— Как нога?
— Болит, — пожаловалась Юлиана.
— Нужно убираться отсюда. Сейчас я тебя немного удивлю.
С такими словами Киприан перебросил ее через плечо, словно огромный букет полевых трав. Или увесистый мешок картошки. Юлиане на ум пришло именно второе сравнение, и она взбунтовалась.
— Эй! Ты что себе позволяешь, клён безмозглый?!
Но «безмозглый клён» позволил себе еще больше — рванул в лес с такой скоростью, что и на колесах не угнаться.
Едва путники пересекли тракт, как во мраке зажглись лиловые глаза. Заколыхались метелки придорожных трав, дважды испуганно ухнул филин, а стая летучих мышей сделала в воздухе здоровенный крюк, лишь бы только держаться подальше от злого лилового взгляда. Любая зверушка в здравом уме предпочитала обходить Мерду стороной.
Пока Киприан и Юлиана прохлаждались в городе, к Пелагее на огонек заглянул Пересвет. Явился опрятный, умытый, в чистенькой одежде — и сразу полез по веревочной лестнице в библиотеку. Кекс с Пирогом на него рычали, а потом даже собрались укусить. Но к тому времени Пересвет был уже высоко. Он обещал, что посидит совсем недолго. Но в итоге сжег несколько свечей, умял, не заметив, целое решето брусники и вскоре художественно храпел под раскрытой книжкой с названием «Зоопланктон равнинных рек».
Ночные странники ворвались без стука. У Киприана в волосах застряли какие-то листочки, а к венку прилепилась паутина с рассерженным пауком. Не менее сердитую Юлиану заботливо спустили и поставили на ноги.
— Скорее всего, у нее растяжение, — пояснил Киприан. Пелагея тотчас бросилась за аптечкой. А виновница переполоха принялась ожесточенно отряхиваться.
— Нет, ну правда! Что я тебе, пугало огородное? Взвалил на спину и понёс! — возмущалась она.
— И близко не пугало! — возразил Киприан. И тут оба услыхали храп.
— Это Пересвет, — просеменив к хозяйке, сказал Пирог. — Он бы у меня узнал, почем фунт лиха. Но, как назло, затаился в библиотеке, — удрученно добавил он. — А вы почему так поздно?
Юлиана сложила на груди руки. Не хватало еще перед всякой малышнёй отчитываться.
— Зубастый вредитель, вот ты кто! — сказала она Пирогу.
Подоспела Пелагея с эластичным бинтом. Усадила Юлиану на диван, замотала ногу, как попало.
— Нет уж, давай, я, — вмешался Киприан и опустился перед Юлианой на колени. От смущения она не знала, куда себя деть. Чтобы Вековечный Клён (можно сказать, почтенных лет существо), обладающий вдобавок суперспособностями, оказывал тебе первую медицинскую помощь?
Юлиана нашла, что это слишком.
— Уйди, без тебя справлюсь, — отстранив Киприана, сказала она.
Пелагея между тем занималась странными подсчетами.
— Раз одеяло, два одеяло, третье для Пересвета, — загибала пальцы она. — Плюс четвертое для меня. Раз подушка, два подушка, три подушка. Плюс два коврика для собак.
— Что это ты считаешь? — поинтересовалась Юлиана. — Моим мохнатым злодеям коврики ни к чему.
Но Пелагея пребывала в приподнятом настроении и заявила, что даже злодею иногда полагается коврик.
— Барометр перестал показывать «Великую сушь», — с довольным видом сообщила она. — Похоже, он наконец-то образумился и теперь предвещает шторм. Нам грозит похолодание.
— Час от часу не легче, — вздохнула Юлиана. — И что, ты собираешься забраться на свой усыпляющий чердак?
Пелагея радостно кивнула. Кроме разного рода потайных комнат, библиотек с веревочными лестницами и котов, склонных к сверхъестественным проделкам, у нее в доме имелся чердак.
Если вас ненароком занесёт на чердак, через пять минут вы заснете беспробудным сном, вне зависимости от времени суток. Но прежде на вас предупредительно свалится подушка и пара тёплых одеял, чтобы спалось с комфортом. Пелагея была единственной, на кого ухищрения чердака не действовали. Он мог сколько угодно метать одеяла, посыпать ее подушками и градом снотворных чар. Бодрость и жизнерадостность никуда не девались.
Когда Пелагея принялась греметь ящиками в поисках шкатулки, оглушительный храп Пересвета прервался на кульминации — и паренек вскочил, словно фермер только что вызвал его на бой с сорняками. Книжка, мирно дремавшая у него на лице, полетела вниз, шелестя страницами.
К чердаку не вело ни единой лестницы. А из библиотеки до него мог добраться лишь акробат с непревзойденной техникой прыжков и лазанья по канатам. Там, где заканчивались книжные полки, с потолка обрубком свисал канат, похожий на туго затянутую девичью косу.
Чтобы залезть на чердак, нормальному человеку требовалась лестница. Разыскав шкатулку, Пелагея зачерпнула из нее горсть лунной пыли, развеяла пыль по воздуху — и посреди гостиной вырос сияющий вихрь. Юлиана восприняла это как само собой разумеющееся. Киприан усмехнулся со знанием дела. Кажется, их обоих было уже ничем не пронять. А вот Пересвет выпучил глаза. Он резво спустился по веревочной лестнице и собрался пристать к Пелагее с расспросами. Но та приложила палец к губам. Ей предстояло составить из вихрящихся частиц широкую лестницу от пола до потолка. Лестницу до блеска навощенную, с перилами, держаться за которые не побрезгует и сам король. По ступенькам такой лестницы идешь как по гладкому, прочному стеклу.
Когда вихревой обряд завершился, Пелагея поднялась к чердаку и вжалась плечами в крышку люка.
— Странное дело, — проговорила она. — Обычно открывался легко. А теперь будто что-то мешает.
— Наверняка там скопилось море одеял, — предположила Юлиана. — Если тайный ход на чердаке по-прежнему открыт, представляю, сколько чужаков туда-сюда шастает. Хорошо бы, Обормот отправил их всех в иное измерение.
Киприан без лишних слов взлетел по лестнице, чтобы прийти Пелагее на подмогу. Он уже засучил рукава и приготовился открыть этот злосчастный люк. Но Пелагея его остановила.
— Давай, я лучше по старинке. Через окно.
Она распрямила спину, трижды повернулась вокруг своей оси и превратилась в белую горлицу. И лишь после того как горлица упорхнула в окно, Пересвет обнаружил, что стоит разинув рот.
На чердаке послышалась возня. Со скрежетом ездили по доскам не то стулья, не то ящики. Пелагея падала и кувыркалась, пытаясь высвободиться из плена многочисленных одеял. Наконец она издала возглас, который мог означать что угодно, и открыла люк изнутри. На ничего не подозревающего Киприана тут же хлопнулась перьевая подушка. Венок из золотых кленовых листьев соскочил с головы и со звоном покатился по ступенькам. Внизу его подобрала Юлиана.
— А что за тяжесть мешала с той стороны? — спросила она.
Тяжестью оказалась спящая девушка с черными, как смоль, короткими волосами и измученным лицом. Лицо покрывала смертельная бледность, черты опасно заострились. Было видно, что она долго не ела и не пила.
— Нужно вынести ее отсюда, — сказала Пелагея. Киприан вызвался помочь, но Юлиане это не понравилось.
— Что ворон считаешь? — зашипела она на Пересвета. — Раз уж заявился на ночь глядя, сделай хоть что-нибудь полезное.
Пересвет дёрнулся, словно ему отвесили оплеуху, и сломя голову бросился наверх по сияющей лестнице. Но всё равно опоздал. Киприан уже нёс девушку на руках. Совсем не так, как носят мешки с картошкой.
Поручив спящую заботам друзей, Пелагея встала во весь рост и огляделась. Чердак, в отличие от остального дома, не впитал в себя запахи чабреца, шалфея и прочих трав, что сушились на окнах. Он ломился от самых невероятных подушек и одеял: шелковых с искусной вышивкой, из грубого льна и скромного ситца в горошек. И пахло от них, как от очень старых, повидавших виды бабушкиных вещей. Пелагея вдруг почувствовала себя тысячелетней старухой. Но потом быстро глянула в зеркальце. Нет, ее красота с годами не вянет. Всё те же каштановые кудряшки, тот же нос с горбинкой и кожа, гладкая, как у ребенка. Пелагея давно потеряла счет времени. Она успела побывать там, где время не ценят, и там, где ему придают слишком большое значение.
— Эй, Киприан, на одежду наступаешь! — Вывел из задумчивости голос Юлианы. — Сейчас как загремишь с трехэтажной лестницы!
— Это предостережение или угроза? — усмехнулся тот.
— Я могла бы подобрать ему другой фасон! — крикнула с чердака Пелагея. — Такое в городе уже лет двадцать не носят.
— Бесполезно, — ответила Юлиана. — На нем вся одежда становится длинной и ниспадающей. Не человек, сплошное расстройство!
Пыль, зной, духота. От кровавых укусов чешется и ноет тело. Насекомые жалят без остановки, словно в этом цель всего их короткого существования. Едкий запах мужского пота, ругань и хлысты, охаживающие спины сестер. Марта помнит себя шестилетней. Именно в этом возрасте ее продали в рабство. Ее, обеих сестер и мать. Незадолго до того как семью постигло горе, отец ушел в дальнее плаванье и пропал без вести. Если бы он вернулся, то непременно бы их отыскал, отдал какой угодно выкуп и освободил от пут. Не такой он, чтобы бросить родных в нищете и страхе. Война застала приморский городок врасплох. Часть жителей поубивали, часть увели силой, чтобы продать подороже. Нет, не стоит сейчас вспоминать. Воспоминания еще более мучительны, чем реальность.
Желудок сводит от голода и жажды. Марта стоит под раскаленным небом на раскаленной земле. Она — смола, горящая в печи. Сталь, которую без конца плавят в кузнице ада. Слёзы давно высохли, мечты испарились под солнцем. Когда-то она мечтала открыть собственное ателье и шить наряды для знатных дам. Но война отобрала желания, загаданные в звездопад, и отучила надеяться. Если Марта выживет после рабства, ее единственной целью будет месть. За мать, которую прямо сейчас куда-то волокут по песку и острым камням. За сестёр — их избили до полусмерти. За отца, которого проглотила ненасытная пучина. Теперь чувства Марты — камень. Его бьют киркой, откалывая по кусочку. Незачем сопротивляться. Удары не отрезвляют, не приносят боли. За каждым ударом следует безнадежная, звенящая пустота.
Дорога среди холмов ползет за горизонт ядовитой змеёй в стремлении поглотить солнце. Ее клыки вонзаются в ступни, ноги саднят и кровоточат. Во рту пересохло. Руки связаны грубой веревкой. Грубые окрики, грубый воздух. Марта валится на бок и начинает кашлять. Ее почти не кормят. Воду берегут, словно лишняя капля способна придать пленнице сил.
Ветер приносит издалека листок ароматного лавра, и Марта хватает его огрубевшими пальцами, словно именно в нем заключена ее свобода.
Свобода. Так вот, что это такое! Это желанный оазис посреди пустыни, жадный глоток воды. Южный ветер в волосах и возможность пойти, куда позовет душа. Сначала Марта решила умереть, но потом выбрала свободу. Она выбрала не сдаваться. Ее выбором стала жизнь.
И однажды шанс представился. Во время очередного привала, улучив момент, она перерезала путы осколком глиняного кувшина и нырнула в заросли колючего кустарника. Ее хватились не сразу. А когда поняли, что добыча ускользнула, Марта была уже далеко. Когда-то мать говорила, что в лесах стоит дом, и в том доме, на чердаке, хранится шкатулка с блуждающими огнями. Как откроешь шкатулку, перейдет к тебе вся заключенная в ней сила. И не согнут тебя ни ураганы, ни злая людская воля.
Мысли Марты обрели вполне четкое направление. Она заберется на чердак, заполучит шкатулку и станет такой сильной, что уже никто не сможет навредить ни ей, ни тем, кто ей дорог. Неизвестно, сколько бы она бродила по лесу в поисках заповедного дома — и в особенности, заповедного чердака — если бы чердак не отыскал ее сам. Она попала туда неведомо как. Темень окутала с головой, а запах залежалого тряпья возвестил о том, что хозяин отбыл и убирать в ближайшем времени не собирается. Томясь в тесноте резных стенок, блуждающие огни учуяли присутствие Марты и буквально подтолкнули шкатулку к ее руке. Но в следующий миг гостью погребло под собой неподъемное одеяло. Устала. Как же смертельно она устала! У нее даже нет сил бороться с монотонным звучанием в голове.
… «Вяжи-вяжи, завязывай туже. В наших краях не бывать стуже, никогда в меже не замерзнут лужи. Завязывай туже, не то будет хуже». Гадкий голос шепчет на ухо, обволакивает, топит в неясных, липких, как патока, сновидениях. Сон льется медленно, с неохотой, затягивает глубже, уносит всё дальше в бесконечность, растворяя прошлое и стирая будущее. Марта увязла в глухом болоте. Надо бы выбираться, да тяжесть не дает. Из трясины тянутся к горлу желтые паучьи пальцы. Напрасно она пытается кричать. Звуки тонут во мгле. Не двинуться, не шелохнуться. Склизкие комья водорослей залепляют рот. Удушье наступает резко — и столь же резко проходит под лучами живительного света, прорвавшегося сквозь пелену кошмара.
Вдох — выдох. Мучениям конец.
Марта очнулась, когда Киприан склонялся над нею с чашкой травяного отвара. Рыжие кудри, полный ласки взгляд. Как тут не влюбиться? Он не был похож на мужчин, которых она встречала прежде. А напоминал скорее ангела, сошедшего с небес.
С другой стороны свет масляной лампы заслонила Юлиана. Она увидала у Марты на шее цепочку с круглым кулоном и сообщила, что какой-то неведомый Грандиоз тоже носит амулеты от сглаза. По спинке дивана прошел черный кот. Пересвет чиркнул спичкой, чтобы разжечь камин. И неожиданно стало так уютно, что Марта ужаснулась: ей на глаза наворачивались слёзы размером с океан.
— Ну, ты чего? — послышался голос Пелагеи. — Всё хорошо. Невзгоды позади. С нами ты в безопасности.
Она не проспала на чердаке слишком долго, как того опасалась Пелагея. И целительные прикосновения Киприана возымели силу уже на лестнице. Когда-нибудь Марта расскажет свою историю, а пока что пусть отдыхает. Никто в целом мире не посмеет нарушить ее покой.
На бревенчатых стенах дрожали отсветы пламени. Пелагея толкла в фарфоровой ступке цветки зверобоя и калины, тихонько напевая под нос. Ей не спалось. Мрак шумел за окном свирепыми ударами ветра. Пересвет снова забрался в библиотеку и дремал у полки с мифами, укрывшись стёганым одеялом с чердака. А на летучей кровати, которая по-прежнему не желала парить вровень со столиком, ворочалась Юлиана. Она видела, каким огнём зажегся взгляд той девушки при виде Киприана. Сердцеед этот Киприан, вот он кто.
Стоило ей подумать о сердцеедах, как летучая кровать поплыла вниз. Вот досада! Неужели сломался очередной винт?! Но нет, дело было не в винтах. Просто кое-кто наглый и рыжий воспользовался одной из своих суперспособностей.
— Пойдем, что-то покажу, — нависнув над Юлианой, шепнул он.
Лес повздорил сам с собой и был не в духе. По ветру, на фоне полной луны, беспомощно пролетела ворона. Следом за вороной унесло летучую мышь. Юлиана поёжилась и нарочно отдавила Киприану ногу.
— Вытащить меня на холод было не лучшей из идей.
— А ты глянь, — сказал Киприан. Он подвинул Юлиану так, чтобы она видела луну, и пристроился позади, точно тень.
— Лунная дорога! — поразилась та.
Столб бледного света пересекал небо и спускался прямиком к окну, высвечивая ставни в цветочек. Но сам по себе он представлял бы довольно обыденное зрелище, если бы не одно обстоятельство: по лунной дорожке медленно и величаво шествовал кот Пелагеи.
— Вот уж точно обормот, — фыркнула от смеха Юлиана. — Перепутать лунную дорогу с обычной! Только он на такое способен.
— Знаешь, — проговорил Киприан, без предупреждения обняв ее за плечи. — Мне вдруг вспомнились верхние миры.
— Всегда было интересно, почему тебя сослали сюда. Да еще и в дерево превратили. Расскажи, а? — попросила Юлиана.
Киприан нахмурился и оперся руками о балюстраду. Эхо давних событий в Энеммане, краю Сияющих Звезд, только сейчас настигало его в средних мирах. Здесь время текло совершенно иначе. Сшивая два слоя, игла судьбы проткнула их в разных местах и соединила так, что образовалась складка. Его прежняя, вечная жизнь в Энеммане ничем не отличалась бы от жизней других Незримых, если бы не вверенная ему душа.
— Я был призван ее охранять. Но она отказалась от меня. Совет старейшин решил, что вина моя, и вынес приговор об изгнании.
— Жалеешь?
— Ничуть, — улыбнулся он, щурясь под порывами ветра. — Теперь я оберегаю тебя. По правде, встретить вас с Пелагеей было настоящим благословением. Пелагея помогла мне стать человеком. А ты… Твой облик запечатлен в моей памяти навеки.
Сердце заходится в чудовищном ритме. Почти невыносимо колет в боку.
«Как ты спасёшь мир, если не можешь спастись от себя самой?»
Непривычные ощущения. Прежде ей никогда не случалось бегать так быстро и испытывать эмоции, о которых рассказывал дед Джемпай. Он говорил, что в средних и нижних мирах страх вплетается в кружево жизни подобно красному зазубренному стеблю инириса.
Во мраке мелькают причудливо изогнутые колонны. Прикоснешься к таким — шершавым, точно наждачная бумага, — будешь тосковать три дня и три ночи. Откуда Теора знает? Да просто знает, и всё.
Слипшиеся на лбу пряди, пот, застилающий глаза… Нет, это не может происходить наяву. Сон, всего лишь кошмарный сон. Но Теора продолжает бежать. Страх чужд ей с самого рождения. Тогда почему она боится? Почему волны страха накатывают одна за другой, подобно гулкому прибою в неистовый шторм? Ведь в Энеммане нет никого, кто смог бы ей навредить.
Бесшумная тень, безликий противник, неумолимо следует за ней по пятам. Теора замедляет бег — и тень замедляется вместе с нею. Когда кажется, что опасность миновала, тень резко выныривает из-за поворота. У нее очертания человека, но лица не разглядеть. Она пугающе черна, как птицы из нижних миров. Вместе с внутренней дрожью возникает безумное желание развернуться и кинуться ей навстречу.
Но если тень догонит, случится непоправимое.
Зацепившись за выступ, Теора падает. Тело пронизано сотнями колючих молний. Руки содраны в кровь. У нее всего одна попытка. Соки текут по жилкам листа и клокочут в стволе могучего Шима. Слёзы льются ручьями, которые трудно сдержать. Если Теора не сможет подняться, ей не место в краю Сияющих Звезд.
Она вскакивает и вновь устремляется вперед. Но на пути вырастает высокая стена. Карабкаться бесполезно — она гладкая, как чаро-камень шингиит. Теора ощущает спиной ее пронизывающий холод.
Тень настигает столь неожиданно, что сердце пропускает пару ударов. Страх испаряется. Его полностью вытесняет чувство беспредельного, исступленного восторга. С ног до головы Теору охватывает совершенно невозможное блаженство.
— Значит, так ты решила избавиться от меня? — шепчет на ухо проникновенный голос, от которого хочется немедленно растаять. — Нет ничего глупее, чем пытаться сбежать от собственной тени…
Рассветные лучи раскраивают сон на части. Он становится разноцветным витражным стеклом, зернистой мозаикой на дне глубокого бассейна. Он бледнеет, выцветает — но к Теоре еще не скоро вернется покой.
— А ну вставай, лежебока! У брата Денрера сегодня Час Встречи! — крикнула Антея, просунув голову в круглое окошко. Две смешные косички свесились по бокам. — Ты ведь не собираешься прийти на торжество без подарка?
Теора села на кровати с широко распахнутыми глазами. Солнце над чашей стояло уже высоко. Почему только ее никто не разбудил?
— Ну вот, ты опять как малиновый закат, — пробурчала Антея. — Признавайся, что снилось?
— Да так, ерунда, — смущенно отмахнулась Теора и спрятала лицо в ладонях. Щёки пылали жаром. До чего же неудобно! Всё, что ты чувствуешь, тотчас отражается у тебя на лице.
— Ты пропустила завтрак, — заметила подруга. — Давай, подзарядись хорошенько. Я подожду снаружи.
Антея вместе с косичками исчезла в окне, и Теора вновь откинулась на подушку. Кристально-чистая голубизна неба над головой была сродни чистительному бальзаму бабушки Медены. Достаточно раз взглянуть — и ум становится прозрачным, как вода из источника. Ни забот, ни тревог. Теора постаралась втянуть воздух как можно глубже, напитаться им до краёв. По утрам все в ее семье пили небо большими глотками. Такова была традиция и необходимость.
Если кто-нибудь в Энеммане ею пренебрегал, то неизменно попадал в рабство к своим желаниям. Голод и жажда обретали над ним власть. Он сооружал крышу над домом-чашей, потому как солнце, дожди и ветра начинали доставлять немало беспокойств. Но что самое главное, переставала действовать защита Незримых.
Теора так и не смогла представить себе, каково это — подвергаться атаке злых мыслей день ото дня. Без защиты, без возможности прибегнуть к помощи покровителя. Ее собственный Незримый еще скрывался в пятне яркого света, которое везде следовало за ней, точно большой летающий щит. Но Час Встречи уже не за горами. А пока стоит принарядиться и раздобыть подарок для брата Антеи. Сегодня вечером его будет чествовать весь Энемман.
Теора облачилась в повседневное платье с широким подолом из нескольких слоев жемчужно-белого шелка, закрепила на затылке длинные вьющиеся пряди и обула туфельки цвета слоновой кости. Водяное текучее зеркало отразило налитые соком губы, большие доверчивые глаза и чересчур уж яркий румянец.
— Бледней, — приказала ему Теора. Но румянец даже не подумал сходить. Оставалось надеяться, что это не аллергия на вчерашний укус буко-шмеля. Он жил в пузатой банке из-под джема, сердито жужжал, когда при нём обсуждали новости, и в основном жалил слегка. А Теору он жалил лишь в одном случае: если с треском проигрывал в степные шашки. Но кто же виноват, что Теора славится фатальным попаданием в дамки?
Она завязала пояс бантом и выглянула в коридор. Родители ушли из чаши ни свет ни заря, наколов записку на шип хватайдерева:
«Готовься танцевать под дождём. Предсказатель не ошибся. Тучи движутся с запада».
Теора одобрительно хмыкнула. Может, в средних мирах дождь и причиняет неудобства, но для жителей Энеммана каждый ливень событие редкое и исключительное. Едва коснувшись кожи, капли превращаются в драгоценный бисер.
В смежной комнате, откинувшись на спинку воздушного кресла, с открытыми глазами дремала бабушка Медена. Дед Джемпай постоянно шутил, что женился на ней именно из-за глаз. На лекциях в школе искусств она запросто дурачила профессоров. Пока те были уверены, что Медена внимательно слушает, она видела десятый сон.
Прокравшись на цыпочках мимо бабушкиной комнаты, Теора вышла во двор. По траве, в сопровождении своего мерцающего пятна, нетерпеливо кружила Антея. Совсем скоро в световых пятнах Теора сможет видеть Незримых заступников так же чётко, как и людей.
— Наконец-то! — обрадовалась Антея и подскочила к подруге. — Ты уже придумала, что подаришь Денреру?
Та покачала головой.
— Ничего на ум не приходит. А как насчет тебя?
— У меня тоже ноль идей. Жаль, наши надзиратели играют в молчанку. У них наверняка идей пруд пруди.
— Зато как только нам исполнится семнадцать, сможем засыпать их вопросами. И тут уж они не отвертятся, — рассмеялась Теора. — Кстати, слышала, обещают дождь. Наберем бисера полные карманы.
— Ух, и наделаем украшений! С тебя золотая проволока.
— Ясное дело!
Они наперегонки побежали на луг. Ветер гнал по небу невесомые облачка, раздувал подолы платьев и норовил растрепать причёски. Стрекозы с радужной сеткой на крыльях носились невозможными зигзагами. Теора финишировала у валуна второй. Но кроме нее всё равно никто бы не сумел поймать солнечный луч. Очутившись у нее в ладонях, луч мгновенно истончился, затвердел, заблистал чистейшим золотом — и Теора намотала его на катушку.
— Первая тебе, раз ты так отменно бегаешь. — Улыбнулась она во все зубы. — А вторая — моя.
Ухватив следующий луч, как веревку для скалолазания, Теора переплавила его в проволоку и даже не поморщилась.
— В средних мирах твоему дару цены бы не было, — прокомментировала Антея.
— Правда?
— Ага. У них золото в ходу. Да там за пару мешков золота глотку перерезать могут! Отец рассказывал.
— Не может быть! — потрясенно проговорила Теора и механически скрутила в проволоку очередной луч. — А что еще рассказывают о средних мирах?
К валуну подлетела девушка в ярко-розовом платье — одна из тех, кто танцует у праздничных костров после захода солнца.
— И мне, и мне, пожалуйста, — задыхаясь от бега, попросила она. — Нужно к вечеру диадему сплести.
Теора не глядя протянула ей катушку и уставилась на подругу с приоткрытым ртом.
Примерив на себя роль сказительницы, Антея поняла, что эта роль ей более чем подходит. Она выдержала многозначительную паузу и продолжила драматическим шепотом:
— Еще говорят, будто люди в средних мирах не защищаются от злых мыслей. Они принимают их яд, как лекарство, и почти всё время враждуют между собой. А мысли — невидимы!
— Вот так небылицы! — не поверила танцовщица в розовом. Теоре тоже слабо верилось. Чтобы коварная черная мысль с гигантскими перепончатыми крыльями и хоботком, как у мухи под лупой, вдруг оказалась невидимой — каким же немилосердным должно быть мироздание!
Воинство дождевых туч наплыло из-за горизонта без предупреждения. Почувствовав кожей первые капли, танцовщица едва не взвизгнула от радости и сорвала с плеч лёгкую накидку. Плясать голышом ей бы и в голову не пришло. Но почему бы не избавиться от лишней одежды?
Когда Теора с Антеей опомнились, девушка в розовом уже кружилась, как сумасшедшая. От нее на землю во все стороны сыпался искрящийся бисер самых разных цветов.
— Не отставай! — позвала Антея. И Теора, вскочив с валуна, тоже принялась танцевать.
Проводив тучи на восток, все трое перевели дух. Вымокли только платья. Да и те скоро высохнут под солнцем.
— Гляди, сколько бисера! — вымолвила Антея. Крупинки размером с пятую часть ногтя горели на широких листьях изумрудом, рубином и синим турмалином. Если нанизать их на проволоку, которую сотворила Теора, любое украшение выйдет на славу.
Они ползали по лугу на коленях еще несколько часов, испачкались в соке диких соцветий, покрылись испариной, а энергии всё равно хоть отбавляй. Потом танцовщица убежала к своим.
Антея критически оглядела запасы бисера и проволоки.
— Сделаю брату ожерелье, — сказала она. — Присоединяйся. Церемония вот-вот начнется. Не хочу пропустить.
Сколько Теора ни твердила, что за чужими церемониями подглядывать плохо, Антее как с гуся вода. Она по жизни чересчур любознательна и терпеть не может сюрпризов. Ее любимое слово — «сама». Сама узнаю, сама добьюсь. Сама решу, как поступить. Когда взрослые пытались ей что-либо навязать, она убегала к зарослям Мысли. Незримый всегда был рядом в виде светлого пятна и ограждал ее от напастей. Но Антея хотела сама. Она не откровенничала ни с кем из друзей, поэтому мало кто знал об ее истинных чувствах. Теора даже не догадывалась, насколько подруге надоел ее извечный «надзиратель».
Не пройдет и недели, как Теора встретится с Незримым лицом к лицу, переберется из родительской чаши в новую, просторную и начнет самостоятельную жизнь. А пока они с Антеей только и могут, что украдкой наблюдать через занавешенное тюлем окно, как лучится от счастья брат Денрер.
В комнате, где всего час назад на диване одиноко лежал костюм с золотыми вставками, теперь было не протолкнуться. Собрались бесчисленные старшие родственники Антеи — все без исключения долгожители — и горячо жестикулировали. При появлении светлого пятна они замерли, а Денрер преклонил колени (надо полагать, для него пятно приобрело человеческие очертания). Он заговорил, но слов было не слышно.
— Пафоса моему братцу не занимать, — сказала Антея. — Наверняка сейчас толкает напыщенную речь.
— Куда толкает? — не поняла Теора. Она то и дело озиралась. Вдруг застукают?
Антея потянула ее за рукав.
— Давай, смотри. Если нас и застанут врасплох, наказывать не будут, — уверенно сказала она. — Всё-таки праздник.
Солнце клонилось к закату, внимание многочисленных дядюшек и тётушек было целиком приковано к Денреру. Кому какое дело до двух подглядывающих девиц?
Нехитрая маскировка — зеленые пахучие ветви кустарника мариники — позволяла видеть, что творится внутри. Сначала родственники читали Денреру напутствия. Потом подходили и обнимали, похлопывая по спине, словно прощались навсегда. Кое-кто даже всплакнул.
— Надо же, сколько эмоций! — прошептала Антея, которая на дух не переносила слез.
— Подумать только, — поразилась Теора. — Наконец-то Незримый стал осязаемым!
— Но не для тебя же. Чего разволновалась? — насмешливо скривила губы Антея.
— Всего чуть-чуть осталось ждать, — сказала Теора. — Каких-то семь дней. Ах, как бы я хотела вновь увидеть его лик!
Она поняла, что проговорилась, и залилась краской. Но, к счастью, подруга не обратила внимания на ее слова. Антея была занята тем, что подсчитывала дни. Действительно, выходило, что через неделю наступит день рождения Теоры, а там и ее собственный.
Увидеть Незримого еще раз… Так люди иных земель мечтают приехать к морю, зачерпнуть в ладони белоснежную пену и почувствовать теплый бриз. Теора грезила Часом Встречи с тех пор, как десять лет назад ей довелось соприкоснуться с тайной.
В тот день она убежала из родительской чаши к зарослям Мысли только потому, что накануне бабушка Медена рассказывала, как одна непослушная маленькая девочка без разрешения вышла за порог и наткнулась на скверную Мысль. Мысль была размером с обеденный стол, перебирала десятью уродливыми лапками и жутко шевелила слоистыми перепончатыми крыльями.
— А крылья были как у мухи Михоры? — спросила Теора.
— Как у мухи, — подтвердила бабушка.
В Теоре проснулся чисто исследовательский интерес: как же выглядит муха Михора размером с обеденный стол? И она чуть не поплатилась за свое любопытство.
У зарослей Мысли (куда детям Энеммана ходить строго-настрого запрещено) она застала Незримого за тренировкой. Тот выманивал грязные мыслишки и рубил их сверкающим мечом — одну за другой. Сделаться россыпью сияющих зерен при появлении Теоры ему не удалось. Он замешкался — что Незримым, вообще-то, не свойственно — и пропустил коварную черную Мысль, которая, недолго думая, полетела прямо на Теору. У Мысли имелся хоботок, быстрые блестящие крылья и не меньше сотни ножек, которые бесполезно болтались под грузным сегментированным туловищем. О том, что Мысль коварна, Теора догадалась сразу. Иначе зачем бы ей столь ехидно и мерзко скалиться?
Никто не знает, что случилось бы, успей Мысль добраться до Теоры. Но сверкающий меч Корут в руках заступника вовремя рассек негодяйку пополам. И только тогда Теора сообразила, что Незримый принадлежит ей, а она — ему. И он призван охранять ее от таких вот страшилищ, обитающих в темных зарослях. Он был весь в драгоценных одеждах, с лицом неизъяснимо прекрасным и взглядом, способным воскресить из мертвых.
Зачищая меч после тренировки, он смотрел на нее с укоризной и серьезностью. Но даже эта его мимолетная хмурость показалась Теоре лучезарной. Она еще не понимала, что произошло нечто такое, о чем впоследствии пожалеют оба. То, что она смогла увидеть Незримого до Часа Встречи, было плохим знаком.
Перед тем как снова скрыться в сияющем облаке, Незримый настоятельно просил никому не рассказывать о случившемся. Особенно родителям, поскольку считалось, что первая встреча должна состояться в день совершеннолетия. Теора пообещала. Ослушаться его не хватило бы духу. Он был грозен и строг, но вместе с тем внушал обожание и тоску по бескрайним, подернутым дымкой небесам.
С тех пор Теора бережно хранила эту маленькую тайну. И Антея не раз замечала на лице подруги беспричинную, мечтательную улыбку.
Солнце скатилось уже совсем низко, когда на мшистый валун у чаши села отдохнуть стрекоза. Антею от окна было не отлепить.
— Даже не верится, — прошептала она. — Брату семнадцать. Как быстро летит время!
— Он проживет еще триста лет, если… — Теора заговорила и тут же осеклась.
— Правильно. Если не пропадет в одном из нижних миров. Не хочется его вот так отпускать.
— Но ведь с ним будет с Незримый! — возразила Теора.
Антея покачала головой.
— Незримые не могут уберечь от всех бед. Кроме злых мыслей и жадных людей, существует много другого…
О том, какие же опасности могут подстерегать в иномирье, услышать не довелось.
— Прячься! Идут! — шепнула Антея и на корточках отползла за округлость чаши. Из дверей цепочкой выдвинулась сияющая процессия во главе с Денрером и его покровителем. Закатившись за горизонт, солнце послало ввысь прощальные лучи. Поплыли над лугом ароматы ночных цветов, небосвод из темно-синего сделался черным, и на нем, подобно огням маяков, зажглись огни ближних и дальних звезд. До подруг донеслись голоса гостей.
— Астрономы говорят, в созвездии дальних Сирен появилась какая-то новая ближняя звезда. Фиолетовая! — заметила престарелая родственница Антеи, которой недавно стукнуло двести восемьдесят. Она шагала легко и смеялась, как девчонка.
— Если наш Денрер спасёт фиолетовый мир, я буду им гордиться, — ответил старик с белой окладистой бородой и улыбнулся. Если сосчитать все его зубы, выяснилось бы, что их ровно тридцать два. Старику почти сравнялось триста.
Крадучись за процессией, Теора и Антея не заметили, как очутились среди костров.
— Ой, я забыла браслеты, — сказала Теора. — И платье грязное, просто жуть.
— Пустяки! — уверенно заявила Антея. — Всем подавай виновника торжества. Наш внешний вид никого не заботит.
После вечерней зари им обеим следовало надеть нарядные платья, звенящие браслеты из камня незерита и явиться на праздник костров. Иначе его еще называли праздником Воссоединения и устраивали всякий раз, когда кто-либо из жителей Энеммана встречал своего Незримого. Нынешней ночью чествовали Денрера, длинноволосого парня-непоседу, которого вечно тянуло на подвиги и свершения. Возможно, именно от брата Антея «заразилась» тягой к самостоятельности и стремлением делать всё в одиночку.
Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что неудачная попытка забраться на башню Карему грозит если не гибелью, то полной инвалидностью. А это считалось даже хуже смерти. Зато если мышцы и сила воли не подведут, она достанет звезду, попадет в мир по ту сторону небес и докажет, что на многое способна и без Незримого. К чему ей сияющий опекун с мечом, отражающим мысли? Он будет лишь путаться под ногами. Да, конечно, Антея слышала о братской любви, которая зарождается между Незримым и его подопечным. Но какое ей дело до чувств? Проявление эмоций — удел слабых. Победы и поражения — эти суровые уроки жизни — вот истинное предназначение сильных духом.
Она не любила праздники Воссоединения. Истории о спасении миров казались напыщенными и неправдоподобными. Теора слушала их с восторгом, а вот Антея утверждала, что всё до последнего слова — вздор и чепуха. Правда, не прилюдно. При посторонних она предпочитала держать рот на замке.
С высоты птичьего полёта луг был похож на крохотную вселенную. Устремляясь к усыпанному звездами небу, змеились зеленые, синие, оранжевые и малиновые струи огня. Под ними трещали ветки и сучья деревьев из зарослей Мысли. Люди собирались — каждый у своего семейного костра. Взрослые вели тихие разговоры, среди молодых бурлило веселье. Старики сидели на широких цветастых покрывалах и играли в «энни-менни», стараясь силой мысли сбить с доски фигурки соперников.
В стороне от людей бесформенными субстанциями парили в воздухе Незримые. Теора присматривалась к ним в надежде на чудо, но так и не смогла отличить среди них того, кто спас ее десять лет назад.
Зато спаситель видел Теору, и даже слишком хорошо. Испачканное платье, пылающие алым щеки и волосы, белые, как свет дальних звезд, — всё в ней было прекрасно.
Залюбовавшись, Незримый Теоры пропустил начало торжества. Денрер вышел на середину луга, поклонился четырем сторонам света и произнес заученную на зубок речь, после чего настало время танцев.
Древняя ритмичная музыка, сотканная из звуков дюжины струнных, духовых и ударных, уносилась ввысь, к разноцветным россыпям ярких звезд, уходила глубоко под землю и кружила гостей пира в своем неудержимом водовороте. Лишь Незримые держались поодаль светлой стеной, величественные и безмятежные.
Вволю натанцевавшись, Теора улеглась на покрывало возле костра. Дед Джемпай легонько ткнул ее пальцем в бок.
— Что, с ног валишься? А наряд-то теперь не отстирать. Вот намучается Тертея!
— Да ладно тебе ворчать! — сказала бабушка Медена. — Погляди лучше, как старшие отплясывают. Нынешняя молодежь Тертее с Шеоредом и в подметки не годится.
Музыка стихла столь же внезапно, как и началась. Зазвучала едва слышная, исконная музыка лугов, наполненная треском цикад, гудением мух и шелестом травы. Покрывала переместили к центральному костру и уселись в круг. Теора расположилась между Антеей и Денрером, дед Джемпай занял почетное место героя и рассказчика рядом со стариками из рода Менехов, Севров и Линеоров. Семья Теоры принадлежала к славному и очень древнему роду Нейлов, но молодой наследнице это ровным счетом ни о чем не говорило.
Всех спасителей миров называли по-особому. Например, деда звали Джемпай — спаситель Мередона. Отца Теоры, грозного бородатого Шеореда, — спасителем Переннии. Хрупкую, но волевую Тертею — спасительницей Ангрии.
Денрер, пунцовый от танцев и священного напитка, тайком поведал Теоре, что собирается стать спасителем долины Ревий. Там, как утверждалось в книге Земель, беззащитные маленькие люди соседствовали с хищными и жестокими варварами. Теора хотела ответить, что укрощать варваров занятие не из лёгких. Но тут дед Джемпай начал свой вдохновенный рассказ о спасении Мередона. Теора слышала его сотни раз, и всегда находила для себя что-то поучительное, чего не скажешь о подруге, которая намеренно пропускала слова старших мимо ушей. Если Антея чего-то не хотела, заставить ее было практически невозможно.
Пока Джемпай в красках расписывал свои приключения в Мередоне, ей вспомнился недавний разговор с Теорой. Изучив книгу Земель вдоль и поперёк и посоветовавшись с астрономами, Теора решила спасти край под названием Вааратон.
«Он не такой большой, как тот, что достался деду. И, похоже, не столь сложный. Думаю, справлюсь. Но что насчет тебя?»
«Родня с детства твердила, будто нет ничего лучше, чем сорвать одну из ближних звезд и перенестись в какой-нибудь мир, чтобы избавить его от бед, — вздохнула Антея. — Может, поэтому я сидела днями напролет за изучением миров. Вааратон мне по душе. Отправлюсь с тобой».
«Но что если звезда будет всего одна?»
Антея передернула плечами. Она верила в свою неуязвимость, полагалась на удачу и была убеждена, что всё пойдет по плану.
— Делай свое дело. Наряжайся, жди Незримого. А я сделаю свое. Моя судьба — на вершине подвижной башни.
— Башня Карема? — вздрогнула Теора. — Нет, даже не вздумай! Если ты сорвешься и упадешь…
— Да-да, — нетерпеливо перебила Антея. — Знаю. Хотя бы ты не читай мне нотаций. Если выживу, наши пути обязательно пересекутся.
На равнине серебрились чаши. Костры давно погасли. Ночь дышала прохладой и терпкими ароматами растений. В глубоком небе, залитом чернильной тьмой, мерцали звёзды. Местный астроном Леррис нацелил телескоп на планету с шестью кольцами, которая одиноко висела в безжизненном космосе. Пристроился у окуляра и принялся созерцать. Ближние звезды немного ему мешали, но что поделать? У природы ничего лишнего не бывает. Только он так подумал, как одна из ближних звезд — ярко-желтая, по цвету точь-в-точь плод кислого нерта, — оторвалась, словно плохо пришитая пуговица, и стремительно полетела к земле, оставляя позади неясный исчезающий след.
— Вот так-так! — удивился астроном. — Неужели и у природы есть от чего избавляться? Что стряслось с этой звездой? Неужели погиб один из миров? И большой ведь был мир…
Буко-шмель вернулся из дежурного полёта, залез в банку и, сварливо пожужжав, отправился на боковую. А Теора лежала в полутьме, пытаясь разглядеть рисунки на стенах своей комнаты. Сон никак не шел. Сбоку, через окно, в чашу вливался свет. Мягкое сияние разноцветных ближних звезд на безоблачном небе замедляло ход мыслей. Серебряные крапинки дальних напоминали о бесконечности вселенной. Почти с самого рождения Теора знала: ближние звезды — это миры, где дела идут неважно. Как только в мире устанавливается равновесие, ближняя звезда гаснет и превращается в дальнюю. Но если миссия спасения терпит провал, крушение неизбежно. И тогда ближняя звезда навсегда покидает небосвод. А на ее месте остаётся выцветшая пустота. Одни звезды исчезают, другие появляются. Так было и будет всегда.
Теору терзало смутное беспокойство. Что имела в виду подруга, милостиво позволив ей ждать Незримого? Почему судьба Антеи — на вершине башни? Неужели она задумала отказаться… Нет. Сущий вздор! Отрекшимся от Незримых не удавалось спасти даже захудалый мирок. Как правило, они сами нуждались в спасении. Антея умная. Она не станет действовать наперекор многовековым обычаям.
Зеленая звездочка Вааратона подмигивает Теоре с небес, словно намекая: после воссоединения с Незримым всё пойдет как по писаному.
«Поймаешь звезду — и она увенчает кольцо бриллиантом, — звучит в голове голос матери. — А когда мир будет спасён, бриллиант обретет силу».
Жизнь Теоры — огранённый алмаз. Ей не нужно бороться за выживание, потому что Энемман — край вечного достатка. Она ничего не знает о тьме, потому что защищена. Шеоред часто повторяет: за клумбой нужен глаз да глаз, иначе вырастут сорняки — забот не оберешься. Если сорная трава вырастет в душе, любая трудность в чужом мире покажется непреодолимым препятствием. А измученным жителям чужого мира перво-наперво нужен свежий взгляд со стороны.
«Береги свой ум, — наставляет Шеоред. — Прочерти межу, установи пограничные пункты и ни под каким предлогом не пропускай внутрь злые мысли».
Теора готова следовать любым советам. Лишь бы приблизиться к недостижимому совершенству, лишь бы хоть немного стать похожей на того, с кем вскоре предстоит объединиться.
Глубокой ночью, прислонившись к гладкой стене чаши, на улице караулил Незримый. От его длинного одеяния во все стороны исходило свечение. Прямые волосы, затянутые в тугой хвост, ниспадали на плечи, а в ножнах надёжно сидел отточенный меч Корут. По ночам в зарослях стояла мёртвая тишина. Но следовало быть начеку. В тишине чёрные мысли копили силу.
Незримому ничего не стоило пройти чашу насквозь. Он существовал вне пространства и времени, однако при желании мог легко брать в руки предметы и даже становиться подобием человека. Теора была далеко не первой его подопечной. Он посетил многие миры и много чего повидал. Однажды рожденный из воздуха и лучей Антареса, он жил на протяжении вечности, нисколько не старясь и не страшась смерти. Увядание и болезни не имели над ним власти. Возможности Незримых, их бесспорное совершенство и сила пленяли воображение смертных и приводили их в трепет. Но при всём своем великолепии Незримые умудрялись считать себя слугами людей.
От созерцания его отвлекли шаги. Сперва шаги, а затем грубый голос.
— Эй, ты, дылда блестящая! Я к тебе обращаюсь!
Незримый чуть было не выхватил из ножен меч. Последний раз он сталкивался с такой наглостью веков пять назад. Напротив стояла Антея. Небрежно заплетенные косички, черные, совершенно дикие глаза и неуёмная дрожь по всему телу. Антея была в пижаме и босиком.
— Скажи этому приставале, чтобы проваливал! Я из-за него спать не могу, и аппетит пропал. Да что там! Все, кому не лень, наперебой твердят мне о Часе Встречи. Голова трещит, как костёр! А вы, светлые пятна, вы же вроде на одном языке общаетесь? Вот и передай ему: пусть катится!
— Успокойся, — сказал Незримый и выставил ладонь. Но потом вспомнил, что Антея его ни слышать, ни видеть толком не может. Обратил взгляд на товарища. Тот плыл над землей в светящемся облаке и был как в воду опущенный. За ним невесело волочились полы пурпурной одежды, печально свешивались на лицо огненные пряди.
— От меня еще ни разу не отказывались! — пожаловался он. — Я тщательно ее оберегал…
— Да, видно, не уберег, — гулко ответил Незримый. — Антея уже несколько раз обводила тебя вокруг пальца. Как думаешь, куда она отлучалась?
Шевелюра собеседника сделалась на несколько тонов светлее.
— Неужели в заросли?
— Я свидетель. Она слишком близко подпустила к себе тамошних обитателей. В ее уме бродят черные мысли. Чтобы их выдворить, одного желания мало. Понимаешь?
Незримый Антеи кивнул с убитым видом. Если от него и отрекутся, то из-за его же недосмотра.
Зашуршала пригибаемая ветром трава. Теора уронила букет увядающих цветов, перебросила через плечо белый водопад волос и прибавила шагу. Быстрее, еще быстрее. День прошел как в тумане, и только теперь она ясно осознала: медлить больше нельзя. Заря догорает, звезды висят так низко, что кажется, достанешь рукой. Антея не должна лезть на башню.
Мысль о том, что близкая подруга может разбиться насмерть, мутила рассудок, ускоряла биение сердца и застилала глаза пеленой.
Здание гудело и качалось. Где-то в вышине, в недосягаемом мраке, скрывались его последние этажи. Башенный страж, свирепый ветер Вирр, свистел меж толстых серебряных балок, ожесточенно дуя в лицо. Но Антее ветер был нипочем. Благодаря усердным тренировкам она почти не устала. Только в основании шеи нет-нет да и проскакивал укол иглы.
Сжав зубы, она подтянулась и сумела добраться до десятиметровой точки, выше которой начинались крюки. Под ногами колыхался океан тёмного разнотравья.
«Не смотри туда, только не смотри», — шепчет Антея и делает еще рывок. За крюк уцепиться куда легче. И нога, соскользнувшая с балки, вновь обретает опору, пока сердце делает отчаянный кувырок. Башня Карема не стоит на месте. Движется по лугу, словно ее отовсюду гонят. И утробно воет, будто изголодалась по крови смельчаков.
Вирр швыряет в лицо горсть льдистой пыли. По ночам он вырывается из нутра башни и без передышки дует до самого утра. А на заре, стоит солнцу наполовину показаться из-за горизонта, ветер делается кротким, как овечка. И крохотные бутоны сиреневых луговых лилий раскрываются при полном затишье.
Теора примчалась к башне, когда та медленно проплывала над мощеной булыжниками площадкой для зарядки. Подпрыгнув, схватилась за холодную трубу и беспомощно повисла. Права была бабушка Медена, когда говорила, что одолеть подъем способен лишь силач. Напрасно Теора это затеяла. Ох, напрасно!
— Поворачивай! — крикнула она. — Спускайся, пока не поздно!
Слова заглушил насмешливый свист ветра. Антею не остановить. Безумная попытка Теоры забраться хоть сколько-нибудь выше потерпела провал. На нежной коже ладоней уже намечались мозоли. Она болталась на перекладине, как марионетка, и ею впервые завладело чувство безысходности, смириться с которой невозможно.
Чьи-то крепкие горячие руки схватили ее за щиколотку и буквально дернули вниз. Ближние звезды обнадеживающе мерцали не для нее. Теора сорвалась и с оханьем покатилась по траве. Счастье, что не по камням. Башня Карема даже не думала сбавлять ход.
Теору вздернули за воротник, и над ухом прогремел раскатистый голос Шеореда:
— Ты что вытворяешь, непослушное дитя?! — грозно осведомился он. Непослушное дитя взмолилось:
— Отец, отпусти! Ну отпусти, пожалуйста!
— Зачем ты туда полезла?! Жить надоело?!
— Там Антея!
— Твоя непутевая подруга может делать, что пожелает. А ты марш домой! — прикрикнул на дочь Шеоред и оттолкнул от себя с такой силой, словно перед ним не дочь была, а заклятый враг.
Тут Теора обнаружила, что растянула связки, и заковыляла по направлению к родительской чаше, поминутно утирая слёзы. Она оглянулась лишь раз. Но этого раза хватило, чтобы понять: Антея всё еще не сдалась. Она непреклонно движется к цели и, может статься, достигнет ее раньше Теоры. Звезда Вааратона — славная зеленая звездочка, которую принято срывать вместе с Незримым, — достанется той, чью волю не сокрушить никаким ветрам.
Теора вспомнила о Незримом и вновь зарделась. Хорошо, что в темноте никто не увидит. Всю жизнь она только и мечтала, что о священном Часе, когда ей наконец-то представят Незримого. Ее защитника и верного друга. Того, кто никогда не предаст и до последнего вздоха будет рядом. Похоже, Антее она теперь не нужна. Мудрецы Энеммана говорят: если пути расходятся, нет смысла бодаться с судьбой и сворачивать с дороги, которая тебе уготована. Каждому — своё.
Теора убрала с лица волосы и посмотрела вокруг. Вот она, ее дорога. На бескрайнем ночном лугу золотятся пахучие цветки верверов, мокрая от росы трава приятно холодит ноги. Сандалии звенят пряжками, сверху на равнину глядят разноцветные звезды-маяки, а впереди белеет родительская чаша. Как только Теору официально представят Незримому, она сможет каждый день наслаждаться его обществом. Какой же глупой она была, когда собиралась рискнуть жизнью ради Антеи!
Среди звезд прочертила полосу огненная комета. Кроме Шеореда и Теоры, все внутри чаши были в сборе и дружно наблюдали, как тает ее оранжевый хвост. Маленькая бабушка Медена так зазевалась, что по дороге к столу чуть не уронила доску для игры в степные шашки.
— Уже за полночь перевалило, а их всё нет. — Ёрзал на стуле дед Джемпай. — Дай, хоть время за шашками скоротаю. Кто готов сразиться?
— Из меня игрок неважный, — заявила Тертея и принялась натирать свой любимый кубок. В прошлом году она победила в конкурсе на самую искусную вышивку, и с тех пор свободных шипов на хватайдереве почти не осталось. Тертея с завидным упорством вышивала пейзажи, портреты, натюрморты и даже карикатуры. А потом без зазрения совести цепляла их на колючки.
— Я тоже не собираюсь играть, — сказала Медена. — Хочешь, разбужу для тебя буко-шмеля?
— Ну, нет, — проворчал Джемпай. — Теора его натаскала, будь здоров! Проиграть буко-шмелю было бы унизительно.
Когда на пороге показалась растрепанная Теора, ей тут же поспешили навстречу. Бабушка — с аптечкой, дед — с громкими причитаниями, а мать отложила кубок и с расстановкой сказала:
— Только не вздумай явиться в таком виде на Час Встречи. Твой Незримый помрёт со смеху.
— Ага, как же, — ответила Теора и уселась в кресло.
— Откуда эти царапины? Ай-яй-яй! — суетилась рядом бабушка Медена. — Ведь я предупреждала: не суйся к башне, проку не будет.
— А я, — заявил Джемпай, — тоже любил правила нарушать. Молодо — зелено.
Его Незримый заулыбался. Другие Незримые матери и бабушки всё еще провожали взглядом комету. Для Теоры они были лишь бесформенными светлыми фигурами. Сквозь них виднелись контуры предметов и очертания лиц.
Подоспел запыхавшийся отец.
— Давненько я не стаскивал с Каремы непослушных сорвиголов! — рассмеялся он, обнажив ряд белых зубов. — Дети так быстро подрастают. Не успеваешь оглянуться, а они уже перешагнули порог! Теора, скоро ты покинешь семейную чашу и поселишься в новой. Незримый, как и прежде, будет оберегать тебя днем и ночью…
— Но не только от злых мыслей, — перебила бабушка. — Когда звезда будет активизирована, вы перенесетесь в другой мир. И там тебе могут встретиться люди, каких нет в Энеммане. Алчные, завистливые, гордые. Берегись их. Не заводи опасных знакомств.
Девушка кивнула и закусила губу. Если завтра Антея не появится, это будет означать, что Теору опередили.
Утро налилось в чашу пронзительной свежестью, пряными запахами трав и птичьими трелями. Зажужжав, буко-шмель стукнулся спросонья о стеклянную стенку банки.
После раннего завтрака Теора задернула занавеску, снова опустилась на кровать и заложила руки за голову. Тысячи дальних звезд растаяли, когда забрезжил рассвет. Небо перестало подмигивать сотнями ближних маяков, но все они были на месте. От Антеи уже который день не поступало вестей. Но, несмотря на ее исчезновение, звезда Вааратона никуда не делась. Сегодняшний день отличался от предыдущих. Сегодня Теору окружали чудеса: добрые люди, дивная природа и переживания, от которых сладко щемило сердце.
Двенадцать часов. Через какие-то двенадцать часов для нее наступит пора перемен. Так в застывший мир приходит весна, свергая порядки строгой, холодной зимы.
Прежде чем погрузиться в утренний сон, она еще некоторое время слушает пение легкокрылых миреид, которые замолкают с восходом, чтобы впитать в себя музыку нового дня.
Близился вечер. Теора сидела на горячем гладком валуне, теребя спелый колос винетины. На лугу водили хоровод девушки с пестрыми лентами в косах, а в стороне, не теряя бдительности, стояли на страже призрачные Незримые. В свете желтого солнца их было почти не разглядеть.
Отчего же Теоре так хорошо и тревожно одновременно? В груди поднималось и вновь затихало странное, неведомое доселе чувство. Хотелось убежать, куда глаза глядят. Хотелось петь и плакать от счастья.
— О чем думаешь? — вывел из полузабытья журчащий голос Тертеи.
— Мама?
— Тсс! Не шевелись! Гляди, какая ящерка! Золото с изумрудом. — Тертея нагнулась и протянула руку. Ящерка сиганула в траву прыткой молнией.
— Ну вот, спугнула! — улыбнулась Теора и замолкла. Мать подняла на нее чересчур уж серьезный взгляд.
— Я вижу тебя насквозь, — театральным шепотом произнесла она. — Ты сомневаешься, стоит ли связывать жизнь с Незримым. Ведь кто-то прекрасно обходится и без покровителей. Не так ли?
Теора не знала, что ответить. Мать вечно строила из себя прозорливую и вела себя так, словно ей известны потаённые глубины человеческой души. Но она редко когда угадывала мысли. Насчет Незримого сомнений не оставалось. Беспокоило другое. И на сей раз Тертея попала в яблочко.
— Незримые почти не уязвимы. Но я должна кое о чем предупредить. Если твой Незримый защитит другого человека, то сделается его хранителем. И тогда по возвращении в Энемман Незримой станешь ты.
Теора ощутила спиной покалывание крошечных льдинок, хотя луг стоял в знойном мареве.
— Я не боюсь, — выдавила она. — Я собираюсь подготовиться и быть во всеоружии.
— Кстати о подготовке. Платье только что доставили.
Дочь точно ветром сдуло. За все свои неполные семнадцать лет она ни разу не бегала на длинные дистанции с таким энтузиазмом.
…Теора еще немного покрутилась перед зеркалом. Она решительно не понимала, как можно добровольно отказываться от того, чего многие в Энеммане жаждут с самого рождения. Взваливать на себя груз ответственности за собственные ошибки глупо, когда есть тот, с кем этот груз можно разделить. Антея намекала, что собирается отречься от Незримого. А он почти наверняка был неподалеку. И если он все слышал, то как, должно быть, опечалился. Ужасно, когда от тебя отрекаются. Но еще ужасней, если отрекаются, так и не увидев твоего лица.
Украшения из солнечной проволоки Теора приготовила заранее: два браслета с аметистами на правую и левую руку, ожерелье в виде переплетенных ветвей и диадема с огромным хризолитом по центру.
— Незримый ни за что меня не предаст, — сказала она своему отражению. — Защитить другого человека? Как бы ни так!
Один вид подарочной коробки, где лежало платье, вызывал предвкушение сказки, извлекал из залежей памяти давно забытые образы и вызывал безотчетную улыбку. Что уж говорить о платье? На подоле и лифе золотились цветы. Вышивка поражала изысканной красотой. И если бы Теора не знала, что платье шито у мастера на заказ, то решила бы, что это дело рук Тертеи.
На дне коробки она обнаружила серебряное кольцо. Незамысловатое, широкое, с черненой надписью на непонятном языке.
«Его нужно будет надеть на средний палец. В знак того, что отныне мною движет благородная цель», — вспомнила она бабушкины слова. И у Медены, и у деда Джемпая, и у каждого из родителей на среднем пальце красовалось по такому кольцу. Никто даже не пытался расшифровать загадочную надпись. Когда Теора приставала к родным с вопросами, они сами делались загадочными и, точно сговорившись, отвечали: «Со временем смысл откроется».
Она примерила кольцо — и тотчас стряхнула с руки. Серебро жгло кожу. То ли оттого, что Час Встречи еще не настал и Теора нарушила правила. То ли оттого, что она увидела Незримого раньше положенного срока. А если на церемонии кольцо по-прежнему будет жечься? Неужели ее с позором выгонят из родительской чаши? Неужели Незримый от нее отвернется?
Щеки запылали, как два малиновых заката. Да что это с ней, в самом деле?!
Помотав головой, Теора прикрыла дверь в спальню и с миниатюрными розочками в зубах принялась за прическу.
Еще более красивый и притягательный, чем десять лет назад, Незримый присутствовал во время торжественных речей бабушки Медены и деда Джемпая. Потом, путая слова и запинаясь, заговорила Тертея. А за нею последовали избитые, отдающие нафталином назидания Шеореда.
В продолжение всех напутствий Теора в упор смотрела на Незримого, нисколько не стесняясь. Она снова могла его видеть. Когда родные заподозрили неладное, было уже поздно. Окруженный извечным сиянием, Незримый выступил вперед — и Теора подалась ему навстречу. Без неловких моментов здесь, конечно, не обошлось. Именинница наступила на длинный подол платья — и ткань с треском разошлась по швам. Бабушка ахнула, мать взмахнула веером, прикрывая неуместную улыбку, а дед только языком прищелкнул. Зато Теора даже не придала этому значения.
— Сколько лет, сколько зим! — воскликнула она и бросилась Незримому на шею. О да, теперь она могла не только до него дотронуться, но и обнять. Без опаски рассмотреть каждую черточку на его дивном лице, взять за руку, провести пальцем по узорам на шелковых одеждах, которые струились до самой земли, приоткрывая лишь носки туфель. Никаких запретов, никаких преград.
У Шеореда отвисла челюсть. Он едва сдержался, чтобы тут же не броситься к дочери и потребовать объяснений. Шеоред во всем любил придерживаться порядка. Тайны и недомолвки были ему не по нутру. В людях он предпочитал два качества: честность и прямоту. И если быть честным, то честным во всём, вплоть до работы со скульптурами из шингиита, когда ни один удар по камню не пропадает впустую.
— Вот мы и встретились наконец, — тихо проговорил Незримый. А затем мягко отстранил Теору от себя. Как и полагалось на Часе Встречи, он отвесил чинный поклон, приложив руку сперва к сердцу, а затем ко лбу. Это означало, что он не оставит Теору ни в радости, ни в горе и защитит, какая бы беда ни приключилась.
Бабушка Медена при этой сцене так растрогалась, что невольно пустила слезу. Дед легонько тронул ее за локоть и шепнул:
— Кольцо! О кольце не забыли?
Кольцо с таинственной гравировкой Теора всё это время держала в полотняном мешочке за поясом. Протянула Незримому, зажмурилась. Если сейчас оно опять опалит кожу, худо ей придется.
Незримый бережно взял ее за руку. На миг Теоре показалось, будто ее окутал плотный поток теплого ветра. Надпись на кольце вспыхнула голубым пламенем и погасла. А в следующую секунду драгоценность уже сверкала на ее пальце. Кольцо больше не жглось.
Только сейчас Теора заметила, как ушло напряжение, витавшее в воздухе. Родня вздохнула с облегчением. Даже луг, который было замер, вновь загудел вечерним хором насекомых.
Что за проверку она только что прошла? Почему ее не предупредили?
Бабушка Медена сделала успокаивающий жест.
«Это чтобы ты не волновалась понапрасну», — говорили ее глаза.
Разноцветные костры тянулись к небу гибкими струями огня. Звезда Вааратона по-прежнему висела и ждала Теору. Но Теора смотрела исключительно на Незримого, который вёл ее под руку, точно доблестный воин из сказаний. Ее поздравляли с днем рождения, сыпали горы пожеланий и подарков. Она отвечала рассеянной улыбкой. Если перед Часом Встречи в голове творился сумбур, то сейчас там царила блаженная тишина. Лишь сердце билось так, словно его посадили в клетку и оно жаждет свободы. Выдавало рваные ритмы, резко останавливалось, а потом вновь начинало бешено стучать. Бабушка сказала, это нормально. В Энеммане так бывает со всеми, кому только-только исполнилось семнадцать.
«Организм перестраивается. Ломает старые законы, чтобы ты могла без последствий перенестись в другой мир. Потерпи, — добавила Медена. — Энергия Незримого поможет тебе обновиться».
Так вот, оказывается, каково было Денреру на празднике Воссоединения! А он и виду не подавал. Держался. Теора поняла, что держаться, как он, не сумеет. Внезапно накатила дикая слабость, и девушка едва не отключилась. Но когда рядом с тобой Незримый, хлопнуться в обморок при всём честном народе весьма проблематично. Теора ощутила приток силы, идущий откуда-то извне. Ее словно окунули в ледяную прорубь и, не дав отдышаться, тут же отправили в парильню. Придя в чувство, Теора встретила глубокий и нежный взгляд своего сияющего опекуна.
— Не смущайся, — улыбнулся тот.
— Что, опять краснею?! — ужаснулась Теора и накрыла щёки ладонями. — Это всё наследственность.
— Пустяки, — отозвался Незримый. — Румянец тебе к лицу.
Чаша, куда они переехали, оказалась просторной, без единого уголка, где могли бы обосноваться пауки. Но шестиногие проявили изобретательность и сплели огромную паутину вместо крыши. Белые прочные нити основы были натянуты, как струны. На поперечных, более тонких нитях сверкала роса. Из всей коллекции восходов, что за семнадцать лет насобирала Теора, сегодняшний был самым поразительным. В каждой капле росы играли краски, которые стоило бы увековечить. Каждую каплю можно было смело помещать под стекло и отправлять в музей на выставку.
Сняв украшения — все кроме кольца — Теора заложила за ухо сиреневый цветок мереники и в платье, как была, упала на застеленную кровать.
— Паутина — прелесть, — высказалась она. — Пускай остаётся.
Черный паучок плавно спустился на невидимой нити, и Незримый поймал его на палец.
— Согласен. С уборкой можно повременить. Тем более что вечером состоится охота на звезду.
Теора вздохнула и потянулась.
— Время слишком торопится. За ночь я так устала, что даже переодеваться лень. И в сон клонит. Кстати, ты как обычно спишь? Стоя или лежа?
— Я не сплю, — ответил Незримый. — Нет необходимости.
— Стало быть, и не устаёшь никогда?
— Без устали рублю негодные мыслишки, — рассмеялся тот и подбросил в воздух меч Корут с бордовой рукоятью.
Смеется. Теора хмыкнула, поднеся ладонь к губам. Она всегда считала, что Незримый должен быть холодным и неприступным, как белые скалы за долиной.
— Привыкай, — сказал Незримый, проницательно взглянув на подопечную. — В будущем тебе еще не раз придется разочаровываться.
Теора опешила.
— Это кто тут разочаровывается? Ты что, и мысли читаешь?
— Само собой.
Теора накрылась одеялом по самую макушку.
— А так?
Незримый отдернул край одеяла и усмехнулся.
— Перестань. Мне даже стены не помеха.
Теора хитро улыбнулась. Ей в голову пришла потрясающая мысль.
— Тогда как насчет полетов? Ты ведь летаешь, не так ли?
— Этих способностей у меня не отнять, — добродушно подтвердил тот.
— Тогда полетели к снежным вершинам! Прямо сейчас!
Упрашивать Незримого не пришлось. Он подхватил Теору на руки, словно она была невесомым пёрышком. Взмыл в чистое небо, начисто позабыв о паучьей сети, — и был немедленно спущен с небес на землю.
— Я же просила не трогать паутину! — с досадой воскликнула Теора. — А теперь она вся на мне!
Незримый пообещал искупить свою вину, набросил на подопечную край сияющего одеяния — и белые волокна органично вписались в вышитый на платье узор. Теора изумленно вздернула брови.
— Ты и такое умеешь?!
Незримый предпочел промолчать и рванул к горам на ураганной скорости. Превращению паутины в вышивку он научился только что.
Снежок со вкусом мятного мороженого полетел в сторону Теоры и ловко нырнул за воротник. Теора в долгу не осталась.
— Получай! — Она метнула сразу горсть снежков, но те рассыпались на полпути. Незримый сдержанно улыбался. Было видно, как ему хочется выпустить смех наружу и бросить вызов равнодушию холодных гор.
По склонам, опасно приближаясь к пропасти, тянулись цепочки следов. Прерывались цепочки в самых неожиданных местах. Познав головокружительную сладость полёта, Теора вновь и вновь бросалась в разверстую бездну, где ее ждали потоки плотного ветра и крепкие объятия за пару секунд до приземления, несущего смерть.
— Вот теперь я точно готова, — сказала Теора. Стараниями Незримого она не расшиблась ни в сотый, ни в сто первый раз. — Восстановлю порядок, спасу мир. А ты мне поможешь.
Дома она принялась разбирать вещи, которые накануне перевезла из родительской чаши. Незримый опрометчиво заявил, что старьё вряд ли ей пригодится.
— Где тут старьё? — слегка обиделась Теора, вынимая из коробки свои рисунки и амулеты на черных шнурках. От них исходил едва уловимый запах эфирных масел.
Она прекрасно понимала, что вскоре со всеми этими ценностями придется расстаться. Ничто из вещей не может принадлежать тому, кто вот-вот переправится в смежный мир. Туда не захватишь ни сокровищ, ни сменной одежды. Что уж говорить, если некоторые при переправе теряли рассудок. Даже внешность не застрахована от изменений. Когда Незримый осторожно на это намекнул, Теоре сделалось не по себе.
— Как? В Вааратоне я могу стать некрасивой?
— Необязательно. В Вааратоне я еще ни разу не бывал. Но случалось, что в других мирах жители Энеммана менялись. В основном, по моему недосмотру.
Последнюю фразу он произнес так тихо, что ее заглушило стрекотание сверчков.
— А бывало, что менялся ты сам? — не унималась любопытная Теора. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на Незримого во все глаза, точно он был какой-нибудь сказочник из далеких земель.
— Постоянно, — ответил тот. — Мой облик менялся постоянно. Если честно, это слегка утомляет. Каждый раз приходится приспосабливаться заново.
— Тяжело вам, Незримым, — озадаченно протянула Теора.
Ее сияющий хранитель не удержался от очередной улыбки.
— Может, оно и к лучшему. Жизнь находится в непрерывном движении. Ночь сменяется днем, прорастают и вянут растения, куда-то вечно спешат облака. Если долго пребывать в покое, становишься уязвимым.
— Знаешь, — сказала Теора, — в Вааратоне не так уж и опасно. Я специально подыскивала мир, где было бы поменьше зла.
— У зла множество форм, — возразил Незримый. — Оно любит скрываться под разными масками и проникать через малейшую щёлку, стоит только зазеваться. Вот потому-то я и забочусь о твоих мыслях так тщательно. Едва чёрная мысль спускается в сердце, как соединяется с волей. И тогда поврежденным становится весь человек. Чернота разрастается в нём подобно плесени.
— Как говорила мама в особо запущенных случаях, простыми средствами тут не обойдешься, — усмехнулась Теора. — Когда наш бассейн покрывался плесенью, приходилось использовать «тяжелую артиллерию».
— Суть ты уловила, — похвалил Незримый и склонился так низко, что она чуть не свалилась с кровати. — Но всё же хорошенько запомни мои слова. Злые мысли нужно отсекать сразу. Иначе станешь искаженной, как отражение в осколке вазы. И жизнь твоя исказится.
— Но почему ты говоришь об этом сейчас?
— Другого случая может и не представиться. Сегодня ночью звезда Вааратона станет бриллиантом на твоем кольце. А я… Никто не знает, какой облик уготован мне по ту сторону небес.
Антея не понимала, почему и за какие грехи хочет расквитаться с подругой, но необъяснимая, горькая зависть держала ее в своих тисках. Казалось, зеленая звезда опалила ее ладонь вечность тому назад. Но боль от ожога до сих пор не утихла. Любое движение вызывало приступ тошноты, Антея шла через силу. Почему звезда не сделалась бриллиантом на ее руке? Ах, да! Ведь у нее не было кольца, как не было и Незримого. Антея отреклась от преданности, растоптала нежную дружбу и вдребезги разбила щит, ограждавший ее от болезней внешнего мира. Отныне ее второе имя — уязвимость, отчаяние, ярость. У нее столько имён, но не радует ни одно. В новом мире она беспомощна, как только что родившийся ягнёнок.
Солнце выглянуло всего на секунду, а потом на лес наползла тень. Волосы и спина покрылись липкой изморосью. Антея углубилась в заросли, надеясь найти спасение от тучи под пологом листвы. Но там ее поджидала куда более неприятная туча — писклявый рой назойливых, мелких тварей. Изголодавшись по человеческой крови, комары облепили Антею со всех сторон. Она с криком раздавила несколько штук, но их место тотчас заняли другие. Она побежала — рой погнался за ней. Испещренная кровоточащими укусами, кожа невыносимо чесалась. На лоб липла протянутая меж ветвей паутина, над тропинками вилась и попадала в нос мошкара. А стоило нечаянно коснуться ствола опаленной ладонью, как руку от ногтей до плеча пронзала сотня жгучих игл.
Было что-то еще. Невидимое, неуловимое. Оно вонзалось в тело гигантским жалом, натягивало жилы, как леску. Рвало, раздирало в клочья остатки слабой защиты.
Стоная и плача, Антея без направления мчалась сквозь лес. Мысли бросались на нее, точно разъяренные псы. В голове кружили мрачные вихри, умножались, пускали корни, отравляли ядом — и не было от них спасения.
Она ни о чем уже не могла думать, когда за деревьями вдруг вырос заброшенный домик лесника. Крыша у него прохудилась. Древоточцы прогрызли в стенах ходы. Сквозь крыльцо проросли одуванчики. А за дверью обнаружилась пропахшая старостью кровать, куда Антея рухнула без сил. Ее трясло. Внутри нее бушевала страшная буря.
Рассвет забрезжил из-под свинцовых туч, но в глубине леса по-прежнему настаивалась темень. Антея сползла с подушки и упёрлась босыми ногами в решетку из проржавелых прутьев. Холода решетки она не почувствовала, потому как сама была точно льдина посреди извечных снегов. Кое-как сев на поеденном молью матрасе, дотянулась до спичечного коробка и запалила фитиль в лампе, где уже кончалось масло. Лампа скрипнула на гвозде, вместе со скудным светом из нее полились уныние и горечь. За годы одиночества она разучилась светить, как полагается, а всё только чадила. Едва ее зажгли, о закопченное стекло тут же забился мотылёк, замелькали вокруг букашки и стало видно, как торопится на завтрак моль. Стоило Антее подумать о завтраке — и в желудке заурчало. А ведь когда-то — кажется, сотни лет тому назад — она питалась небом, жила и мечтала по-небесному. Ни голода, ни холода не ведала. Спустив ноги на дощатый пол, Антея странно дёрнулась. Закричала, но крик захлебнулся в гортани и вырвался наружу сдавленными хрипами. В косточку на большом пальце впились чьи-то зубы. Она забралась обратно на кровать и стряхнула с себя жирную крысу. Только сейчас поняла: крысы повсюду. Кишат под кроватью, толкутся в подвале, пируют на чужой смерти. Антея забилась в угол и заскрипела зубами от отвращения. Буря выбрасывала на обглоданные берега внутреннего моря обломки того, что называют счастьем.
Учуяв страх, крысы осмелели. Забрались на кровать по свисающему одеялу, встали на задние лапы. Их истошный писк сводил с ума. Отступать было некуда. Антея схватила подушку и приготовилась отбиваться, как вдруг грызунам наперерез прыгнул более крупный зверь. Разбросал крыс, точно комья грязи, кинулся в их логово, выгнал всех до последней.
Зверем была кривая росомаха. В благодарность Антея накормила росомаху сухим хлебом, который чудом уцелел под столом в глубине ящика. И ошибется тот, кто решит, будто страданиям Антеи пришел конец. Шторм на внутреннем море только-только расправился с кораблями. Следом он потопил берега и уничтожил дюны, искромсав укрытия в щепки. С наступлением ночи во тьме лесничьей хижины зажглись лиловые глаза.
В заведении Сельпелона, куда приличных девиц не пускают, а приличные господа и сами не ходят, до глубокой ночи стоял гомон. За стойкой дремал упитанный краснощёкий «наливала». На помосте пьяно горланил «запевала» — прямой и длинный, как фонарный столб. Мужики шутили, что если спрятать «запевалу» в шкаф, можно без зазрения совести дразнить приятелей скелетом в шкафу. И пусть гадают, о каком скелете речь.
Петька-шут нахлебался брусничной — да так, что даже похрюкивал. Но, сколько его ни останавливали, всё равно требовал у «наливалы» добавки.
— Куда тебе, окаянный?! — ворчал тот. — Полгорода побудишь, в участок загремишь, а свалят на нас. И без того дважды закрыть пытались.
— Побереги гроши для концерта! — крикнул из-за столика вечно раздраженный Марат. — А то знаю: надерешься, шаг за порог — и понесло в дебри! Право слово, лучше б Грандиоза послушал.
Петька-шут завалился под стойку с очередной бутылкой, похрюкал и не без помощи табурета вернул себя в вертикальное положение.
— Да что вы понимаете! Грандиоз у честного народа деньгу стрижёт, а птички забесплатно какой хошь концерт закатят.
Марат, безбородый дед, стукнул кулаком по столешнице. Подскочил на бочке его товарищ, подскочила в воздух пивная кружка, подскочила даже пена на пиве.
— Ну всё, братцы. Разъясните кто-нибудь этому остолопу, чем кончаются походы в лес. Или я за себя не ручаюсь!
Товарищ на бочке подмигнул, хлопнул по руке неприличную девицу, которая пыталась стянуть у него кошелек, и выколотил трубку.
— В лесу много трухлявых деревьев. Им человечина нужна. Без человечины не выстоят. Смекаете?
— Двоих в прошлом месяце под землю уволокли, — боязливо подтвердил его далеко не трезвый сосед. — Теперь лежат на опушке, под корнями, и стонут. Не то мертвецы, не то нежить.
Петька-шут перетрусил и основательно приложился к бутылке.
— Нежить. Придумаешь тоже! Уйми фан… — ик! — фантазию! Больно она у тебя прыткая, — сказал он. Прошаркал к порогу, толкнул дверь плечом и вывалился под луну, на свежий воздух. На притолоке печально звякнул колокольчик. Улицу затопила непривычная тишина. Не слышалось собачьего лая, не ржали лошади извозчиков. Безлошадные кареты дремали вдоль дороги с выключенными двигателями. Не шатались под окнами праздные гуляки. Сельпелон буквально вымер. Ночь стояла, затаив дыхание. Как зритель, который вот-вот увидит нечто потрясающе ужасное.
— Вернись, дурень! — окликнули Петьку-шута. — На погибель свою идёшь!
Но тот упорно волочил ноги мимо закрытой мясной лавки, пустой витрины, банка и печатного бюро под названием «Южный ветер». Шёл, похрюкивая, попивал из горлышка, пока не осушил бутылку до дна. А когда это случилось, перед Петькой-шутом пролёг пустынный Сезерский тракт.
Слабое солнце не успело высушить лужи, и следующий шаг пришёлся в одну из них. Петька-шут собрался как следует выбраниться, но слова застряли в горле. Наружу вырвался только придушенный хрип. В сажени от злополучной лужи, на уровне глаз два лиловых луча прожигали мрак насквозь. Развевались волосы-плети. Раздуваемый нездешними ветрами, хлопал складками тяжелый балахон.
Петька-шут сделался трезвым в один момент.
— Мерда! — просипел он. — Братцы, спасайте! Мерда по мою душу пришла!
Ему бы, не мешкая, перебежать через тракт да в лесу схорониться. А он стал — и ни с места. Поношенные башмаки налились свинцом, ноги ватные, не слушаются. В голове, нарастая гулким, набатным звоном, звучит внятный приказ.
«Подойди!» — велят лиловые огни.
«Иди сюда!» — шепчут бесцветные губы.
Все дороги сводятся к единой точке. Вариантов нет. Выбор очевиден. Петька-шут делает шаг по направлению к Мерде. Сам, добровольно. Мерда налетает безмолвным призраком, накрывает рукавами, точно неводом. Попалась, рыбка! Не ускользнёшь.
— Петька-а-а-а! — воет Марат, хватая себя за седые патлы. Не уберёг мальца. До самого тракта шёл следом, а ничем помочь не сумел.
Яростные глаза Мерды разгораются, глядят поверх Петькиной головы. И чудится деду, будто в лиловом свете неугасающего голода проступают чёрные зрачки.
С той ночи Петька-шут обезумел. Мать, сестру не узнаёт. На знакомых с кулаками кидается. А у самого глаза навыкате. Изо рта — пена, язык треплет бессвязный вздор. И так изо дня в день.
Служанка в чепце, сморщенная, как сушеный абрикос, взбила подушки, поворчала на беспорядок и сложила одежду Рины в шкаф.
— Не спрашивайте меня о Мерде, госпожа, — сказала она. — Мерда ищет то, чего найти нельзя. Томится жаждой, которую невозможно утолить. И выбирается на дорогу всякий раз, как эта жажда превращается в пытку. Так говорят люди.
Но любопытство Рины было не так-то легко укротить. Новость о сбрендившем завсегдатае кабака обошла окрестности и взбудоражила общественность. Активисты предлагали засыпать Сезерский тракт булыжниками, высадить на нем деревья, обнести дорогу высокой оградой и даже выставлять в ночное время стрелков. Только вот никто не знал, может ли пуля нанести Мерде вред. Одни считали ее призраком, другие — нежитью из лесных дебрей. Правды никто не знал.
Рина продолжала задавать вопросы и не замечала, что расстраивает старую служанку всё больше и больше. У бедняги тряслись руки, кривился рот, а кряхтение и вздохи приобрели столь угрожающую частоту, что Рина забеспокоилась. Служанка вздыхала не без причины. Выяснилось, что ее сестра Дорофея — мастерица выпечки и просто хороший человек — тоже стала жертвой Мерды и уже третий год уединенно живет на окраине города.
— Из молодых господ в этом доме только вы проявляете участие к чужому горю, — сказала служанка, когда Рина предложила отнести Дорофее гостинцев.
— Мне заботиться больше не о ком, — пожала плечами девушка. — Сводные брат и сестра знать меня не хотят, мать умерла слишком рано. А где мой настоящий отец, можно лишь гадать.
— Если не затруднит, завезите Дорофее кое-каких продуктов, — попросила старушка и вынула из кармана небольшой список. — Когда она не у плиты, то начинает чудить.
Рина глянула на список и закивала. Яйца, мука, сахар, дрожжи, подсолнечное масло. Что ж, это она осилит. Главное, не попасться Грандиозу. Если он догадается, что Рина помогает слугам, тогда как этих слуг надо держать в черном теле, мало не покажется никому. Его ярость, как и его талант, не знает границ.
Когда служанка закончила прибираться, Рина надела свои самые тёплые носки, выскользнула из комнаты и бесшумно прокралась мимо спален. Но даже если б она топотала, как стадо слонов, ее бы не засекли. Гедеон у себя в комнате душевно играл… Хотя нет. Душевно издевался над скрипкой. Путной игры за всё время обучения в музыкальной школе он так ни разу и не показал. Недаром Грандиоз зверел, стоило парню взяться за смычок. У Грандиоза был тонкий слух, а чувство прекрасного — и того тоньше.
В смежной комнате упражнялась с саблей Селена. Она искромсала уже нескольких деревянных манекенов и всё требовала от отца, чтобы тот подарил ей манекен из баллистического геля. По свойствам он якобы близок к человеческому телу.
Рина спустилась в кухню, не произведя даже шороха (спасибо мягким носкам). Отыскала масло, муку и дальше по списку. Сложила в рюкзак — и стрелой на задний двор. Вывела из стойла Уска-Калу, накормила морковкой, а потом запрыгнула лошади на спину. Угрюмая стража у ворот проводила ее полным равнодушием. Всякому известно, что Рина выезжает, когда захочет. И никто ей не указ.
К Вааратону медленно подбиралась осень. Сперва она как бы невзначай позолотила верхушки осин, а затем разбросала по тропинкам первые желтые листья. На полях начали жечь костры. Их сладковатый дым растворялся в утренних туманах, будил воспоминания и навевал мысли о шашлыках. По крайней мере, Кексу с Пирогом эти мысли стали приходить ежедневно. Они бегали вокруг Юлианы и выпрашивали жареных сосисок. Юлиана в ответ лишь горько посмеивалась. Чтобы достать сосисок, нужны деньги. А с деньгами у них было туго. Травы Пелагеи продавались из рук вон плохо. За одеждой покупатели не шли. А теперь им на голову свалилась Марта, то есть еще один голодный рот. Если бы не Киприан, который попутно со спасением арний ловил в лесу мелкую дичь, положили бы они зубы на полку.
В камине, у северного окна, украшенного гроздьями рябины, трещали поленья и ветки можжевельника. Марта зашла в купальню, плотно притворив дверь. На полу из гладких досок она случайно надавила ногой на скрытую педаль — и в стенах бассейна стали нагреваться камни. Прослойка между ними раскалилась докрасна. А решетчатое дно с едва слышным шорохом начало съезжать вниз. Изнутри бассейн вмиг оброс ступеньками. Зажурчала, зашипела от жара камней вода — чистая, прозрачная, из глубоких подземных источников.
Марта мечтала только об одном: поскорее смыть с себя морок сна, вяжущего, как неспелая хурма. Забыть об ужасах и тяготах прошлого. Она взяла с подставки квадратное белое мыло, пахнущее смородиной и мятой. Спустилась по ступенькам в прохладную воду и окунулась с головой. А когда вынырнула, остриженные до плеч черные волосы прилипли к шее. Как же славно! Как свежо! Усталость и тоска отступали.
В странном бревенчатом доме посреди леса попадались опасные места вроде чердака. Но были и маленькие чудеса. Например, банка со светлячками вместо ночника. Или арнии. Пелагея и Киприан успешно лечили их на крыше тайной комнаты, но улетать птицы не спешили. То ли в благодарность, то ли по привычке они дарили обитателям дома своё пение. Наполовину птичье, наполовину человеческое. И радость, подобно воде из бассейна, наполняла каждую клеточку тела.
Марта вышла из ванной другим человеком.
— Холодно нынче, — сказала она, присаживаясь на корточки у огня и украдкой поглядывая на Киприана. — Солнце спряталось, грядут обложные дожди.
— Осень наступает лету на пятки, вот и холодает, — объяснила Юлиана. — Ты-то на чердаке, небось, пару месяцев проспала. Самую жару пропустила.
— Нынешняя осень отхватила у лета много тёплых деньков, — заметила Пелагея, вывязывая за столом незамысловатую череду петель. Кот на нить-оберег смотрел неотрывно. В свете абажура его глаза мерцали мириадами больших и малых звезд.
— Опять защитная нить? — спросила Юлиана. — От кого защищаемся на сей раз? Кривой росомахи давно не слышно. Нашла себе, что ли, нового кормильца?
— Или, лучше сказать, новую жертву, — вставил Пирог, который копошился поблизости.
— Молчите оба, — сказала Пелагея. — Нечего всякую нечисть поминать. Надо о хорошем думать. Какие у нас мысли, так и жить будем.
Киприан, сидевший на табурете у камина, накрыл лицо руками и запустил пальцы в огненную шевелюру.
— Вам нехорошо? — заволновалась Марта. — Может, воды?
Ему действительно стало нехорошо. Разговор о мыслях задел за живое. Если бы в верхних мирах он был внимательней, то не прозевал бы момент, когда злые мысли завладели умом его подопечной. А что теперь? Теперь он должен позаботиться хотя бы о Юлиане.
Но Юлиана считала, что способна позаботиться о себе сама. Ее вообще редко посещало желание опереться на чье-либо плечо. И она даже не подозревала, что может разозлиться из-за такой мелочи, как стакан воды, переданный из рук в руки. Из рук Марты в руки Киприану. Когда Пелагея вдруг воскликнула: «У меня же котёл на огне!» — и помчалась на кухню, Юлиана бросилась за ней. Кекс с Пирогом одновременно подумали о вкусненьком, переглянулись и, не сговариваясь, рванули к бисерной занавеске. Вместо вкуснятины их ждало горькое разочарование под названием «пырей».
— Если приготовить кашу на отваре пырея, она будет полезна вдвойне, — объяснила Пелагея и вынула из кипящей воды неприглядный пучок травы. — В пырее много кремния, а он позволяет организму лучше усваивать кальций.
Юлиану разочаровало другое.
— Котёл, котёл, — передразнила она. — На котёл твоя посудина не тянет. Я думала, он здоровенный и чёрный, как у ведьм.
Пелагея заявила, что котлы к ведьмам никакого отношения не имеют, и приготовилась отстаивать свою позицию до победного конца. Но Юлиана вдруг резко сменила тему.
— Девушка эта. Когда ты ее прогонишь? — понизив голос, спросила она.
— Прогнать?
— От нее ведь никакого проку! Заснула у тебя на чердаке, хотя ее никто не приглашал. А теперь… — Юлиана запнулась. И нет бы, Пелагее сдержаться, а она возьми да продолжи фразу:
— Охаживает твоего Киприана?
У Юлианы чуть волосы дыбом не встали. Она подскочила и опасливо оглянулась.
— Тише! Вдруг кто услышит!
— Да ладно тебе! — заулыбалась Пелагея. — В Вааратоне, поди, любая живая душа знает, что вы с Киприаном не разлей вода. Очерти границы, да и дело в шляпе. Чего стесняться-то?
— Я не стесняюсь! Не стесняюсь, понятно? — зашипела на нее Юлиана. В этот момент бисерная занавеска всколыхнулась, Кекс и Пирог разбежались по углам, а Пелагея выронила ложку, которой помешивала отвар. Перед ней на колени с разгона бухнулась Марта.
— Прошу, не прогоняйте! Мне некуда идти! Мать и сестёр продали в рабство! Я только чудом спаслась, — на одном дыхании выпалила она. — Если позволите остаться, не пожалеете. Я и по хозяйству могу, и за продуктами в город. И в саду постараюсь.
Сложив на груди руки, Юлиана завела глаза к потолку. Ну, началась песня! Пелагея должна быть стойкой и не поддаваться на уговоры. Если пускать в дом всяких встречных-поперечных девиц, добром это не кончится.
Пелагея действительно оказалась стойкой и уговорам не поддалась. Только вот чьим именно уговорам… Юлиана с ужасом обнаружила, что ее мнение здесь и в грош не ставят. Марта запрыгала от радости. Ей разрешили остаться и даже выделили спальное место рядом с камином.
Когда она ускакала с угрозой вымести мусор и натереть до блеска полы, Юлиана придвинулась к Пелагее, придав своему лицу выражение крайнего негодования.
— И как это называется? Тоже мне, подруга. У тебя тут что, приют для бездомных? И так едва концы с концами сводим.
Пелагея подобрала с пола ложку, обтерла полотенцем и легонько ударила Юлиану по лбу.
— Посмотри на себя, добрая душа! У девушки трагедия, а ты ее под дождь хочешь выставить. Да если б я странникам приюта не давала, меня бы уже давно совесть загрызла.
Неожиданно Юлиана осознала одну простую вещь: ее личная совесть блуждает в потёмках, а сострадание на пару с радушием взяли бессрочный отпуск. Под волосами видно не было, но она отчетливо ощутила, как у нее пылают уши.
Пропитавшись испарениями завода и дымом от костров, по рынку сновали рабочие. В воздухе витал неуловимый аромат осени, чувствовались нотки специй и совсем немного — запах свежей металлической стружки. У фонаря, в луже, куда частенько наступали тяжелым сапогом, плавал туда-сюда желтый лист. На листе, точно капитан корабля, сидел и шевелил усами черный жук-предсказатель. Теора нагнулась, пока никого не было, и спасла корабль с капитаном от верной гибели. Она, как и жук-предсказатель, была совершенно сбита с толку. Незримый ушел, не попрощавшись. Взял — и бросил ее на произвол судьбы. А здесь суета, толкотня — не понять, по какому поводу. Да еще и сумерки с дождем. Дождь! Лишь сейчас Теора поняла, что он не скатывается на землю драгоценным бисером, как было в Энеммане. Праздничное платье намокло, плечи и голова мёрзли на сыром ветру.
Мимо промчалась толпа буднично одетых обывателей. Промелькнули грязно-желтые штаны, блестящая от влаги куртка, раздались неприятные голоса. На углу надрывалась торговка:
— Щедрое предложение! Билеты на концерт великого Грандиоза! Билеты за полцены! Покупайте! Почти задаром отдаю!
Ее обступили сплошным кольцом. Люди протягивали руки с зажатыми в пальцах бумажками, а что кричат — не разобрать. Теора подошла поближе и осторожно потянула рабочего за край куртки.
— Чего вам? — огрызнулся тот. — Не видите, тоска в воздухе? Повсюду эта, чтоб ее леший, тоска! Хотите радости — покупайте билет! А не хотите, так хоть другим не мешайте!
По мере того как рабочий произносил свою гневную тираду, уверенности в нём убавлялось. Чем больше смотрел на Теору, тем больше расширялись глаза. Тут ее заметили остальные. Толпа поутихла, расступилась. Торговка завопила: «Батюшки-светы!» — смахнула билеты в саквояж и кинулась наутёк. Только пятки сверкают.
Теора растерянно стояла в оранжевом пятне фонаря, не понимая, отчего в нее тычут пальцами. Да еще и с суеверным ужасом. Всё прояснилось, когда она опустила глаза. Кроме обычной тени, в свете фонаря от ее ног тянулась еще одна тень. И Теоре эта тень явно не принадлежала. Если бы рядом с нею высился могучий витязь и время от времени помахивал мечом, люди бы поглазели и разошлись. Но витязя не было. Была только тень, которая проделывала то же самое на глазах у ошеломленной публики.
— Нежить проклятая! Чур меня, чур! — вскрикнул помятый дедок и начал креститься. Рабочие загудели. Женщины засуетились, подняли крик. Теоре пришлось убегать, потому что в следующий миг в нее полетел камень. Мокрое платье сковывало движения, на руке выше локтя проступал свежий синяк от удара. Но Теора была счастлива. В краю дождей, туманов и тоски она еще не успела послушать пение арний, не побывала на концерте Грандиоза, однако счастье преследовало ее, как тень из недавнего сна. Незримый! Оказывается, всё это время он не отходил от нее ни на шаг. Изменилась форма, но не содержание.
— Точно! — Теора выдохнула и замедлила бег. — Ты говорил, что в других мирах сложно сохранить прежний облик. А я перепугалась.
Тень не ответила. Не шевельнулась. Тени не было вовсе, потому что яркая рыночная площадь осталась вдалеке. Теора заблудилась в сети сумрачных улиц. В трехэтажных домах с покатыми крышами тут и там светились уютом окна, жители задвигали шторы и готовились ко сну. Теора обхватила себя руками и зябко поёжилась. Волосы от измороси слиплись, на платье темнели пятна грязи. Она была похожа на нищую оборванку. И лишь кольцо с зеленым — пока еще тусклым — бриллиантом напоминало о сказочных днях, проведенных на родине.
«Всегда будь со мной, и я буду с тобою и избавлю тебя от всякого зла», — всплыли в памяти дорогие сердцу слова. Их произнёс Незримый на пути к звезде Вааратона. В его лучезарных объятиях печаль претворялась в безоблачную радость, грядущие тяготы представлялись мимолетными. А спасение чужого мира — экзаменом, который уже наполовину сдан. Где же теперь эти объятия, когда их так не хватает?
Теора прислонилась к шершавой стене одного из домов и позволила слезам вырваться наружу.
Торговка — надо заметить, дама довольно плотная — долго убегать не могла. Во-первых, одышка и скачки давления. С возрастом болезни гораздо чаще дают о себе знать. Во-вторых, саквояж с билетами. За них нужно выручить деньги, иначе протянешь ноги. Домыслить, что же в-третьих, торговке не удалось. Пока она бормотала что-то насчет нежити и злых духов, ей на голову со страшной силой обрушился обломок ржавой трубы. Обрушился, конечно, не сам. Как только она отключилась, неизвестный мужчина в маске прихватил саквояж и скрылся в мрачном переулке с победным хохотом.
Марта старалась. И даже слишком. После того как ей позволили остаться, она принялась с таким рвением наводить в доме чистоту, что у Пирога и Кекса развилась мания преследования. Сначала они убегали от метлы, потом — от швабры. К счастью, Пелагея не признавала прогресса. Иначе им пришлось бы убегать еще и от первого в Вааратоне парового пылесоса. Единственным, кого уборка не потревожила, оказался кот Обормот. Сам он был чистоплюй, каких поискать. Вечно вылизывался, умывал лапой морду и обходил кучки мусора стороной. Марта восхищалась им ровно до тех пор, пока он чуть не отправил ее в иное измерение. Коту помешал Киприан. Во время гипнотического сеанса он дернул Обормота за хвост — и стал спасителем во второй раз.
«Чердак, опасные глаза, — с удовольствием подсчитывала Марта. — Что будет завтра?»
Покончив с мытьем полов, она вызвалась готовить обед. Но не тут-то было. Из-за угла в черном цилиндре и при полном параде выскочила Юлиана.
— Подлиза, — осуждающе изрекла она и схватилась за сковороду. Первой мыслью было хорошенько огреть Марту по голове, чтоб знала свое место. Но по здравом рассуждении, вместо боя на сковородках, Юлиана решила устроить кулинарный поединок.
Пока дождь стучал по отливам и исполнял на крыше чечетку, они вдвоем развернули нешуточную баталию — не на жизнь, а на смерть. В неравном сражении с ножом пал лук — и оба главнокомандующих рыдали над ним, провожая в последний путь. А именно в кипящее масло. Следом отправилась морковка, картошка и вырытый на огороде корень какого-то изысканного сорняка. Затем каждая из предводительниц прибегла к военной хитрости и пустила в ход свои секретные приёмы. Юлиана налегла на приправы. Марта сделала ставку на соусы. И когда был выброшен белый флаг (а точнее, белая скатерть), в гости заглянул ничего не подозревающий Пересвет. Его тотчас заставили мыть руки, усадили за стол и заявили, что он будет судить наравне с остальными.
У Юлианы получилось блюдо, украшенное сыром и зеленью. Марта прибегла к старым добрым макаронам, щедро залив их самодельным сметанным соусом. Пересвет был счастлив отведать и того, и другого. А потом объявил, что макароны настоящий шедевр. Пелагея обожала сыр, поэтому всеми руками и ногами была за блюдо номер один. Мнения разделились, и друзья выжидающе уставились на Киприана.
— Вот, попробуй-ка еще ложечку, — сказала ему Юлиана.
— Лучше моё попробуйте, сударь, — улыбнулась Марта.
Давненько Киприан так не терялся. С одной стороны настойчивая Юлиана. С другой — робкая Марта, которую следовало бы подбодрить. В новом доме, да еще и в роли служанки, ей наверняка неуютно. А если она считает себя обузой? С этим нужно что-то делать.
Киприан одобрительно кивнул Юлиане, надеясь, что она поймёт. И взял тарелку из рук у Марты.
— Ну и пожалуйста! — обиделась Юлиана. — Я своё сама слопаю. Да и Кекс с Пирогом не откажутся. Эй, малышня! Отведайте вкуснятины!
Упрашивать их не пришлось. При слове «вкуснятина» они помчались к столу, опережая друг дружку, точно на соревновании.
Пелагея помыла посуду и отправилась на крышу потайной комнаты — лечить арний. А Марта самым наглым образом стала липнуть к Киприану. Кружилась по гостиной — нет, вы только подумайте! — под музыку из Юлианиного граммофона. Строила глазки, приторно улыбалась и была просто невыносима.
Когда Пелагея спустилась, чтобы постирать запачканную кровью юбку, Юлиана решительно встала и указала на Марту.
— Этот дом слишком тесен для нас двоих. Пойду проветрюсь. К тому же, дождь перестал.
Она схватила Киприана за край пурпурного одеяния и потянула за собой. Тот особо не сопротивлялся. Бросил через плечо искристый взгляд, поправил на волосах венок из кленовых листьев и исчез за дверью. Кекс и Пирог увязались следом.
Мокрые тропки, напоённый хвоей воздух, тучи, гонимые ветром в поднебесье… Юлиана не замечала ничего, пока не вышла на тракт. Там она немного остыла, посмотрела на Киприана снизу вверх и торопливо зашагала к домам. В дебрях ее души обитали недружелюбные чудища. Пока она дичала в лесу, чудища мало-помалу выбирались на волю. Но цивилизация загоняла их обратно и вновь делала Юлиану человеком.
Жизнь в Сельпелоне шла строго по расписанию: без чрезвычайных происшествий и неожиданных поворотов. Журналисты голодали — причем как в прямом, так и в переносном смысле. Литературная почва истощилась, газеты посерели, сделались скучными и продавались гораздо хуже, чем прежде. Ни одного хоть сколько-нибудь значительного события. Ни единой зацепки, из которой бы удалось раздуть скандальную статью. Или, может, репортёры плохо искали?
Когда Юлиана в сопровождении собачьей свиты и персонального «слуги» шагнула на площадь с часовой башней, у самого ее носа просвистела та самая зацепка. Точнее сказать, камень. Чуть крупнее морской гальки и далеко не такой гладкий. Следующий камень упал ровнёхонько перед Пирогом, и тот грозно зарычал, оскалив острые зубки. Этими зубами если вцепится, запросто не отдерешь.
Каменный град предназначался не Пирогу, не Кексу и, уж конечно, не Юлиане. А Киприан при желании мог отразить любую атаку — лишь бы поблизости деревья росли. На площади деревьев, как назло, не было. Вслед за летящими камнями вихрем пронеслась ватага беспризорных мальчишек. Если их когда и кормили по-человечески, то, скорее всего, по выходным. А если заставляли мыться, то не чаще раза в месяц. Что уж говорить об одежде, дыр в которой больше, чем ткани! Целью мальчишек оказалась хрупкая девушка в белом платье. Юлиана присмотрелась и поняла, что платью осталось недолго. Да и девушка была не в лучшей форме. Она упала посреди площади, укрыла голову руками и приготовилась терпеть до последнего. Белые волосы (наверняка красивые, если расчесать) спутались и походили на паклю. Там, где платье было порвано, на ноге виднелись ссадины и синяки.
Девушка не умела давать отпор, в ней за версту угадывалась беспомощность. А таких в Сельпелоне причисляли к изгоям. Когда стало ясно, что заступиться за нее некому, камни потели с удвоенной силой. Смотреть на это безобразие без содрогания было невозможно.
— Ах, негодники! Совсем совесть потеряли! — разозлилась Юлиана.
— Кекс, Пирог, кусайте их! — скомандовал Киприан.
Юлиана подпрыгнула от нетерпения и уже собралась рявкнуть «Фас!», но как раз в этот момент псы взяли высокий старт и понеслись на ватагу со свирепым лаем. В Пироге свирепость так и бурлила. Черный, ушастый, шибко похожий на чертёнка из нечищеного дымохода — он был рад покусать кого угодно. Главное, чтоб не наказали. Он вонзил зубки в первую попавшуюся голень, потом во вторую и в третью, а потом мальчишки с криками бросились врассыпную. Кекс тоже постарался. Правда, ему не очень нравилось наносить увечья. Гораздо больше он любил, когда его гладят по мягкой белой шерстке. Такой же белой, как волосы незнакомки.
Юлиана подбежала к ней и подняла с земли.
— Ты как, не сильно ранена? Пойдем, тут недалеко наш дом.
Она взяла девушку под руку с одной стороны, Киприан — с другой. А Кекс и Пирог пристроились позади — ни дать, ни взять личная охрана.
— Как зовут-то? — спросил Киприан.
— Теора, — едва слышно вымолвила девушка. Это имя было ему знакомо. Быть может, сотню, а может, и две сотни лет назад оно уже звучало. При иных обстоятельствах и в ином месте. Тот факт, что в средних и верхних мирах время течет по-разному, его не удивлял.
Всю дорогу до дома Киприан настороженно поглядывал на мелькавшую под ногами тень. Проникая сквозь переплетения ветвей, солнце ложилось на тропу причудливой мозаикой. Тьма играла со светом в жмурки и мешала как следует рассмотреть странную тень Теоры. Лишь в гостиной, и то когда Пелагея зажгла все свои масляные лампы, тень приобрела полноценные очертания.
— Ты. Сомнений быть не может. Ты здесь, — сказал Киприан коврику у стола. — Добро пожаловать!
Вид у него при этом был чрезвычайно серьезный.
Марта нашла его поведение милым. Юлиана покрутила у виска. А Пересвета взяло любопытство, и ради такого события он даже выбрался из своего книжного закутка. Хотя там, на верхотуре, под пледом было страх как уютно.
Приветствие Киприана относилось вовсе не к коврику. На коврике, протянувшись от ног Теоры, лежала подвижная тень. И у тени была голова. У тени имелся меч. Имелись даже длинные одеяния. Юлиана могла бы ручаться, что одеяния Киприана мало чем от них отличаются.
В течение всего времени Теора стояла, пошатываясь. Марта прочла на ее лице свою недавнюю тоску и смертельную усталость. С пальца соскользнуло и звонко ударилось об пол кольцо с зеленым бриллиантом, вслед за чем упала Теора — прямиком на свою вторую тень. Незримый (а тенью был именно он) сделал попытку ее подхватить, но у него ничего не вышло.
…Прохладный, свежий запах сосен вплетался в букет ароматов шалфея, корицы и чабреца. На окне, рядом с зажженной лампой, в горшочке рос вереск. В камине весело трещали поленья, а где-то над головой чудно пела неведомая птица. Согревшись под пушистым пледом, Теора приоткрыла глаза. Она дома. Среди чужих людей, которые вот-вот станут родными.
К ней тотчас поспешили с подносом и перво-наперво под завязку напоили травяными настоями. Затем Марта взялась распутывать ее колтуны и плести косы, Пелагея — зашивать платье, а Юлиана — развлекать разговорами. Правда, слов из Теоры было не вытянуть. Ее лихорадило.
— Вон, сколько снадобий выпила! — поразился Пересвет. — Неужто не помогают?
Он притворялся, будто читает, а сам тайком разглядывал незнакомку. Это ж надо было такой уродиться! Волосы цвета далекой звезды и ослепительного полуденного солнца. Лицо, тонко вылепленное из благородной глины. Руки нежные, без единой проступающей жилки. Влюбиться, как нечего делать!
— Топай уже к себе в библиотеку, — посоветовала ему Марта. Пересвет ее по непонятной причине раздражал. Они не успели достаточно пообщаться, но Марта почему-то знала наперед: он будет задавать глупые вопросы о вещах, которые положено знать даже школьнику. Будет постоянно шататься без дела и с многозначительным видом заявлять, что обдумывает сюжет для книги. Станет без разрешения хватать горячие пирожки к обеду, слоняться по комнатам, пока она трёт полы, и втихаря подбрасывать свои носовые платки в общую гору стирки. Она сможет свободно вздохнуть, только когда он отправится к фермеру или на свою вторую работу — в дом печатных услуг. А однажды Марта не выдержит и прямо скажет ему, что он зачастил. На что Пересвет глупо отшутится, после чего сообщит, что набирается жизненного опыта.
Прокручивая в голове подобные мысли, Марта начала тихо его ненавидеть. Пока она размышляла, как бы побыстрее его спровадить, Теоре сделалось хуже. Она заметалась на постели, и все усилия по плетению кос пошли прахом. Кольцо, которое она обронила, Киприан собственноручно надел ей на палец. Но это не сработало. В черепной коробке у Теоры гудели сотни военных труб. Разрываясь лютой болью, гремели снаряды. Пульс участился до немыслимых значений. Не вмешайся вторая тень — и печальный конец был бы неизбежен. Но вот пришел в движение меч на полу, заколыхались неосязаемые одежды. Марта и Пелагея разом отскочили в сторону, хотя поранить меч не мог.
— Она из верхних миров, — спокойно констатировал Киприан. — Скоро лихорадка пройдет. Корут Незримого способен отогнать любую хворь.
— А! Так вот, значит, в чем дело! — воскликнула Юлиана, как будто это многое объясняло.
Пелагея между тем по-хозяйски обвела взором присутствующих и покачала головой.
— Раз, два, три, четыре… Нет, так не пойдет. Слишком много народу. Марта, душенька…
У Марты ёкнуло сердце. Неужели сейчас ее выгонят? Но Пелагея всего-навсего передала записку с кодом от тайной комнаты и попросила открыть.
В кои-то веки отпирают секретную дверь! Пирог и Кекс поняли, что настал их час. Сколько они ни пыхтели над разгадкой шифра, ни одна попытка успехом не увенчалась.
Когда Марта стала подниматься по винтовой лестнице, псы увязались за ней.
— Мы все слова перепробовали, — прохрипел Пирог, неуклюже взбираясь по ступенькам и сдирая когтями голубую краску.
— Что же там за код? — высунув язык, спросил Кекс.
Код оказался немыслимо простым. Он, можно сказать, лежал на поверхности и состоял из двух имён. Эти имена слетали у Юлианы с языка всякий раз, как она замечала где-нибудь очередной погрызенный коврик.
— «КексПирог»? — не поверили псы. — Так не честно!
Марта не стала выяснять, что честно, а что нет, нажала нужные кнопки и повернула ручку. Дверь отворилась без шума. Из недр тайной комнаты повеяло недостижимым счастьем: запахами ракушечного пляжа, кофейными ароматами приморских ресторанчиков и ветром южного побережья. Расширились лёгкие, расширилось сознание. И дом Пелагеи тоже словно бы раздался вширь, хотя никаких изменений снаружи не произошло.
Марта, Кекс и Пирог осторожно просунули головы в дверной проём. Тайная комната пустовала. По полу перекатывались комки серой пыли, с потолка сыпалась побелка, а стены были абсолютно гладкими, за исключением одной. На месте северной стены зияла бесконечность. Вернее, бесконечная тьма с вкраплениями ярких точек.
— Это что, пространственный трюк? — вслух подумала Марта.
— Даже если и трюк, я разочарован, — сказал Пирог. Несмотря на разочарование, ушки у него по-прежнему стояли торчком, а хвост был воинственно поднят.
— Мы надеялись, здесь хранятся сундуки с сокровищами, — с досадой протянул Кекс. — Или, на худой конец, пара волшебных шкатулок.
Когда упомянули о шкатулках, Марту словно электрическим разрядом прошило. Шкатулка с болотными огнями! Ведь именно ради нее был проделан весь этот изнурительный путь. Желание Марты отомстить за семью привело ее в лесной дом. Стало быть, шкатулка где-то здесь. Где-то совсем близко… Она зажмурилась и приготовилась внимать голосу интуиции. Но тут, как нарочно, появился Пересвет со своей раздражающей манерой лезть, куда не просят. Он втиснулся в просвет между Мартой и стеной, обвел тайную комнату восхищенным взглядом и произнес всего одно слово:
— Фантастика!
— Убить тебя мало, — сквозь зубы процедила Марта.
— Маловато, согласен, — с лучезарной улыбкой отозвался Пересвет. — Надо зажарить и съесть. Ладно, признайся, ведь я тебе нравлюсь!
— Еще чего! — фыркнула та. Оттащив его за воротник, она хлопнула дверью перед самым его носом и решительно двинулась за шваброй. В тайной комнате следовало прибраться, и как можно тщательней.
— Ох, как просторно стало! — сказала Юлиана и раскинула руки в стороны. — Ощущение, словно я на берегу бескрайнего океана.
Пелагея хитро и понимающе прищурилась.
— Скорее, на границе бескрайнего космоса, — уточнила она.
С верхнего этажа присеменил Пирог и ворчливо завозился в ногах.
— Мы зря потратили уйму времени, когда пытались вскрыть замок, — кисло сообщил он. — В комнате нет ничего интересного. А теперь там заперли Кекса, и он остался наедине с бесконечностью.
— Что ж, это мы исправим, — сказала Юлиана. Узнав шифр от замка, она долго покатывалась со смеху: — Два мелких вредителя возомнили себя следопытами, а обычный код подобрать не могут!
Вызволив Кекса из заточения, она поставила обоих псов перед собой и отчитала — так, на всякий случай. А потом стала принюхиваться. Она наклонялась к Кексу всё ближе и ближе, пока окончательно не убедилась: белый негодник вывозился в какой-то пакости, пока сидел наедине с бесконечностью. Схватив за шкирку Кекса и Пирога, она потащила их в ванную и купала целый час. Первого — с целью дезинфекции, а второго — для профилактики. Юлиана в который раз пришла к заключению: где мохнатого ни оставь, он везде найдет вонючую канаву. Пусть даже и в пугающей бесконечности.
Теневой меч сослужил службу и лёг назад в теневые ножны. Он отогнал злые мысли, но Теоре не полегчало. Ее то бил озноб, то бросало в жар. Температура на градуснике скакала страшным образом.
— Если так и дальше пойдет, придется везти ее в городскую больницу, — сказала Пелагея.
— Только не в больницу! — взмолилась тень. — Город ее погубит! Я в Вааратоне мало что могу, но моя подопечная… Позаботьтесь о ней. Из-за непутевой второй тени в городе ее съедят заживо.
— Как Незримый может говорить подобные вещи?! — воскликнул Киприан. Все, кроме Пелагеи, уставились на него в изумлении. Голос второй тени слышали лишь они вдвоем. Правда, Пелагея пока не спешила в этом признаваться.
Когда температура поднялась до отметки тридцать девять с половиной, Теора начала бормотать в бреду.
— Я должна спасти мир… Звезда… Кольцо с бриллиантом… Надо спасти Вааратон…
Юлиана подошла, подвязала к штативу и точным движением опустила Теоре на лоб тканевый мешочек со льдом.
— Мир спасать собралась? Лежи, выздоравливай! А мы уж как-нибудь сами справимся.
Пелагея поинтересовалась у Марты, чисто ли в комнате наверху.
— Чище не бывает, — отрапортовала та. — Я вытерла всю пыль, за исключением космической. — Она не сказала, как мчалась сломя голову прочь от засасывающей звездной бездны и как ее потом колотило.
— Прекрасно! — обрадовалась Пелагея и поручила Киприану с Пересветом перенести больную в тайную комнату. Якобы там она быстрее пойдет на поправку. Пирог и Кекс ее оптимизма не разделяли. Они сидели под полотенцем, каждый в своей небольшой лужице после купания, и ворчали, что наверху нет ровным счетом ничего, достойного внимания.
День плавно перетек в сумерки. Из дружелюбного места, где можно собирать ягоды да грибы, лес сделался угрюмым и готовым на любые подлости. В неподходящую минуту он мог выудить из своего нутра какую-нибудь голодную, озлобленную зверушку и подкинуть на крыльцо. Поэтому Пелагея не мешкая смотала свеженькую нить защиты в клубок, взяла кота Обормота и отправилась на вечерний обход — обносить дом. А когда дело было сделано, Теора бредила уже в тайной комнате. Юлиана вызвалась поухаживать за ней до полуночи и, несмотря на неприязнь, договорилась с Мартой, чтобы та ее подменила.
Огонь в камине полакомился березовыми поленьями и затребовал добавки. Вспомнив, что ночи нынче пошли холодные, Пересвет поморгал, неуверенно перемялся с ноги на ногу и подбросил сосновых. А они как затрещат да как станут плеваться искрами! Отскочив от камина, Пересвет врезался в Марту, которая в это время несла на кухню ведро с водой из родника — специально для новых настоев. Половина ведра выплеснулась ей на платье, другая половина разлилась по полу.
— Вот недотёпа! — зашипела она. — Везде от тебя неприятности!
У Пересвета была всего одна попытка извиниться, но он ее проворонил. Тогда Марта, вконец обозлившись, всунула ему ведро и заставила идти к роднику.
На дворе стояла тьма, хоть глаза выколи. В лесных дебрях подвывали волки, хлопали крыльями безымянные птицы. Но стоило волкам и птицам затихнуть, как где-то в вышине раздавался жуткий, леденящий душу скрип. На обратном пути от родника Пересвета окатил внезапный ливень. Парень вернулся, вымокший до нитки, но жаловаться не стал.
«Лучше налягу на чаёк», — сказал он сам себе и в тот же вечер выдул добрую половину кипятка, предназначенного для настоев.
Из бесконечности дует сухой, безжизненный ветер. В окружении голых стен, с тенью, которая не может защитить, Теора качается на волнах своего беспамятства. Ее, безвольную, бесполезную, прибивает к берегу, как щепку, отколотую от корабля. Рядом суетятся рыжеволосый юноша в длинных одеяниях и девушка с черным цилиндром на голове. Накладывают ледяные компрессы, пытаясь сбить жар. Вливают в рот по каплям горькое питьё.
Откуда взялись эти люди? Что делает здесь она? Теора порывается встать, но ее мягко возвращают на подушки.
— Ты не готова, — шепчет приятный голос. Она всего на секунду встречает взгляд янтарных, пронзительно глубоких глаз и вновь проваливается в пучину тягостного забытья.
Пелагея проснулась под утро. За окном, предвещая рассвет, шелестел прямой дождь. Обормот спал, свернувшись меховым клубком на спинке дивана. В камине догорали поленья. Они напоминали далекий цивилизованный город на объятом тьмой земном шаре.
Пелагея кое-как выпуталась из одеяла, спустила босые ноги на пол и поёжилась. Она впервые почувствовала осень по-настоящему. Словно до сих пор были лишь репетиции. Словно до сего дня осень лишь примеряла дорогое убранство, несмело ступала по лесным тропам в красных башмачках и срывала листья, чтобы посмотреть, куда их унесет ветер. Сейчас она приобрела свой тонкий, неповторимый аромат, который ни с чем на свете не спутаешь.
На цыпочках пробравшись мимо Кекса с Пирогом и летающей кровати Юлианы, Пелагея поднялась по винтовой лестнице и, кутаясь в шерстяную накидку, приотворила дверь. Марту сморил сон. Она спала в тайной комнате без задних ног, хотя должна была бы мерить Теоре температуру и каждые полчаса носить питьё.
— Нет, так не пойдет, — пробормотала Пелагея и стала шарить по полу в поисках градусника. Вторая тень материализовалась без предупреждения. И когда черная, вполне осязаемая рука сжала запястье Пелагеи холодным обручем, ее едва не хватил удар.
— Столько лет живу, а ничего подобного не встречала! — поборов приступ паники, призналась она.
— И сколько же лет ты живешь на этой бренной земле? — беспардонно спросил Незримый Теоры. Пелагея решила в подробности не вдаваться. Тем более она сбилась со счета в позапрошлом году. Или за год до того?
— Никак не припомню, — честно сказала она. Незримый подержался за нее еще немного, поплотнел и сделался объемнее.
— Я сразу понял, что ты связана с тонким миром, — прошептал он. — О твоей стране мне почти ничего не известно. И я не до конца понимаю, как управлять собой. А ведь это очень важно! Я призван оберегать Теору, мы вместе должны спасти Вааратон.
Пелагея села на колени напротив Незримого и свободной рукой убрала со лба кудряшки.
— Растолкуй-ка мне, от кого и от чего нужно нас спасать?
— Сам пока не знаю. Но раз звезда зажглась, вам точно что-то грозит.
— Ну вот, опять! Сначала о неприятностях твердил Киприан. Теперь посланник из верхних миров. — Пелагея представила себе реакцию Юлианы и засмеялась через нос. Уж Юлиана непременно бы отпустила по этому поводу какую-нибудь остроумную реплику.
— Ты связана с Незримыми. Ты должна мне помочь, — гнула своё вторая тень.
— Я бы с радостью. Но как?
— Киприан, — с жаром зашептал Незримый. — Когда-то он был одним из нас, но потом его отправили в средние миры и превратили в дерево. Без поддержки извне он ни за что не стал бы человеком. Только тенью. Но тебе удалось. У тебя необыкновенный дар. Чтобы обрести силу, мне понадобятся твои способности.
Пелагея пошевелила затёкшей рукой, и Незримый наконец ослабил хватку.
— С чего бы начать? Травяных настоев ты не пьешь. Варенье тоже мимо. Может, на тебя подействует пригоршня лунной пыли?
— Не надо пыли, — сказал Незримый. — Просто коснись меня и подумай о хорошем.
Пелагея ни минуты не колебалась. Она с давних пор выращивала во внутреннем саду добрые мысли. Поливала их, удобряла, старалась избавляться от сорняков. И вот теперь плоды ее усилий кому-то да понадобились. Устроившись поудобнее на деревянном полу, она протянула ладонь и дотронулась до Незримого. Он был холодным, плотным и мягким, как набитая перьями подушка. От него веяло нездешней, светлой грустью. Он был полон той непостижимой нежности, какую испытывают только к безмерно любимому существу.
— Непривычное чувство, — сказала Пелагея. — Ты чище и прекрасней всех, с кем мне доводилось общаться. Но не очень-то стремись стать человеком, иначе завязнешь здесь в заботах. Позабудешь о высоком долге. Тебе нельзя.
— Пока со мной Теора, я смогу удержать равновесие.
Его подопечная застонала во сне. Незримый машинально вынул из ножен черный меч. Пелагея нащупала впотьмах градусник и вставила ей под мышку.
— Кроме спасения мира, есть еще кое-что, — туманно сказал Незримый. — Слышал, в городе говорили о Мерде. Если она та, о ком я думаю, ей нужно будет вернуть прежний облик, прежде чем она окончательно закоснеет во зле.
Ночной лес мог напугать кого угодно, только не Киприана. У Киприана были сотни глаз. Все они принадлежали деревьям и подсказывали направление, когда собственное зрение подводило. Среди черных стволов, уходящих в беспросветное небо, он ориентировался, как у себя дома. Обходил стороной медвежьи берлоги, чутьем определял, где собираются волчьи стаи, и остерегался огоньков, прекрасно зная, что они заводят в гибельные топи. Если случалось встретить вепря, он уносил ноги со скоростью гоночного болида, который пока что не изобрели. Шорохи мелких грызунов в траве, уханье филина, шум крон, напоминающий ропот прибоя, — всё это завораживало. И Киприан вновь чувствовал единение с природой. Вновь хотелось пустить корни, прорасти глубоко под землю и напитаться водой из чистых источников.
Обглоданный лунный диск выглянул и в тот же миг поспешно скрылся за тучами, словно стыдился своего несовершенства. Взволнованно зашептались деревья. Им было отчего прийти в смятение. Они наперебой упрашивали Киприана свернуть с пути и возвращаться, пока есть шанс.
Приблизившись к тракту, он различил зверя крупнее белки, но меньше лисицы, и чью-то тёмную фигуру прямо посреди дороги. Не она ли поджидала их с Юлианой в ночь после концерта? Тот же бесформенный балахон, те же плавные, едва заметные движения. Мерда — а это оказалась именно она — высматривала горящими глазами лёгкую добычу. Голод выгонял ее из логова каждый вечер, едва садилось солнце. Но голод было не утолить.
Внезапно время совершило кувырок. Минутная, а с ней и часовая стрелка на башенных часах стали наматывать круги вспять, всё быстрее и быстрее, пока к горлу не подступила тошнота. Киприан, к своему ужасу, ощутил, как деревенеют конечности, как голова и плечи покрываются ветвями, а на ветвях — тронутые ржавчиной листья. Но это состояние длилось не больше минуты. Вот он уже снова человек… Не человек! Незримый. Память возвратилась в прежние времена. И столь чёткая, столь ясная картина еще никогда не вставала перед его внутренним взором. Словно наяву, он увидел, как и кем был отвергнут. Он увидел это, всего лишь поймав на себе взгляд жадных, лиловых глаз. И понял, что очутился в ловушке.
Мерда звала. Шептала мертвыми губами слова, от которых в жилах леденеет кровь. А потом взяла и сбросила капюшон. Киприан уже сделал шаг навстречу, но неимоверным усилием воли вернул самообладание. Скорость — его спасение. Он помчался сквозь чащу, как летают в небе кометы, и деревья зашептали вслед, что испытывать судьбу неразумно. Мерда опасна. Мерда пожирает рассудок, обрезая ценные нити, из которых соткана жизнь. Что-то до дрожи знакомое было в Мерде, когда она стояла без капюшона в лунном свете. Только вот что же?
Киприан хлопнул входной дверью, хотя вовсе не собирался, и перебудил половину дома. Пересвет резко поднялся, ударился о полку и с охами встретил книжный град, потому что не удосужился заранее поставить тома, как положено. Юлиана вынула затычки из ушей и грозно осведомилась, отчего переполох. Кекс и Пирог потянулись передними лапами и широченно зевнули. Причем оба — в одно и то же время.
Киприан чувствовал себя разбитым, словно неделями вспахивал поля. Он кое-как доволок ноги до гамака и без объяснений завалился спать.
Пересвет во всеуслышание объявил, что сегодня у него законный выходной на двух работах сразу. Упаковал термос с сухарями в полотняный мешок, подмигнул Марте, которая вышла размять спину, и полез назад в библиотеку. А чтобы лишний раз не беспокоили, заволок веревочную лестницу наверх.
На ходу делая зарядку, из тайной комнаты вышла Пелагея. Она возилась с Теорой, как с родной дочерью. Поила липовым чаем с лимоном и медом, меняла компрессы, следила за температурой. То ли наконец-то подействовали травы, то ли организм справился самостоятельно, но после завтрака Теора уже могла ходить. Правда, держась за стенки. Однажды она чуть не свалилась с лестницы. И если бы не Юлиана, ей, скорее всего, пришлось бы накладывать гипс. От второй тени помощи не предвиделось. Плоская, нисколько не окрепшая, она скользила за Теорой, изредка помахивая Корутом. Пелагее стало совестно. Ее прикосновение ничего не дало.
Скажи ей кто-нибудь год назад, что тишина может тяготить, она бы не поверила. Ее огромная домашняя тишина всегда была целительной. А что теперь? Киприан спит в гамаке богатырским сном. Юлиана сидит и дуется, как мышь на крупу, потому что ее, видите ли, разбудили ни свет ни заря. Теора дергается при малейшем шорохе. Марта молча возится со стряпнёй и до сих пор злится Пересвета за разлитую воду. А Пересвет притих наверху и строчит первую главу своей книги, попивая чай вприкуску с сухариками.
— Нет, так не пойдёт, — вслух сказала Пелагея. Обстановку следовало немедленно разрядить.
Она отложила недовязанный чулок, до которого в кои-то веки дошли руки, и прибегла к старой доброй шкатулке с лунной пылью. Когда от пола до потолочного люка протянулась блестящая, чистая лестница, Пелагея приподняла юбку и бегом помчалась по ступенькам. Продравшись сквозь завалы одеял и подушек, она с горем пополам спустила гигантскую арфу. Арфа со звоном ударилась о доски и чуть не пробила пол. Зато стала прочно — не сдвинуть. Поманив лестницу пальцем, Пелагея превратила ее в пыль и ссыпала обратно в шкатулку. А шкатулку убрала в ящик тумбочки. Марта запомнила каждое движение и потом долго хвалила себя за то, что так удачно выглянула из кухни. Координаты шкатулки выявлены. И хоть в этой шкатулке нет блуждающих огней, с ее помощью можно попасть на чердак.
События минувших дней всплыли в памяти как нельзя кстати. Перед тем как Марту сковало мертвенное бесчувствие, она собиралась прибрать к рукам шкатулку из резного дерева, где таилась невиданная сила. Сомнений быть не может. Блуждающие огни — на чердаке! И, похоже, их надежно охраняет запутанное сонное заклятие. А еще похоже, что на Пелагею заклятие не действует.
Нигде так хорошо не думается, как перед огнем с булькающим над ним котелком. А Марте было о чем поразмыслить. Поэтому она удалилась на кухню и приступила к варке куриного бульона, оставив все свои обиды за бисерной занавеской.
Тем временем Пелагея подкрутила колки и стала медленно перебирать струны. На изогнутой верхней стороне арфы была выгравирована надпись: «Сладкозвучная». И, надо сказать, надпись не врала. Звуки арфы действительно проникали в самую душу. Бульон у Марты начал выкипать, а ей хоть бы что. Теора присела на ступеньке, подперев голову кулаком, и пустила слезу. А Пересвет отложил книгу и долго витал в облаках, прежде чем догадался, какого рода магией его отвлекают.
— Тебе бы на сцену! — крикнул он. — Любому виртуозу нос утрёшь! Но если будешь вот так играть, я в жизни писателем не стану!
Юлиана слушала, затаив дыхание, и выражение надутой мыши постепенно сходило с ее лица, уступая место блаженной улыбке. Когда арфа умолкла, улыбку было не стереть. Приклеилась намертво.
— Как ты это делаешь? — безмятежно спросила Юлиана, не отводя глаз от потолка.
Пелагея до хруста размяла пальцы и потрясла кистями.
— Давненько к арфе не подходила. Руки уже не те. Закостенели, — сказала она. — А почему вы такие радостные? Произошло что-то хорошее, да?
Киприан проснулся к обеду, спустился в гостиную и первым делом сообщил, что ему приснилось затмение.
— Чертополох сушеный! — воскликнула Пелагея. — Ну и сны у тебя! Затмения снятся к несчастью.
— Мы имели несчастье ввязаться в твою войну с браконьерами, — заметила Юлиана. — Так что всё правильно.
— А к чему снятся пауки? — осторожно поинтересовалась Марта, разливая по мискам бульон. — Ма-а-аленькие такие, с белой паутины свисают и падают на кровать.
— Брр! — поёжился Пересвет. — Весь аппетит испортила!
Пелагея засунула ложку в рот, как ни в чем не бывало.
— Пауки? — переспросила она. — Они кого-нибудь ели? Плели коконы? Или так, баклуши били?
Юлиана с великим трудом проглотила остатки бульона и бросилась в ванную. Ей стало нехорошо. А Теора сидела, поглядывая на свое колечко, и робко улыбалась. На нитях гигантской паутины в ее новой чаше роса блестела и переливалась в свете солнца сотнями бриллиантов.
Сразу после обеда Пелагея раздобыла масла для подвесного фонаря, надела желтый непромокаемый плащ и резиновые сапоги в цветочек.
— Будем поздно, — предупредила она. — Возможно, очень поздно. Нить-оберег на столе. Как стемнеет, пойдите кто-нибудь, обмотайте ею дом. А то любят сюда соваться всякие…
Так и не уточнив, кто конкретно любит соваться, она вместе с Киприаном выдвинулась в лес — портить охотникам капканы. По крыше без устали стучал дождь. Теора прилипла к окну, над которым сушились мята со зверобоем, и понаставила на стекле своих отпечатков. Отпечатались подушечки пальцев, лоб и даже кончик носа.
— Можно погулять? — наконец не выдержала она.
Юлиана оглядела ее критическим оком.
— Что, отступила зараза? А ну, дай проверю.
Она заставила Теору показать горло, измерила пульс, давление. И только убедившись, что пациентка здорова, выпустила на улицу.
Спохватилась она, когда Теора уже вовсю кружилась под дождем и скакала по лужам, точно кузнечик. Вместе с нею кружилась и скакала вторая тень. Деваться тени было некуда.
Юлиана выбежала во двор и втащила девушку на крыльцо. Та успела промокнуть до нитки.
— Что творишь?! Совсем крыша поехала?!
Теора почувствовала, как наливаются кармином щеки, и чистосердечно призналась, что крыши у нее вовек не бывало.
— Мы без крыш живем. А капли, попадая на кожу, превращаются в бисер.
— Славные же у вас условия! Но… — Юлиана выдержала паузу и подняла указательный палец. — В Вааратоне многое отличается. Бисер из дождя здесь уж точно не добудешь. Посмотри, на кого ты похожа! Мокрая, хоть выжимай!
Заставив пристыженную Теору переодеться, она почувствовала себя хозяйкой дома и отправилась с ревизией на кухню.
Но Марте и без ревизии приходилось тяжко. Она, сама того не подозревая, перешла дорогу черному коту. Хотя переходить дороги — дело как раз таки кошачье. Чтобы ее не сочли обузой, Марта взвалила на свои плечи большую часть обязанностей, включая готовку. И Обормот заимел на нее зуб. Варить и жарить силой взгляда было его любимым развлечением. А тут его буквально вытеснили с кухни, заставив часами лежать на диване и киснуть со скуки. Обормот был недоволен. В критические периоды затяжного безделья он подкрадывался к занавеске и двигал предметы оттуда. Бил тарелки, вываливал мусор из ведра и опрокидывал всё, что можно опрокинуть. Марта настрадалась, но виду не подавала. Когда Юлиана вошла, она преспокойно сметала в кучку осколки фаянсовой супницы и даже пыталась напевать.
— Неубедительно притворяешься, — сказала Юлиана и, схватив губку, принялась оттирать от плитки капли засохшего жира. Потом они плечом к плечу одолели залежи грязной посуды, надраили все горизонтальные поверхности и напекли оладий — таких, что пальчики оближешь.
На исходе дня Марта наконец-то смогла присесть на скамейку и утереть с лица пот.
— Ох, умаялась, — вздохнула она, комкая вафельное полотенце.
— Зато время как быстро пролетело, — заметила Юлиана. — Теперь надо бы дом обмотать нитью этой, как бишь ее… Защитной.
— Давай, считалочку, — предложила Марта.
— Ну, нет, — отмела та. — Считалочки и жребии для трусов. А я храбрая. И отчаянная. И собак у меня целых две. Эй, Пирог, Кекс! Айда на прогулку!
Юлиана прихватила со стола черный клубок нити-оберега, небрежно набросила на плечи пальто и вместе с псами ушла в мглистые сумерки.
А когда вернулась, застала Пересвета за методичным уничтожением запасов провизии. Начал он с печенья и булочек, затем плавно перешел к варенью, а теперь за обе щеки уплетал любимое лакомство Юлианы — кедровые орешки.
— Ну, ты! Ну, я тебе! — с порога крикнула она и бросилась к Пересвету с твердым намерением его проучить. Кекс с Пирогом решили не отставать. Но парень развил небывалую прыть и резво забрался в библиотеку, утащив веревочную лестницу к себе.
Понаблюдав с высоты за тем, как Юлиана бушует из-за орешков, он по-турецки скрестил ноги, почесал в затылке и остро заточенным карандашом написал окончание первой главы:
«Пока одни устраивают скандал на пустом месте, другие стоят за правое дело и не думают о себе. Им бы арний из силков вызволить да охотникам планы испортить. А почему охотников в лес посылает Грандиоз, надо еще выяснить».
«Навряд ли из пустой прихоти», — подумал Пересвет и сунул карандаш в рот.
Из дому Пелагея выходила с боевым настроем, но на первом же изгибе тропы поскользнулась и чуть не пробороздила носом землю. Фонарь улетел в неизвестном направлении, Киприан получил нечаянный удар в челюсть. Зато Пелагея удержала равновесие.
— Сыроежки трухлявые! — в сердцах выругалась она. — Листьев нападало. И я руками размахалась. Ты уж не взыщи.
Киприан взыскивать не собирался. Он потер подбородок и заявил, что на нем любой синяк заживает в рекордно короткие сроки.
— А куда идти, хоть знаешь? — спросил он.
— Думала, ты знаешь, — выпучилась на него Пелагея. — Ты ведь у нас мастер-древовидец.
— И то верно, — кивнул Киприан. Он картинно завернулся в пурпурные одеяния, хотя красоваться было особо не перед кем. Резко повернулся вокруг себя и замер, прислушиваясь к тихой беседе сосен. Сосны негодовали. На ветви их дальних соседей опять нацепляли каких-то мешков с сетями. А у корней понаставили железных челюстей.
— За мной! — скомандовал он и быстро зашагал в чащу. Пелагея бросилась его догонять, шлёпая по лужам в резиновых сапогах поверх полосатых чулок. Киприан свои чудодейственные чулки оставил дома.
Когда они очутились на месте, голова у обоих слегка кружилась. К небу тянулись толстые стволы — все друг на друга похожие, с пушистыми шапками игольчатых крон. Изредка попадались размашистые дубы и рябины с гроздьями красных ягод. Но охотники народ смекалистый и наблюдательный. Они установили силки на соснах, потому что арнии чаще всего садились именно туда.
— Ну что, разделимся? — предложила Пелагея. — Тебе одна часть деревьев, мне — другая.
— А справишься? — опасливо спросил Киприан.
— Если буду падать, превращусь в горлицу. А произносить нужные слова ты меня уже научил.
Перепрыгнув через проползавшую мимо гадюку, она ободряюще улыбнулась.
— Тогда давай так и сделаем, — согласился Киприан. — Но в случае чего кричи.
Они разбрелись по лесу, условившись встретиться у дуба. Чтоб уж наверняка не потеряться, Пелагея привязала к дубу свою синюю ленточку для волос.
Арнии бились в силках, рискуя повредить крылья, и плакали, как дети. Пелагея выпускала их по одной. Становилась лицом к сосне и на древесном языке вежливо просила спустить ветви. Сосны проявляли удивительную покорность. Им и самим не терпелось поскорее избавиться от груза.
Когда дождь слабел, начинали роиться и надоедливо жужжать над ухом комары. Испив кровушки человека-клёна, они моментально падали замертво. А вот кровь Пелагеи пришлась им по вкусу.
«Сла-а-аденькая, — пищали они. — Устроим, братцы, пир горой!»
И чем ниже садилось солнце, тем сильнее пробуждался у них аппетит. Под конец у Пелагеи зудело всё тело. Даже непромокаемый плащ не спасал.
— Десять арний, — подсчитывала она, почесывая левую лопатку. — Из них две раненых — вылечила. Три капкана под палой листвой обезврежено. Интересно, как там Киприан поживает?
Киприан тем временем выпустил из ловушки двадцать третью арнию и со спокойной душой разломал девятый по счету капкан.
— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказал он.
— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказала Пелагея и огорчилась, что фонарь улетел в неведомые края. Сейчас бы зажечь огонь да осмотреться. Ночью чудеса и опасности ходят бок о бок. Например, маленький милый ёжик, который копошится в черничнике, и разъяренная дикая свинья.
Минуточку! Разъяренная дикая свинья?!
Услыхав хрюканье и визг, Пелагея бросилась наутёк. Свинья поняла, что ее боятся, хорошенько принюхалась и с удвоенным хрюканьем рванула следом. Вторым чудом после ёжика стал тот факт, что Пелагея сумела отыскать в темноте дуб с ленточкой. Припомнив фразы, какими принято умасливать деревья, она обняла дуб и взмолилась:
— Склони ветви, о, могучий повелитель зверей и букашек! По всему лесу гремит твоя слава! Соки в тебе текут благородные, а жёлуди я собираю в отдельную коробочку, чтобы их не съели свиньи, и тщательно проращиваю в тепле.
Речи дубу польстили, но кое-что всё-таки не понравилось. Пелагея напрасно его обняла. Он был из тех гордецов и недотрог, которые и корнем не пошевелят, если к ним прикоснуться. В общем, дуб прикинулся глухим. И Пелагее ничего не оставалось, кроме как лезть наверх самой. Дикая свинья опоздала. Несмотря на ярость, она всё-таки была неповоротливой. Пелагея забралась повыше, крепко вцепилась в ветку и замерла. Но свинья не собиралась сдаваться раньше времени. Чего у нее было не отнять, так это упрямства. Она забегала туда-сюда у подножия дуба в предвкушении, что добыча сама на нее свалится, и между делом лакомилась желудями. А Пелагея беспомощно висела на ветке. Живот урчал, сообщая, что пора бы уже и подкрепиться. Желтый плащ-дождевик порвался, а в кроне, как назло, опять зашумел ливень.
— Хрюшка, уходи! — в отчаянии крикнула Пелагея.
«Хрюшка» под дубом по-свински захихикала. Нет, уходить она не собиралась. И если бы не стрела, метко пущенная из лука, сидеть бы Пелагее на дереве до скончания века. Свинья надрывно завизжала. Заметалась, врезалась в ствол, точно слепая. Дуб дрогнул всей своей несокрушимой массой. На землю посыпались листья. И Пелагея только чудом удержалась на ветке. Третье чудо за сегодня.
Сочтя, что одной стрелы недостаточно, невидимый лучник снова натянул тетиву и попал зверю прямиком в голову. Визг прекратился, а из зарослей выпрыгнула рослая женщина в облегающем водонепроницаемом костюме, прямо как у аквалангиста. Она бросила лук на землю и наклонилась проверить, чисто ли дело сделано.
— Удачная вылазка, — совершенно обыкновенным голосом сказала она. Так говорят на светском приёме или в ресторане за ужином, когда заказывают блюдо от шеф-повара. — Уж папаша меня похвалит.
Затянув петлю у свиньи на шее, она поволокла дичь на тугом канате в непроглядную тьму. Пелагея боялась, что с ней поступят точно так же, поэтому крепче вцепилась в ветку, стиснув зубы и до предела напрягши мышцы. Дождь шелестел в листве, холодил спину, стекал с капюшона на лицо. Казалось, прошла бесконечность. Пелагея неотрывно смотрела на то место, где бесконечность назад убили ни в чем не повинного зверя, и тихо плакала вместе с небом.
Киприан возник у дуба черной фигурой в черных одеждах и глянул наверх.
— Эй, ты что там делаешь? — удивленно спросил он. — Слезай уже! Долго меня ждала?
Пелагея не ответила, только головой помотала.
— Не слезешь? Ну так я тебя сниму.
Одно неловкое движение — и она соскользнула, свалившись прямо Киприану в руки, словно большой, очень большой желудь. Киприан качнулся, но на ногах устоял.
— Просил же, если что случится, кричать, — с легким укором сказал он. Выяснилось, что Пелагея и двух слов связать не в состоянии.
— Убила хрюшку… Пустила стрелу и… — Во время паузы она всхлипнула. — Как же так, а?
— Ты, что ли, убила? — изумился Киприан.
— Не я…
— Стало быть, охотники. Но они убивают, чтобы прокормиться.
— Не охотники, — с трудом вымолвила Пелагея. — Женщина здесь была. Зоркая, стреляет без промаха, и тьма ей не помеха. Но зачем женщине, да еще среди ночи?..
Последнюю фразу она произнесла бесцветно и глухо, словно вот-вот сомлеет. Киприан перехватил ее поудобнее, смирился с тем, что рыжая шевелюра так и будет липнуть ко лбу, и помчался через лес, норовя обогнать само время.
Дома ее укрыли тремя одеялами, дали кипяченого молока с мёдом, а Юлиана собственноручно поставила ей горчичники в шерстяные носки.
— Сегодня я повстречала три маленьких чуда, дикую свинью и женщину, которая убивает ради забавы, — слабо сказала Пелагея.
— А еще она с дерева упала, — добавил Киприан. — Почему, спрашивается, в горлицу не превратилась? Меня ведь могло рядом не быть.
— Да, почему? — встрял Пересвет, хлопая глазами.
— Чтобы стать горлицей, надо трижды вокруг себя повернуться. А когда падаешь, мысли совсем о другом, — призналась Пелагея. — И сноровки никакой.
Киприан сдержанно рассмеялся.
— Мы вывели из строя много ловушек. Арнии охотникам не достанутся. Так что теперь нам положен полноценный отдых.
Марта сообразила, что настал ее черед, вышла в гостиную с серебряным подносом и любезно осведомилась:
— Против оладушков не возражаете?
Теора переменилась в лице, как будто ее только что нарекли королевой всех миров и пообещали, что отныне не будет ни мора, ни голода.
— Иноземные угощения! — вскричала она. — Всегда мечтала отведать!
Она потянулась к подносу, но Марта легонько хлопнула ее по руке, и девушка вспыхнула от смущения.
— Сначала пусть хозяйка отведает, — с улыбкой сказала Марта и сладко обратилась к Киприану. — Вы тоже, сударь, заслужили.
Юлиану кольнуло нехорошее чувство, но она тотчас его подавила. После того как проведешь с человеком полдня за вылизыванием кухни, начинаешь относиться к нему с гораздо большим пониманием.
Завидев Селену, сторожа отвесили по поклону, расступились и без единого звука отперли ворота. Поместье Грандиоза пленяло воображение. Выстроенное на участке в десять гектаров, оно поражало изяществом, тонкостью архитектурных линий и тщательностью, с какой был отделан каждый сантиметр фасада. Всё, что к фасаду не относилось, давным-давно пришло в упадок и имело жалкий вид. Селена криво усмехнулась, натянула веревку и поволокла свинью по выложенной гравием дорожке. Во мраке металось пламя высоких факелов, воткнутых по периметру аллеи. Очередная причуда Грандиоза. Он приказал выбросить газовые фонари на свалку и заявил, что поместье ночью куда внушительней смотрится в бликах неукротимого пламени.
От недавнего азарта не осталось и следа. Селена заставила себя сделать еще несколько шагов, кое-как добрела до мраморной лестницы и опустилась на ступени, переводя дух. Теперь добыча не внушала ничего, кроме отвращения.
— Молодая госпожа, Великий ждет, — услужливо проговорил лакей и отворил дверь в залитый светом холл. К чему громкие звания, подумалось Селене, когда Грандиоз с пеленок знает все ее слабости? Как-никак, родной отец.
Она поднялась и перебросила веревку через плечо. Слуга кашлянул.
— Прошу прощения, этот зверь…
— Зверя не трогать, — резко сказала она и вздернула брови. С ее мимикой можно было бы смело идти в актрисы, но Селена выбрала скитания по лесам.
— Вот, — сказала она, представ перед Грандиозом в своем облегающем темно-синем костюме. — Я освоила саблю и копье, попадаю ножом в цель с двадцати метров и стреляю из лука получше твоего телохранителя.
Она ударила околевшую свинью ботинком на толстой подошве и сложила руки на груди.
— Выдай мне ружье, завтра я отправляюсь с охотниками! — потребовала Селена.
Грандиоз выслушал ее с отстраненным выражением лица и даже бровью не повел, когда речь зашла о ружье. Он увлеченно разглядывал подарки поклонников: серебряные ложки, обитые бархатом шкатулки, флаконы заграничных духов.
— Ружья не будет, — равнодушно сказал он. — Лучше, вон, духи попробуй. Как тебе, а?
От возмущения лоб у Селены покрылся морщинами, точно кожура зрелой чинолы. И Грандиоз с поспешностью добавил:
— Я, конечно, ценю твое стремление к превосходству. Ты выделяешься среди других. Но пора бы уже остановиться, не думаешь? Ты могла бы стать полезной здесь, а грязную работу предоставь подчиненным.
Видя колебания дочери, он решил применить самое верное средство:
— В отличие от Гедеона, ты не размениваешься на мелочи и не тратишь время на ерунду, вроде скрипки. Тебя ждет великое будущее.
Лоб у Селены мгновенно разгладился. Она всегда выигрывала в сравнении с младшим непутевым братцем. Пока тот часами пиликал смычком по струнам, она оттачивала навыки в боевых искусствах и метании холодного оружия. Ее тело приобрело гибкость. Ум, надо полагать, тоже. Ее прозвали богиней кинжалов, и Селена страшно гордилась собой. Любая лесть для нее была сродни сладкому бальзаму, который пить бы и пить.
— А сестра твоя, Рина, — продолжил Грандиоз. — Последи за ней, будь добра. В последние дни она редко бывает дома. Вечно в полях пропадает. И смотри, чтоб она не вздумала в подземелье сунуться. Такой, как она, только дай повод, сразу разнесет по городу сплетни. Я могу доверять только тебе.
— Хорошо, отец, — сказала Селена. Тряхнула копной черных волос и, расстегивая на костюме молнию, двинулась к себе. На полке у зеркала дремало последнее новшество — телефон с трубкой, похожей на душевую лейку. Селена зажгла керосиновую лампу и вгляделась в свое отражение. Опять эти ненавистные веснушки! Когда только успели появиться?!
Намазав щеки приличным слоем отбеливающей смеси, она выдвинула ящик и потрясла коробку с басмой. Пора бы пополнить запасы. Покажешься на людях с волосами мышиного цвета — и всё, прощай, титул богини. Нет, ей, и правда, стоит больше за собой следить и попечься о репутации. А пробираться по глуши в грязи, мокнуть под обложными дождями и стрелять дичь занятие не для знатных особ. Что отец говорил насчет сводной сестры? Проследить, от поисков отвадить, о передвижениях доложить. Повесив костюм сушиться, Селена зарылась в одеяла и во весь рост вытянулась на кровати. Завтра она проснётся по первому же сигналу с патрульного дирижабля и двинется по сестрицыным следам.
Только вот завтра наступило, на дирижабле протрубили раз, другой, а Селена как лежала, так и продолжала лежать. Она вскочила с безумным видом, лишь когда в дверь постучалась горничная. Часы показывали десять утра, на голове творился бардак, веснушек после крема высыпало вдвое больше. Но бороться с ними было некогда. Наскоро переодевшись, Селена выбежала на задний двор к конюшне. Уска-Калы там не обнаружилось.
Город ожил еще в восемь, забурлил потоками безлошадных экипажей ближе к девяти и пришел в относительно устойчивое состояние, когда добросовестные клерки, секретари и помощники директоров заняли свои рабочие места. Ученые корпели над докладами, студенты шептались на лекциях, изобретатели мастерили причудливые конструкции.
Рина была далеко от всего этого. Невзрачные цветы обочин и пустырей провожали их с Уска-Калой к подвижным горам. Дорога сбегала в низины, весело поднималась на холмы, огибала небольшие рощи и уходила за горизонт. Прямо по курсу медленно плыла на запад аметистовая гряда облаков. Но Рина знала: на запад плывут вовсе не облака, а настоящие горы с пещерами, опасными перевалами и захватывающими дух пропастями. Говорят, будто в одной из пещер растут деревья с драгоценными камнями вместо листьев. Иные — что на дне той пещеры темнеет озеро без дна. И кто в озеро нырнёт, обретет дар предсказывать судьбу. Третьи считают, в пещере можно отыскать любовь всей своей жизни. Что уж греха таить, Рине не помешали бы ни камни, ни пророческий дар, ни любовь. Разжившись самоцветами, можно проститься с бедностью, купить особняк где-нибудь на берегу Глубокого моря и зажить вдали от семейства, где тебя ни в грош не ставят. Талант предвидения пригодится в любом случае. Ну, а третье… Рина зажмурилась и крепче сжала уздечку. Преданное сердце никогда не утратит цены.
В «Синем маяке» по случаю своих именин хозяин закатил пирушку. Он бесплатно подливал посетителям пива, горланил застольные песни, резался в карты и чуть было не проиграл собственную жену. Жена, конечно, не простила и отдубасила его скалкой под дружный хохот. Спустя час хохот сменился шумными спорами, за которыми последовала пьяная потасовка. Дерущихся разнимал сам старейшина. Он пришел в кабак с друзьями — персонами, в обществе довольно заметными. Атмосфера «Синего маяка» напоминала им о прежних, беззаботных временах, когда тоска была всего лишь словом, а солнце светило чаще. Скрипучие стулья, поющие половицы; дверь, мяукающая на несмазанных петлях, — старейшина помнил каждую мелочь. За тридцать лет перемены кабак почти не затронули. Разве что бочек с пивом прибавилось, да бармен усы отрастил. Окна с деревянными подоконниками не мыли с позапрошлого года, на стенном ковре со скрещенными саблями, как обычно, пировала моль. Туманные личности за столиками, пройдохи, бездомные — старейшину успокаивал их диковатый и безумный вид. Его умиротворяли даже драки.
— Не брани их, барин! Пускай пар выпустят, — снисходительно сказал он хозяину. — Я тоже в молодости был горазд кулаками поразмахивать. Да-а-а, лихие времена, барин, мы с тобой пережили: дворцовый переворот, исчезновение короля, восстания, казематы. Многих тогда сослали на острова. А сейчас что, барин? Тишь, благодать. Нового короля, говорят, никто в лицо не видел. Но главное что, барин? Налоги он не дерет, указы у него сносные. Видать, о благе народа печётся.
Хозяин с бурой физиономией рассеянно покивал, прихлебнул пива и напрочь забыл потребовать у забияк возмещения за испорченную мебель да расколоченную вдребезги вазу.
Вот потому-то старейшину и любили, а если надо, стояли за него горой. Он умел вовремя отвлечь.
За столиком по соседству собралась разношерстная публика: заросший щетиной бродяга, худая скуластая старуха с проницательными глазами-щёлками, пузатый и лысый владелец золотого брегета и жеманная дама. Все взоры были направлены на жеманную даму, вернее, на ее руку. По руке гадал дед Яровед.
— Ваше будущее словно калейдоскоп! Новые люди, новые события. Вы окажетесь в центре внимания, в окружении славы и почета. А еще я вижу розу… — тут Яровед прервался, постаравшись придать своему лицу выражение крайнего удивления. Его глаза вылезли на лоб, куцая седая бороденка затряслась, и он продолжил с придыханием: — Роза от важного мужчины. О да! Этот незнакомец перевернет вашу жизнь! «Сделает вас человеком», — чуть было не ляпнул Яровед, но вовремя спохватился.
Юная особа вырвала благоухающую духами руку из дряблых рук прорицателя и бросила в коробку несколько монет. Дед живо выгреб деньги, заработанные на предсказаниях, рассовал по карманам и переместился к барной стойке, где потребовал выпивки.
— Шумно сегодня в «Синем маяке». Хозяин, что ли, угощает? — праздно поинтересовался он.
Усач за стойкой напустил на себя серую скуку, хотя минутой раньше хохотал над услышанной из зала пошлой шуткой.
— Уже не угощает, — сказал он Яроведу. — Когда музыкантов пришлёшь, дед? Обещаниями сыт не будешь. Я еще на прошлой неделе приглашения разослал. У дочки свадьба вот-вот.
— Пришлю, пришлю, — замахал руками Яровед. — Со дня на день непременно будут! Но сам ведь знаешь, люди искусства пошли несговорчивые. Предоплаты требуют.
— Ах, предоплаты?! Им прежней мало?
— Гитарист подхватил простуду. На лекарства не хватает, — как можно убедительней ответил старик.
Усач нагнулся и исчез под стойкой, после чего раздраженно припечатал к столешнице пачку купюр.
— На лекарства должно хватить. Только смотри, чтобы на этот раз непременно явились! — стукнул кулаком бармен.
— Какие вопросы?! — заюлил дед. Пачка мгновенно утонула в кармане его поношенного пиджака. Яровед даже пересчитывать не стал.
Из «Синего маяка» он вышел в отличном расположении духа. Ни по руке, ни на кофейной гуще теперь можно было не гадать. Он и без того знал, чем обернется его очередная ложь. Но прежде он будет кутить на протяжении целой недели и разок, а может быть, два сходит на концерт Грандиоза, которого все так хвалят.
«Ну и глупец этот бармен, — подумал Яровед. — Клюнул на каких-то музыкантов! Его ничего не стоит обвести вокруг пальца!»
В другом кабаке он, как следует, обмыл нечестную сделку и вернулся в съемную комнату пьяным вдрызг. Личных вещей у него почти не было. Всё равно скоро опять съезжать. Как только станет ясно, что его обещания сплошной обман, а предоплата — способ выманивания денег, Яроведу пришлют повестку в суд. Начнутся тяжбы, разбирательства и бесконечная головная боль. До суда Яровед с внучкой должен сбежать.
Внучка — десятилетняя Майя — встретила его в слезах. Она сидела на смятом покрывале и рыдала в три ручья. Ее любимую тряпичную куклу разорвал хозяйский пёс.
— Ревет, опять ревет, дурёха, — проворчал дед, вступая в единоборство с подвернувшимся под руку шкафом. У шкафа не было шансов. Когда Яровед напивался, старческое бессилие странным образом его покидало. Он мог свернуть шею первому встречному — и не заметить. Согнуть кочергу — и решить, что так оно и было. Когда он уперся руками в шкафную створку, та затрещала, отломилась и полетела на пол, хлопнувшись прямо перед Майей. Девочка вздрогнула и затихла, а в следующую секунду разразилась буря.
— Чем ты занимаешься, пока я работаю? — прикрикнул дед на внучку и сбросил поношенные башмаки. От них шла ужасная вонь. — Давай, чисти!
Майя послушно взяла башмаки, на коленках подползла к комоду за щеткой и случайно ее уронила. Яровед весь затрясся от гнева. Задрожала куцая бороденка, лицо перекосила гримаса ярости, и он порывисто выхватил из штанов ремень с тяжелой медной пряжкой. Пряжка оцарапала Майе руку, больно ударила по спине и оставила на боку пару лиловых синяков. Яровед замахнулся снова, но девочке удалось увернуться. Она выбежала на улицу, под проливной дождь, с глазами, полными ужаса, всё еще прижимая к животу дедов башмак. Что ж, зато теперь Яровед ее не догонит. Разве только в тапочках.
Она мчалась мимо одиноко горящих газовых фонарей, по каменным улочкам, где не росло ни единого дерева, под которым можно было бы укрыться. В дырявых шортах чуть выше колена и легкой майке она вымокла и продрогла за считанные секунды. Спрятаться в подъезде? У Майи возникала такая мысль. Но в подъездах таился густой мрак. По словам соседки, по ночам там ошивались привидения, вурдалаки и люди с нечистой совестью. А лес — такой добрый, такой родной. Девочку почему-то непреодолимо тянуло к Сезерскому тракту. И тому была причина. Несмотря на дождь, Мерда учуяла неприкаянную душу и позвала сквозь расстояние.
Спотыкаясь и оскальзываясь на камнях, девочка едва на нее не налетела. Когда Мерда развернулась, когда растопырила руки с узловатыми пальцами, Майю объял леденящий страх. Ее пронизывал ветер, с неба на нее бесконечным потоком лилась вода. Царапины кровоточили, из-за холода боль от синяков почти не ощущалась. И страх этот окончательно лишил ее воли.
Мерда надвинулась и нависла, светя глазами, точно лазером. Майя из последних сил ухватилась за край каната, который связывал ее с реальным миром. Мерда уверенно тянула с другой стороны. Сегодня она наконец-таки насытится. Сегодня ей перепадет чистый детский разум… Она приготовилась рвануть канат на себя, но его обрубили в самый неподходящий момент.
Девочку выхватили из «объятий» Мерды, перенесли под сень деревьев и обернули, как полотенцем после купания, сухой тканью. Майя услышала громкое дыхание своего спасителя, и идущее от него тепло понемногу рассеяло тревогу. Дождь по-прежнему лил как из ведра, шуршал по тонкой клеёнке, а на ткань не попадал.
— Теперь она бессильна, — прозвучал ровный, спокойный голос. — Не бойся. Мы не дадим тебя в обиду.
Больше голос ничего не сказал. Майя очень хотела не бояться. Она моргнула раз, другой. Зажмурилась и приоткрыла глаза. На нее из туманной мглы с неимоверной прытью неслись черные стволы-колонны и ветви кустарников. Но она оставалась неуязвимой.
Киприан доставил ее домой в целости и сохранности. Не на съемную квартиру, конечно нет. Майю встретили блинами, березовым соком и вареньем из дикой вишни, что растет на склонах холмов. Ее встретил веселый, трескучий огонь в камине, важный кот Обормот, две любопытные собаки и красивая девушка с волнистыми белыми волосами, похожая на волшебницу. Из-под пшеничной чёлки на Майю таращился паренёк с карандашом за ухом. Рядом расхаживала дама в вечернем наряде, который напоминал панцирь блестящего зеленого жука. Из-за всего этого внимания девочка не выдержала и потупила взгляд. Да, так лучше. Смотреть в пол или на симпатичные мордочки псов. А потом она увидела юбку с оборками. Было сложно определить, сколько у юбки слоёв. Но от ее владелицы исходил такой безбрежный покой, что Майя вновь подняла глаза. Пелагея незамедлительно вручила ей чистую сменную одежду и провела в ванную, где долго терла губкой с лавандовым мылом. К великому удивлению Майи, ни синяков, ни царапин на коже не обнаружилось.
— Ты прямо как чувствовал, — сказала Юлиана, поправляя Киприану кленовый венок. — Капканов не нашел, зато спас ребенка от Мерды. Удачная вылазка. А мы уже которую ночь нормально не спим.
— Романтика! — заулыбалась Марта. Она сидела за столом, у тарелки с блинчиками, опиралась подбородком на сплетенные пальцы рук и бросала на Киприана восхищенные взгляды. Затем ни с того ни с сего переместилась на диван и взяла человека-клёна под локоть.
— Вы, сударь, настоящий герой! — с восторгом сказала она. Киприан польщенно улыбнулся. А в Юлиане закипела злоба, которую она так тщательно пыталась скрыть. И неизвестно, чем бы всё обернулось, не выйди из ванной Пелагея.
— Друзья мои, — объявила она. — Нам понадобится еще одно одеяло! Для девочки.
— А как девочку-то хоть зовут? — спросила Юлиана.
— Не говорит она. Всё только плачет.
— Плачет? — округлила глаза Теора. Она играла на полу с Кексом, бросая деревянную косточку, чтобы тот ее принес.
— Никак не успокоится, — подтвердила Пелагея. — А ты иди, давай, спать. Утро, вон, уже не за горами.
Она направилась к тумбочке и вытащила шкатулку с лунной пылью. Марта рывком поднялась на ноги.
— Можно, я с тобой?
— Куда? На чердак? Ну, нет. На чердаке ты мигом уснёшь. Потом добудись тебя, попробуй.
«А я скоренько, на пару секунд. Туда и назад», — чуть не брякнула Марта. Произнеси она это вслух, и начались бы бесконечные расспросы. Всплыла бы информация о блуждающих огнях, а там пиши пропало. Марту осудят, выгонят из дома в ливень и тьму. Разве ж правильно на чужое добро зариться, пусть даже об этом добре сама хозяйка не знает? Но у Марты выбора нет. Однажды, правдой-неправдой, она всё-таки попадет на чердак. Пелагея и понятия не имеет, что пригрела воровку.
Отправив ее отдыхать, Пелагея поднялась по хрустальной, лунной и еще неведомо какой лестнице, пошуровала на чердаке и добыла лоскутное одеяло из верблюжьего пуха. Оно было сшито из квадратиков всех возможных расцветок. А на квадратиках красовались белые зигзаги, волнистые линии, крапинки и звездочки, похожие на звезды в глазах кота Обормота. Укроешься таким одеялом — позабудешь все горести одним махом.
После купания Майя почувствовала дикую усталость и без задних ног завалилась спать. Ее поместили в комнату с бесконечностью вместо северной стены. Спели для порядка колыбельную (первую колыбельную в ее жизни) и чмокнули в лоб. Именно так должен был бы кончаться каждый ее день. Но вышло иначе. Дед забрал ее у родителей, потому как те, по его мнению, не умели воспитывать. Он оказался слишком строг, не в меру требователен. А потом запил, начал обманывать и влезать в долги. Стоило на горизонте замаячить кредиторам, Яровед срывался с места и уезжал вместе с внучкой первым же поездом. Так они и скитались по всему Вааратону.
Сегодня, несмотря на встречу с Мердой, Майя впервые была счастлива.
Пересвет подождал, пока ее уложат, поглядел вокруг и, заявив, что ночь — самое время для творчества, принял многозначительный вид.
— Пойду поработаю над отрывком, — важно сказал он. Теперь это была его любимая фраза.
Марта, засыпая, только хмыкнула. Когда сон вступил в свои права, ей привиделись блуждающие огни. Один за другим они проникали в тело сквозь ноздри, уши, рот, делая ее огромной, как гора. Она превращала камни в крошку всего лишь нажатием пальца. Подошвами сандалий давила экипажи, как мышей. И водила ладонями над крышами городских построек, словно так могла определить, где поселился подлец, продавший в рабство ее семью. Его квартира среди сотен других квартир отыскалась на удивление легко. Но сорвав крышу с кукольного домика, Марта содрогнулась от отвращения. Внутри копошились мелкие букашки с перепончатыми крыльями. Раздавить их, всех до последней! Она осуществляет свое намерение с приходом незваной зари. И видение растворяется, как растворяются в глубинах сознания ничего не значащие сны.
Несмотря на потрясение, девочка проспала до обеда, так что Пелагея уже начала волноваться, не случилось ли чего. Но Майя пулей выбежала из тайной комнаты, едва почуяв запах борща. Пока она спускалась по лестнице, Теора смотрела на нее во все глаза. Девочка двигалась слишком уж угловато. Она, как филин, вжимала голову в плечи и боялась встречаться взглядом с людьми. Чего не скажешь о котах. В гостиной дорогу ей нагло преградил кот Обормот и решил отточить свои навыки гипноза. Но не тут-то было. Пелагея схватила его за шкирку и под протестующее шипение выбросила во двор.
— Всё равно прыгал через меня с пяти утра, — отшутилась она. — Давно пора проветриться.
Майя выглядела вялой и подавленной. Как будто не ее вчера откармливали блинчиками и купали в родниковой воде.
— Присаживайся, — пригласила Марта, похлопав рукой по скамейке. Девочка двинулась было к ней, но потом передумала. Худоба, короткая черная стрижка и острый подбородок сообщали Марте некоторую строгость. Почти так же выглядела хозяйка, чей пёс превратил тряпичную куклу в ошмётки.
— Да что скамейка! — обворожительно улыбнулся Киприан. — То ли дело диван!
Улыбка эта появлялась у него невзначай по любому поводу и пронимала Марту до мурашек, как холодный, но многообещающий апрельский ветер.
Майя с готовностью уселась рядом с Киприаном, однако по-прежнему молчала.
— Так как тебя звать? — Приблизилась к ней Юлиана. От Юлианы веяло страстью к путешествиям и разным новомодным штуковинам, которые создают в городе инженеры-механики. — Как-как? Майя? Очень красивое имя! — одобрила она. — А где твои родители? Или, может, бабушки, дедушки?
При слове «дедушки» нижняя губа у Майи задрожала. Дёрнулись плечи, на щеках проступили красные пятна. И девочка ударилась в слёзы.
— Ну вот, что ты наделала? — с мягкой укоризной сказал Киприан.
Здесь Пересвет ввернул бы, что без веской причины маленькие девочки не разгуливают по улице ночью и что у нее наверняка нелады в семье. Но Пересвет ушел в дом печати и обещал быть не раньше семи вечера.
Майя между тем судорожно глотала воздух, захлебывалась слезами и останавливаться, судя по всему, не собиралась.
— Горе ж ты луковое! — воскликнула Юлиана и в два прыжка очутилась у летающей кровати. На приделанном к изножью крюке висела сумочка, где хранились незаменимые вещи. Например, разноцветные гольфы Киприана, которые однажды вернули его к жизни. Незаметно спрятав гольфы в карман юбки, Юлиана ринулась в прихожую и приволокла оттуда складную ширму. Марта с Пелагеей переглянулись: что она задумала?
— Пуговицы! — потребовала Юлиана. — Четыре штуки!
Пелагея помчалась за пуговицами, как будто от них зависела ее судьба.
— Иголку! — раздался из-за ширмы звонкий командный голос. За иглой побежала Марта.
— Нитки! — Катушку ниток принёс в зубах Пирог. Он так энергично вилял хвостом, словно сейчас из ниток, иглы и пуговиц вот-вот получится связка вкуснейших сосисок. Но получилось кое-что другое.
— А теперь замрите! — объявила Юлиана. — Представление начинается!
Из-за ширмы выскочила разноцветная глазастая змеюка и заговорила человечьим голосом.
— Ну-ка, кто тут у нас сырость развёл? — пискляво осведомилась она. — Ага! Майя, болотная царевна!
Девочка при появлении змеюки забыла, как плакать, и едва не разучилась дышать. Челюсть отвисла сама собой. Рядом с куда более комичным видом сидел Киприан.
— А чего, спрашивается, устраивать болото, когда руки-ноги на месте? — вопросила змеюка. Она изогнулась и поползла налево. — У меня-то ни рук, ни ног. Даже глаза ненастоящие.
Последнее признание стоило змеюке одного выпавшего глаза. Пуговица отвалилась, упала в «зрительский зал» и некоторое время в полной тишине катилась по полу, прежде чем Кекс не прихлопнул ее лапой.
Тут Марту и Пелагею одновременно скосил припадок хохота. Они схватились за животы и сползли под стол.
— Эй! Это же мои счастливые гольфы! — крикнул Киприан, когда вторая змеюка вылезла из норы погреться на солнышке. Заприметив первую, она приняла оборонительную позицию и простуженно сообщила:
— Пограничная зона! Покажите ваши документы!
Чтобы озвучить второго персонажа, Юлиана специально зажала нос.
— Я одноглазый пират! Какие могут быть документы?! — возразила полосатая змеюка под номером один.
Теора залилась смехом — тонким и чистым, как звон колокольчика. Похоже, ее тень тоже веселилась от души. Только Майя была белее бумаги и боялась шелохнуться, словно на спектакль за ней явился мрачный жнец с косой. Неожиданно Киприан сорвался с места. Метнулся в сторону пурпурно-рыжим ветром и спрятался за ширмой. Напротив полосатого «пограничника» и одноглазого «пирата» из глубин вынырнул чужак в серой пижаме. Разноцветные герои Юлианы покосились на него с крайним недоверием.
— Документы, документы! — сварливо сказал «пират». — Вот, кого нужно проверять!
— Не проверять, — коварно поправил «пограничник». — Давай защекочем его до полусмерти!
Услыхав, что уготовано ему злым роком, серый чужак принялся улепетывать. Но змеюки настигли его с широко разинутыми ртами. В этот миг Майю прорвало. Она еще никогда так громко не смеялась и не топала ногами. Этап разморозки был успешно пройден.
Пелагея впустила кота, который с истошными воплями скрёбся в дверь. Налила ему в миску топлёного молока и позвала друзей к столу. Ее до сих пор время от времени сотрясал беззвучный смех, поэтому борщ из черпака расплескался по скатерти. Майе досталось на пять капель меньше, чем было рассчитано. Киприан налил себе сам. Юлиана поворотила от борща нос и заявила, что дождется вареной картошки. А Теора так и вовсе сказала, что грубая пища ей ни к чему и что отныне она будет питаться исключительно небом. Пелагея пожала плечами. Небом — так небом. Но вот вопрос, долго ли на небесной диете протянешь?
Марта хлебала борщ с таким усердием, словно хотела наесться на всю оставшуюся жизнь.
— Когда настроение хорошее, организм работает, как часы, — сказала она и со смаком оторвала зубами кусок черного хлеба.
После обеда Обормот повел себя, как совершенно нормальный кот, и приступил к тщательному умыванию. Поэтому Марта отправилась мыть тарелки со спокойной душой. Но стоило ей закончить с последней тарелкой, как вся стопка сверкающей посуды грянулась оземь. Изощренная месть Обормота поистине не знала границ. Когда Марта выбежала, чтобы его отчитать, он неподвижно сидел, обернув лапы хвостом, и созерцал дали, недоступные простым смертным.
…- Убирайся из нашего дома! Уходи прочь, грязный дырявый носок!
Разноцветная змеюка с единственным целым глазом стремительно бросилась вперед и укусила чужеземца в серой пижаме. Когда Майя надела гольфы на руки, оказалось, что они ей великоваты. Но даже ее маленькие ручки смогли оживить вязаных змей. Теперь они враждовали.
— Почему я не заслужил? — спросил серый чужеземец. — Разве я не такой, как ты?
— Ты унылый и приносишь несчастье! Родители от тебя отказались, дед лупил тебя ремнем. А еще у тебя нет друзей. Уходи, пока цел!
— Я не виноват, что родители и друзья меня бросили! — дрожащим голосом возразил серый носок. Он всхлипнул, съежился и стал напоминать улиточную раковину. Теора осторожно погладила его по «голове».
— Ты и правда не виноват, — сказала она. — И не должен корить себя за то, на что не в силах повлиять. В конце тернистого пути всегда светит солнце. Оно ждет тебя, поверь. А пока, чтобы проще было идти, возьми моё колечко.
Теора сняла с пальца серебряное кольцо с зеленым бриллиантом и протянула девочке.
— Этот камень способен вылечить любую боль. Если станет грустно, приложи его ко лбу — он заберет всю грусть. И когда ты поднимешь голову, перед тобой засияют голубые небеса.
Подарок Майю впечатлил. Гольф с носком внезапно связала крепкая дружба, а девочка аккуратно взяла кольцо и, полюбовавшись камешком, последовала нехитрому совету. Раньше они с дедом на завтрак, обед и ужин ели вермишель с консервами, которые часто оказывались просроченными. Выяснилось, что у грусти, как и у консервов, есть свой срок годности. И этот срок истёк сегодня, ровно в тот момент, когда камень, добытый на границе миров, коснулся лба.
— Если хорошенько не запрёшь клетки, я тебя самого в клетку посажу! — пригрозил Грандиоз бесцветному человечку в котелке. Человечек тут же шмыгнул в авиариум, но не прошло и минуты, как он вернулся с поникшей головой.
— Позвольте доложить. Тех, чьи голоса выпивает механоглот, решеткам не сдержать. Они и сквозь стены просачиваются. Что, если кто-нибудь увидит?
Грандиоз похлопал цепочку на толстом животе и накрутил на палец.
— Даже если и увидят, примут за привидения. Не о чем беспокоиться. Ступай! Завтра получишь вознаграждение за месяц. Я щедро плачу, ты же знаешь.
— О да, о да! — засуетился человечек. — Великий не бросает слов на ветер. Его обещания — закон!
Он снова шмыгнул в авиарий и больше не показывался. Грандиоз без зазрения совести запер его на ключ. Такова договоренность. Ужин позади, всё необходимое для ночлега слуге предоставлено. А если птицы не дадут ему спать своими криками, мучения с лихвой окупятся.
Грандиоз тяжелой поступью отправился в кабинет и первым делом избавился от сюртука. Ему было жарко. Вслед за сюртуком на спинку стула небрежно лег жилет, за ним полетела цветастая рубашка. Под рубашкой обнаружилось еще несколько слоёв прилегающей одежды, которую Грандиоз с раздражением снял через голову. Горловины трещали по швам. Но усилия, с которыми он каждый день напяливал на себя слой за слоем, того стоили. Наряжаясь на выступления, как капуста, он знал, на что идёт. Часы мучений в тесной, пропитанной потом одежде дарили ему благодарных слушателей, а заодно и их денежки. Грандиоз почти ничего не делал. Стоял на сцене и пел, как ему вздумается. Но публика была на седьмом небе от счастья. Вот оно, признание! Вот она, долгожданная слава! Насмешек больше не будет. Он утёр нос придирам из Пеметона раз и навсегда.
— Прошу прощения… — В дверь без стука просунулся длинноносый жандарм с подкрученными усами. — Следы Вана затерялись в пустоши. Наш поисковый отряд делает всё возможное, но…
Грандиоз свирепо на него зыркнул и чуть не превратил в золу.
— Это что еще за номер?! Мой управляющий даёт задний ход, а у вас недостает ума, чтобы его поймать?! — прошипел он и, спохватившись, тотчас прикрылся рубашкой. Поверх тонкой невзрачной майки у него на шее болталось и позванивало десятка два одинаковых желтоватых кулонов. Жандарм притворился, что не заметил, и отвесил глубокий поклон.
— Исполним всё в точности, как велено.
— А что велено? — едко поинтересовался Грандиоз.
Жандарм встал по стойке смирно и приложил руку к козырьку. Его усы как будто завились еще сильнее.
— Поймать, в кандалы заковать, память стереть!
— Кандалы — лишнее, — зевая, сказал Грандиоз. — А память — это да. Сотрите любым способом. В крайнем случае используйте Мерду.
— Ме-Ме-Ме… — стал заикаться жандарм. Грандиоз состроил неприязненную мину.
— Не утруждайтесь. Ваш голос напоминает козлиное блеянье. А касательно Мерды — выполняйте, если не останется вариантов. Но это не должно просочиться в прессу. Я понятно выразился?
— Предельно ясно, Великий! — воскликнул служитель порядка и, не переставая кланяться, вышел из кабинета спиной вперед.
Никто из домочадцев не слышал, чтобы Грандиоз хоть когда-нибудь распевался. Он не держал фортепиано, холодно относился к гитаре и ненавидел скрипку. Может статься, именно из-за того, что красиво играть на скрипке под силу лишь человеку с необычайно тонким слухом. Гедеон с Селеной знали, что кроется за его неприязнью к музыкальным инструментам. Грандиоз с рождения не попадал в ноты. Уж как он исхитрялся! Сколько яиц ни глотал, сколько уроков ни брал, а всё равно мимо. Басить у него выходило прескверно. Дворовые кошки, заслышав его бас, бросались врассыпную. А тенор Грандиоза походил на козлиное блеянье гораздо больше, чем голос жандарма. Только тяжесть кулонов под сюртуком позволяла ему не сесть на сцене в калошу. Охота, кулоны, деньги — и так по кругу. Лишь Рина не догадывалась, зачем ему подземелье и почему он вечно беседует с охотниками.
У охотников были замашки вояк, которые в этой жизни ни перед чем уже не дрогнут. В споры с ними лучше было не вступать. А на ругательства и жирные плевки в сторону так и вовсе следовало закрыть глаза. Оставалось загадкой, как утонченная натура Грандиоза могла уживаться с их грубостью и высокомерием.
«Великий… Великий обманщик, вот ты кто!» — чуть не ляпнула Рина, встретившись с ним в передней. При ее появлении Грандиоз брезгливо зажал нос. От нее шел запах конюшни. Краги хранили следы зеленой скошенной травы, на ездовом шлеме осела дорожная пыль.
Рина быстрым шагом прошла мимо и обернулась только на балюстраде второго этажа. Грандиоз пригрозил, что в следующий раз полы будет мыть его приемная дочь.
— Будь добра, используй вход для слуг! — крикнул он своим ужасным басом. — Что люди подумают?!
Люди… У Великого обманщика давно всё схвачено. Рина далеко не наивна. Финансовые шестеренки Грандиоза ворочают миллионами, и он может купить даже то, что за деньги не продается. Например, преданность. Или здоровье из рук лучших врачей Вааратона. Или фальшивую любовь. Впрочем, в любви он никогда не нуждался, потому что был слишком поглощен самолюбием. Грандиоз покупал людей, как кукол на базаре. Если из швов начинала лезть обивка, он сразу сдавал куклу в утиль.
Рина с детства затаила на него обиду. Смуглую Марию, любимицу детей, Грандиоз прогнал лишь из-за того, что она пересолила жаркое. А лакея, который чудно играл на флейте и за которым хвостиком ходил Гедеон… Собственно, именно флейта и послужила причиной его увольнения.
Рина заперлась у себя в комнате, швырнула в угол краги, перчатки и шлем. Безголосый обманщик больше не будет дурачить людей. Пора выяснить, что скрывается в подземелье, и вывести Грандиоза на чистую воду.
Наступил день осеннего равноденствия. В полях жгли траву. Белесый дым стелился по равнинам, заползая в овраги. Окружал лес сплошной завесой, но не мог проникнуть внутрь.
— Теперь ночи будут становиться длиннее, — сказала Пелагея. Она снарядила Марту с Теорой и вместе с ними отправилась по грибы. Лукошко Теора увидела впервые. Решив, что это шлем, она надела его на голову. И у Марты из-за смеха из глаз брызнули слёзы. Поэтому остаток пути она не могла ничего толком рассмотреть.
Обнаружив грибное место, Пелагея присела на корточки.
— Давайте начнем отсюда, — сказала она. — Боровики в лесу сейчас мало кто собирает. У нас уйма времени и пространства. Так что за работу. Срезайте аккуратно да глядите, чтоб не было червивых.
Дождя не предвиделось. По небу проносились редкие облачка. Они спешили по делам, не зная, что на самом деле их гонит ветер.
«Точно как люди, — подумалось Пелагее. — Исполняя чужую волю и лелея навязанные мечты, они думают, что движутся к цели. А достигнув ее, не понимают, отчего так тягостно на душе».
В это время года лесная тишина была особенной. Словно лечебные травы, заложенные в медовую воду для приготовления сурицы, в тишине осеннего леса настаивалась безмятежность. Изредка пели арнии и свистели синицы.
Теора насобирала полное лукошко боровиков и специально проверила каждую шляпку: вдруг червивая? Сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Как, оказывается, приятно просто дышать.
— Хороший сегодня день, — сказала она.
— А будет еще лучше, — пообещала Пелагея. И это были не пустые слова.
Вечером она испекла огромный капустный пирог. С румяной корочкой и таким ароматом, что у всех в доме моментально потекли слюнки. Первыми примчались Кекс и Пирог. Глазенки сверкают, ушки торчком. Ну, а языки, как и положено, свисают ниже некуда. Подождав, пока псы угомонятся и перестанут прыгать у печи, на кухню пожаловал его величество кот.
— Ах ты, вредный крушитель! — зашипела на него Марта. — Ни кусочка не получишь!
— Крушитель? — осведомилась Юлиана, отодвинув бисерную занавеску. — Это имя ему куда больше подходит.
Из-за того что кот перебил всю посуду, Киприану нашлось занятие, идущее вразрез с его представлениями о правах деревьев. Пелагея вывела его во двор, указала на груду дубовых поленьев и попросила выстрогать миски. А также ложки и вилки — на случай, если Обормот погнет оловянные силой мысли.
Киприан безропотно вырезал всё вышеназванное на крыше тайной комнаты. А заодно приглядывал за арнией, которая привязалась к нему и не хотела быстро идти на поправку. Она ходила вокруг своего «целителя» с забинтованным крылом, изгибала шею и поклёвывала с пола крошки. К пирогу Киприан спустился, когда половину уже съели. Марта облизывала пальцы, Юлиана пила чай, Майя с набитым ртом листала книжку с картинками, а Пелагея носилась в фартуке на кухню за горячим шоколадом и обратно. Лишь Теора сидела на краешке дивана, как в воду опущенная. Ее вторая, вооруженная мечом тень упражнялась на полу в боевых искусствах.
— Что это с тобой? — поинтересовалась Пелагея и поставила перед Теорой чашку горячего шоколада. — Возьми вот, выпей. Лучшее средство от печали. Хотя нет. Ты же теперь пьешь небо.
Теору выдало урчание в животе. Она сделала глубокий вдох, точно как в лесу после сбора грибов. Собрала волю в кулак и призналась, что за время добровольного голодания ей так и не удалось насытиться небом. Ни единой частицей воздуха.
— То-то, гляжу, ты отощала, — вставила замечание Юлиана.
— Дождь не превращается в бисер. Плести золотые кружева из солнечных лучей я не могу. Даже дышать, как прежде, не выходит, — чуть ли не со слезами сказала Теора. — Не думала, что будет так тяжко. А мне ведь еще мир спасать…
При этих словах входная дверь страшно затряслась. Словно за ней сгустилось всё мировое зло и требовало впустить. Пелагея кинулась открывать, даже не спросив, кто снаружи. Теора моментально взяла себя в руки и приготовилась совершать подвиги. Марта помчалась в кухню за сковородкой. Юлиана приосанилась. А Киприан улыбнулся уголком рта. Голоса деревьев в его голове шептались тихо и сонно. Если опасность бродила рядом с домом, то сейчас ее и след простыл. В прихожую со снопом втиснулся Пересвет. Из его волос торчали соломинки. Одежду он, конечно же, не менял. Явился в гости немытый, неухоженный, да еще и сноп притащил. Пелагея отправила его в ванную, наказав купаться не меньше получаса.
Юлиана долго возмущалась, когда ее, на ночь глядя, заставили лущить колосья. Марта с Теорой не возражали. Подключился даже Киприан, у которого и без того заданий хватало.
— Лень, друзья мои, самая губительная вещь на свете, — сказала Пелагея. — От лени происходит скука. Из скуки разрастается уныние. А уныние как саранча. Не оставляет в душе ни одного зеленого побега.
Заря догорела за лесом, заплела красные волосы в косы и отправилась покорять края, где еще не успела побывать. Окружив дом нитью-оберегом, Пелагея запалила перед крыльцом костер.
Юлиана выглянула из дверей в цветочной сорочке до пят и поёжилась от холода.
— Что это ты затеяла?
— Бессонные вихри боятся огня. Они не ворвутся и не украдут ваши драгоценные сны, — миролюбиво объяснила Пелагея.
— Здесь устарело решительно всё, — заключила Юлиана. — В том числе и твои суеверия.
Она захлопнула дверь, сорвала с вешалки шаль и, стуча зубами, двинулась греться к камину.
А Марта тем временем незаметно пробралась в чулан. Чулан оказался просторнее, чем она предполагала. За полкой с солеными огурцами тянулись полки с вареньем, компотами в трехлитровых банках и непонятными мешочками на тесемках. А еще дальше в глубину, образуя узкий коридор, уходили пустые этажерки. Они упирались в массивную вешалку, где одежды было на любой вкус и, по всей видимости, на любой размер. Пробираясь сквозь одежду с масляной лампой в руке, Марта спугнула моль и, кажется, летучую мышь. Чуть не подожгла полинялую шубу и чудом избежала столкновения с роботом-уборщиком.
«Робот-уборщик? — отскочив в сторону, подумала Марта. — Постойте-ка, Пелагея ведь на дух не переносит технику!»
Она попыталась унять дрожь, но из непроглядной дали, куда уехал робот, тянуло сыростью и холодом. Словно чулан плавно перетекал в туннель или, и того страшнее, в иное измерение. Если это именно то измерение, куда Обормот изгоняет своих врагов, ничего удивительного, что Марту занесло в чулан. Очередная бесконечная комната, в которой можно заблудиться и не найти дороги домой.
«Уноси ноги, пока держат», — посоветовала интуиция. Но у Марты имелось одно дело. Сегодня всё, что ни завяжешь, вовек не развяжется. Поэтому она загадала желание и сделала узелок на носовом платке. Затем достала железную пепельницу, прошла еще немного вперед и опустилась на колени. Пол показался ей слишком уж мягким и влажным. На полу валялись камешки, росла редкая трава. Мимо прополз запоздалый жук. Когда он исчез в крохотной норке, Марта вдруг осознала, что стоит вовсе не посреди чулана, а посреди иного измерения. С землей, как в Вааратоне, такими же растениями и насекомыми. Ее вместе с маленькой лампой обступала огромная, немая темнота.
Тревога нарастала внутри подобно канонаде, в ушах застучал пульс. Марта выронила пепельницу, но тут же быстро подобрала ее с земли и поставила, как надо. У нее было всего два варианта. Либо поддаться панике и натворить глупостей, либо показать своим страхам язык. Она выбрала второе.
В ее руках от огонька лампы вспыхнула тонкая лучина. Три лавровых листа, которые обычно кладут в суп для вкуса, ждали своей необычной участи на дне кармана. Марта достала их и по очереди подожгла, опустив в пепельницу.
— Покажи, кто мой суженый. Молод, стар, мёртв или не рожден? Где скитается, на каком пути? Лик яви, морок отведи, — скороговоркой произнесла она, лелея надежду на то, что ей явится прекрасный лик Киприана. Но не успели листья лавра догореть, как пепельница опустела и стала заполняться темной вязкой жидкостью. Чернила? Яд? Болотная жижа? Что бы это ни было, оно быстро добралось до ободка, перелилось через край и потекло по направлению к Марте. Кошмары из прошлого встали перед нею во весь рост. Топь, удушье, безысходность. Костлявые пальцы, тянущиеся к горлу со дна трясины. Вскричав, Марта опрокинула лампу и бросилась бежать. Вязкая жидкость с хлюпаньем полилась за ней, перекатываясь через кочки, поглощая камни и траву. Пропахших старостью шуб на вешалке словно бы сделалось больше. Они сомкнули строй и не желали пропускать обратно в чулан. Поэтому Марте пришлось пробираться под ними ползком. Невесть откуда взялся и преградил дорогу робот-уборщик. Марта воспользовалась им как трамплином. Наступив на его гладкую «спину», она перенеслась к двери, минуя полки с соленьями. Вылетела в полуосвещенную гостиную вне себя от первобытного страха — и упала прямиком в объятия к Киприану. Какая жалость, что он не ее суженый! Почему ей предназначена тьма? И означает ли, что тьма — это неизвестность?
Она промучилась в кровати до рассвета — с ледяными руками и ногами, путаницей в уме и шумом в ушах. Где-то в отдалении звучал недовольный голос Юлианы. Она утверждала, что из-за регулярных ночных бдений скоро превратится в зомби. Пелагея терпеливо накладывала на лоб Марте повязку, смоченную в слабом спиртовом растворе.
— Нервишки шалят, с кем не бывает! — говорила она.
Марта дала себе зарок, что больше никогда не будет гадать.
А утром Киприан с Пелагеей испекли хлеб. Мягкий, пахучий и такой вкусный, что даже не верилось. Теора отказалась от своей «небесной» диеты и уплетала хлеб за обе щеки. Тень Незримого дремала подле нее, величественная и статная, несмотря на свою двухмерность. Марта жевала горбушку, запивая горячим молоком.
— Кушайте, кушайте, — приговаривала хозяйка. — Ты тоже, Майя, кушай. Съедим хлебушка и будем здоровыми.
Узнав, как жестоко обошлись с ее тряпичной куклой, Пелагея за удивительно короткий срок сшила девочке новую — в широком коралловом платьице, с ручками-варежками и головой, набитой семенами льна. Майя без раздумий назвала ее Редой и везде носила с собой в кармане. Ее счастью не было предела.
С поры первого и последнего гадания дожди зачастили. Они привычно гудели по крыше и стучались в окна, проверяя, тщательно ли те закрыты. Марта топила самовар в черном переднике и начищенных остроносых туфельках, которые задешево достались ей от одной базарной торговки. Кот днями напролет просиживал на спинке дивана, обмотавшись хвостом. То ли ему надоело проказничать, то ли его удручало отсутствие посуды, которую можно бить, но он наконец-то оставил Марту в покое. Кекс с Пирогом носились по этажам, выискивая тайны и поднимая лай по малейшей мелочи. Юлиана выгоняла их носиться под дождь. Камин нашептывал Киприану трескучие сказки. Человек-клён теперь всё больше дремал перед огнем, а ночью пропадал в лесу. Чем он там занят, никого не интересовало. Марту интересовал лишь его философски-притягательный образ. А Юлиану — его присутствие в принципе. Была и третья поклонница — Теора. Ей нравилось созерцать его прекрасные черты из тени и тихо вздыхать о мимолетном, но столь памятном времени, проведенном в Энеммане. Мысль о том, что она играючи спасёт Вааратон и вернется на родину не позже, чем через месяц, растворилась в бесконечных дождях и заботах. Когда же ей наконец выпадет шанс в открытую сразиться со злом? Почему она только и делает, что путается под ногами? Незримый всячески старался отразить от нее пагубную печаль. И пока у него это выходило. Но перед главной битвой ему следовало еще более окрепнуть.
Как-то раз Теора попыталась расспросить Пелагею об арниях и женщине из леса, которая стреляет без промашки. В ответ она услышала лишь назидания да совет не поминать былое.
— Тогда как я смогу разобраться, с чем надо бороться?! — вспыхнула Теора.
— Если станешь противостоять в открытую, проиграешь, — коротко сказала Пелагея. Она предпочитала делать вид, будто зла не существует. И думала, что оно покорно ретируется, если не встретит сопротивления.
— Но что, если это и есть главная проблема Вааратона? — не сдавалась Теора.
С библиотечного этажа за новой порцией чая спустился Пересвет. За ухом у него, как всегда, торчал карандаш, а мысли витали где-то между третьей и четвертой главой будущего шедевра. Когда Теора упомянула о проблеме, Пересвет встрепенулся.
— Ой, мелко копаешь, — сказал он. — В Вааратоне уйма проблем. Например, ненастье. Или бедность. Или тот факт, что король бродит невесть где и никто не видел его в лицо. Если потянуть за одну ниточку, долго придется распутывать.
Марта ворчала на Майю: та повсюду разбросала лепестки ромашки.
— Намусорите тут, а мне подметать, — досадовала она. — Да ладно, не надо мне помогать. Сама управлюсь.
Майя послушно отложила щетку с совком и отправилась играть в тайную комнату.
— Смотри, в пропасть не угоди! — крикнула Марта. Иной раз от ее крика у Юлианы раскалывалась голова.
Она подкрутила кое-какие винтики, подняла свою летучую кровать повыше над мирской суетой — и очутилась почти вровень с гамаком Киприана. Перья арний на «лечебной площадке» тихо переливались в полутьме, оживляя давно забытые грёзы. Сейчас в этом странном, непостижимом доме Юлиана чувствовала себя целой и неделимой, как бревна, из которых он был сложен.
Теора укрылась тяжелым теплым одеялом, но прежде чем погрузиться в дрёму, подумала о Киприане. Сколько еще ночей он будет бродить по лесу? Почему он так загадочен и красив, словно не принадлежит этому миру? Что, если…
Предположение оборвалось, едва зародившись в уме. Незримый предположений не терпел. Ночью он обретал силу. Когда он, объемный и черный, как ночь, с силой сжал Теору в объятиях, ее пронзила тревога. Но затем по телу разлилась невероятная слабость. Мышцы размякли, точно глина под дождем.
— Я вижу тебя насквозь, — прошептал Незримый. — Мне известны все твои мысли. Так что не думай лишнего, понятно? Ты моя.
Окончательно разомлев, Теора провалилась в окутывающий сон — и даже не заметила.
А Киприан тем временем выбрался на охоту за капканами. Он шагал меж деревьев в своих необъятных одеяниях, как владыка леса. Ливень яростно шелестел в листве кустарников, огибал кочки быстрыми ручейками и норовил вымочить «владыку леса» насквозь. Но Киприану как с гуся вода. Он поранился железным зубом капкана и заживил свою рану в мгновение ока. Порвал рукав, случайно зацепившись за сук, но ткань тотчас заросла, словно бы одежда была фантастическим живым существом. А когда ему надоело терпеть падающие на лоб капли, немало удивился при появлении над головой прозрачного защитного купола. Хотя сам же купол и создал.
Утром охотников ждал неприятный сюрприз: Киприан выпустил из силков никак не меньше дюжины арний. Еще приблизительно столько ожидало вызволения на вершинах ближайших сосен. Завтра охотники не получат ни единой арнии. А если снова сунутся в лес, Киприан предпримет очередную вылазку — ему не сложно. И оставит браконьеров с носом. Рано или поздно они отступятся. У них просто не будет выбора.
Режим ночного видения работал исправно. Киприан повернулся, чтобы оглядеть дерево на предмет силков, и обнаружил, что на каждой ветке близ ствола, точно игрушки на магазинных полках, рассажены бледные призрачные птицы. От настоящих арний они отличались разве что цветом да неподвижностью. Киприан обернулся к соседнему стволу, но и там, словно чей-то нелепый розыгрыш, в молчаливом ожидании сидели призраки.
— Так вот каково это, когда подкашиваются ноги! — вслух произнес человек-клён. Раньше с ним подобного не случалось. Случалось только с Юлианой. И тогда он с готовностью приходил на помощь, чувствуя себя гранитной скалой, на которую можно опереться. А сейчас почва ушла из-под ног у него самого. И как назло, ни одной гранитной скалы поблизости.
— Так вот, каково это! — повторил он, храбрясь.
Прозрачный купол над головой неожиданно исчез, и его целиком окатило холодным душем.
Пелагея толкла в ступке измельченные листья бересклета и так увлеклась, что, когда сбоку к ней подобралась Марта, от испуга выронила пестик. Тот с горестным стуком упал на пол.
— В последнее время постоянно всё роняю, — сказала Пелагея. — Видно, это к гостям.
— А примета точно сбудется? — полюбопытствовала Марта.
— Всенепременно! Как только что-нибудь уроню, так сразу и гость заявляется.
— Значит, надо достать еще одеял. И подушек, — хлопнула в ладоши Марта. — Давай, сбегаю на чердак. Одна нога здесь — другая там!
— Ну, нет, — остановила ее Пелагея. — Не будь самонадеянной. Обе твои ноги останутся на чердаке. Тебе туда нельзя.
«Не повезло, — подумала Марта. — Что ж, в следующий раз обязательно повезет. Тогда я наверняка доберусь до блуждающих огней, стану всемогущей и отомщу! Только вот кому?»
Грозная воительница внутри нее немного растерялась.
— Кажется, ты хотела что-то спросить, — напомнила Пелагея.
— Ах, да. — Марта присела на корточки, опершись локтями о столешницу, и пытливо заглянула Пелагее в лицо. — Можешь объяснить, что значит сон с морем, цветными рыбками и ракушками?
Та почесала в затылке.
— Рыбок обычно ловят рыбаки, — сказала она погодя. — Цветные ракушки собирают коллекционеры. Вещь, которая лежит перед тобой, достанется кому-то другому.
Марта сжала кулаки.
— Так и знала! У меня на роду написано быть несчастной.
— Если хочешь обладать тем, что тебе не принадлежит, то, конечно, будешь несчастной, — подтвердила Пелагея. — Поэтому просто смирись и отдай по доброй воле.
Марте эта идея совсем не понравилась.
— Вот еще! Не хочу я ничего отдавать!
Ее возмущенный голос был слышен даже в потайной комнате, несмотря на то, что звездная бездна ненасытно поглощала звуки. Правда, она поглощала еще и носки, и тапки, если швырнуть их с душой. Когда Юлиана швырнула тапок в своих мохнатых негодников за лужу посреди комнаты, бездна поглотила его без зазрения совести, в качестве благодарности самую малость усилив яркость звезд. Псы разбежались кто куда.
— Вишь, что устроили! Выгоняй — не выгоняй, всё равно умудряетесь уделаться! — разорялась Юлиана. — А теперь из-за вас я без тапок.
— Без правого тапка, — поправил Пирог, осмотрительно прячась за сложенной постелью Теоры.
— Без правого, без левого, — проворчал Кекс из-за одиноко стоящей тумбы. — Какая разница! Всё равно второй теперь ни на что не годен. Можешь и его тоже в пропасть зашвырнуть.
Юлиана яростно сдернула с ноги тапок, оставшийся без пары, и замахнулась. Кекс с Пирогом живо схоронились в укрытиях. Но броска так и не последовало. Запястье Юлианы крепко стиснул Киприан. Он появился неведомо как и неведомо откуда. Вырос посреди комнаты, как гриб после дождя.
— А ну, пусти! — процедила Юлиана. Она попыталась вырваться — безуспешно.
— Гнев тебе не к лицу, — сказал Киприан.
— Да мне сегодня вообще всё не к лицу! — вспылила та. — Я посадила пятно на походной юбке, черный цилиндр вот-вот полиняет. А на голове вообще кошмар!
Киприан присмотрелся:
— Да не такой уж и кошмар. Подумаешь, волосы отросли.
— Это тебе подумаешь, а мне без парикмахера морока, — сказала Юлиана и рывком высвободила руку.
— Если хочешь, могу подстричь, — ослепительно улыбнулся Киприан.
Он усадил ее на стуле между тумбой и стеной, пододвинул скрипучее зеркало-перевертыш в тяжелой медной раме и защелкал ножницами. Юлиана зажмурилась. Она ожидала худшего, но результат, как это часто бывает, ожиданий не оправдал. Увидев себя в зеркале по окончании стрижки, она пришла в восторг. Майя, которая забежала в комнату с заплаканным лицом, тоже поначалу уставилась на отражение и не могла отвести глаз. Но потом вспомнила о своем несчастье и разрыдалась пуще прежнего.
— Что стряслось? — беспокойно спросила Юлиана. — Живот болит? Зуб ноет?
— Или, может, зуб болит, а живот ноет? — просеменив к девочке, предположил Пирог.
— Я кольцо потеряла-а-а-а! — завыла Майя и плюхнулась на пятую точку.
— Какое-такое кольцо? — Вынырнул из-за тумбочки Кекс. — Если скажешь, как пахнет, найдем.
Майя перевела дух, размазала под носом сопли и сообщила, что кольцо не пахнет. Зато красивое-прекрасивое, с блестящим зеленым камнем, который умеет впитывать грусть.
— Это камень Теоры, — серьезно сказал Киприан. — С такими вещами следовало бы обращаться осторожней. Где ты последний раз видела кольцо? — обратился он к девочке. И расследование началось. Кекс записывал обстоятельства дела гусиным пером и перепачкал свою белую шерстку чернилами. Пирог возглавлял операцию «Отыскать пропажу». Марта с Пелагеей носились по дому, переворачивая всё вверх дном. Только Пересвет в ус не дул, да Теора, словно ее это никоим образом не касалось, нанизывала на нитку деревянные бусины из сундучка. Они отдаленно напоминали ей бисер.
«Хорошо было в Энеммане», — настойчиво шептали мысли. Незримый отражал их Корутом, но мыслей всё прибавлялось.
«Тебе не вернуться на родину, — запугивали они. — Миссию по спасению мира ты уже провалила. Назад дороги нет. Камень на кольце никогда не засияет».
Если бы Незримый мог утомляться, то сейчас у него, наверное, отваливались бы руки. Но тень не знала усталости. Чем гуще становился поток тяжелых дум, тем неистовей разрубал их теневой меч. Пересвет завороженно наблюдал за этим процессом сверху и напрочь позабыл, о чем собирался написать следующий абзац.
— Теора! — крикнул он со смехом. — Пощади своего друга и перестань думать! А то мне уже боязно.
Теора вздрогнула. Она слишком глубоко ушла в себя, так что ни звуков, ни предметов не замечала. Только оклик Пересвета вернул ее к реальности.
«Мир, который тебе предстоит спасти — ты сама, — возникла в голове неожиданно ясная мысль. — Не сдавайся. Борись. А упадёшь — вставай. И так до конца. Тогда и будет тебе награда».
Теора решительно отложила неоконченные бусы, заплела в косу белые волнистые волосы и подключилась к поискам кольца. Правда, было уже поздно.
Пирог ужасно гордился своим тонким нюхом и был бы горд еще больше, если бы, обнаружив колечко, случайно его не проглотил. Юлиана выпучилась на него злобной гарпией, когда услышала, что драгоценный камень в серебряной оправе проследовал прямиком в желудок Пирога и оттуда направляется на дальнейшую переработку. Киприан заверил, что ничего страшного не произошло и что очень скоро они получат кольцо назад, в целости и сохранности. Пелагея помирала со смеху, Марта — с ней за компанию. Да и Юлиана довольно быстро остыла, взглянув на себя, подстриженную и красивую, в зеркало.
Осень снаружи небрежно разбрасывала листья, заваривала чай со вкусом шалфея, бродила по лесу, пригибая ветви. Заглянув в окна бревенчатого дома, она впервые позавидовала людям. Там, за надежными стенами, люди любили друга — каждый на свой лад. Их не пугала старая, уродливая карга, в которую осень намеревалась превратиться спустя два месяца. Зимние лютые стужи не вселяли в них опасений. Они жили здесь и сейчас: смотрели — и видели, слушали — и слышали, верили своим ощущениям. И оттого были счастливы.
Юлиана умудрилась подцепить от Теоры иноземную хворь и слегла с горячкой. Первой же ночью она на кровати подлетела к холодильнику — ей страшно хотелось пить. Туда же совершенно случайно спустился Киприан. В свете масляной лампы Юлиана выглядела ни живой, ни мертвой. Впавшие глаза и бескровные губы, а также ее трясущаяся рука Киприана насторожили. Он притронулся к ее лбу.
— Да у тебя жар!
— Понятное дело, — подтвердила та. — Будь другом, приготовь мне лекарство. Какие-то там корни. Пелагея говорила, их надо растолочь.
— Обойдемся без корней, ладно? — сказал Киприан и как следует потянулся.
— Угробить меня вздумал? — мрачно спросила Юлиана. Она спустила ноги, но те едва касались пола. Она попыталась слезть. Киприан был наготове. Как только дикое головокружение спутало Юлиане карты, он оказался в нужный момент в нужном месте — и Юлиана попала в кольцо его тесных объятий.
— Эй, прекрати, кленовое полено! Ух, я тебя! — зашипела она. — Да я на тебя Кекса с Пирогом натравлю!
— Конечно, конечно, — умиротворяюще произнесло «кленовое полено». — Пару минут потерпи.
Киприан знал, что делает. Он уже столько раз лечил арний этим нехитрым способом, что был уверен: никакие корни сегодня толочь не придется. И действительно: чудодейственные объятия исцелили Юлиану в единый миг. Осталась лишь приятная слабость.
— А теперь ложись на бочок — и баиньки, — заботливо сказал человек-клён, возвращая ее голову на подушку. Юлиана была покорна, как овечка. И это надо было видеть.
Утром слабость не прошла. И когда Пелагея узнала, что стряслось, убежала на улицу в одной сорочке (правда, сорочка была тёплая). А когда вернулась, у Кекса и Пирога одновременно потекли слюнки. Обормот со своего «царского трона» тоже глядел да облизывался. Пелагея свернула шею одной из своих многочисленных кур и намеревалась приготовить питательный бульон.
— Косточки! Можно мне косточки? — Вертелся у ног нетерпеливый Пирог.
— Погоди ты! Сначала их надо отварить. Хозяйка твоя приболела.
— Так бульон для нее? — удивился Кекс.
— А то как же!
Обормот послушал да намотал на ус. Пирог тоже кое-что смекнул, но виду не подал. Его выводы были незатейливы и звучали бы приблизительно следующим образом: «Если хочешь, чтобы тебя накормили вкусненьким, захворай. Можно понарошку».
Киприан непринужденно спустился в гостиную по винтовой лестнице и был как-то уж больно весел.
— Чай? Кофе? Или потанцуем? — спросил он, нависнув над парящим ложем Юлианы.
— Уйди с глаз моих! — измученно проговорила та. Но Киприан лишь засиял на нее ослепительной улыбкой.
— Пелагея! — взмолилась Юлиана. — Видишь, что он вытворяет?! Выгони его куда-нибудь, чтоб над душой не стоял!
Пелагея сию же минуту возвестила, что бульон готов, вручила Юлиане полную тарелку и заставила съесть всё до последней ложки. А Киприану выпала честь накормить остальных, за исключением Кекса, Пирога и кота Обормота. У Пелагеи появился гениальный план под названием «Проучи охотника», который она, не откладывая, решила претворить в жизнь.
Пока Марта с Теорой уписывали бульон, закусывая краюшкой хлеба, а Майя безнаказанно лепила из этого же хлеба человечков, Пирог провернул во дворе свои грязные делишки и вернулся довольный.
— А колечко даже краше, чем прежде, — заявил он как бы между прочим. — Напрасно волновались.
Марта поперхнулась и отставила миску. Аппетит у нее начисто пропал. Зато Майю точно вихрем сдуло — так резво соскочила она со скамейки и умчалась за порог. Под спешащими на запад серыми облаками природа выглядела унылой и какой-то простывшей. Печально шелестели березы, и в их ветвях, как седина, проступало редкое золото. А в траве — пока что еще зеленой и сочной — сверкал чистейший изумруд в оправе из серебра. По счастью, Пирог вымыл кольцо в ближайшей луже, а Кекс ему подсобил.
Майя огласила двор радостным криком и запрыгала, как горная козочка. Если бы ее сейчас увидел Яровед, то вряд ли бы узнал. Сбежав от деда, девочка раскрылась, как весенний цветок мать-и-мачехи.
— Гляди, Теора! Оно, и правда, стало ярче! — смеялась она.
— Может, иногда его всё-таки стоит скармливать псам? В целях чистки, так сказать, — сухо вставила Марта.
Пирог решил, что его час настал. Он закатил глаза, высунул язык и подполз к столу с предсмертными хрипами. Как именно изобразить предсмертные хрипы, его научил Кекс. Когда-то давным-давно прежний хозяин Кекса — страшный усатый тип — точно так же хрипел во время приступов астмы.
— Что это с ним? — забеспокоился Киприан.
Пирог приостановил свои ужасные хрипы и вкратце объяснил: на кольце были иноземные микробы, которые проникли к нему в организм.
— Заразился я, — добавил он и повалился на бок, тяжело дыша. Ему даже показалось, будто он заразился взаправду. Но, так или иначе, овчинка выделки стоила. Его начнут лечить: отпаивать бульонами, откармливать колбасой высшего сорта. Ну а как иначе?
Юлиана собралась с силами, покинула свою тёплую постель и созвала на кухне тайное заседание.
— Симулянт, вот он кто, — шепнула она друзьям. — Воспаление хитрости у него. Предоставьте это мне.
Пирог меж тем гадал, какие в его колбасе будут кружочки сала — круглые, квадратные или в виде трапеций. А Юлиана раздобыла полыни, прокипятила ее в кастрюле и побросала в полученный отвар фрикаделек, которые Марта слепила на ужин. Марта начала было возмущаться — как, мол, такую полезную пищу с полынью мешать. Но на нее тотчас зашикали. Пирога ожидало горькое, чрезвычайно горькое разочарование.
Когда ему придвинули миску, пёс набросился на угощение, точно это не он полчаса назад готовился откинуть хвост от неведомого недуга. Фрикадельки в полынном отваре пришлись ему явно не по душе. Он отпрыгнул от миски, как если бы она кишела пауками.
— Гадость! — объявил он, после чего с позором отступил за диван. Юлиана торжествовала победу. Черный кот преисполнился злорадства. А Кекс понял, чего делать ни в коем случае не стоит. Хозяйку двух пронырливых, вредных псов не так-то легко обвести вокруг пальца.
Пелагея вернулась из леса, когда вечерний ветер стал завывать в верхушках сосен, хлопать ставнями и неистово вращать флюгер на крыше. Звезды мелькали за рваными тучами. То и дело припускал нервный, косой дождик. Очутившись внутри, Пелагея повесила дождевик сушиться на перилах винтовой лестницы и услыхала, как играет граммофон. Юлиана поставила пластинку со своим излюбленным неторопливым блюзом. Теора сидела, точно под гипнозом. Не двигался и ее Незримый. Для них обоих музыка средних миров была в новинку. Марта танцевала, держась за руки с Майей. Киприан невозмутимо следил за огнем в камине. А Пересвет, вернувшись со второй работы невесть когда, сопел в библиотеке и видел десятый сон.
— Для вас я готова вечно печь пироги с капустой! — услышала Пелагея собственный голос.
— Это еще почему? — удивленно вскинула голову Юлиана. — Мы тебя растрогали?
Та кивнула. Не станет же она, право слово, распространяться о том, что неожиданно стала гениальным генератором идей и планов. В такой чудный вечер любая новость могла нарушить атмосферу уюта и всеобщего согласия. Поэтому Пелагея решила не рассказывать, что ее план сработал без сучка без задоринки. Завтра сами всё узнают.
И действительно, утром известия не замедлили. Попавшись в свои собственные капканы и угодив в ямы, которые появились между деревьями всего за одну ночь, охотники хромающим строем направились к Грандиозу. И Грандиоз явился к дому Пелагеи собственной персоной. Он не привык действовать сгоряча и рубить головы только потому, что кто-то живет не по его правилам. Его принципом было разведать, предупредить. А уж потом рубить, если слова не подействуют.
В утро, когда охотники пришли без добычи и, точно сговорившись, стали обрабатывать свои далеко не боевые ранения да носиться с бинтами, Грандиоз чуть было не рассвирепел. Кто такая эта Пелагея?! И кто позволил ей мешать Великому из великих?! Ему доложили, что освобождение арний и кутерьма с капканами — ее рук дело. Но он ведь деловой человек. Надо быть дипломатичным. Надобно остыть.
Однако как раз, когда он начал остывать, в залу приемов вошел городской старейшина — доложить об урожае, налогах и мелких неприятностях. Старейшина дрожал, словно у него было нервное истощение, слишком уж часто кланялся и сминал недавно вышедший из печати номер. В газете обнаружилась ошеломляющая статья. По словам очевидцев, Сельпелон приютил странницу с двойной, пугающей тенью.
— Ни в какие ворота не лезет, барин! — дребезжащим голосом добавил старейшина. — Навыдумывают, навоображают, значит. А нам это всё, барин, читай!
Грандиоз нетерпеливым жестом заставил его замолчать, и тот поспешно ретировался. Из дальних комнат доносились визги, от которых так и хотелось что-нибудь расколотить. Визжала скрипка. В «умелых» руках Гедеона, младшего сына, визжать у нее получалось лучше всего.
Грандиоз собирался остыть, но вышло так, что вскипел он пуще прежнего. Особняк огласился его чудовищным ором:
— Хватит пиликать! Твоя скверная игра портит мой слух!
Засим последовали быстрые, тяжелые шаги — и крик раздался в комнате Гедеона.
— Лучше бы взял да с Пелагеей разобрался! Честное слово, на что мне такой непутёвый сын! Если будешь витать в облаках, лишу наследства! Селене твою долю отдам. Она куда умнее тебя!
Селена выглянула из-за угла в обтягивающем черном костюме, с саблей на плече. Она перемещалась по особняку, как ниндзя, и ее никогда нельзя было застать врасплох. Зато сама она застала врасплох столько народу, что впору бы внести ее имя в книгу рекордов. В отличие от отца, она не считала импульсивность чем-то предосудительным и рубила головы направо и налево. Правда, пока только манекенам.
Услыхав, что распекают братца, она явилась поглядеть на представление — и не опоздала. Конфликт был в самом разгаре. Грандиоз обозвал Гедеона мямлей и бестолочью. Гедеон огрызнулся, заявив, что каков сын, таков и отец. Тогда Грандиоз вышел из себя, хорошенько вмазал ему по физиономии и умчался из комнаты, словно боялся, что ему дадут сдачи. Гедеон сделался мрачнее тучи. В сердцах швырнул он скрипку о стену, и та разлетелась вдребезги.
Настроение у Великого оставляло желать лучшего, поэтому, ни о чем не думая, он отправился в подземелье, где в клетках томились арнии. В неволе их оперение совсем померкло, но это не мешало механоглоту исправно ворочать шестеренками, выкачивая птичьи силы и голоса. Механоглот — громоздкая машина с мудреным механизмом и каплей изнаночного волшебства — не нуждался в новых деталях и починке как раз благодаря этой капле. А ее Грандиоз отнял у одного изобретателя. Впрочем, не стоило опасаться, что изобретатель вернется ее забрать. Он сгорел во время чудовищного пожара, который, разумеется, случился не сам собой. Но то были крайние меры. И Грандиоз не намеревался вновь к ним прибегнуть. Он сгреб в пригоршню кулоны радости, которые, точно куриные яйца, выпадали из нутра механоглота. Продел в отверстия по тесемке и повесил себе на грудь. Они сверкали в полумраке, мало-помалу угасая. Сила, в них заключенная, перетекала к Грандиозу. Сегодня вечером новый концерт. Оплошать из-за какой-то ничтожной семейной ссоры было бы глупо. А попасться на удочку собственной вспыльчивости — верхом неосмотрительности.
«Я же деловой человек, — сказал он себе. — Надо быть дипломатичным. Надо проявить терпение и не вспылить при разговоре с Пелагеей. А разговор обещает затянуться». Он вышел из подземелья, заперев двери на три замка. Арния, которую проглотил и выплюнул механизм, сделалась блёклой, почти прозрачной. Ее посадили обратно в клетку, но прутья решетки не могли удержать ее в заточении. Вылетев на свободу, арния без труда преодолела стену толщиною в полметра и полетела в родной лес.
За Грандиозом следили внимательные глаза. Черные, как у ворона. Зоркие, приученные смотреть вдаль. Рина пряталась за кустом смородины, и ее легко можно было бы заметить. Но Грандиоз был слишком занят самовнушением и мыслями о визите, который следовало непременно нанести Пелагее.
— Отец, я с тобой! — Выбежала следом Селена. На сей раз у нее на плечах висел колчан со стрелами. Изогнутый дугою лук с серебристыми наконечниками у тетивы она держала в руках. Гибкая и несгибаемая. Так бы описала ее Рина. Такой Селена считала себя сама.
Грандиоз бесстрашно вступил в лесные чертоги. По крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. А на деле у него тряслись поджилки. Вдруг сейчас ему на встречу выбежит дикий зверь? А если не только выбежит, но и укусит? Ни для кого не секрет, что дикие звери порой болеют бешенством.
Однако ни одного бешеного зверя ему не встретилось, и он благополучно миновал западни, которые, как он считал, ему приготовила Пелагея. Миновать — миновал, и даже на крыльцо дома поднялся. А вот дальше — никак. Ни в дверь постучать, ни за ручку дернуть. Оставалось только раскричаться, что Грандиоз и сделал. Кричать с ним на крыльцо Селена не пошла. Ей захотелось пострелять из лука. А мишеней в лесу хоть отбавляй.
— Эй, вы там! — вопил Грандиоз. Его толстый живот сотрясался, как желе. — А ну, открывайте! Откройте немедленно!
Справа, из окошка, высунулась головка Майи. Слева выглянула раздраженная Юлиана. Ей не нравилось, когда орут.
— А вы кто такой будете, дяденька? — презрительно и подозрительно спросила она.
— Грандиоз он, — сказала Пелагея и пошла отворять дверь. — Тот самый певец.
«Певец», хоть ему и открыли, всё равно не смог переступить порога. И Пелагее пришлось выйти к нему, набросив на плечи теплую шаль. За широкой и могучей спиной Грандиоза безмятежно опадали желтые листья да шумел неприветливый лес.
— Чем обязана? — вежливо спросила Пелагея. Всего от двух ее слов Великий размяк и растерялся. Он нервничал под ее добрым, изучающим взглядом, словно из них двоих провинился именно он.
— Капканы… — кашлянув, сказал Грандиоз. — Я по поводу капканов. То есть… — Он еще раз кашлянул и, вернув самообладание, приступил к серьезному разговору:
— По-хорошему прошу, хватит вставлять охотникам палки в колеса. Оставьте в покое птиц и капканы. Вам же это ни к чему.
— А вам зачем? — беззлобно поинтересовалась Пелагея. И снова. Что за магия кроется в ее речи? Почему, стоит ей молвить слово, как Грандиоза бросает в жар и начинает как-то нехорошо покалывать в боку?
— Я коллекционирую редкие виды, — соврал он и почувствовал, как краснеют уши. За ним наблюдали. Из одного окна на него без стеснения глядела девочка с русыми косичками, а поверх ее головы выглядывала девушка-фея с поразительно белыми волосами и ангельским личиком. За другим окном, притаившись за вязаной шторой, на Грандиоза косилась дама в черном цилиндре. Та самая, что окатила его волной недоверия. Из приоткрытой двери высовывались мордочки псов — казалось бы, вполне безобидных. Но кто знает, на что они способны?
Нет, всё-таки очень хорошо, что он не сумел войти в дом. Со шваброй наготове рядом с псами грозно возвышалась черноволосая девушка. У девушки был острый подбородок и не менее острый взгляд, которым при желании можно было бы проткнуть. Ни дать ни взять колдунья. Даром что без помела.
— Если вы их коллекционируете, они и впрямь скоро станут редкими, — с металлическими нотками в голосе сказала черноволосая.
Грандиоз не вынес напряжения.
— Ведьмы! Вы все тут ведьмы! — вскричал он, дрожащим пальцем поочередно указав на каждую. — Если не прекратите своевольничать, пожалеете! Хуже будет! — взвизгнул Великий и, трясясь от напряжения, сбежал по скрипучим ступенькам. Он мог бы поклясться: при его капитуляции дама в цилиндре приподняла ажурную занавеску и ухмыльнулась.
Но даже если сейчас он и отступил, говорить о поражении было рано. Он вовсе не собирался складывать оружие. Недавнюю угрозу ничего не стоило привести в исполнение. Грандиоз дал им три дня. Если через три дня они не угомонятся и продолжат ломать капканы, уж тогда Великий преподаст им урок.
С такими мыслями он углубился в заросли, где, неподалеку, должна была ждать Селена. Но Селена чересчур увлеклась стрельбой по мишеням: две пичужки, большая лесная крыса, белка и ворон. Правда, ворон отделался подбитым крылом. Потом от безделья она стала пускать стрелы в стволы деревьев. Наконечники у стрел железные, острые. Таким даже самая прочная кора всё равно что яичная скорлупка.
На пятом по счету дереве Селена обнаружила, что ее колчан пуст. Хотя стрел она брала с запасом.
— Что за мистика?! — пробормотала она и тут же сквозь занавесь своих черных волос увидела юношу. Одетого в чудной багряный балахон. Высокого, статного, точно принц заморский. Для нее пара в самый раз. Если бы не стрелы, которые он сжимал в руках, Селена позвала бы его в гости и представила отцу.
— Это ищешь? — поинтересовался юноша с едва заметным раздражением в голосе. — Тебе следовало бы получше за ними следить. А то впиваются куда ни попадя.
Поначалу Селена опешила. Потом разозлилась.
— Отдай! — приказала она и грозно свела брови над переносицей. Напряглась, словно тигрица перед прыжком. Юноша в ответ горько усмехнулся. Стрелы затрещали, рассыпались под нажимом на множество частей и упали под ноги. Селена бросилась на него, намереваясь свести с противником счеты и сбить с него спесь. Но юноша оказался проворнее. Уж непонятно каким образом, но он заставил ее буквально прирасти к земле. Высокие черные сапоги застряли в ловушке из крепких корней. Затем корни поползли выше, оплетая ноги, поясницу и спину. Под конец Селена могла лишь едва шевелить пальцами. Она бы с удовольствием грохнулась в обморок, если бы представился случай. Но корни не давали упасть. Магия высшей пробы, непостижимые древние чары — вот, какая сила остановила ее.
Владыка и друг деревьев предстал перед ней — невозможно прекрасный и суровый, как ангел отмщения. Огненные вьющиеся волосы, глаза из прозрачного янтаря, правильные черты лица, любоваться которыми можно веками. А эта его улыбка… Нежданное колдовство, мягкая снисходительность, от которой стыд краской приливает к щекам. Селена чувствует себя непокорной девчонкой-сорванцом, наказанной за глупую выходку. Ее отчитали, поставили в угол, но по-прежнему любят и готовы простить.
Она боится того цветка, что без предупреждения распускается внутри. Пурпурный цветок с оранжевыми тычинками. Она топчет его, после чего сжигает дотла. В ее душе слишком много пепла и ни единого живого ростка. Или, может быть, всё же есть один?..
Киприан удаляется без спешки, словно повелитель в собственных владениях. Селена хочет посмотреть ему вслед, но пересиливает себя. Гордая, высокомерная и холодная, как обломок льдины на тающей реке. Спустя сотню шагов Киприан позволяет корням втянуться в землю. Пленнице возвращена ее свобода. Но вот свободна ли пленница?
После долгих часов, проведенных в полях, на лоне природы, Пересвет с великим трудом заставлял себя идти на работу в город. Несмотря на статус аграрного города, Сельпелон был шумен и безнадежно суетлив.
— Старею, — сказал Пересвет, падая на стул перед печатной машинкой. — Скорее бы скопить деньжат на домик в горах!
— С нашей зарплатой скопишь, — скептически отозвался Елисей. — Скушай, вот, лучше крендель, — предложил он, перегнувшись через стол. Россыпь веснушек, нос картошкой, глаза-васильки да льняная рубаха навыпуск. Простецкий парень с простыми мечтами. Городу не по зубам.
— Да ты что?! — ужаснулся Пересвет. — Василиса нас обоих в порошок сотрет! Строго ведь запретила на печатные машинки крошить.
— А ты не на них кроши. Ты рядышком, — посоветовал Елисей.
Бюро печатных услуг «Южный Ветер» одним из первых подхватило несносный городской темп и гналось за новостями, точно свора гончих за лисой. Заправляла погоней сестра Елисея — Василиса. Она беспокойно спала, мало ела, но глаза всё равно загорались всякий раз, стоило где-нибудь замаячить сенсации. Чуть ли не каждое утро она поручала Пересвету написать какую-нибудь статью с изюминкой, тормошила взвод угрюмых печатников, после чего посылала брата в «горячие точки» с тяжеленной тачкой, на которой громоздились свеженькие газеты — что называется, с пылу с жару. Под «горячими точками» она разумела места, где скапливалось больше всего народу: рыночную площадь, вокзал, Фонарную улицу и парк в честь неведомого короля.
Газеты расходились, как горячие булочки с повидлом. Правда, иногда Пересвет терял вдохновение, сочинял бестолковые статьи, и начинка для булочек получалась горькой. В таких случаях Василиса лишала его части жалованья. А потом целый день ходила хмурая, срывая злость на всяком, кто под руку попадется. Она жила «Южным Ветром». А «Южный Ветер» уже давно прекратил бы существовать без нее.
В отличие от Василисы, Елисей не собирался посвящать жизнь одному, пусть даже и непомерно важному делу. Его вполне устраивало жить ради маленьких радостей. Таких, например, как, бездомный пёс, который вилял хвостом, едва завидев его с угощением. Или солнечный зайчик, дрожащий на оконной раме погожим днем. Или рыбалка. Правда, погожих дней становилось всё меньше. Елисея это удручало. Он часто жаловался Пересвету, что в ненастье окуни не клюют.
— Думается мне, это всё из-за Мерды, — протянул он.
— Что из-за Мерды? — спросил Пересвет с набитым ртом. Он старательно пережевывал крендель под столом.
— Да хмарь эта, тучи. Прошлая осень такой не была. Прошлой осенью в Вааратоне бабье лето на целый месяц растянулось. И солнышко светило.
Прервав поток его воспоминаний, в кабинет влетела всклокоченная Василиса. Длинное синее платье с белым фартуком уже успело где-то запачкаться, хотя было стирано всего день назад.
— У нас сенсация! — взволнованно сообщила она и стукнула Пересвета по затылку свернутой в трубку газетой. За то, что ест на рабочем месте. Пересвет подавился и чуть было не отдал концы. Ему на помощь бросился Елисей.
— Что за сенсация-то? — спросил он у сестры, стуча Пересвету по спине.
— Грандиоз в лес ходил! — с горящими глазами возвестила та.
Елисей только рукой махнул.
— Да где ж тут сенсация! Мало ли кто у нас в лес ходит.
— Не просто в лес. — Василиса подняла указательный палец. — В тот дом.
Услыхав о «том доме», Пересвет моментально пришел в себя, откашлялся и подскочил к Василисе.
— Что, Грандиоз был у Пелагеи?!
— Именно. И статью об этом напишешь ты. Упомяни там, что Пелагея ведьма, что вокруг ее дома щит невидимый. Слуги Грандиоза подслушали, как он в поместье бранился, да нам передали. Так что никаких басен. Чистая правда.
— Да знаю я, знаю, — сказал Пересвет. — У нее нить защитная. Ой!
— Так вы знакомы?! — удивилась Василиса и с подозрением обошла его кругом. — Вот уж не подумала бы. В любом случае, сочинишь статью, как надо, — жди прибавки к жалованью. — И она легонько подтолкнула его к письменному столу.
Заложив страницу поваренной книги сухой полынью, Теора со вздохом поднялась со скамьи. Она пыталась освоить искусство кулинарии, чтобы приносить хоть какую-то пользу. Но так и не смогла сосредоточиться. В голову лезли мысли о толстяке, который приходил с угрозами. Толстяк ушел восвояси, а угроза повисла в воздухе.
— Что мне делать, Незримый? — вслух спросила она и устремила взгляд сквозь стекло в добротной белой раме. За окном под каплями дождя дрожала ветвь бересклета. Бревенчатые стены хранили отпечаток тишины. На кухне в послеобеденный час не было ни души, если не считать мышонка, который доедал на полу хлебные крошки. Непростительное упущение кота Обормота.
Незримый не дал Теоре ответа. Чем он сейчас занят? Почему тень так равнодушна? Неужели нужно дождаться ночи, чтобы ощутить его присутствие и помощь?
Если тот человек, Грандиоз, источник всех зол, так надобно его вразумить, исправить, растолковать ему, что к чему. Теора посчитала, что обязана с ним поговорить. Тихонько прокралась в сени, дотянулась до полки с шарфами и нашарила в пряной полутьме зонтик. Незримый приобрел объем нежданно-негаданно. Развернул Теору на сто восемьдесят градусов и повелел оставить эту пустую затею. Повелел молча. Без единого звука. Кого здесь и следовало вразумить, так это его подопечную. Лицо Незримого было сплошь черно. Черны руки, ноги и Корут в ножнах. Что одеяния, что плащ за спиной — всё эбонитово-черное, как дно самого глубокого озера в нижних мирах. Теору объял ужас. Незримый восстал из своей тени при скудном свете дня. Если выйти сейчас из полумрака, возможно, он снова станет двухмерным. В Теоре метались противоречивые чувства. Она жаждала убежать от своего заступника, но в то же время боялась его оскорбить. Незримый окутал ее теплым ветром, положив метаниям конец.
— Ну, нет. Что я, предатель что ли, имя Пелагеи за деньги чернить? Да не нужны мне такие деньги! Лучше впроголодь жить да в утлой лачуге ютиться, чем хорошего человека оклеветать! Никакая она не ведьма, — как на духу выложил Пересвет. Его внимательно и очень учтиво слушал плакат с изображением популярного в городе оратора. Плакат вывесили на афишном столбе всего час назад. И ровно час назад Пересвет громче обычного хлопнул дверью «Южного Ветра». Василиса что, думает, он безотказный? Собачонка, способная на низость ради подачки?
Излив негодование перед плакатом, Пересвет бродил по городу и размышлял: бросить ему работу или не бросать? Наняться к очередному фермеру или лучше к столяру? А то, может, податься в чернорабочие на фабрику по производству «современных механизмов»? Там, по крайней мере, не нужно душу наизнанку выворачивать да совесть попирать.
Внезапно Пересвет остановился. Если он уволится из бюро, ему ведь непременно найдут замену. Свято место пусто не бывает. И тогда кто-нибудь другой будет чернить имена добрых людей. Нет. Как говорила Пелагея, так не пойдет. Он должен проявить смекалку, применить свой талант писателя и показать Василисе, где раки зимуют. Недаром же осваивал уроки литературного мастерства!
— Совести у нее нет, — бормотал Пересвет, приближаясь к Сезерскому тракту под мелким противным дождиком. По обочинам светили и моргали на ветру тщедушные фонари. Лаяли бездомные собаки. — На любое вероломство способна. Лишь бы прибыль получить.
Он переступил травяной бугорок и зашлепал по грязи, ничего не замечая и продолжая бубнить. Вздрогнул, только когда его колен коснулось грубое полотнище. Полотнище развевалось, как парус, и его обладателю не было до Пересвета никакого дела. Он — вернее, она — высматривала неприкаянную жертву: школьника лет двенадцати. В темноте было не разглядеть, но школьник шел навстречу с расстегнутым ранцем, и на его щеке красовалась здоровенная шишка. Подрался на перемене, с кем не бывает? Но его отчитали: сперва учителя, затем родители. А отец еще и ремня всыпал. В общем, настроение у школьника было такое же прескверное, как и погода. Вот только зачем его на тракт потянуло? Неужто не знает, кто караулит дорогу с наступлением темноты?
«Включай голову», — сказал себе Пересвет. Он вздрогнул снова: Мерда зашевелилась и со змеиным шелестом направилась к жертве. Медленно, плавно, точно вместо ног у нее два колеса. Пересвета для Мерды словно не существовало.
«Весьма кстати», — сказал он себе и приготовился работать головой. А как именно, «поглотительница умов» прочувствовала на собственной шкуре всего через пару мгновений. Ее толкнули в спину — причем так сильно, что она поскользнулась и упала носом в грязь. Если, конечно, у нее был нос. Школьник, который до сих пор брёл, словно в полусне, вдруг подскочил, развернулся и дал дёру. Пересвет потёр шишку на лбу и тоже решил не задерживаться. Прыжок, другой — и он под защитой леса. Едва ли Мерда сможет его догнать, после такого-то позорного поражения. У Пелагеи, еще с порога, он унюхал запах румяных блинчиков, разулся и поспешил к столу. Увидав его, мокрого, грязного, рядом с выстиранной да отутюженной скатертью, Пелагея выдвинула ультиматум: либо Пересвет сию же минуту отправляется в ванную, либо не видать ему блинчиков, как своих ушей.
Сидя по шею в родниковой воде, согретой на горячих камнях, он еще раз согласился сам с собой: когда тебя потчуют блинчиками, разрешают и даже настаивают на целительном купании, отдают в распоряжение целую библиотеку вместе с подушкой и одеялом, ты просто не имеешь права на предательство.
— На вашем пути стоит изменник, — вещал Яровед, напустив на себя важность с таинственностью. — У изменника толстая сума, перстень на мизинце и два больших рубина за холстом в раме.
— Точно! Муженек мой! Как вы верно описали! — Женщина, которой старик гадал по маленькой, изящной ручке, сжала эту ручку в кулак и стукнула кулаком по столу. Последовавший за сим всплеск праведного негодования потонул в гомоне прокуренного кабака. Там, как всегда, налегали на пиво, резались в карты и обсуждали последние сплетни. Пару раз проскочило имя Грандиоза, который, судя по недавней статье, зачем-то наведывался в лес. Упоминали Пелагею — опасливо, с неприязнью. Хоть Пересвет и выкрутился, хоть и сумел обойти препятствие, воздвигнутое Василисой, статья произвела эффект. Однако далеко не такой, на какой он рассчитывал. Люди издавна дичились тех, кто живет особняком. Наделяли их всевозможными пороками. Винили в любых несчастьях. Стоило где-нибудь проскочить даже крохотной искре, как тотчас вспыхивал пожар. И уж тогда одними пересудами не ограничивались. Спускали на отшельника всех собак.
— А с кем муж мне изменяет? — спросила женщина.
Яровед зажмурил дальнозоркие глаза, наморщил лоб и притворился, будто усиленно ищет ответ в центре мироздания.
— С Пелагеей! — наконец выдал он. И хоть бы посовестился. Но нет. Его лицо, похожее на потрескавшуюся глину, выражало едкую доброжелательность. Если бы он знал, что у Пелагеи сейчас живет его внучка, его бы, наверное, перекосило. Но «центр мироздания» ни о чем подобном не сообщал.
Получив за хиромантию щедрое вознаграждение, Яровед перебрался за соседний столик, чтобы погадать следующему посетителю на кофейной гуще. И только он приступил к осушению чашки, как дверь в кабак с грохотом распахнулась, взволнованно тренькнул колокольчик, и внутрь вломились три здоровяка. Мускулистые, с красными мясистыми лицами и недобрым взглядом. Они заметили Яроведа и направились прямиком к нему. Дед даже юркнуть под стол не успел. Его схватили под руки и поволокли к выходу.
— Эй! За что вы меня? Что я такого сделал?! — брыкаясь, завопил он.
— Этот? — поинтересовался первый здоровяк у бармена.
— Он самый. Соврет — и глазом не сморгнет, — подтвердил тот. — Обещал музыкантов привести, сбережения выманил — и ходит себе, как ни в чем не бывало.
Второй силач молча отсыпал ему монет — явно больше той суммы, что была украдена. Монеты зазвякали по подносу.
— Ах, вот ты как! — заскрежетал зубами дед. — Я тебе это еще припомню!
Его выволокли под мелкий дождь, на черную блестящую брусчатку. В дверях кабака — откормленный, розовощёкий — стоял, подбоченившись, бармен. За его широкой спиной раздавались голоса пьянчуг, да играл на гармони какой-то удалец. Там — свет и довольство, здесь — мрак и безнадежность.
Яроведа без лишних церемоний затолкали в безлошадную повозку. Он подумал было выбраться через другую дверь, но на свободное сиденье уже взгромоздился громила номер один.
— Зачем я вам сдался? Ну вот что вы будете со мной делать? — заюлил Яровед. — Я старик немощный, больной. — Для правдоподобия он покашлял. — Отпустите, а?
— Великий тебя ждёт, — пробасил здоровяк. — Там и поговоришь.
Мотор безлошадной повозки издал оглушительный хлопок, лениво зарычал — и машина тронулась с места.
Грандиоз устроил в приёмной зале грандиозный сквозняк. Ходил из угла в угол под заунывный шум ветра и шевелил губами. С момента его визита к Пелагее прошло три дня и даже чуть больше. Охотники по-прежнему находили пустые силки, попадались в свои же капканы и продолжали падать в ямы, вырытые в лесу неведомо кем. Часть из ям сразу зарастала сверху плотной сетью корней, так что пробиться сквозь эту сеть можно было разве что при помощи топора. Поэтому Грандиоз не видел иного выхода. Пелагею и ее прихвостней следовало наказать. Он сомневался лишь в том, верную ли тактику выбрал. Человек, который ради выгоды и мать родную продаст, тот, которого приведут слуги, — справится ли он с поручением? Не разболтает ли, кто его послал?
— Надо было прикрыться третьим лицом, — вздохнул Грандиоз.
В коридоре, со стороны черного хода, раздались тяжелые шаги, стариковское кряхтение и возгласы недовольства:
— Пустите! Я сам пойду!
Грандиоз уже сотню раз пожалел, что поставил себя под удар. Нельзя доверять тому, кто готов на подлость ради денег и заботится лишь о собственном благополучии. Но ход был сделан. Оставалось рассчитывать на то, что алчность вечернего «гостя» заставит его держать язык на привязи.
— Добро пожаловать! — осклабился Грандиоз, едва старик очутился в зале. — Вижу, с вами не очень-то деликатно обошлись. — Он сделал верзилам знак, чтобы те убирались с глаз долой. — Вы их извините. Хоть и великаны, а умом природа их обделила. Присаживайтесь! — Грандиоз любезно отодвинул один из стульев от длиннющего овального стола. Тёплое обхождение мгновенно растопило лёд, и Яровед ослабил бдительность. Не насторожило его и обилие яств, которые доставили в залу исключительно для него. Великий завел разговор и довольно скоро заболтал старика до шума в ушах. А потом плавно подвёл к «кое-какому нехитрому дельцу», за которое в случае успеха Яроведу полагается заоблачная сумма.
— Два месяца безбедного житья на Перенских островах, — посулил Грандиоз. — Вы ведь знаете, там круглый год лето.
— А что за дельце? — жуя, осведомился дед.
— Да так, сущая безделица! — сдавленно рассмеялся Великий. — Даже рук не запачкаете. Всего-то и надо, что пустить слух и дать ему разрастись.
— Как плесени? — уточнил Яровед.
— Плесени! Ха!
— О! Так это я могу. Это я завсегда! — оживился дед и поспешно запихал в себя остатки сытного ужина. — Что от меня требуется?
Требовалось немного: очернить имя Пелагеи да убедить горожан в том, что она ведьма. Грандиоз словно читал мысли Василисы.
Яровед был готов немедленно дать согласие и заключить сделку, но потом в его голове что-то щёлкнуло: из толстосума можно выжать больше.
— У-у-у, задачка! — притворно опечалился дед. — Не такая уж и безделица, как вы описали. Пелагею, знаете ли, уважают.
Он, конечно, не стал говорить, что в кабаке, до прихода верзил, вполне успешно обрабатывал свою клиентку как раз в этом направлении. Раз Грандиозу нужно, то пускай раскошеливается по-крупному.
Тот невесть откуда достал и опустил на стол перед Яроведом мешок из плотной коричневой ткани. Мешок был пузат, перевязан желтой лентой, и его содержимое наверняка составляли регверы — самая ценная валюта, какая в ходу на юге, у торговцев крупным рогатым скотом.
— Три месяца в роскошных апартаментах, — сказал Грандиоз, сделав ударение на первом слове. — С ежедневными горячими ваннами, массажем, а также личной прислугой.
— Пять месяцев, — возразил Яровед. — Работенка-то ого-го!
— Четыре — мое последнее слово, — непреклонно сказал Великий.
— Четыре, так четыре. — Дед ухмыльнулся и сгреб мешок в охапку, после чего нетерпеливо развязал ленту. Внутри лежали слитки чистого золота. Не шоколад в дешевой фольге, не грубая подделка. Яровед специально попробовал на зуб.
— Здесь третья часть, — пояснил Грандиоз. — Как пустишь слух, получишь другую треть. А как ополчится против Пелагеи весь город, отдам последнюю. Только смотри, не разболтай, чей приказ выполняешь, — посуровел он. — А не то вместо сладкой жизни — виселица.
— Да за кого вы меня держите! — хрипато вскрикнул дед и ударил себя в грудь. — Что я, совсем сдурел, языком молоть?! У меня, между прочим, внучка!
Тот факт, что внучка от него сбежала, разумеется, остался неразглашенным.
— Тогда ступай. И не забывай докладывать о ходе дела, — устало распорядился Грандиоз. Сейчас ему требовался приличный заряд радости. Можно сказать, двойная порция. Не привык он полагаться на обманщиков. Больно уж они верткие да необязательные. Но отступать было поздно.
Грандиоз чувствовал себя до предела измотанным. Казалось, за время разговора из него выпили силы, как выпивают из графина гранатовый сок. Сколько съел этот тщедушный старик? Судя по всему, его желудок способен раздуваться до немыслимых размеров. Но хватит о нем.
Грандиоз промучился остаток ночи, пытаясь вытолкать из головы мысли о старике. Под утро не утерпел — достал ключ от подземелья и спустился к запретной двери. Он и понятия не имел, насколько пристально за ним следят. Отперев дверь, он по рассеянности забыл повернуть изнутри защёлку и двинулся прямиком к клеткам, где — уже не столь многочисленные — ждали своей участи арнии.
Рина слышала всё до единого слова. Там, в приёмной зале. Зачем ему, человеку искусства, столь подло поступать с Пелагеей, кем бы она ни была? Неужели она чем-то ему досадила? Неужели именно так он сживает со свету неугодных ему людей?!
«Сейчас выясним, что скрывает этот мошенник», — сказала себе Рина и решительно двинулась к двери в подземелье. Раньше она предпочитала не совать нос в дела отчима. Но сейчас, когда стало известно, какую мерзкую он затеял игру, оставаться в стороне было никак нельзя.
Она с великим трепетом нажала на дверную ручку и самую малость приотворила дверь. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, как кошмарный агрегат заглатывает яркоперую арнию. Рина не была неженкой. Она, как и Селена, умела стрелять из лука, повстречала за свои семнадцать лет и волка, и голодную медведицу после зимней спячки. Умела разделывать свиную тушу и неплохо метала копье. Но когда механоглот принялся выжимать из арнии жизненную силу, птица на глазах стала выцветать, и Рина не стерпела.
— Прекрати! Прекрати немедленно! — крикнула она, испугавшись собственного пронзительного голоса. Грандиоз резко обернулся, и его лицо исказилось от гнева.
— Девчонка! Только тебя здесь не хватало!
Не ведая, что творит, он схватил с полки для инструментов молоток и направился к ней. Что он собрался делать? Грандиозу следовало бы подкупить ее, как он подкупил того старика без совести. А он что, решил заняться заколачиванием гвоздей?! Неподходящее время…
Рина подскочила и бросилась наутёк. Забежать в комнату за вещами? Нет, не стоит. Лучше прямо в стойло. Там, на крюке, висит плащ. Грандиозу за ней не угнаться. Он слишком неповоротлив. Слуг созвать не успеет. А даже если бы и поднял тревогу, кто осмелится встать у нее на пути? Разве что Селена.
Селена как раз проходила мимо в полной боевой готовности. Сабля мерно покачивалась у нее на поясе, подбородок был воинственно поднят. Но Рина пролетела мимо, как пушечное ядро.
— Носятся тут всякие, — скривила носик Селена. — Бардак!
Следом ее чуть не сшиб собственный отец. Красный, как свёкла. Взъерошенный, неуклюжий. Никакого уважения к себе.
— Держи девчонку! — проорал Грандиоз, тыча жирным пальцем туда, куда только что умчалась Рина. — Она узнала нашу тайну!
Селену не нужно было просить дважды. Она взяла старт, как заправский бегун на олимпиаде. Грандиоз попытался за ней угнаться, но куда ему, с таким-то весом? Золоченая балюстрада, изысканные барельефы и беломраморный пол его просторного жилища в какой-то момент покинули свои привычные места и поплыли перед глазами. Грандиоз остановился, тяжело дыша.
«У меня же еще концерт!» — вспомнил он и поправил складки воротника. Где это видано, чтобы великий и прославленный певец гонялся за разными взбалмошными девицами?! Пускай их ловит Селена. А она непременно поймает. Здесь даже можно не полагаться на благоприятное стечение обстоятельств.
— Правильно, — вслух сказал Грандиоз. — Я человек искусства. Пойду, промочу горло.
У Рины крутило живот, и она с трудом забралась на лошадь. Если помедлить, последствия могут быть необратимы. Кто знает, что с ней сделают? Эта мысль подстегивала девушку лучше любого кнута. А вот для того, чтобы подстегнуть Уска-Калу, кнут всё же понадобился. Они вдвоем, пока еще вольные, как ветер, вырвались из конюшни, когда из дома выбежала Селена.
— Заприте ворота! — закричала она охране. Но часовые не сообразили, зазевались — и беглянке удалось уйти. Селене пришлось седлать коня.
Животных она любила только убивать, верховую езду не жаловала, а потому провозилась в загоне ровно столько, сколько понадобилось Рине, чтобы скрыться в неведомом направлении. Это был провал, о котором Грандиозу говорить ни в коем случае не следовало.
Рину встретили холодные, неприглядные поля. Стога убрали, земля была непахана. Сбоку от полей чернел лес. А вдали однообразно тянулись изгороди, за которыми угодья обрывались откосами из красной глины. Ветер безжалостно рвет осенние листья, на клочки раздирая драгоценные убранства клёнов и лип. Низкие, неповоротливые тучи нависают с немой угрозой. Бежать, бежать от всего этого за горизонт! К недосягаемым тёплым берегам, где круглый год светит солнце, а горы готовы предоставить уютный выступ с видом на море и очистить твою жизнь от мусора бесполезных забот. Сводные брат с сестрой всегда презирали Рину, добрых слуг отчим рано или поздно выгонял. Ей не нужны богатства, если они нажиты подлостью, лицемерием и обманом. Если приобретены такой ценой. Пусть это семейство и владеет несметными богатствами, каждый из них начисто лишен способности любить кого-то кроме себя. Уж лучше Рина уедет, прежде чем станет подобной им. Наймется к морякам на судно драить палубу, заработает денег на жилье и поселится в какой-нибудь бедной лачуге неподалеку от полосы прибоя. Мысль начать самостоятельную жизнь давно зрела у нее в уме и только теперь прорвалась наружу. И если ее желание пламенело подобно факелу в ночи, то мысли-терзания Пересвета, который в ту самую пору брел по опушке, метались, как бабочки у запотевшего стекла. Он узнал от Василисы, что его статья имела успех. То есть, в понятии Пересвета, потерпела полнейший провал. О Пелагее начали судачить злые языки.
Третьим лицом, вернее, мордой, которая пробегала поблизости, оказался суровый, туповатый кабан с достаточно прозаичными интересами. Никто из троих и понятия не имел, что спустя всего каких-то несколько минут судьба столкнет их лбами. Но вот кабан выскакивает из чащи со злорадным хрюканьем. Бурые метелки трав вдоль дороги клонятся долу от сильного порыва ветра, и лошадь Рины встает на дыбы. Итог: наездница на земле, Уска-Кала вполне оправдывает свою кличку. Кабан готовится к новой атаке. А Пересвет глядит на происходящее, разинув рот.
Рина хватается за лук и натягивает тетиву. Если попасть вепрю между глаз, он тотчас рухнет. Так говорил учитель по стрельбе. Что ж, теперь главное не промахнуться. Но ее стрелы имеют странную особенность пролетать мимо цели в самый ответственный момент. Промашка. Еще одна. Кабан разъярен до предела, остервенело бросается на девушку. И той ничего не остается, кроме как использовать кинжал, подарок отца, которого она никогда не видела. Когда Рине исполнилось шесть, в Сельпелон из города Измериуса прибыла некая знахарка, которая втайне передала ей кинжал, сообщив, что отца девочки так и не нашли. Теперь же сокровище, бережно хранимое у сердца столько лет, покидает футляр, вонзается в кабанью плоть и распарывает брюхо с такой легкостью, словно лезвие было заточено только вчера. Незаменимая вещь. Но прежде в кинжале никогда не возникало нужды. Может быть, это знак?
Выдержка подводит Рину, когда схватка окончена. Тяжесть кабаньей туши, скверный запах внутренностей, свинцовое небо над головой — всё это давит, вселяя чувство безысходности и странное желание плакать без остановки. Рине делается дурно.
Сколько Пересвет себя помнил, никогда еще такой прыти не развивал. В него словно дух Киприана вселился: как иначе объяснить, что ему удалось догнать лошадь, которая несла во весь опор? И не просто догнать, а остановить, взять под уздцы и привести к хозяйке. Хотя перво-наперво следовало бы саму хозяйку от кабана спасти. Правда, после того как она столь ловко разделалась с вепрем, Пересвет и не думал беспокоиться на ее счет.
Лишь увидав, в каком она состоянии, он с досадой хлопнул себя по лбу и принялся оттаскивать тушу.
— Ничего себе, сколько кровищи! — поразился он. — И тяжелая какая! — Это высказывание адресовалось уже самой Рине. Пересвет поднял ее на руки, чтобы перенести на траву, подальше от злополучного места.
— Кто это тут тяжелый? — приоткрыв один глаз, поинтересовалась Рина.
— О! Пришли в себя! — обрадовался Пересвет. И, вместо того чтобы бережно поставить ее на ноги, как подобает джентльмену, чуть ее не уронил. А потом принялся объяснять: — Иду я, значит, мимо, гляжу — вепрь! Ну, думаю, тут вам и крышка. А оказалось, вы любому нос утрете!
Неожиданно для себя Рина расхохоталась. Она согнулась пополам и смеялась — заразительно, звонко, без остановки. У Пересвета тоже внезапно начался приступ неукротимого хохота. Они держались друг за дружку и помирали со смеху, пока, наконец, не спохватились. На них из зарослей прибалдело таращился медвежонок.
Пересвет утер лоб.
— Уф, мне, наверное, пора.
— Мне, видно, тоже, — сказала Рина и вспомнила, что спешить ей, в общем-то некуда. Путь на юг долог, за день верхом не доскачешь. Да и за два дня вряд ли.
Она поймала себя на том, что мыслит в слух.
— На юг?! — удивился Пересвет. — Холода грядут, а у вас даже теплой одежды нет. Погодите-ка минутку. — Он снял с себя поношенный пиджак с заплатами на локтях и смущенно протянул девушке. — Хотя бы кое-что. И всё-таки нехорошо барышне в одиночку да налегке путешествовать.
— Есть причина, — хмуро сказала Рина. Пересвет словно прочел ее невеселые думы.
— Если некуда податься, милости прошу в мое убогое жилище. Сам я пропадаю на двух работах, в гостях у Пелагеи, так что…
— У Пелагеи?! — воскликнула Рина. — Это ведь ее Грандиоз хотел ведьмой выставить! Против нее горожан настроить! Он даже человека нанял.
Внезапно Рина поняла, что на юг ей никак нельзя, и потянула Пересвета за рубашку, когда он уже собрался уходить.
— Ты говорил, у тебя можно пожить?
— Конечно! — просиял тот.
— Я согласна. Только вот с платой туго будет…
— Для вас бесплатно! Пойдемте, покажу. — И Пересвет повел Рину сквозь лес, раздвигая перед ней ветки, словно она была принцессой, которую ему поручили оберегать. Рина повела за собой взмыленную, всё еще напуганную лошадь. А медвежонок — любопытная, потешная зверушка — пробирался за ними следом, изредка вставая на задние лапы. Куда только смотрела его мама!
— Я здесь очень редко бываю, — признался Пересвет, когда они подошли к покосившейся хижине среди высоких разлапистых елей. — Прибраться не помешает. И чайник придется на улице кипятить.
— Пустяки, — заверила его Рина. — Я не какая-нибудь кисейная барышня. Видел же, да? — И она, смеясь, крутанула в руке кинжал. В следующую секунду лезвие кинжала впилось в дерн рядом с замшелым порогом. Метнулся в сторону и исчез во тьме быстрый зверь.
— Кривая росомаха, — недобро проговорила Рина, пряча футляр в карман Пересветова пиджака. — В народе считают, это плохое предзнаменование.
Пересвет задрожал, как желе в руках суетливого повара.
— Она и к Пелагее скреблась, — сказал он. — Еды хотела. Только вот Пелагея не дала.
— Дал кто-то другой, — заключила Рина и с предосторожностями приблизилась к закопченному окну избушки. — Там внутри кто-то есть.
Ветер раскачал верхушки мрачных елей и сбросил на землю пару шишек. Рина в ужасе отскочила от окна, бросилась к Пересвету и потянула его прочь от проклятой хижины.
«Я видела ее лицо, — не переставая, твердила она. — Лицо Мерды!»
В доме у Пелагеи (а куда еще было податься?) она извела немало воды и душистого мыла, выпила добрую половину успокоительного травяного чая из заварника, после чего слёзно молила Пелагею предпринять что-нибудь против наветов Грандиоза.
— А что я могу? — развела руками та.
— Ой, вот только не надо строить из себя беспомощность, — вмешалась Юлиана, вышагивая в своей длинной зеленой юбке, точно по подиуму. — Она у нас много чего умеет. Да-да.
Рина поразилась ее красоте и невозмутимости. Создавалось впечатление, что в этом добротном бревенчатом доме никого и ничего не боятся. Словно есть у них что-то, что надежно оберегает их от злого рока. Не пугала их ни Мерда, ни кривая росомаха, ни даже всемогущий и влиятельный Грандиоз. А ведь по одному его щелчку пальцев многие отправлялись туда, откуда нет возврата. Рину усадили на диван в гостиной, пропахшей столькими запахами, что и не сосчитать. Запах куриного пирога и сухих трав, висящих пучками на балках, запах надменного кота Обормота и двух маленьких пушистых псов с глазенками-пуговками. Витал здесь и аромат розмарина, и праздничный запах корицы. Обоняние у Рины обострилось самым невозможным образом. А вслед за ним усилились и остальные чувства. Она ощущала кожей мягкий ворс обивки, ногам вдруг стало тесно в неудобной, тяжелой обуви. Рина чувствовала даже волосы у себя на голове. А еще чьи-то изучающие взгляды, словно через каждую щель за нею наблюдали невидимые мудрые существа.
Первым «мудрым существом», которого она заприметила, была Майя — застенчивая девчушка с косичками. Она жевала хлебную горбушку, свесив ноги с библиотечного балкончика и положив локти на перила. Другой — немного колкий, недоверчивый взгляд — принадлежал остролицей черноволосой Марте, которая ни минуты не сидела без работы. То она мыла полы, то хлопотала на кухне, то протирала пыль и шикала на вечно веселых Кекса с Пирогом.
«Забавные имена, — подумалось Рине. — О чем думала их хозяйка, когда сочиняла эти клички?»
Юлиана прошуршала своей юбкой, пересекая гостиную вместе с рыжеволосым юношей и не прерывая горячего спора. Она настаивала на том, чтобы Теора — еще одна неприметная, но очень примечательная особа — перестала, наконец, «причинять добро» и «наносить пользу», а занялась своей прямой обязанностью по искоренению зла.
— Лезет везде со своей помощью, — негодовала Юлиана. — И ладно, если б помогала. А то из рук всё валится! Вчера, вон, например. Просила ее оставить в покое мой бедный прикроватный столик. А она — нет, надо прикрутить эту несчастную гайку. В итоге у столика ломается жизненно важный пропеллер. Ну, каково, а?!
Юноша пытался Теору защищать:
— Не ворчи ты на нее. Лучше представь себя на ее месте. Ведь она из кожи вон лезет, чтобы угодить.
— Так пусть не старается!
Зеленая юбка ушуршала прочь. Голоса сделались приглушенней. Рина повернулась, чтобы встать и попрощаться, но тут на нее в упор без малейшего стеснения глянул кот Обормот. Зрачки большие, глубокие, с блёстками, словно на дне колодца сияют обманные звезды. В уме у Рины тотчас стало так пусто, как если бы из ее собственного колодца вычерпали всю воду. Но сеанс гипноза не удался. Откуда ни возьмись, появилась Пелагея, подняла разгневанного, шипящего Обормота на руки и сообщила Рине, что она может остаться. Рина вежливо отказалась. Ей следует вернуться в особняк за вещами. Она подыщет себе дом и не будет никого обременять.
… Она переступила порог и обнаружила, что не сказала Пелагее самого главного: Грандиоз вовсе никакой не Великий. И гребет он деньги лопатой лишь потому, что его пока не разоблачили. Теперь Рине известно всё. Неужели влиятельный, всемогущий Грандиоз не попытается закрыть ей рот?! Впору было опасаться худшего.
Два дня подряд после угрозы «толстого человека», как прозвала его Теора, погода стояла мягкая. Ни завываний ветра, ни унылых дождей. Сквозь пелену туч изредка прорывался солнечный лучик, расцвечивая золотом листву дубов. Дикие гости из чащи не жаловали. Пелагея сказала, что пришло «бабье лето». Юлиана надеялась, навсегда. Но два тихих дня закончились без предупреждения. В ночь на третий раздался резкий, требовательный стук в дверь. В доме тотчас поднялся переполох. Кто-то отдавил хвост коту Обормоту, и тот, как ошпаренный, заорал во всю глотку. Кекс с Пирогом принялись лаять, проверяя, кто громче. Юлиана храбро приподняла занавеску и прильнула к окну. На крыльце не было ни души, хотя стук продолжался. Марта не без содрогания выглянула в форточку и пришла к заключению вполне в своем духе:
— У нас во дворе поселилась барабашка. Мистика, понимаете?!
— А вдруг не б-барабашка, а М-мерда? — пробормотала Майя и спряталась под столом.
Той ночью решили не отпирать ни барабашке, ни тем более Мерде. Пелагея посчитала, что это чья-то злая шутка. Потому как кот — опознаватель всевозможной нечисти — вёл себя на удивление спокойно. Лишь на Киприана шипел за отдавленный хвост.
Утром обнаружилось, что все кадки с фиалками и эмалированная чаша, где обычно настаивалась хвоя для умываний, перевернуты во дворе ровнехонько вверх дном.
— Зелень сушеная! — высказалась Пелагея.
— Чистая работа, — хмуро проговорила Марта. — Не придраться. Как думаете, это полтергейст, души умерших или чьи-то злодейские козни?
Юлиана поглядывала на беспорядок, скрестив на груди руки и закусив нижнюю губу. Она склонялась к версии со злодейскими кознями.
— И двух мнений быть не может, — заявила она погодя. — Грандиоз, будь он неладен!
Тут на крыльцо вышла заспанная Теора. Кожа — кровь с молоком, волосы пышные, волнистые. Сорочка до пола — точно одеяние княгини. Тут Юлиана на нее и взъелась: юбку, мол, почем зря просиживаешь, за чужой счет кормишься и хоть бы что полезное для Пелагеи сделала. Грандиоза бы, например, проучила. Чего с такой внушительной второй тенью по избам прятаться?!
Теора покраснела, как маков цвет, виновато поглядела по сторонам и убежала обратно в дом.
— Не трогай ее, ей и без того тягостно, — сказала Пелагея, тронув Юлиану за плечо. — Давай подождем и посмотрим, что будет.
— А как же нападение? Ведь это лучшая защита! — возмутилась та.
— У Пелагеи свои методы, — сказал Киприан, тактично уводя Юлиану по тропинке в березовую рощу. — Пойдем, поищем следы ночного хулигана.
— Следы! — мячиком подпрыгнул Пирог.
— Разнюхаем! — обрадовался Кекс и завилял хвостом, как будто внутри у него завели моторчик.
Псы рванули мимо Юлианы раньше, чем она скомандовала: «Сидеть!». Иногда ей страшно хотелось дать обоим по команде: «Умри!», — но Кекс с Пирогом всё равно бы не послушались. Когда она ушла в лес в сопровождении своего кленового друга, Пелагея совершенно случайно обнаружила в высокой выцветшей траве у огорода несколько натянутых между кольями струн.
Ребенок захлебывался криками. То ли оттого, что ему было холодно на улице в тонком одеялке. То ли оттого, что его неумело укачивала мать. Причин могло быть сколько угодно. Но почему матери приспичило принести свое чадо именно к оперному театру? Охранники, не пустившие ее с младенцем внутрь, недоумевали и поглядывали друг на друга с легким беспокойством.
— Им не хватило денег на билеты, — сказал кто-то. — Всего какой-то пары сотен.
— Цену велено не снижать. Нынче радость дорого обходится, — пробурчала билетерша. — А у матери-то, небось, хандра.
— А отец-то, небось, на заводе спину гнёт, и вся зарплата уходит на еду, — прокряхтела уборщица, натирая тряпкой мраморные плиты. — Знаем мы таких. Не впервой.
— Бедноту тянет к искусству, как к наркотику, — сказала билетерша, задумчиво подсчитывая выручку. — Но за всё надо платить. Одни расплачиваются сейчас, другие — после.
Грандиоз, как и всегда, был в лучшей форме. Сначала он спел «Арию победителей», затем исполнил «Ночь в саду роз», сорвав бурные овации и получив с дюжину букетов вышеупомянутых роз от восторженных почитателей его таланта. Следом должны были идти «Куплеты у фонтана», но Грандиоз их подзабыл и надеялся, что во время антракта пробежится по тексту еще раз. Три места в ложе, предназначенные для его отпрысков, пустовали. Хотя правило присутствовать на концерте отца считалось нерушимым. Но Грандиоз был спокоен. Распоряжение оставаться в поместье исходило именно от него.
Рина была уверена, что правильно подгадала время. Она прискакала к особняку поздно вечером, полагая, что большинство слуг в это время уже спит, а всё семейство, по обыкновению, уехало на концерт. Спешилась, отвела лошадь в кусты, где ее не заметят, и прокралась под окнами к черному ходу. Окно ее спальни, всегда открытое ветрам, было наглухо заперто и вдобавок заколочено тяжелой решеткой. Но в поздний час решетку было не так-то легко разглядеть.
Рина пробралась черным ходом мимо пустующей кухни, где днем повара лезли из кожи вон, чтобы угодить тонкому вкусу Грандиоза. Преодолела витую каменную лестницу с многочисленными проёмами и арками. Быстрым шагом миновала костюмерную, где Грандиоз любил покрасоваться перед высоким зеркалом. И очутилась у собственной двери. В комнате, на кровати, разложенное сухопарой служанкой, ее ожидало платье. Дорогое, роскошное. Иным о таком только мечтать. Служанка, которая его караулила, при виде Рины всплеснула руками.
— Молодая госпожа! Где же вы пропадали?! Господин извелся, пока вас искал. Просил за него извиниться.
— А это что, извинения? — поинтересовалась Рина, указав подбородком на платье. — Спорю на что угодно: оно посыпано ядовитым порошком, который разъедает кожу.
Служанка собралась снова всплеснуть руками, но тут на пороге спальни нарисовался Гедеон — весь из себя благожелательный, любезный. Прямо тошно.
— Чего тебе? — отогнав незваный испуг, буркнула Рина. — И почему не на концерте?
— Да вот. — Гедеон небрежно вынул из грудного кармана ключ на цепочке. — Мы подумали, стоит подарить тебе безлошадный экипаж. Колёса у него будь здоров! По любой колее проедут. И без колеи не подведут.
— Сдались мне ваши экипажи, — фыркнула Рина. Но оказалось, что и на этот случай у Гедеона кое-что припасено. Новая конская сбруя с разноцветной вышивкой буквально вплыла в проход на руках лакея. Уска-Кале наверняка бы понравилось. Мягкое, лёгкое седло, прочная подпруга, трензельное оголовье. У Рины вдруг возникло неодолимое желание принять все подарки, а заодно и извинения Грандиоза. Но что взамен? Ей будет велено молчать. За нею начнут следить. Ее обяжут отчитываться о каждом шаге, сделают, в конце концов, соучастницей ужасного обмана. И будет ли она тогда счастлива?
Борьба с искушением оказалась недолгой. Рина подошла к кровати, схватила платье под приглушенный возглас старухи-служанки и нацепила его Гедеону на голову. Выпроводив его и обоих слуг, защелкнула замок изнутри и принялась паковать вещи, какие пригодятся в странствии по Вааратону. Как только она выведет отчима на чистую воду, ноги ее здесь не будет. Рину приютит теплое южное побережье с ракушками и чистым морским песком.
«Именно так всё и случится», — сказала она себе. И в этот момент кто-то с обратной стороны тихо задвинул щеколду.
Сначала она думала, что замок сломался, ковыряла его ножом, сетуя на горе-мастеров и умельцев, которые замок установили. Затем раздвинула шторы, решив, что вылезти через окно будет делом пяти минут. Но за шторами зловеще чернели узоры решетки. А за решеткой, в свете фонаря, она увидела, как ее лошадь, ее любимую Уска-Калу уводит какая-то девушка. Селена! Рина узнала ее по походке, и сердце затрепыхалось, как арния в клетке. Ее поджидали. Она попалась в ловко расставленные сети, ни о чем не подозревая. Рина несколько раз ударила себя по лбу.
— Глупая! Глупая! Вот как теперь быть?!
Она снова попыталась открыть дверь, атаковала ее с разбегу, но только сильно ушибла плечо. Кричала Гедеону, чтобы не дурил. Гедеон, похоже, в это время как раз изобретал новые засовы и запоры, чтобы пленница не сбежала. Пока она колотила в дверь, его молоток тщательно, удар за ударом, забивал гвозди в прочную древесину.
— Прекрати! — прозвучал сталью голос Селены. Приказ был адресован Рине. — От того, что ты будешь тут горло надсаживать, ничего не изменится. Сотрудничать ты отказалась. Поэтому советую приготовиться к худшему. Вот вернется отец…
— Хотел бы я на это посмотреть, — неприятно хохотнул Гедеон. — Суд над сводной сестрицей.
— Вам всем место за решеткой, подлые проходимцы! — крикнула Рина.
— Ой-ой! Подлые, да еще и проходимцы! — рассмеялась Селена. — Давай, и что ты можешь? У нас деньги и власть. Если мы в тюрьму и отправимся, то лишь по собственной воле. И то если захочется острых ощущений.
— Как будто она не знает, кто Грандиоз на самом деле, — издевательски вставил Гедеон.
Рина стала кричать, что Грандиоз на самом деле обманщик, вор и браконьер, а еще бесполезное ярмо на шее у народа, но ее уже никто не слушал. Она не сразу заметила, что из глаз текут слезы. Расплакаться от бессилия — как это сейчас просто! Убьют ее, или до конца жизни заточат в сырое подземелье, или поместят в заведение для психически больных — от нее совершенно точно избавятся. Так что же теперь? Сдаться, покориться судьбе и ждать, когда последует расправа? Ну уж нет. Она как-нибудь выберется. Она позовет на помощь. Кроме того, у нее имеется какое-никакое холодное оружие.
Рина выбила стекло ножкой табуретки — и в комнату ворвался свежий, никем не укрощенный ветер. Просунула руку с ножом в окно и принялась пилить решетку. Наверняка бесплодное занятие. Но разве у нее есть выбор?!
Вскоре из свежего ветер сделался промозглым, пробирающим до костей. Пальцы у Рины закоченели, спину пронзила боль, и нож, лязгнув по металлу решетки, выпал из рук. Комнату окутала тишина, если не считать свиста и завывания непогоды. Потом по отливу застучали капли дождя. А за дверью по-прежнему ни звука. Что же Грандиоз так долго не возвращается? А может, уже вернулся и обдумывает, как бы ее, Рину, побыстрее устранить?
Она сползла на пол, и ее затрясло. Гусиная кожа, озноб по всему телу, сухой, отвратительный кашель. Неужели простуда? Досадное препятствие на пути к свободе. Ни в коем случае нельзя простывать, если замыслил побег.
Рина опять зашлась сухим кашлем, стянула с кровати одеяло, и накрывшись с головой, мелко задрожала. Чай с имбирем и лимоном был бы сейчас настоящим спасением. Но кто станет носить ей чаи, когда основная цель — ее молчание, и желательно гробовое? Грандиозу представился уникальный шанс отправить ее на тот свет, даже не замарав рук. Достаточно пустить болезнь на самотёк — и дело в шляпе.
Когда к ней вошли, она даже не подняла головы. Сидела, обняв себя за плечи, стучала зубами и грезила о недоступном юге.
— А ну-ка вставай, — сказали голосом Гедеона, после чего ее без резких движений подняли с пола. — Отец зачем-то велел перевести тебя в верхние покои.
Верхние — значит самые роскошные, удобные и тёплые. У Рины не хватило сил, чтобы как следует удивиться. Она лишь усмехнулась.
— А я думала, ваш Великий хочет сгноить меня в подвале с крысами.
Дверь в холодную комнату с разбитым окном закрылась для нее раз и навсегда.
Стоял густой, бархатный мрак. Казалось, протянешь руку — и коснешься мягкой пустоты, которая, как тёплый кот, дышит и едва слышно сопит в полудреме. За окнами настороженно бродила лесная тишина. Юлиане не спалось. Она ворочалась в своей летающей кровати, зависшей между первым и вторым этажом, вздыхала и боролась с мыслями, на которые следовало бы попросту не обращать внимания. Едва слышно вращались под основанием винты. Часы с кукушкой на стене мерно стучали маятником. В этом уставшем, сонном мире Юлиана одна никак не могла успокоиться и ужасно завидовала остальным. Ее друзья сейчас, вернее всего, сладко спят у себя в кроватях и набираются сил для грядущего дня. А она завтра опять встанет разбитая и будет склеивать себя по кусочкам, как расколотую скорлупу.
В первый миг она решила, будто грозу пробудило ее беспокойное сознание. Откуда молниям взяться осенью?! Но вот сверкнула одна, полыхнула другая — и в черном небе пророкотал гром.
«Уже веселее», — подумала Юлиана и приготовилась к зрелищу. Не спать во время грозы гораздо приятнее, чем не спать просто так. И вроде бы даже оправдание есть. Вон как гремит!
Чего она не учла, так это того, что кроме обычных молний бывают и шаровые. Но шаровая молния гораздо более редкое явление. Когда ворота в лето давным давно на запоре, а зима вот-вот нагрянет, никто не ждет в своих владениях огненных шаров. Поэтому, увидав у притолоки шипящую огненную массу, Юлиана первым делом подумала на кота Обормота. Если он умеет переправлять людей в иные измерения и двигать предметы силой мысли, отчего бы ему не обратиться эдакой плазменной субстанцией и немножко пошипеть? В свой самый черный день на это имеет право любой кот.
Но огненный шар внезапно пришел в движение и направился к Юлианиной кровати. Она единственная из всего в доме парила в воздухе и разгоняла винтами воздух. Конечно, был еще и прикроватный столик, но его весьма некстати сломала Теора. Будь столик в исправном состоянии, кровати, возможно, удалось бы избежать удара молнией. С криком: «Мамочка-а-а!» Юлиана перекатилась на бок и свалилась на первый этаж, сильно ударившись головой и локтем. Раздался взрыв — и от кровати осталось подобие пережаренного гигантского ломтя ветчины. Запахло паленой пластмассой. Зато разящего плазменного сгустка как не бывало.
Весь дом в единый миг поднялся на уши. Пелагея вскочила и запалила фитиль в лампе. Видок у нее был растрепанный и сонный. Проснулась Марта. Включили оглушительную собачью «сирену» Кекс с Пирогом. Теора и Майя обеспокоенно высунулись из тайной комнаты. Пересвет решил, что приключилось стихийное бедствие, и бросился к рукописи — самому ценному, что у него было. По ступенькам сбежал Киприан. Сорвав с вешалки широкий вязаный шарф, он подлетел к дрожащей, забившейся в угол Юлиане и набросил шарф ей на плечи.
— Что случилось?! — спросил он.
У Юлианы зуб на зуб не попадал.
— Ш-шаровая м-м-молния, — с трудом вымолвила она. Ее трясло так, словно она вышла из морозильной камеры после долгого заточения.
— Обычно шаровая убивает наповал. Тебе повезло, — сказала Пелагея, поднося ей огромную чашку с настоем мелиссы и мяты. — Возьми вот, попей.
От мелиссы с мятой Юлиана отказалась. Зато горячий шоколад, приготовленный лично Киприаном, пришелся ей по вкусу. Пока она пила, дрожа всем телом, Киприан обнял ее со спины и стал успокаивать, как ребенка:
— Всё позади, всё хорошо. Что болит? Голова? Сейчас перестанет.
Взяв ее голову в руки, он снял боль всего парой прикосновений. В затылке больше не кололо. Мысли не метались, подобно суетливой мошкаре. Юлиана приказала себе не плакать. Но что слезам приказы?! Стоит лишь издать «сухой» закон, как их не остановить.
… Они заснули в обнимку на диванчике в гостиной. Бесконечно прекрасный, полный загадок человек-клён и взбалмошная Юлиана, которая только хотела казаться сильной. Увидав их вместе, Марта нахмурила брови и собралась было разбудить. Но Пелагея мягко загородила ей путь.
— Оставь. Ты всё равно никогда не сможешь их разлучить. Так что даже не пытайся.
Марта хотела возразить, но Пелагея приложила палец к губам. Сухие травы — в высоких вазах, на окне, под потолком — усыпляюще зашелестели на ветру, прилетевшем из потаённых глубин дома. Каждый вернулся к тем снам, которые не успел досмотреть. Завернулась в тёплое одеяло Майя, Теора задремала под неусыпной защитой Незримого. Пересвет полюбовался парочкой внизу и тоже завалился спать — в обнимку со своей ненаглядной рукописью. Кекс отправился в сон доедать мясной пудинг, Пирог — охотиться на вредного зайца, который никак не давал себя поймать. А Пелагея устроилась на кухонной лежанке, думая о том, что через два часа уже рассвет и нужно будет идти в курятник за свежими яйцами. Она надеялась хотя бы чуть-чуть вздремнуть, но мысли постоянно вращались вокруг этой странной шаровой молнии. Не связано ли ее возникновение с угрозой Грандиоза? Вчера — перевернутые горшки, сегодня — гроза неведомого происхождения, завтра — пожар. Да всё, что угодно, может случиться завтра! И ладно, если б дело касалось только Пелагеи. Но ведь, скорее всего, пострадают ее друзья. Она впервые начала беспокоиться. Страшные картины будущего лезли ей в голову и сменяли одна другую, не давая ни малейшей передышки. Кутерьма оборвалась, когда запел петух. Он устал стоять на левой ноге, сменил положение и сообщил об этом миру.
Марта только-только провалилась в сон, в котором молнию породили блуждающие огни, томящиеся в шкатулке на чердаке. Она как раз намеревалась выпустить их на свободу, когда бодрое, хрипловатое «ку-ка-ре-ку!» возвестило начало нового дня. И день обещал быть далеко не безоблачным.
Пересвет обнаружил, что опаздывает на работу, и носился по дому, как угорелый. Его зубная щетка непостижимым образом очутилась в кувшине с компотом, тарелка с завтраком словно бы сама собой опрокинулась и стала дополнением к сытному завтраку Обормота. Кот вылизал тарелку дочиста и удалился с чувством выполненного долга.
Пелагея как раз доставала из печи пирог, когда Пересвет в спешке покидал дом.
— Посиди с нами! — крикнула ему Майя.
— Да ты что! Я же тороплюсь!
— Ты сперва чаю попей, а потом торопись, — миролюбиво посоветовала Пелагея.
Ее слова возымели неожиданное действие. Спешка была отложена. Пересвет, как ни в чем не бывало, выпил чая с куском пирога, беззаботно поболтал ногами под скамейкой, послушал рассказ Пелагеи о белке, которая поселилась в дупле неподалеку. И только выйдя за порог, осознал, что опоздал окончательно и бесповоротно. Ему грозил выговор от Василисы и огромный штраф впридачу.
— Давай, бери зонтик. Не этот. Он дырявый. Возьми сиреневый.
Пелагея твердо намерилась прогуляться по городу, хотя Пересвет предупреждал, что о ней пошли скользкие слухи. Ей вдруг стало любопытно, что о ней говорят. Теору она позвала с собой за компанию.
— Да куда же мы пойдем? — упиралась та. — Сейчас дождь как зарядит!
— А у нас зонтики! — настаивала Пелагея.
— Но моя тень… Я имею в виду Незримого.
— Подумаешь, тень! Люди заняты своими проблемами. А если начнут теней пугаться, значит, у них всё в порядке и можно за них порадоваться. К тому же, коль скоро будет дождь, на Незримого никто даже не взглянет.
Теора согласилась скрепя сердце. До калитки она шла по росистой траве, жалея, что роса не бисер, из которого можно сплести ожерелье. Затем — по лесной тропке, цепляясь волосами за ветки. Дождь начался, когда они вышли на лужайку. Перед ними лежал Сезерский тракт, и до города было подать рукой. Зонтики повырастали, как разноцветные грибы. «Хлоп!» — Пелагея раскрыла свой, зеленый. «Хлоп!» — Теора даже засмеялась, когда раскрылся ее сиреневый зонт. За трактом она заметила пару желтых, один пятнистый, несколько черных и на удивление красивый малиновый зонтик, которые куда-то целенаправленно двигались.
— Там рынок, — объяснила Пелагея. — А там, на окраине, — она указала в противоположную сторону, — дома отверженных.
— Отверженных? — переспросила Теора.
— Они выступили против сноса своих старых хижин и отказались переехать в многоэтажные дома. Три и пять этажей — это сейчас для горожан привычно. Еще отверженные ведут собственное хозяйство и не работают на фабриках с утра до ночи. Говорят, они все с особенностями. Ну, ты понимаешь.
Теора кивнула, хотя ничегошеньки не поняла.
— Пойдем к отверженным, — попросила она. Пелагея пожала плечами. Почему бы и нет?
Капли звонко ударялись о сатин, стекали по куполу зонта и, зависнув на кончиках спиц, падали под ноги. У Пелагеи вымок низ юбки, но ее это ничуть не смущало. На свой мокрый подол Теора тоже решила не обращать внимания.
На окраине они столкнулись со старушкой, чье лицо было изборождено морщинами, как высушенный абрикос. Доисторическая старушка оказалась на удивление резвой. Она преградила им дорогу, промычала что-то невразумительное, а потом с места в карьер призналась, что помнит незапамятные времена, когда страной правил мудрый король. Затем она молниеносно перескочила к теме печенья. «Отверженный» старик с покладистой седеющей бородой, прятавшийся от дождя в беседке, наблюдал за нею и похохатывал, из чего Пелагея нерешительно заключила, что у него тоже не все дома. Наконец старушка убежала в свою убогую хижину, и бородач перестал хохотать.
— Дорофея, — сказал он довольно бодрым для старика голосом. — Местная сумасшедшая. Да только вы ее не бойтесь. Добрая душа. Сейчас вернется, предложит вам печенья. От печенья не отказывайтесь.
Произошло в точности так, как предсказал бородач. Дорофея выбежала под дождь с подносом, полным круглого, пузатого печенья, и протянула его с отсутствующим взглядом. Пелагея с Теорой переглянулись, но всё же последовали совету старика. Когда они возвращались, разглядывая каждая своё печенье, дождь припустил с удвоенной силой, так что даже зонт не спасал. Пришлось переждать под навесом, где, на скамейке, вязала какая-то женщина с бородавкой на носу. Женщина бросила на них любопытный взгляд и скрестила ноги под рваной цветастой юбкой.
— Вы от Дорофеи? Бедолага недавно спятила, — сказала она. — Раньше любила по грибы поздно вечером ходить. Встретила на дороге Мерду — и умом тронулась. Вы бы, девоньки, на дорогу после заката не ходили. Целее будете.
Теору передернуло. Пелагея тем временем разломала печенье и обнаружила внутри свёрнутую записку.
— Вот так проглотишь целиком — и не узнаешь, что тебе хотели сообщить, — пошутила она.
А сообщить ей хотели нечто весьма туманное. Вполне в духе древней старухи, которая, потеряв разум, случайно обзавелась даром предсказания:
«Ты друга обретешь, когда сама не ждешь. И распадется клеть, где можно умереть», — прочитала Пелагея вслух.
Теора поспешно разломила свое угощение. Там тоже была записка, и гласила она следующее: «Не всем суждено спасать миры».
— Почему у тебя в стихах, а у меня нет? — расстроилась Теора.
— Всё это ерунда, — громко вздохнув, сказала женщина с вязанием. — Мне печенье Дорофеи предрекло скорое избавление от болезни, и где же оно, избавление? Радикулит уже второй год мучит.
— Мучит? — оживилась Пелагея. — В каком месте? Я могу помочь.
— Что, правда?! — Женщина вскочила со скамейки, словно радикулита у нее вовек не бывало, и Пелагея занялась лечением. Врачевать телесные недуги у нее получалось так же легко, как варить компот. Поставь их с Киприаном рядом — и еще неизвестно, кто кого переплюнет по части устранения болей в спине.
Так или иначе, со своей задачей целительницы Пелагея справилась на отлично. Пациентка помолодела разом лет эдак на десять, принялась пританцовывать и пообещала, что больше не будет ходить в рваной юбке, вымоет дома все окна, созовет гостей и устроит пир, какого мир еще не видывал. На пир она, разумеется, позвала и Пелагею с Теорой. Но Пелагея вежливо откланялась, в мягкой форме сообщив, что у нее дел по горло.
По дороге домой Теора призналась, что хочет поскорее закончить здесь со всем, вернуться в Энемман и увидеть, наконец, лик своего Незримого.
— Знаешь, я так скучаю по его прежнему облику! — сказала она, поднеся руки к груди.
— Ну еще бы, — усмехнулась Пелагея.
— И если спасать миры не для меня, тогда что я здесь делаю?
— Резонный вопрос.
— Я обязательно спасу Вааратон, так и будет! — не смолкала Теора. — Погода портится из-за того, что ловят арний. Нужно всего-то остановить толстяка. Я справлюсь. Я уже почти придумала план. Пробраться к толстяку — раз, растолковать ему гнусность его поступков — два… Как думаешь, он поддаётся внушениям?
Она закрыла зонтик, хотя по-прежнему лило, как из ведра. Белые пряди липли к лицу, щёки горели неестественным румянцем. Пелагея ускорила шаг и потянула ее за собой, в лесные чертоги. Она сомневалась, что план Теоры хоть сколько-нибудь состоятелен.
На выкованную из железа, покосившуюся букву «т» села механическая бабочка-лимонница — чудо техники, выпущенное на волю безумным изобретателем. Ветер сдул ее в мгновение ока — и этого хватило, чтобы буква качнулась и с лязгом свалилась на ступеньки Бюро печатных услуг «Южный ветер». Вернее, некогда над входом действительно красовалось именно такое название. После промчавшегося по Вааратону урагана первой сдала позиции буква «ж». Поэтому, если нужно было срочно что-нибудь напечатать, жители Сельпелона без колебаний направлялись в Бюро «Юный ветер». Василиса еще кое-как могла с этим смириться. Но сегодняшнее событие совершенно выбило ее из колеи.
— Вот скажите, кто станет пользоваться нашими услугами, если «Южный ветер» превратился в «Юный веер»?! — бушевала она. — Елисей, чем ты занимаешься? Почему до сих пор не вернул буквы на место?! Почему буквы на соплях, спрашиваю?!
Младший брат Василисы сутулился, втягивал голову в плечи и сбивчиво объяснял, что стремянка слишком мала, а клея раздобыть он не смог.
Сестра ударила Елисея по лбу свернутой в трубку газетой.
— Что ты там мямлишь? Клей? Стремянка? Какая бессмыслица!
Елисей пригнулся, и на сей раз удар газетой пришелся по его печатной машинке. А гнев Василисы сменил направление.
— Пересвет, увалень, почему чаи гоняешь? Готова статья?
— Готова, готова, — примирительно отозвался тот, протягивая начальнице пахнущий чернилами листок. — Только вот не уверен, что стоило использовать для статьи низкопробные сплетни. Так чернить имя человека, который даже защититься не может… Я имею в виду управляющего Грандиоза. Если он сбежал, наверняка были причины.
— Ух я тебе! — замахнулась Василиса. — Твоё дело выполнять приказы начальства. И не заниматься во время работы посторонними делами! Я тебе за что плачу?!
Она вырвала листок из рук Пересвета и бегло просмотрела статью.
— Ужас, — вынесла приговор Василиса. — Переписать!
Когда она умчалась из кабинета, хлопнув дверью, Пересвет с Елисеем дружно вздохнули.
— И почему только моя сестрица такая склочная? — задумчиво изрёк Елисей. — Готов спорить, в погоне за сенсацией она не остановится ни перед чем. Кстати, за статью, которую ты сейчас пишешь, — тут он понизил голос до таинственного шепота и наклонился к столу Пересвета, — ей обещан сумасшедший гонорар! Да не кем-нибудь. Самим Грандиозом!
— После моей статьи, — точно таким же шепотом отозвался Пересвет, — никто не посмеет укрывать у себя сбежавшего управляющего. Думаю, на это и весь расчет.
Он огляделся, достал из рюкзака бутерброд и слопал его в один присест. А затем вставил в печатную машинку пожелтелый лист и принялся что-то увлеченно строчить. Елисея так и подмывало заглянуть ему через плечо, но он крепился из последних сил. Лишь когда на столе Пересвета собралась приличная стопка, ухитрился незаметно стащить верхний лист.
— Ого-о-о! — протянул он с восторгом. — «Книга правды»? Неплохо звучит!
— Это рабочее название. — Пересвет попытался отобрать у Елисея листок, но тот отбежал подальше, к окну, и оттуда процитировал пару строчек.
— Ого! Да ты писатель! — изумился он. — И какой! Если книга пойдет в массы, восстание обеспечено.
Пересвет подскочил к нему и выхватил листок.
— Ладно, ладно. Только сестре ни слова.
— Ясное дело! Ты писатель. А писать может не всякий. Идти к мечте, несмотря на кучу забот… Эх, уважаю! У меня, вон, всё из рук валится, ни на что силы воли не хватает. Неусидчивый я. А так давно бы шедевр создал.
Пелагея заготавливала травы и варенье на зиму. «Это только кажется, что зима не за горами, — любила повторять она. — Золото осени быстро сменяется снегопадами. Не успеешь и глазом моргнуть, как понадобятся витамины».
Теора вертелась на кухне, кое-как управляясь с мытьём банок и помешиванием яблочного варенья в кипящем черном котле. Несколько банок постигла печальная участь: Теора расколотила их вдребезги, причем совершенно без злого умысла. Услыхав звон, кот Обормот на мягких черных лапах подкрался к бисерной занавеске и, по старой привычке, разделался силой взгляда с остальными банками. Они треснули и разлетелись на мелкие осколки, как если бы внутри у них взорвалось по небольшому фейерверку. Обормот проделал этот трюк, даже несмотря на отсутствие его главного врага, Марты. У Пелагеи хватило терпения не наподдать ему в тот же час. Вместо этого она спустилась по «поющим» ступенькам в погреб и выволокла на свет просмоленную бочку, где некогда хранился изюм.
— Не горюй, дорогая, — сказала она Теоре. — Где-то у меня был прочный поддон. Ага, вот он! В бочке наше варенье прекрасно переждет суровые времена.
— Как же нехорошо вышло, — сокрушалась Теора. — Видно, я, и правда, ни на что не гожусь.
— Глупостей не говори, — без зла сказала Пелагея. — Просто ты еще не нашла себя.
— А ты нашла?
— О! — Пелагея заулыбалась, припомнив, сколько на ее долю выпало приключений. — Мне пришлось пробороздить Глубокое море, спуститься на дно колодца, пережить великую сушь и не раз пройти стену насквозь, прежде я смогла хоть капельку приблизиться к своему истинному призванию. Не так-то это легко.
— Но ведь я из верхних миров, — с грустью возразила Теора. — И правила там другие.
— Сейчас ты здесь, — гулко донесся из бочки голос Пелагеи. Она забралась туда по пояс, решив основательно почистить стенки изнутри. — Тебе будет удобней, если станешь следовать здешним правилам. Это как с воздухом и пирогами. Часть ваших правил в средних мирах попросту не работает. Скажи, разве я не права?
— Права.
Теора вздохнула уже с меньшей обреченностью, взяла мочалку и принялась чистить бочку снаружи.
Покончив со стиркой занавесок, Марта вспомнила, что ей приснилось сегодня ночью, и двинулась на кухню, где Пелагея с Теорой потчевали Пересвета чаем и яблочным вареньем. Пересвет, как всегда, был весел и беззаботен. Громко рассказывал историю про какие-то отвалившиеся буквы, хохотал. Марта напустила на себя строгость, расправила складки на черном переднике, смахнула капли с носков черных туфель и вошла на кухню, как карающая богиня.
— Ну, к чему такая похоронная мина! — крикнул Пересвет. — Я половину книги написал! Хоть бы порадовалась за меня.
Марта сделала вид, будто его не существует, повернулась к Пелагее и доверительно поинтересовалась, к чему снятся улитки.
— Улитки?! — на восходящих тонах переспросил Пересвет и зашелся невыносимым смехом. — Ой, у-улитки! А-ха-ха-ха! Умора!
Марта с ненавистью зыркнула на него, мечтая лишь о том, чтобы он испарился на месте. Но Пересвет и не подумал испаряться. Поэтому, не дождавшись истолкования сна, она выбежала вон, словно ее только что смертельно оскорбили. Находиться с Пересветом в одном пространстве было выше ее сил.
Долго скрывать от Рины, ради чего ее перевели в верхние покои, не удалось. Болтливые горничные шушукались на каждом углу, как только выпадала возможность. Долгое время Рине разрешалось свободно ходить по особняку. И она бы с радостью сбежала снова, если бы не ужасная слабость, которая после болезни никак не проходила. Сначала, благодаря чистой случайности, Рина узнала, что ее тайком пичкают таблетками, от которых возникает головокружение, и снотворным, из-за которого она проводит в постели без малого полдня. Затем ей открылась страшная правда о намерениях Грандиоза относительно ее дальнейшей участи. Он велел слугам заботиться о Рине лишь затем, чтобы та имела «товарный вид», когда придет время знакомиться с будущим женихом. Грандиоз решил обменять ее на дополнительную власть, как какую-нибудь вещь.
— До чего же гадко! — в сердцах проговорила Рина, падая от бессилия на кровать. Видно, в воде, которую она выпила после завтрака, опять было что-то намешано.
К ужину она открыла глаза, как ни в чем не бывало. Слабость прошла до следующего приема снотворных. Но на сей раз напиток, который ей подадут, будет выплеснут в камин.
«Как будто она не знает, кто Грандиоз на самом деле!» — эхом звучало в голове. Память выдавала обрывки фраз, которые Рина слышала от горничных: «Чтят в соседних странах», «В его руках сосредоточена власть», «Деньги правят миром». А еще очень подозрительная фраза, которую случайно обронил сам Грандиоз: «Усилить влияние и обрести крепкого союзника». Ну не король же он, в самом деле?!
«Правитель, о котором никто не знает, — замерев, подумала Рина. — Не он ли сверг предыдущего короля? Надо притворяться, что я ни о чем не догадалась, иначе мне точно конец».
Она прокралась от комнаты к балюстраде третьего этажа, на цыпочках спустилась по лестнице и притаилась за колонной. Грандиоз — неестественно любезный и услужливый — благоухал духами до того нестерпимо, что казалось, будто он впопыхах вылил на себя весь флакон. Он принимал посетителя. Причем, судя по ужимкам Грандиоза, посетитель был из знатного рода. Вокруг него плясали и всячески старались угодить. Рина подглядела, что стол, за которым он восседает, усыпан всевозможными яствами, а стулья рядом с гостем завалены шелками и кашемиром.
Наконец Рине удалось расслышать слова:
— Она у нас кроткая, послушная, да к тому же еще и красавица. Скоро сами убедитесь. Не девушка — истинное сокровище!
Так и есть. Самая настоящая сделка. Дочь, пускай и не родная, в обмен на могущественного сторонника. Если всё пойдет как по писаному, Грандиоз убьет одним махом двух зайцев: свидетельница его обмана навсегда покинет страну, а ему достанутся сплошные преимущества от союза с богатой державой.
— У меня девять жен, — произнес гость надтреснутым голосом. Как будто хрустнуло стекло, раздавленное тяжелым каблуком. — Как раз одной до ровного счета, кхм, недостает.
В Рине вскипела столь дикая, неукротимая ярость, что она ужаснулась самой себе. Словно вулкан внутри пробудился. Когда магма вырывается на поверхность, ее ничем не сдержать.
— Помнишь скрипку, которую я о стену расколошматил? — посмеиваясь, говорил Селене Гедеон. — Так я пустил ее струны на благое дело. Очень надеюсь, что кто-нибудь из того дома хотя бы споткнется или подвернет ногу.
Селена остановила его нетерпеливым жестом.
— Погоди. Что это там за шум?
Шум устроила Рина. Она ворвалась в залу, где Великий ублажал заморского гостя, и с яростным удовольствием наплевала на приличия.
— Возмутительно! — воскликнула Селена.
— Я не стану выходить замуж за этого мерзкого типа! — кричала Рина. — А если ты меня заставишь, я расскажу людям правду!
— Девчонка! — зарычал Грандиоз. — Глаза мне уже намозолила! Пора бы тебе узнать свое место!
— Пелагея, которую ты пытаешься смешать с грязью, вовсе не ведьма! Это ты уничтожаешь арний, чтобы…чтобы…
— Ни слова больше! — рявкнул Грандиоз и направился к ней, сжав кулаки. Рина пустилась наутёк, едва не сбив с ног Селену и Гедеона.
— Стропти-и-ивая, — цокнув языком, проговорил гость. — Но я быстро собью с нее спесь.
Резко поднялся, повелел слугам седлать лошадей и повернулся к Грандиозу.
— Далеко не уйдет, — пообещал он. — Ждите приглашения на свадьбу.
Рина снова и снова жалела о том, что не укрыла Уска-Калу понадежнее. Две ноги — это вам не четыре. Далеко на них не уйдешь. Особенно по мостовой, особенно под мелкой моросью да на студеном ветру. Она успела добежать лишь до печатного дома, когда ее настигла погоня. Две лошади — справа и слева — взвились на дыбы, наездники щелкнули хлыстами. Еще двое набросились на Рину, завели руки за спину и крепко связали лодыжки. Она извивалась угрём, кричала, но ее быстро заставили замолчать, заткнув рот кляпом, и погрузили в крытый экипаж.
— К реке! — распорядился гость (тот самый претендент на руку и сердце Рины). После чего сел в экипаж рядом с пленницей и захлопнул дверцу. Лицо у него было вытянутое, как баклажан, с массивным подбородком и орлиным носом. На лбу пролегали две глубокие параллельные морщины. А голову венчал белый тюрбан.
«Стало быть, южанин, — сообразила Рина. — Вот и исполнилось мое желание. По реке до южного побережья плыть два дня. А оттуда по морю, наверное, еще столько же». Странное чувство обреченности и отчаяния овладело ею. На юге много солнца, горячие пески, лазурные воды, но именно там счастья ей вовек не видать.
Привлеченный беспорядком на улице, Пересвет так и застыл у окна. Вошедшая в ту минуту Василиса окликнула его, но он не отозвался. Потормошила за плечо — без результата. Истукан истуканом. Ему даже штрафом пригрозили — и хоть бы что. Тогда Василиса решила припугнуть его увольнением. Пересвет пропустил угрозу мимо ушей. Вылетел из кабинета, точно его погоняли. Но помочь Рине не успел. Когда он очутился снаружи, карета уже тронулась с места и катила прочь. Благо, поблизости, у витрины, толпилась детвора.
— Эй, мальчуган, куда они направились?
— Кажется, к реке.
— Да, точно! Дяденька с полотенцем на голове так и сказал, — пискнула какая-то девочка.
Не понимая, что делает, парень бросился бежать за экипажем. «К реке! Они едут в порт! — сверлила мозг неотступная мысль. — Ну остановись же! Хотя бы капельку сбавь ход!»
Он мчался по проезжей части. Ему сигналили из безлошадных повозок. Патруль, словно сговорившись, свистел в свистки и размахивал полосатыми жезлами. Но Пересвет остановился, лишь когда экипаж свернул за угол. Наклонился, тяжело дыша, — весь взмыленный, ноги гудят.
— Эй, болван, чего творишь?! — крикнул водитель проезжающего мимо омнибуса. Затем кто-то подошел, взял его под локоть и вывел на пешеходную дорожку.
— Так-так, молодой человек, правила знаем? А если знаем, почему нарушаем? — Это был голос жандарма. — Пройдемте в участок, составим протокол.
Пересвет поплелся было за жандармом, но потом ему словно молотом по голове треснули: рванул от него, что было мочи.
«В лес, к Пелагее! Она-то уж точно что-нибудь придумает».
— На крыше экипажа развевался амрезийский флаг, — понуро сообщил Пересвет, скрестив ноги под скамейкой. — Это единственное, что мне удалось разглядеть. Ее похитили средь бела дня! И кто! Южане!
— Времени на раздумья нет, — сказал Киприан, поправляя на шевелюре кленовый венок. — Они отплывут не позднее заката.
— Я с вами! — встряла Юлиана. Уж очень ей не хотелось оставлять Киприана без присмотра. Вдруг каких дел наворотит?
Марта, которая всё это время притворялась, будто усердно драит кастрюлю, тоже попыталась предложить свою кандидатуру.
— Нет, — решительно отмёл тот. — Идем только я, Пелагея и Пересвет. — Не хватало еще, чтобы вы пострадали.
— Так выдвигаемся или как? — нетерпеливо заёрзал парень.
Пелагея сложила в узел кое-какой снеди, погрузила сверху остатки капустного пирога и надела вверх тормашками свой излюбленный белый цилиндр.
— Вперед! И да поможет нам пирог с капустой!
Они вышли в двери друг за другом: светловолосый юноша с извечным карандашом за ухом, хозяйка в многослойной шуршащей юбке и человек-клён, в чьих богатых пурпурных одеяниях жил знойный ветер далеких пустынь.
Марта и Юлиана хмуро проводили их, досадуя по одной и той же причине.
— У вас есть план? — поинтересовалась Пелагея, когда они достигли окраины леса.
— Для начала нам понадобится средство передвижения, — сказал Киприан.
Пересвет растерянно почесал в затылке.
— Вот если бы ты передал мне немного своей сверх-скорости… — с надежной пробормотал он.
Человек-клён без предупреждения коснулся ладонью его лба.
— Получай. Только расходуй экономно.
Пересвет в восторге промчался по Сезерскому тракту туда и обратно.
— Вот так чудеса! Ни вам одышки, ни боли в суставах!
— А я, пожалуй, превращусь в горлицу, — сказала Пелагея и передала Киприану узел с едой. — Донесешь?
— Тяжко же мне придется! — пошутил тот и перебросил «непосильную ношу» через плечо. Пелагея трижды повернулась вокруг своей оси — и шуршащих юбок с цилиндром как не бывало. Клюв, пара смышленых глаз, белоснежные перья — вот и вся экипировка.
— Двинемся к речному порту лугами, — сказал Киприан. — Нас не должны видеть в городе.
— Это еще почему? — изумился Пересвет и тотчас вспомнил о жандарме, который хотел его задержать. Да, через город никак нельзя.
— Пелагея, остерегайся беркута.
— Есть остерегаться беркута! — тоненько произнесла горлица. План вызволения Рины она решила составить по дороге.
Беркут Пелагею всё же настиг. Он изрядно проголодался, а потому был готов на любую подлость. Но горлица сумела увернуться и в последний момент схорониться в глубоком дупле. Ей несказанно повезло, что посреди бескрайних лугов рос ветвистый вековой дуб. Пока пернатый хищник и так, и эдак пытался протиснуться в дупло вслед за добычей, Пересвет с Киприаном успешно добрались до места назначения и проголодались немногим меньше, чем беркут.
— Обедать пора, а ее всё нет, — сетовал Пересвет. Его вторая — рыцарская — натура — твердила тем временем, что думать о еде, когда дама в беде, сущее святотатство.
Киприан, судя по всему, разделял точку зрения «рыцаря». Приложив ладонь козырьком ко лбу, он стоял под сенью пожелтевшего тополя и сосредоточенно вглядывался в серые дали. Вскоре он различил горлицу. Она изо всех сил работала крыльями, а по пятам за ней следовал беркут — вот-вот сцапает. Киприан простёр руку, смежил веки — и из-под земли вырвались с треском и хрустом белые цепкие корни. Миг — и беркут бьется в захвате корней.
Горлица тем временем приземлилась на тополиной ветке и прямо там с перепугу поменяла обличье. Ветка затрещала, а Пелагея — при цилиндре и юбке — сверзилась Киприану на руки. И ни малейшего смущения. Впрочем, ей не привыкать.
— Ну вы даете! — потрясенно проговорил Пересвет.
— А я предупреждал, — тихо сказал Киприан, опуская Пелагею на ноги.
— Было жутко, — призналась та. — Но зато у меня появился план.
План заключался в том, чтобы проникнуть на судно, идущее к морю, и поменяться с Риной местами.
— Главное успеть до отплытия, — сказал Пересвет и двинулся напролом, через заросли орешника и доходящей до пояса крапивы. Где-то в отдалении звучали гудки, гремели на пристани лебедочные цепи. Рыболовы до хрипа торговались за улов и дымили махоркой.
Порядочно исколов руки крапивой, друзья вышли к шумному речному порту, и Пересвет сразу узнал ненавистный флаг. Вон он, висит на злодейском судне, красный с желтыми полосками крест-накрест.
— Даю голову на отсечение, она там!
— С головой лучше повременить. Еще пригодится, — посоветовала Пелагея. — Как нам на борт-то проникнуть?
— Устроим переполох, — предложил Киприан. — Водоросли слушаются меня не хуже деревьев и трав. Так что я вам подсоблю.
— А я могу созвать аистов, — сказала Пелагея. — Лишь бы они не пострадали.
«Злодейское судно» издало протяжный гудок. На палубе засуетились матросы в тюрбанах.
— Что бы это ни значило, — пробормотал Пересвет и потянул Пелагею за собой. Аисты уже слетались к реке. Киприан засучил рукава, чтобы сподручнее было выращивать водоросли. Про узел с пирогом никто даже и не вспомнил.
Трап еще не убрали, и Пересвет вздохнул с облегчением. Ему совсем не улыбалось добираться до посудины вплавь. Река собрала богатую коллекцию палых листьев — от слегка желтых до пламенно-красных. Запахи прибрежной осоки, ряски и рыбьей чешуи вызывали в памяти образы из поры безоблачного детства, когда еще живы были родители и всё семейство выбиралось на природу поудить. Если б не мысль о том, что где-то в вонючем трюме томится Рина, Пересвет непременно впал бы в меланхолию.
Мимо прошаркал подозрительный тип с обветренной физиономией и двухдневной щетиной. Вдобавок ко всему он нещадно дымил папиросой. Попав в облако дыма, Пересвет закашлялся.
— Ну же, не зевай! — поторопила Пелагея. Операция «Переполох» только что началась. В мастерстве по извлечению растений с речного дна Киприану не было равных. Видел бы его кто в эти минуты! На красивом лице выражение сурового благородства, брови сведены, одежды раздувает ветер. Киприан шепчет слова, обращаясь к неведомой силе, благодаря которой растет и движется всё живое.
И вот спокойная, полноводная река начинает бурлить. Поднимается на поверхность буро-зеленая взвесь ила и водорослей, вырастают, множатся водокрасы и кубышки. А потом что-то цепкое и на удивление прочное хватает «вражеское судно» снизу и принимается тащить на дно. Трап едва не падает в воду, когда Пересвет с Пелагеей бегут на борт. До них никому нет дела. Команда во главе с капитаном отстаивает у реки право плыть, куда вздумается. Одни голосят, другие хватаются за гарпуны, иные тщетно пытаются сняться с якоря. Хлопот прибавляет налетевшая невесть откуда стая аистов, и Пелагея молится, чтобы им не причинили вреда.
— Трюм там! — показывает Пересвет. Пелагея подхватывает юбки и со всех ног мчится к трюму. На рассохшейся деревянной двери замок, но вскрыть его для Пересвета пара пустяков. Внутри, посреди нагромождений бочек, сетей и разной рухляди, сидит Рина. Ее даже не удосужились развязать.
— Что-то ты быстро сдалась, — сказал Пересвет. — С кабаном вон как расправилась, а перед горсткой людей спасовала.
В ответ девушка разразилась дичайшим кашлем. От простуды к простуде. Эдак вовек не выкарабкаешься.
Пересвет перерезал путы перочинным ножиком, отошел к двери и отвернулся.
— Скорее, помоги ей переодеться.
Пелагея стянула с себя юбку, мягкий жакет с орнаментом и белую льняную рубашку. Взамен к ней перекочевала длинная домашняя туника Рины. Шёлк — плотный, тяжелый — согревал не хуже шерстяного платья.
— Мы готовы! — возвестила Пелагея. — А теперь свяжи меня, чтоб похитители не догадались. Только не очень крепко.
— Связать? Тебя? — выпучился Пересвет.
— Времени нет. А я в любом случае не пропаду.
Закончив вязать узлы, парень виновато взглянул на новую пленницу. Подмена произошла удачно. Сторожа, которые сейчас заняты сражением с растительностью, наверняка не помнят Рину в лицо и поначалу не заподозрят неладного. А теперь остается лишь покинуть территорию неприятеля. И желательно без неожиданных встреч.
— Бежать сможешь? — спросил Пересвет.
Рина кивнула и тут же зажала рот. Опять этот мучительный кашель! Ну ничего. Как только они доберутся до неприступной лесной «скалы», Марта сварит нужных трав, и хворь как рукой снимет.
Пересвет осторожно приоткрыл дверь и выглянул наружу. Киприан по-прежнему творил природную магию. Судно опасно накренилось на левый бок, аисты кружили над всполошенной командой, и путь на берег был открыт. Беглецам повезло: трап свалился в реку, как только они перебрались на причал.
Рина вновь зашлась оглушительным кашлем, и Пересвет испуганно заозирался. Но рыбаков, бродяг и путешественников, что столпились у воды, всерьез захватило зрелище с аистами и водорослями. Проскользнуть у них за спинами и незаметно нырнуть в рощу не составило труда. А в роще, скрывавшей таинственное действо за пестрой листвой, царил Киприан. Он стоял в вихре, захватившем с неба лоскутья облаков, отблески далеких звезд, поздние соцветия осени. Стоял, простёрши руки, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами. Пурпур одежд взметался, подобно волнам. Вьющиеся рыжие пряди пытались поймать ветер.
Рина ахнула, потеряла равновесие и обхватила шею Пересвета, не сводя зачарованного взгляда с человека-клёна. Таинственное действо вмиг прекратилось. И надо полагать, в тот же миг несчастное суденышко было наконец оставлено в покое. Пелагея в трюме издала душераздирающий писк — и аисты разлетелись по гнездам.
— Что вытворяет, а?! — воскликнул кто-то из матросов.
— Поди проверь!
Когда многострадальная дверь в трюм резко распахнулась, Пелагея отвернулась к стене. Наряд тот же, что и у Рины. Поза страдалицы и несправедливо оскорбленной — есть. Неубедительно? Матрос сделал два шага по направлению к пленнице — и тут Пелагея догадалась, чего именно не хватает. Она столь правдоподобно изобразила острый бронхит, переходящий в пневмонию, что матрос отшатнулся и тотчас покинул каюту.
Дважды ударили в гулкий колокол. Судно сдвинулось с мертвой точки и поспешило покинуть порт. А то мало ли что на уме у этой спятившей речной флоры!
Киприан дал соцветиям улечься, облака отправил обратно в небо, а звездные блики уверенно распределил по висящим на ветках каплям, похожим на огоньки новогодних гирлянд. И тут только Пересвет заметил, что моросит. Киприан приблизился, вручил озябшей Рине накидку и сверток с пирогом.
— Благополучно добрались?
— Как видите, — буркнул паренёк.
Рина по-прежнему влюбленно таращилась на человека-клёна, несмотря на то, что повисла на шее у Пересвета. Ох уж эта переменчивая женская натура!
— Вы повелитель природы, да? — благоговейно спросила она.
Тот по-доброму усмехнулся и покачал головой.
— Вовсе нет. У нас с растениями что-то вроде союза на взаимовыгодной основе. По-научному, симбиоз.
Пересвет вздохнул с плохо скрываемым раздражением и потянул Рину в сторону.
— Пойдем уже. Тебе лучше спрятаться, пока не улягутся страсти.
Но Рина неожиданно от него отлипла и подскочила к Киприану.
— Ой, а что будет с Пелагеей? — обеспокоенно спросила она. — Ее ведь не выбросят за борт? Ну, когда поймут, что она не я?
— О! Ты не знаешь, на что она способна! — невесело рассмеялся Пересвет, подбивая носком ботинка сосновую шишку.
А Пелагея тем временем испытывала все прелести речной качки. В животе из-за плотного завтрака не на шутку разбушевалась буря, и приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы желудок не явил миру свое содержимое. Руки она высвободила и теперь лишь ждала подходящего момента, чтобы улизнуть. Дверь была на запоре, а ломать двери — не для Пелагеи.
Она оглядела трюм. Одобрительно кивнула пауку, расставившему сети по углам. Полюбовалась мхом на стене и чуть не грянулась оземь, ступив на прогнившую доску. Бочки с железными кольцами, кадки и мотки канатов оставили ее равнодушной. А вот ружьё, которое капитану, судя по всему, было без надобности, навело ее на кое-какие мысли. Аккуратно сняв ружье с крюка, она притаилась у двери и приготовилась бить. Первый, кто войдет в трюм, получит прикладом по голове. Потом Пелагея представила, как это больно, когда тебя бьют прикладом, и передумала.
— Ах, да! — вспомнила она.
Трижды повернулась вокруг своей оси (непременно по часовой стрелке), утонула в тунике Рины и выбралась оттуда, смешно перебирая лапками. Пёрышки белее снега лежали одно к одному. Словно не она несколькими часами ранее спасалась от погони разъяренного беркута. Качка стала гораздо менее ощутимой. Бочки, ружье и даже паутина сделались великанскими. А восприятие обострилось. Поэтому когда из-под нагромождений рухляди с кровожадным писком на нее выпрыгнула крыса, горлица легко вспорхнула и пристроилась на выступе у иллюминатора. Иллюминатор оказался закрытым. Оставался единственный путь на свободу — через дверь.
Похититель Рины — напыщенный тип, похожий на злющего орла, — зашел проведать пленницу очень кстати. Когда звякнули ключи и заскрежетал замок, Пелагея уже была наготове. Она вылетела, сбив со злодея тюрбан, а заодно и немного спеси. Обнаружив, что будущая невеста испарилась, южанин затопал ногами, заголосил на своем ужасном наречии, осыпал проклятиями экипаж вместе с капитаном. Но горлицу было не догнать.
Ветер швырнул в закопченое окошко «Синего маяка» горсть газетных обрывков. Озорно свистнул в водосточную трубу, завертел обрывки маленьким вихрем и запустил в небо. Но ливень — внезапный и мощный — крепко припечатал их к земле.
Дождь бурлил по желобам, с шипением бился в окна и сгонял случайных прохожих под крышу кабака. Там были рады только тем, у кого звенит в карманах. На худо сколоченном помосте выступали музыканты-любители, которых Яровед предоставил бармену в качестве откупа. Бармен поворчал, посмотрел исподлобья, но гнать прочь не стал. Если уж те здоровяки из деда дух не вышибли, стало быть, он под чьим-то покровительством и его лишний раз лучше не трогать.
А Яровед, как назло, занял видное место неподалеку от стойки, заказал самого дорогого пива, табака высшего сорта — и давай набивать трубку, вальяжно развалившись на стуле. Не спеша, с ухмылочкой. В общем, именно так, как поступают, если хотят кого-нибудь вывести из себя. На Яроведа со стен укоризненно косились портреты основателей города и прежних мэров. А нынешний — он же, в устах народа попросту староста, играл на ставку со своим заместителем в «поймай-цыплёнка» и ежеминутно утирал лоб носовым платком. Заместитель тоже нервничал. Он изворачивался, как мог: поддавался, выкладывал на стол самые слабые карты, но фортуна упиралась. Она явно решила преподнести ему щедрый дар в виде половины хозяйского кошелька.
Игру неожиданно пришлось остановить: среди приглушенного гула голосов, скрипа кресел и звяканья чарок раздался надтреснутый крик Яроведа.
— Эй, староста! Горожане! Бьюсь об заклад, вам невдомек, что солнце проглочено!
Брови у бармена поползли вверх. Что старик затеял на сей раз? Если уж к самому старосте обратился, видать, дело серьезное. Напиться-то дед никак не мог — кружка, вон, стоит нетронутая.
— Чегось? Солнце проглочено? — выкрикнули из зала.
Яровед приосанился, погладил куцую бороденку и сверкнул глазами.
— И солнце, и радость, — подтвердил он. — Тоска кругом, разве нет?
Посетители согласно зашумели и принялись наперебой обсуждать, кто как от грусти спасается. Хлопнув ладонями по столу, Яровед наклонился вперед.
— Едят нас по кусочкам, — проговорил он тихо-претихо. Да так, что каждый услышал. — Едят, а мы того не замечаем.
Пенные кружки отставлены, трубки и сигары вынуты изо рта. Нечего сказать, умеет Яровед толпой управлять. Теперь осталось только выяснить, владеет ли он мастерством убеждения.
— Кто ест? А?
— Не томи! — потребовала публика.
— Мой пророческий дар обнажил истину, — вкрадчиво начал старик. — Вы пригрели эту негодяйку у себя на груди, как паршивого котенка. Пригрели — и забыли, что у котенка тоже есть когти. Пока не разорвал вас в клочья, избавьтесь от него!
— Так кто же она?
— Скажи нам!
Яровед вынул из котомки вчетверо сложенный плакат, встряхнул его и выставил руку так, чтобы каждый мог разглядеть.
Раздался дружный взрыв хохота. У кого-то разбился стакан. Еще парочка посетителей сползла на пол, держась за животы. Яровед заглянул в плакат и побелел: на него глупо таращилась пучеглазая жаба.
— Ой, ошибочка! — спохватился он и быстренько достал другой плакат.
Там, изображенное личным художником Грандиоза, жило лицо. Лицо, слишком уж бесстрастное для той, кто любит играть на арфе, сушить травы и печь пироги. Отличался разрез глаз. Не так лежали волосы, иначе выглядел нос. Но по этому портрету любой мог без труда узнать Пелагею.
— Вот он, червь, разъедающий изнутри наше славное общество! — возгласил старик, всем своим видом выражая ярость и негодование. Куцая бороденка затряслась, кустистые брови сошлись у переносицы. Его пафосную речь бесцеремонно прервали.
— Так червь или котенок? — хихикнув, поинтересовался кто-то. — Или, может, лягушка? Вы уж определитесь!
Ему не верили. Да и как тут поверишь, когда внешность у обвиняемой точно с картинки списана. Ни намека на уродство, ни единой морщинки. Одним словом, цветущая слива. Будь Пелагея, к примеру, старой каргой с тремя зубами, крючковатым носом и проплешиной, ее бы, пожалуй, охотнее приняли за ведьму. Но нужно постараться. Яровед должен заставить их поверить. Иначе плакало его безбедное житьё на всём готовом.
— Попомните мои слова, — зловеще изрек он. — Эта ведьма уничтожает арний. А сомневаетесь — так проверьте, коль не боязно. Рано утром на крыльце ее дома будет лежать убитая птица.
Старик обернулся к мэру.
— Пригласите газетчиков из «Южного ветра», пусть знают, кто такая Пелагея, — сказал он, с отвращением выплюнув ее имя. А затем погрозил мужикам кулаком. — Ух, маловеры! Завтра сами убедитесь!
— Ну-ну, — одними губами проговорила Марта. Она очутилась в кабаке по чистой случайности. Ее, как и прочих, непогода загнала под крышу «Синего маяка», где волей-неволей пришлось слушать болтовню Яроведа. Накрыв голову глубоким капюшоном накидки, она расплатилась за пиво и незаметно выскользнула под дождь.
Огонь тихо рычал за каминной решеткой. Укрощенный зверь, готовый в любую минуту явить свою истинную сущность. Он грыз поленья горячими зубами, метался из стороны в сторону и плевался искрами в дымоход.
А Пелагея тем временем заварила в чайнике душицы с шалфеем, извлекла из печи извечный румяный пирог и собрала друзей за столом. Казалось, еще никогда не было так уютно. Юлиана, которая недавно жаловалась на сонливость и «ватную» голову, теперь получала удовольствие от своих неповоротливых мыслей и была рада предаться блаженной лени. Тем более что все вернулись домой невредимыми. Только Марта где-то пропадала.
Пирог с Кексом, как обычно, крутились у ног Пелагеи, ожидая, что им перепадет со стола. Но потом оказалось, что крутятся они на самом деле у ног Рины, которая еще не успела переодеться. Знакомый запах многоярусной юбки сбил их с толку.
— Рина останется здесь. Другого выхода я не вижу, — сказала Пелагея, поднося ко рту кусок пирога.
— Отличная идея! — с сарказмом отозвалась Юлиана и закинула ногу за ногу. — Сколько нас уже? Шестеро? Семеро? И это не считая мохнатой живности. Удивительно, как мы еще друг с другом не поцапались!
Киприан положил руку ей на запястье.
— В тесноте, да не в обиде, — примирительно сказал он. — К чему ссориться, когда мы в общей лодке? Ты, кажется, говорила, что в похищении замешан Грандиоз? — обратился он к Рине.
— Замешан, — горячо подтвердила та. — Он меня практически в рабство продал. Но я вот что еще хотела сказать… Мой отчим… Он не просто так ведет охоту на арний. Он из них голоса выкачивает, а потом выступает на сцене и… и…
Ложка Пересвета, которой он помешивал кисель, звякнула о кружку. Парень вскочил, оперевшись на край стола.
— То есть он птичье пение за собственное выдаёт? И люди не замечают разницы?!
— Не совсем. Голоса он как-то преобразует у себя в подземелье. В итоге получается бархатный тенор или медный бас.
— И всё это сплошной обман, — мрачно припечатал Пересвет. Но тут же оживился: — Вот где кроется идеальный сюжет для книги! Да если я о делишках Грандиоза правду напишу, она же как горячие блинчики разойдется!
— Не блинчики, а пирожки, — поправила Юлиана.
— Да нет. Именно, что блинчики! У Пелагеи с Мартой они что надо, пальчики оближешь! Кстати, куда подевалась Марта?
Марта не вошла, а, скорее, ворвалась в прихожую, и теперь напоминала фонтан на площади, из которого отовсюду льется вода. Она стекала струями из-за воротника, капала на коврик с рукавов и как-то очень заунывно хлюпала в сапогах. Появление Марты не произвело ровным счетом никакого эффекта, потому что Пелагея в это время как раз занимала друзей рассказом о своих злоключениях по дороге в порт. Майя хихикала, молотя по столу головой тряпичной куклы. Киприан направо и налево сверкал своей обаятельной улыбкой. Теора слушала, широко разинув рот.
— …А потом ка-а-ак залетит в дупло! Повезло мне, что я уже была снаружи. Беркут в дупле застрял, долго оттуда выбирался, так что я выиграла немного времени. Иначе не сидела бы тут с вами да не пила чаи.
Марта возникла в дверном проёме — мало того, что вся мокрая, так еще и хмурая, и бледная, как смерть. Точь-в-точь злонамеренный призрак, который ждал сотню лет, прежде чем свершить кровавую месть.
— Пелагея, тебя хотят оклеветать! — выдал призрак совершенно замогильным, глухим голосом. И нет чтобы присоединиться к веселой компании. Стоит, не моргая, смотрит. Глазные яблоки опутаны сетью красных жилок.
— Как-нибудь переживу, — махнула рукой та. Подошла ближе. Пригляделась. — Батюшки-светы! Ну и видок! Переоденься скорей! Вся дрожишь. А я приготовлю крепкой заварки, промоем тебе глаза.
— Неужели не понимаешь?! — вскричала Марта. — Тебя обвиняют в том, что ты убиваешь арний! Они… Они там, в кабаке, всерьез готовятся к войне.
— Не удивлюсь, если к этому причастен Грандиоз, — проронила Юлиана.
Пелагея миролюбиво похлопала Марту по плечу и взяла за локоть.
— Обсохни сперва, поешь, соберись с мыслями. На голодный желудок дела не решаются.
— Да и на сытый, видимо, тоже, — проворчала Марта, метнув колючий взгляд в сторону Пересвета. Наевшись пирога, Пересвет строил рожицы своему отражению в желтом начищенном самоваре, писал карандашом записки на бумажных салфетках, после чего складывал из них самолетики и запускал к Майе. Майя успела расчистить «посадочную полосу» от крошек, и теперь они валялись на полу. Ни Обормот, ни псы Юлианы на них не позарились.
«Опять убирать придется!» — недовольно подумала Марта, вырываясь из заботливых рук Пелагеи. Теперь ее раздражал не только Пересвет, но и вообще все, за исключением, разве что, Киприана. Вялые, бесхребетные, точно устрицы без раковин. Их совершенно не заботила собственная судьба. А раз так, зачем ей, Марте, напрягаться? Зачем вообще кого-то предупреждать, если им как об стену горох, а их вечная присказка — «Поживем — увидим»?
— Новенькая? — холодно осведомилась она, указав на Рину. — А ей твой наряд идет.
Кипение в Марте поутихло, как только ее закутали в мягкий плед и усадили на диван между Киприаном и Теорой. От Теоры шло обволакивающее тепло, хотя она, как всегда, грезила наяву, накрутив на палец прядь волос. Киприан был обходителен и учтив. Его трогательная, ничего не значащая услуга в виде чашки какао покорила ее без остатка. И Марта передумала: выложила новости как на духу.
— Яровед подбивает горожан на гнусности, — прочистив горло, сказала она.
— На какие-такие вкусности? — встрял голодный Пирог. Юлиана покосилась на него с непреодолимым желанием пнуть.
— Настраивает их против Пелагеи, — продолжала Марта, обхватив горячую кружку двумя ладонями. — Якобы она ведьма, якобы хочет арний уничтожить.
Пересвет вскочил со скамейки, сжав кулаки до белизны в костяшках.
— Вот подлец! — воскликнул он. — Да лучше, чем наша Пелагея, в мире человека не сыскать!
Он замолк, и стало слышно, как тикают на стене ходики.
— Яровед собирается устроить у твоего крыльца представление, — едва слышно проговорила Марта и подняла на Пелагею влажные глаза. — Хочет подбросить тебе убитую арнию, чтобы ему поверили.
Майя в течение рассказа не проронила ни слова. Ее переполнял стыд. Признайся она, что Яровед — ее родной дедушка, как на нее смотреть станут? Наверняка ведь от прежнего добродушия и крохи не останется. Кто она? Внучка мошенника. Стало быть, и сама мошенница. Яблочко от яблоньки…
Теора участливо наклонилась к ней, жемчужный водопад волос заструился до самого пола.
— Загрустила наша Майя. Случилось что?
Девочка беззвучно помотала головой и сглотнула комок в горле. Ее выдали навернувшиеся на глаза предательские слёзы. В носу защипало. Майя зажмурилась и сжала зубы. Но это не помогло.
— Ы-ы-ы-ы! — заревела она.
— Что еще за «ы-ы-ы»? — передразнила Юлиана. — Выкладывай! Бить не будем.
— А не вы-ы-ыгоните? — всхлипывая, спросила та.
— Даже если ты какой кавардак учинила, не выгоним, — пообещала Пелагея. Тогда Майя честно созналась в том, кто она, откуда и с какими престарелыми родственниками имела несчастье скитаться по свету.
— Стало быть, внучка отпетого негодяя? — съехидничала Юлиана и тотчас рассмеялась. — А я-то думала, в кого она такая неряха и вещи постоянно разбрасывает!
Пелагея прониклась сочувствием, выудила из ящика комода теплые шерстяные носки и протянула девочке. Та засмущалась, отсела в сторону.
— Бери! — сказала Юлиана. — Она вяжет их по любому поводу!
— А вот и неправда, — притворно обиделась Пелагея. — Скоро, между прочим, праздник в честь окончания листопада. Вот я и связала заранее. Кстати, я ведь еще арнию связала! — вспомнила она. — Один к одному, от живой не отличить! Правда, она не двигается… Но это пустяки. Знаете, сколько я времени потратила, чтобы собрать в лесу перья и покрасить их в медный цвет?!
— А что ты будешь делать с этой фальшивой птичкой? — поинтересовался Пересвет.
— Подвешу ее к потолку на канате. Для праздника лучшего украшения и не придумаешь.
— Нет, — резко поднявшись, сказал Киприан. — Мы найдем ей более подходящее применение. Говорите, Яровед собирается устроить спектакль с арнией в главной роли? Ну так мы ему покажем.
Он промчался по комнатам пёстрым вихрем, проверил, не следит ли кто из окон, и подозвал друзей. Они сгрудились над столом в гостиной, точно заговорщики. Кекс с Пирогом навострили ушки и высунули языки. Только кот Обормот восседал на своем излюбленном «троне» с царственным равнодушием.
Они долго совещались, спорили — по большей части шёпотом. Юлиана, как обычно, была против, но Киприан ввернул пару убедительных доводов, и она сдалась. От Марты слышались лишь восхищенные охи да вздохи. Теора не преминула заметить, насколько хороши план с его составителем, чем заслужила безмолвный упрёк со стороны Незримого. Пересвет выглядел подавленным: Рина за всё время совещания ни разу на него не взглянула.
— Теора, Марта, приведите птицу в порядок. Если где какие изъяны — исправьте. Пелагея, растолчёшь ягод рябины. А уж я прослежу, чтобы настоящих арний охотники не тронули, — закончил Киприан и отправился в гамак, набираться сил перед ночной вылазкой.
— Погодите, погодите! А я? Что делать мне? — воскликнул Пересвет, когда «заговорщики» начали расходиться.
— Как что? — издевательски бросила Марта. — Книгу свою пиши. Вдруг настанет день и ты прославишься?
— А ведь она дело говорит, — заметила Пелагея без доли сарказма. — Мне довелось прочесть главу-другую. У тебя талант. «Книга правды» должна увидеть свет. Тогда люди перестанут ходить на концерты Грандиоза, и он откажется от охоты на арний.
Юлиана мрачно рассмеялась.
— Ой, святая простота! Так уж они перестанут! Да знаешь ли ты, что после одного раза хочется еще и еще?! Я на себе испытала. И Киприан может подтвердить. Если бы не его древесные чары, я бы до сих пор ходила как убитая и целыми днями хандрила.
Все задрали головы к гамаку, где спал богатырским сном Киприан. А Юлиана по привычке потянулась к пульту управления от летучей кровати. Но потом отдернула руку, словно бы тот кусался. Она вспомнила, во что превратилось ее чудо техники после удара шаровой молнией, и криво усмехнулась. Всё-таки прогресс и Пелагея вещи несовместимые. Пришлось брать руки в ноги и отправляться на «лечебную площадку», которая сейчас пустовала. И к Киприану поближе, и от зверинца с толпой подальше.
Рина поглядела на сваленные в углу «останки» летучей кровати, на искореженные винты и обуглившуюся платформу. В особняке Грандиоза она навидалась изобретений на любой вкус и цвет. Начиная от телефонных аппаратов первого поколения и заканчивая дивно расцвеченными механическими стрекозами размером с паромобиль. У Великого имелся целый зал никому не нужных новшеств. Иногда ей хотелось прийти в этот зал и выпустить накопившийся гнев. Порубить новомодные приборы каким-нибудь ржавым, затупившимся топором. Свалить их в кучу и поджечь, чтобы пламя до потолка. Тогда она еще не знала, что с помощью одного из этих приборов у арний забирают голоса.
— Пусть пишет, — решительно сказала Рина. — Не такие уж люди дураки. Иногда им, может, и нравится, когда их обманывают. Но с Грандиозом номер не пройдет. Мы обязаны открыть им глаза.
Марта не стала возражать, когда Рину разместили с нею на кухонной печи. Не рвалась она и на чердак, чтобы помочь Пелагее разгребать завалы в поисках подходящей подушки с одеялом. После того как Пересвет трижды заскочил на кухню, предлагая Рине поочередно то тёплые гольфы, то тёплый свитер, то тёплую дружескую беседу (и всё это — с невыносимой, приторной улыбочкой), у Марты на душе сделалось до того кисло и горько, что захотелось немедленно сбежать. Но она терпела, отчужденно усевшись на краешке скамьи и заливая горечь отваром душицы. А всем, кто интересовался, отчего это она не в духе, врала, что объелась калины из погреба.
Пересвет носился с Риной, как с писаной торбой. После заката он постучал в дверной косяк, отодвинул бисерную занавеску и, не зажигая свечи, отвратительным шепотом осведомился, «не нужно ли чего прекрасной гостье».
— Не нужно, — ответила за «прекрасную гостью» Марта.
— Пижама подошла? Не жмёт?
Тут терпение истощилось. Марта слезла с печи, босиком подбежала к Пересвету и с трудом удержалась, чтобы не вздернуть его за шиворот.
— Слушай, а тебе нигде не жмёт роль хозяюшки? — зашипела она.
— Завидно, да? — окрысился тот. — Завидуешь, что о Рине беспокоятся, а о тебе нет! Ты злая, склочная пустышка! И любишь только себя.
Марта отшатнулась, точно ей влепили пощёчину. Пока она соображала, как бы побольнее уколоть в ответ, Пересвет растворился во тьме дома. Заскрипела веревочная лестница. А потом перекладины, постукивая друг о дружку, втянулись в библиотечный отсек.
Марта понуро вернулась на кухню и с ногами забралась на скамейку возле окна, прикрыв щиколотки подолом платья. Снаружи, на промозглом ветру, стучалась в ставни ветка березы. Но Марте казалось, что стучится леший, которого выгнала из дебрей черная тоска. В лесу что-то стонало. На душе медленно оседал пепел.
— Ну всё, — сказала она себе. — Хватит тянуть резину. Надо найти блуждающие огни и убираться отсюда, от греха подальше.
В последнее время ее так и подмывало запустить в Пересвета чем-нибудь колюще-режущим. Да желательно, чтобы это что-нибудь угодило ему прямиком в наглую физиономию.
В третьем часу ночи Киприан обнаружил Юлиану на крыльце. Она стояла, притулившись к брусу и склонив голову набок, а вокруг завывал сорвавшийся с цепей ветер. Вершины елей, берез и сосен мотались из стороны в сторону, как будто накануне основательно перебрали со спиртным. В черном небе дрожали скудные огоньки звезд.
— Простудишься, — сказал Киприан и набросил ей на плечи покрывало из овечьей шерсти. Юлиана вздрогнула, но не обернулась.
— А, это ты!
— Не спится? — спросил он, бережно заключая ее в объятия.
— Попробуй усни в доме, который превратился в проходной двор! Завидую Кексу с Пирогом. Когда надо, они могут дрыхнуть без задних лап… А если серьезно, волнуюсь я. За тебя волнуюсь, между прочим.
— Раньше не волновалась. — В его речи послышались лукавые нотки.
Юлиана фыркнула:
— Так надо же когда-то начинать!
И замолкла, опустив взгляд. В мигающем свете масляного фонаря, который она поставила на широких перилах, многое выглядело непривычно. Например, руки Киприана, сложенные в замок у нее на талии. Пальцы как у пианиста, кожа гладкая, отливающая золотом, сосуды точно жилки в листе. Не руки — настоящее произведение искусства! Как она только раньше не замечала?!
Ветви отбрасывали на ступени крыльца ломкие, трепещущие тени. Минута текла за минутой, а Юлиана всё молчала, чувствуя, как по телу разливается тепло и подступает приятная усталость. Киприан, хоть и не до конца человек, был ей сейчас роднее любого человека. И отпускать его ужасно не хотелось. Но Юлиана себя пересилила.
— Тебе уже пора? Иди, давай. Охотники Грандиоза скоро выйдут… на охоту.
Она попыталась сдвинуться с места, но Киприан лишь крепче притянул ее к себе и прислонился щекой к ее щеке.
— Погоди, — прошелестел он. — Давай еще немного побудем так.
Юлиану пробрал озноб. В груди гулко заколотилось сердце.
«Нервы», — сказала она себе. Вышло неубедительно.
В глуши сосна с треском избавилась от неугодной ветки. Филин, ночной сторож, промелькнул так близко, что при желании можно было бы коснуться его крыла. Но Юлиана даже не обратила на него внимания.
— Уверен, что справишься? Что если тебя убьют? Что если ты не сумеешь себя исцелить?
— Такого не случится, — обнадежил Киприан. — Мне есть кого защищать. Стало быть, справлюсь. Жди меня к утру.
Он отстранился неожиданно резко, перемахнул через ограждение (хотя никто не мешал сойти по ступеням) и нырнул в лесной мрак. Просторные одеяния устремились за ним шелестящей волной.
В кадушку с водой, где настаивалась хвоя, одиноко слетел березовый лист.
Марта специально надела самые толстые носки, чтобы, как следопыт, красться по дому бесшумно. Но ей, будто нарочно, попадались половицы одна певучее другой. И мало того, что скрипучий концерт выходил на редкость громким. Судя по всему, на каждой из половиц сидел коварный Держи-Хватайка. Он нащупывал у носков «слабые места» и ловко вытягивал из них нитки. До комода, где хранилась шкатулка с лунной пылью, Марта добралась на честном слове.
А потом начали происходить жуткие вещи. Камин, в котором едва тлели угли, вспыхнул сам собой. В настенных канделябрах, передавая эстафету, без чьего-либо участия зажглись свечи. Граммофон вообразил, что ему всё дозволено, водрузил на пластинку корундовую иглу — и из рупора тихо полился старый, заезженный джаз. Марта остолбенела. Но окаменеть до состояния статуи ей не дала съехавшая с катушек мебель. Похоже, у секции и комода возникли разногласия с ящиками. Ящикам было приказано убираться вон. Их с душераздирающим скрежетом стали выпихивать наружу. Но ящики не собирались так запросто сдаваться. Они вздумали проявить характер и с точно таким же скрежетом принялись заезжать обратно. В ходе ожесточенной борьбы их содержимое обрело невесомость, вырвалось на вольный воздух, да там и зависло. Марту в мгновение ока окружили расчески, зубочистки, мыло ручной работы и носовые платки далеко не первой свежести. Шкатулка с лунной пылью, окутанная призрачным сиянием, очутилась прямо перед ее носом, но открываться не пожелала. Чтобы ее открыть, требовался ключ. А до него попробуй дотянись! Ключ застыл так высоко над головой, что ни прыжки по скрипучему полу, ни увещевания, ни уж тем более угрозы не помогли. Марта чуть не заплакала с досады. Будь здесь Киприан, с его-то ростом… Впрочем, лучше обойтись без свидетелей.
— Ну, попадись мне, мелкое шкодливое привидение! — сквозь зубы процедила она и подпрыгнула еще раз. В том, что ее дразнит привидение, она ни капли не сомневалась. В конце концов, если в комнате для гостей имеется выход в открытый космос, кладовая плавно перетекает в лесную глушь, а хозяйка при всяком удобном случае обращается горлицей, разве можно удивляться таким обыденным вещам, как расхулиганившийся призрак?
Но Марта упустила из виду кое-кого более реального и гораздо более шкодливого. Черный кот лениво прикрывал в темноте глаза-прожекторы, разевал пасть, демонстрируя белые клыки, и всячески показывал, что к парящим в гостиной предметам никоим образом не причастен. А на морде у него прочно водворилось выражение: «Отстаньте от меня, презренные холопы». Марта подошла к нему вплотную, уперев руки в бока. И тут за спиной начала с шорохом зыбиться бисерная занавеска. Обормот сделал вид, что не царское это дело — с занавеской играть, сладко потянулся, а потом вдруг возьми да уставься на Марту горящими глазищами. Впился — и держит. Не вздохнуть. Гневная тирада, приготовленная специально для того, чтобы призвать кота к ответу, растворилась в свете двух желтых лун с зеленоватым отливом и глубокими кратерами посередине. Марта почувствовала, что и сама она медленно, но верно растворяется, соскальзывая то ли в дремоту, то ли в небытие.
— Что, полуночница, собралась вызвать духов из царства мертвых? — вырвал из забытья веселый голос.
Между ней и усатым негодяем встала Пелагея. И надо сказать, очень вовремя. Помедли она секунду-другую, можно было бы смело отправляться за верной помощницей в иное измерение. А уж в какое именно, Обормот ни за что бы не признался.
Марта пришла в себя, потрясла головой. И только теперь заметила, что предметы носятся по комнате в огромном количестве, кованая медная люстра трясется и дребезжит, а граммофон наигрывает джаз с такой прытью, словно боится опоздать на последний поезд.
— Да не я это! — в сердцах воскликнула Марта. — У зловредины своего спроси!
Пелагея сняла тяжелую заплечную корзину, где серебряными слезами плакали искалеченные арнии, и погрозила коту пальцем.
— Обормот, фу таким быть! Быстро прекращай безобразничать!
Она только что вернулась из леса и даже не успела переобуться. На подошвах сапог принесла в гостиную грязь с прилипшими листьями ольхи, в перевернутом белом цилиндре — пару свалившихся туда сосновых шишек. На полах непромокаемого плаща — запах туманов, раннего заката и влажной земли.
— Марта, душенька, — попросила Пелагея. — Раз ты всё равно здесь, давай занесём птиц наверх.
Круговерть в гостиной поулеглась. Обормот недовольно отправлял носовые платки, сорванные с крюков вязаные салфетки и дубовые табуреты на свои места. Нещадно раздирая когтями диванную обивку, укладывал мыло, зубочистки и расчески туда, где им положено быть. Шкатулка с лунной пылью плавно вернулась в ящик, а ящик снова задвинулся в комод.
«Значит, сегодня не судьба», — вздохнула Марта и осторожно приняла арнию из рук Пелагеи. Из крыла у птицы сочилась кровь.
Тишина тайной комнаты сковывала, томила душу неясным предчувствием, и Теоре казалось, будто тучи заволокли горизонт навечно. Хмурые, дождливые дни усиливали печаль, с которой было не совладать ни арниям, ни даже самому остро заточенному Коруту. С наступлением ночи тоска усиливалась вдесятеро, проливалась слезами на горячую подушку, отдавалась под сердцем тянущей болью. Незримый больше не мог этого выносить.
Имелся последний, весьма ненадежный и опасный способ. Когда сутолока образов в голове у Теоры плавно перетекла в сон, Незримый окутал девушку плотным и мягким покоем, сквозь который было не достучаться, не пробиться ни одному из смертных. Сгрёб ворох разноликих чувств, подобно груде палой листвы, и призвал осень — стылую, увенчанную короной из кривых черных ветвей. Ту самую осень, с которой так нехотя встречаются и которую с поспешностью провожают.
Во сне Теора очутилась посреди мёртвого леса, нацепившего на сучья и коряги клочья седого тумана, чтобы прикрыть свою наготу. Небо было сплошь затянуто пластами свинца и платины. От липкой мороси свербело в носу. Под босыми ногами чернела голая, сырая земля. Теора вздрогнула от прозвучавшего над ухом проникновенного голоса.
— Ты вольна выбирать: радоваться тебе или грустить. Природа всего лишь часть тебя. Подаришь ей любовь — и любовь приумножится. Отнесешься с отвращением — и природа не замедлит это подтвердить. Научишься видеть красоту в малом — станешь счастливее любого человека во всех мирах.
Хранитель, вновь светлый и божественно прекрасный, обошел ее, ласково обнял за плечи и подвёл к кустарнику, где, на ветвях, точно жемчуг, висели капли дождя. В каждой из них отражался холодный, скупой свет небес. Но Теора смотрела только на Незримого. В его присутствии всё вокруг для нее начинало играть дивными красками: буйно цвели сады, под сотнями драгоценных радуг колосились пшеница и рожь, а покрытые лишайником деревья-великаны заброшенного леса в единый миг обрастали стеклярусом сочной зелени.
Незримый с лёгкой досадой взглянул на подопечную. Та стояла, в благоговении сложив руки, и не могла отвести от него глаз. Щёки у нее разгорелись, а на лице застыло совершенно неземное выражение. Точно Теора вот-вот вознесется к облакам.
— Сейчас ты заложница своих чувств, — сказал Незримый. — Что будет, если я исчезну?
— Ой! Не исчезай, пожалуйста! — взмолилась Теора. Но было поздно. Слова выплеснулись в пустоту.
Краски померкли в одночасье, словно природу вдруг вымазали серой гуашью. Теора развернулась, и каскад кипенно-белых волос рассыпался по плечам. Лес, прореженный жадными руками осени, сделался пустым и безжизненным.
— Зачем ты играешь моими чувствами? — крикнула Теора. В ее голосе звенели крупицы колкого льда. — Почему не отзываешься, когда нужен твой совет? Почему появляешься, когда не жду, и ставишь препятствия?! Ты постоянно твердил о чистоте ума, но что за польза от этой чистоты, если любовь во мне медленно угасает?!
— Знаю, о чем ты.
Теора вздрогнула и повертела головой. Откуда идет этот голос? Неужто Незримый вздумал поиграть в прятки?
Теперь он говорил с нею издалека, скрываясь в облаке тумана:
— Тебя захлестывают эмоции — не покоряйся им! Не давай власти над собой. Я всего лишь твой учитель. И я прошу: обрети для начала опору в себе. Любовь к созданиям эфира не должна и не может иметь продолжения. Старейшины Энеммана наложили на нее запрет. Откажись от нее, пока она не лишила тебя воли!
— Ни за что не откажусь, — с расстановкой проговорила Теора, дивясь собственному упрямству. Щеки горели огнем, но в груди разгоралось куда более лютое пламя. — Слышишь, я собираюсь запомнить каждую линию твоего лица, каждое движение и слово!
Она недоумевала, откуда взялась в ней эта непреклонность и неповиновение, но не могла остановиться. Всё, что копится внутри, рано или поздно вырывается на поверхность бурным потоком. Вот и ее поток бурлил, сметая наскоро выстроенные плотины.
— Я не откажусь, — уже тише повторила она. — Даже если ты уйдешь навсегда.
Молчание тянулось слишком долго. Обросшие мхом снизу доверху, сонные деревья застряли кронами в пологе душных туч и тягуче стонали. Наконец Незримый заговорил:
— Это не в моих правилах, но ради твоего же блага… Останешься здесь, пока не передумаешь.
Теора ахнула, сделала шаг назад, но тут же сжала кулаки. Идти на попятный не для нее. Пусть прячется, сколько угодно, пусть приказывает забыть. Пусть запрет ее во сне хоть на год, хоть на два. Незримый может читать мысли, но он и понятия не имеет, на что Теора способна на грани здравомыслия.
Она искала выход с одержимостью кладоискателя. Вымокла под сонным дождем, изорвала платье о шипы сонных кустарников и даже умудрилась подхватить сонную лихорадку.
Незримый первым выбросил белый флаг. Он гнал от себя это чувство, но оно возвращалось и с каждым разом становилось всё крепче, всё отчетливей. Чувство далеко не однозначное и уж точно более глубокое, нежели простая братская привязанность. Некоторые зовут его проклятием и святотатством. Иные именуют не иначе как благословенный дар.
Как может случиться, что дети высшего эфира, существа совершенные и бесстрастные, вдруг теряют голову из-за обычного человека? Вот каким вопросом Незримый задавался вновь и вновь. Если старейшины прознают об этом, его, как некогда Киприана, изгонят из Энеммана и во что-нибудь превратят.
Теора лежала у него на коленях, трясясь от озноба и думая, что бредит. Она видела его так же чётко, как и в Час Встречи вечность тому назад. Незримый отказался от идеи ее перевоспитать. Пусть полюбуется хотя бы во сне, раз уж в Вааратоне ему всё равно суждено быть тенью.
В предрассветных сумерках из открытого космоса кто-то швырнул на пол горсть звездной пыли. Майю выдернуло из дрёмы, и она увидела, как черный человек — с длинными черными волосами, в длинных грифельных одеяниях — гладит Теору по голове. Тихонько пискнув, девочка зарылась под одеяло.
А непролазный лес снаружи уже шумел — протяжно, рассерженно. Рядом с крыльцом собирались горожане. На крыльце лежала убитая арния.
Селена надолго запомнила эту ночь. Она насилу упросила отца отпустить ее с охотниками.
— Только попробуй сорви мне дело! — ворчал Грандиоз. — Спугнешь птицу — будешь неделю на сухом пайке сидеть.
— Не спугну. Кто я, по-твоему, дурёха неопытная?! — ворчала в ответ Селена. — Застрелить арнию и подложить на крыльцо Пелагее — чем не детская забава?
Она надела свой лучший костюм для вылазок — гладкий, в обтяжку, точно у аквалангиста. Проверила тетиву, набрала стрел с запасом. Если не вмешается хозяин леса, должно хватить.
«Хозяином леса» Селена прозвала Киприана. И очень уж ей хотелось, чтобы он вмешался. Чтоб появился, как в тот день, из ниоткуда, разбросал охотников в стороны (или подвесил их на деревьях вниз головой, что тоже неплохо). А потом приблизился бы к ней с быстротою молнии — и…
Домечтать Селене не дали. Главарь тех самых охотников, которые в ее воображении успели подвергнуться всяческим несчастьям, созывал отряд гудением берестяного рожка. Поднялся сильный ветер, и стоило Селене выйти за порог, как она угодила в его студеные лапы. Он то подталкивал в спину, то набрасывался спереди, словно бы упрашивая вернуться. Ночное пиршество было в самом разгаре. По небу рассыпали крошки — белые, дрожащие. Ветру никак не удавалось их сдуть.
Охотники — в сапогах с широкими голенищами и плотных куртках — шагали строем, не разбредаясь. Как только сошли с опушки, командир зажег факел. По лицу хлестали ветки, сбрасывая на прелую листву редкие капли. С боков напирал непроглядный, удушающий мрак. Тянулся к Селене липкими щупальцами, крался позади. Она не хотела признаваться себе, что отправилась в сегодняшний поход исключительно из-за «хозяина леса». Это противоречило всем ее принципам.
Вода чавкала под ногами, норовя просочиться в обувь. Но ботинки у Селены на толстой рифленой подошве, из кожи высшего качества. Такие еще поискать.
Охотники злили ее. Шли в гнетущем молчании, дымили трубками, перебрасывались короткими, сухими фразами. Ни дать ни взять, конвоиры. Вот если бы снова, как тогда, отправиться на вылазку в одиночку, выследить и убить зверя, увидеть силуэт мельком, среди гирлянд темных зарослей, поймать на секунду медовый взгляд проницательных глаз…
Ей впервые хотелось вступить в схватку и оказаться побежденной. Она впервые стыдилась своих желаний.
Киприан чудился ей повсюду: у стволов, на прогалинах, у излучин тихих, задумчивых рек, которые берут начало под землей и зовутся лесными жилами.
Наконец командир дал сигнал — и факел был брошен в лужу, а трубки тщательно выколочены. Пришли.
Охотники все до единого были бородаты, знали местность как свои пять пальцев и стреляли исключительно из ружей. Селена, сколько Грандиоза ни уговаривала, разрешения на ружьё так и не добилась.
«Если у тебя задатки стрелка, неважно, из чего стрелять», — сказал он и, в общем-то, был прав. Вот только пули, в отличие от стрел, занимают гораздо меньше места, и их не нужно носить в колчане.
— Зачем погасили огонь? — шепотом спросила Селена. — Ладно, я. Но вы-то едва ли что увидите.
— Арнии летят прочь от огня, — пробасили ей в спину. — Стрелять ты будешь.
— Распоряжение Великого, — добавил кто-то.
Ей в руки сунули стальную двустволку. Селена нащупала спусковой крючок и закусила в улыбке губу. Значит, Грандиоз решил пойти на уступки и отправил с нею охотников в качестве охраны? Напрасно, она бы и сама прекрасно справилась.
Селена вскинула ружье, коснувшись щекой гребня, и уперлась плечом в приклад. Именно так говорилось в самоучителе по стрельбе. Охотник рядом с нею одобрительно кивнул. Оставалось лишь прицелиться. Она в предвкушении навела стволы на близстоящее дерево. «Хозяин леса», схватка и поражение — всё это глупости несусветные. Позорная, мимолетная слабость. Даже вспоминать тошно. Ее призвание — попадать в цель.
Она прищурила правый глаз, но тут сердце ни с того ни с сего подскочило к горлу и ухнуло в пятки. По коже подрал мороз. Мишенями Селены оказались блёклые, слегка отливающие голубым птицы-призраки, облепившие дерево, точно тля. Откуда они взялись? Ведь минуту назад не было!
Новоявленная охотница бросила вызов своему испугу. Живая арния или фантом — не всё ли равно?
А вот Киприан так не считал. Лунный луч, каким-то чудом прорвавшийся сквозь замысловатые сплетения крон, лёг ему на макушку, высветил левый ботинок, после чего выхватил из тьмы кусок развевающейся хламиды. Охотников немедленно объял суеверный ужас. Вокруг личности Киприана уже успел сложиться зловещий, нагоняющий страху миф. Только командир, хладнокровный, непрошибаемый, потянулся к стилету на поясе.
Селена не могла точно сказать, когда именно очутилась на спине. Ружье было переломано о колено, точно сухой стебель. Бравая дружина телохранителей — скована корневыми путами. А «хозяин леса» навис над Селеной — надо полагать, вовсе не затем, чтобы запечатлеть на челе долгожданный поцелуй.
— Нельзя стрелять в призрачных арний! — прошипел он. — Деревья вас проглотят! Живьем под землю уволокут!
— А вам откуда знать? — парировала Селена. Одну руку она утопила в его золотых кудрях, а другою с извращенным удовольствием обвила шею. Да так крепко — вот-вот задушит.
— Уж мне известно.
Сцепившись, они покатились по жухлой листве, пересчитывая каждую кочку и каждый камень. Киприан и рад бы прекратить поединок, но Селена отпускать не собиралась. Впилась, точно клещ.
— Мы уже как-то встречались, — навалившись на противника, процедила она. — Стрелы… Не припоминаете? За вами должок.
— Завязывай с этим, пока не случилось чего похуже, — предупредил Киприан, подминая ее под себя. В лесном мраке его взгляд казался особенно притягательным. Как если бы глаза вобрали весь летний зной, весь жар полуденного солнца и липкую сладость мёда. Селене захотелось остановить время и увязнуть в этом взгляде, распрощавшись с ничтожной гордостью. Пальцы разжались, из груди рвалось наружу безудержное желание. Она больше не принадлежала себе, когда дивный лик Киприана неожиданно исказила гримаса боли. Командир, единственный, кто не дрогнул при виде человека-клёна, сумел разрезать путы и вонзил стилет меж ребер по самую рукоять.
— Получай, мерзавец! — прорычал он, вынимая окровавленное лезвие. — Молодая госпожа, вы целы?
Он отпихнул Киприана, помогая девушке встать. Но, та, казалось, вовсе не была рада спасению и не приняла протянутой руки.
— Вы убили его?! — не то вопрос, не то утверждение слетело с ее уст.
— И поделом!
Они одновременно повернулись в сторону, куда был отброшен «хозяин леса». Селена — с мыслью во что бы то ни стало излечить страшную рану, охотник — с намерением добить. Но Киприана и след простыл. В пятне лунного света, на палой листве, блестела его вязкая кровь.
Воздух пах тревогой. Воздух пах ненавистью. Глава отряда выхватил ружье у одного из незадачливых охотников и пальнул по призракам не целясь.
— Он не мог далеко уйти! Ищите! Ищите же его, трусы! — взревел он.
Полоснул лезвием по корневым ловушкам. Стилет прочертил глубокие борозды, но разрезать не смог. Распались они лишь благодаря Киприану. Вернее, из-за того, что слишком быстро уходила из него жизненная сила. Тьма и широкий дубовый ствол скрыли его от посторонних глаз, но дикая усталость росла наравне с болью, усиливалась с каждым мигом, подчиняя Киприана своей непреклонной воле. Затем до него донесся вопль, придушенный, нечеловеческий. Потом — еще и еще один. Они молили, они заклинали небо и землю, дёргались в смертельных узлах, но душа леса была потревожена и жаждала возмездия. Киприан слышал мысли деревьев и знал: сейчас с ними не договориться, их гнев слишком велик. Он надеялся только, что той девушке удалось спастись. Ведь она еще почти дитя, неразумное, не нашедшее себя по-настоящему.
Крики оборвались, и тишина обрушилась на его, зажав в калёные тиски. Он почувствовал во рту привкус железа, поперхнулся. Хлынула горлом кровь, и Киприан с горьким отчаяньем осознал, что на подступах его собственная кончина.
«Нет, рано! Потерпи чуть-чуть!» — услыхал он голос Юлианы. Такой близкий, такой родной! Но откуда Юлиане взяться в этой глуши?! Невозможно. Скорее всего, просто мираж. Наваждение, прощальный дар леса. Отныне Киприану не будет места ни в верхних, ни в средних мирах. В нижних мирах его тоже не примут. Теперь он ни дерево, ни человек. Вот-вот сделается бестелесным духом, чтобы неприкаянно бродить под сенью крон и сожалеть…
Кто-то, ругаясь последними словами, разбавил мглу бледным светом и принялся стаскивать с него башмаки.
— Есть кого защищать, жди к утру. Как бы ни так! — ворчала Юлиана, швыряя ботинки в заросли папоротника и суетливо натягивая Киприану на ноги теплые гольфы. Застигнутый врасплох, папоротник зашуршал и дважды жалостливо тявкнул. Но Юлиане было не до него.
— Горе ж ты луковое! — выговорила она раненому и насухо вытерла его подбородок носовым платком. В свете масляной лампы Киприан походил на вынырнувшего из болот утопленника. Черты лица невообразимо истончились. Кожа приобрела мраморный оттенок. А под глазами залегли глубокие тени. Кровотечение остановилось, но рана на спине всё еще пульсировала.
— На тебя ведь могли напасть, — слабо проговорил Киприан. — Те же охотники. Или медведь.
— Ничего. Я живучая. И везучая. Медведи от меня шарахаются, за километр обходят, — попыталась отшутиться Юлиана. Но бравада начисто улетучилась, уступив место желанию хорошенько проплакаться у Киприана на груди.
Она самозабвенно рыдала, прильнув к нему, точно плющ прилипчивый, и бормотала в перерывах между судорожными всхлипами.
— Теперь ты будешь жить… Я успела… Всё хорошо…
— Интересно еще, кто кого здесь утешать должен. — Киприан попытался рассмеяться, но тотчас скривился от боли и застонал.
— На тебе же быстро заживает, да? — с надеждой спросила Юлиана, обратив к нему заплаканное лицо.
— Не будь тебя рядом, испустил бы я дух, — вяло усмехнулся он. — Если бы не ты…
— Ой, вот только не надо этих лирических отступлений! — сказала Юлиана. — Всё дело в чулках. А их вязала Пелагея. Не я.
Она громко шмыгнула носом и высморкалась в край его рукава.
— Радость ты моя ненаглядная! — заулыбался тот и поцеловал ее в лоб, отведя непослушную прядь окровавленными пальцами. — Как ты меня нашла? Неужели научилась слышать древесные беседы?
— Не беседы древесные, а тебя я слышу, глупый! Твою дурную головушку, как раскрытую книгу, читаю. А пошла следом, потому что сердцу неспокойно было.
Киприану, похоже, совсем полегчало. Если поначалу он сидел, прислонившись к стволу могучего великана, то теперь приподнялся и с хитрой усмешкой ткнул пальцем в сторону папоротников.
— А этот чего за тобой увязался? Тоже, наверное, переживал?
Скосив глаза в указанном направлении, Юлиана разглядела комок шерсти, притаившийся среди широких листьев. Комок засмущался, чихнул и принялся старательно рыть окоп, чтобы схорониться подальше от всевидящего ока.
— Пи-и-ирог! А ну, выходи! — потребовала Юлиана.
Пёс закряхтел и шумно завозился, раздумывая, не задать ли ему стрекача. Утром скажет, мол, привиделось тебе, хозяйка. Никакие Пироги средь ночи по лесам не шастали и окопов не рыли.
Хотя, если поразмыслить, все свободные тапки (то есть ботинки) исчерпались. А запустить в пса своими дорогущими туфлями Юлиана не отважится. К тому же, ни в чем таком он не провинился. Не на воровстве ведь погорел. Всего лишь на слежке.
Он выпрыгнул на скользкую тропку и без всякого умысла исполнил танец коровы на льду. Юлиана рассмеялась сквозь слезы.
— Пирог преданно шел за тобой сквозь мрак и трущобы, — сказал Киприан. — Цени.
— А я и ценю!
Она притянула вредного пса за ошейник, посадила на колени и всласть почесала за ушами. Пирог недовольно зарычал. Кошке, может, и приятно, а ему вот ни капельки. Заёрзав, он кое-как вырвался из неволи и оббежал Киприана вместе с деревом, после чего остановил свой сыщицкий выбор на чулках. Больно уж знакомый был у них запах.
— Те самые, полосатые, да? Которые Пелагея связала? — полюбопытствовал пёс.
— Они, — кивнула Юлиана и провела контрольный осмотр «пациента». Дыхание выровнялось, цвет лица мало-помалу пришел в норму. Чулки Пелагеи вновь сотворили чудо.
«Сколько раз еще придется его воскрешать?» — с тоской подумала Юлиана.
Впервые мрачный жнец настиг Киприана, когда он преспокойно рос на Звездной поляне и шелестел себе листвой под ясным небом. Роль жнеца в тот день досталась одному из назойливых воздыхателей Юлианы: он воспылал ревностью, вооружился электропилой — и оставил от Вековечного Клёна гладкий пень размером со среднюю театральную сцену. А заодно море опилок и не меньшее море слёз, которые Юлиана пролила, вздыхая по своему сердечному другу. Тут-то и подоспела на выручку Пелагея с чулками. Уж неведомо, откуда взялась в них сила целительная, да только едва коснулись они распиленных частей ствола, как части срослись. А Клён, не мудрствуя лукаво, обратился безымянным чудищем. Стоило разок на него взглянуть — и по коже начинали в три слоя ползти мурашки. Вместо глаз — мертвые глазницы, спина утыкана шипами, выгнута, как у исполинского ящера. Руки и ноги точно плети — ни мышц, ни костей. Даже отважного рыцаря кондрашка хватит. Должное нужно отдать Юлиане. Не наберись она храбрости чудище признать, не видать бы ей Киприана, как своих ушей. Ведь обрести человеческий облик Клён сумел лишь благодаря ей.
Живо припомнив события давней поры, Юлиана вздрогнула и поёжилась. А потом вдруг приблизилась к другу вплотную, едва не расшибив ему нос. Заглянула в янтарные очи и долго смотрела, опасаясь, как бы их свет не поглотили бездонные, слепые воронки.
— Ты чего? — удивился Киприан. Она отшатнулась.
— Да так, проверяю. Мало ли… Встать-то сможешь?
Он приподнялся на руках, склонил курчавую голову набок, разглядывая полоски на чулках, и пошевелил пальцами ног.
— Спина по-прежнему ноет, — наконец объявил он. — Как думаешь, кинжал не был смазан ядом?
Юлиана прикрыла лицо и сжала ладонями виски — убедиться, что от прилива ярости у нее не снесло крышу. Кто только осмелился пырнуть его кинжалом!
— Ух, попадитесь мне, убийцы проклятые! — проскрежетала зубами она.
— Уже попались, — с грустью вздохнул Киприан. — Жаль, я был не в форме. Иначе уговорил бы деревья не расправляться с ними столь жестоко.
— Неужели… — Юлиана побоялась озвучить свою догадку. Она не успела стать свидетельницей жуткой расправы. Тропинка вывела ее к дубу-великану, когда леденящие душу вопли прекратились.
— Их утащили в подземное царство, — подтвердил Киприан. — Охотники стреляли в призрачных арний. А ведь я предупреждал.
— Погоди. Что еще за призрачные арнии? Ты о них не рассказывал… Хотя нет, стоп. — Юлиана передумала и взяла быка за рога: — Что там с твоей раной? А ну, раздевайся! Вдруг заражение пошло?
— Дай до дома добраться! — взмолился тот. — Со скоростью звука передвигаться я не смогу. Но обычным шагом вполне. Где наш пёс-поводырь?
Пирог решил не встревать в их задушевный разговор и предаться безобидной шпионской забаве под названием «напади на след и узнай, куда он тебя приведет». Пока что нос учуял лишь пару белок, зайца и ежа — на редкость ушлых лесных обитателей. Они как будто нарочно старались запутать следы и сбить с толку матёрых сыщиков. Про себя Пирог наградил их кличками «Хвостатые», «Ушастый» и «Колючий». Он представил, как эта пронырливая банда будет смотреться на скамье подсудимых, ведь за каждым из них наверняка значится особо тяжкое преступление. Иначе с чего бы им наворачивать круги?
Очередная цепочка следов оборвалась у ноги Киприана. И Пирога тотчас взяли в оборот.
— Показывай дорогу, — сказала Юлиана. — Надо вернуться домой к утру.
— Что я вам, компас, что ли? — проворчал Пирог. — Сами справитесь. Добралась же ты сюда без посторонней помощи!
— Это потому что связь между нами. Энергетическая.
— А теперь что, связь отключили? — съехидничал пёс. — Ладно, идите за мной.
Киприан поднялся, держась за ствол, и глянул наверх. Где-то на горизонте уже проклюнулись первые ростки солнца.
— К утру никак не успеем, — проговорил он, опираясь на плечо Юлианы. Высоченный, два метра ростом. Юлиана с трудом устояла на ногах.
— Дома не отвертишься, — пригрозила она, после чего произнесла совсем уж страшное слово: — Продезинфицирую.
Время от времени заходясь кашлем, Рина лежала за печной занавеской и думала о том, как несказанно ей повезло. Спасли, покормили, спать в тепле уложили. Если б не Пересвет да не Пелагея с Киприаном, сидела бы она, скрючившись от лихорадки, в трюме с крысами. А потом ее заставили бы выйти замуж. Рину передернуло. Полоснула по сердцу хлёсткая огненная плеть. При одной только мысли о замужестве зарождалась в груди неуправляемая ярость.
«Подумаю лучше о чем-нибудь другом», — решила она и стала размышлять о Пересвете. Парень неплох, но со странностями. Взять хотя бы его кривляния перед самоваром. И смех, и грех. Хотя, может, у него просто такое необычное чувство юмора? А записки на салфетках, а бумажные самолетики? Рина вспомнила, как один пролетел мимо черного кота, и тот попытался сбить его лапой. Не то сдавленно рассмеялась, не то чихнула. Марта под боком испустила шумный вздох и заворочалась под ворсистым покрывалом. Судя по недавней стычке, ей Пересвет здорово досадил, причем не раз. Ну да, порой он бывает назойлив. Но ведь это по доброте душевной. Удивительно, как на каждый его недостаток находились у Рины оправдания!
Едва забрезжила заря, со двора стал доноситься гомон. Словно город, прорвавшись сквозь оборону леса, подступил к самому порогу. Кот прошествовал на кухню, лениво поточил когти о ножку стола и запрыгнул на подоконник. Рина решила не залёживаться. Наскоро облачившись в цветастый халат, прошаркала в тапках к окну.
— Ну и дела… — протянула она.
Марта слезла с печи и пристроилась рядом, разделяя пальцами спутавшиеся за ночь пряди.
— А я что говорила?
У дома, со стороны облетевших подсолнухов, столпилось несметное число горожан. Художники старательно зарисовывали вид с крыльца. Плечистые, рослые охотники-сопроводители (Рина узнала нескольких подчиненных Грандиоза) угрюмо возвышались над толпой, буравя взглядом входную дверь. Удерживая на весу блокноты, как заведенные, строчили журналисты. Среди них был и Пересвет. Время от времени его рука зависала в воздухе, и какая-то девица в синем платье с белым фартуком нетерпеливо пихала его в бок.
— Ах, да! — Рина ненароком озвучила свои мысли. — Он же говорил, что работает в «Южном ветре».
— Да он с ними спелся, — низким голосом сказала Марта. — Чуть опасность какая, переметнется на сторону врага — и поминай как звали.
— Неправда! — вспылила Рина. — Может, вы и грызетесь по пустякам, но это не повод…
— Как там наша птичка? — вклинилась в разговор Теора. Сегодня она была необычайно бодра, легка и беззаботна, как если бы ей преподнесли щедрый дар или поклялись в вечной любви. Бесшумно подлетела к окну на невидимых крыльях, подразнила занавеской кота Обормота. Тот с яростным шипением спрыгнул на пол — прямиком на вторую тень.
Забрызганная соком рябины, в дверную щёлку боязливо поглядывала Пелагея. Несмотря на то, что привести поддельную арнию в божеский вид было велено Теоре и Марте, с птицей полночи провозилась она. Теора так крепко спала, словно напилась хмельного отвара. А от Марты за версту разило глухим отчаяньем. В таком состоянии ее лучше всего было не трогать.
— Странно, что Киприана еще нет, — пробормотала Пелагея, затворяя дверь. Снаружи громко распинался какой-то старик. На него таращились, как на пророка. Его речи наконец-то приобрели желанный вес, заряд и направление. Толпа жадно ловила каждый его жест и слово. А потом смотрела на растерзанную на крыльце арнию и еще больше убеждалась в том, что старик не врёт.
— Эх, а всё-таки хороша из меня рукодельница, — похвалила себя Пелагея. — Арния как живая. Вернее, как мёртвая. Но куда же запропастился Киприан?
К ней просеменил сонный лохматый Кекс и потянул зубами за край юбки.
— Юлиану не видела? — спросил он. — Да и Пирог куда-то делся. Они что, без меня в шпионский поход отправились?
— Хотела бы я знать…
Обстановка за порогом накалялась. Если сперва Пелагею просто поливали грязью и перечисляли все ее преступления (к коим она, разумеется, была непричастна), то теперь толпа распалилась, дошла до предела и требовала ее головы. Горожане даже лозунг сочинили. Лозунг так себе. Могли бы что и пооригинальней придумать.
— Ведьму на костер! Ведьму на костер! — без остановки кричали они.
Рина подошла к двери, стукнула кулаком по смолистой древесине.
— Право слово, дикари какие-то! — возмутилась она. — Ведь и ворваться могут.
— Не ворвутся, — устало произнесла Пелагея. — Защитная нить делает своё дело. Так что враг не пройдет.
В воображении у нее неожиданно всплыл образ Юлианы. Влить бы в это пресное утро немного ее иронии и шальной отваги!
«Почему сразу ведьма?! — сказала бы Юлиана. — Уж скорее, коварная браконьерша. А в нашем обществе браконьеров любят и уважают».
Дед тем временем разошелся. Физиономия багровая, козлиная бородка дрожит, возгласы сотрясают воздух.
— Кажется, он только что призвал народ пойти в наступление, облить дом керосином и спалить, чтобы даже косточек от ведьмы не осталось, — передала из кухни Марта. — Бьюсь об заклад, они собираются зажарить нас, как цыплят в печи! — с нездоровым воодушевлением добавила она.
Судя по всему, народ оратора поддержал. Дюжина молодцев отделилась от толпы и ринулась в лес — кто за керосином, припрятанным в кустах, кто за хворостом (хотя где среди этой промокшей осени наберешь сушняка?).
— Все старания коту под хвост, — горестно заключила Рина. И тут за бисерной занавеской появилась пунцовая Теора.
— Сюда, быстрей! Глядите, что творится! — вскричала она.
Пересвет не мог понять, отчего Киприан тянет резину. Согласно плану, ему следовало уже давно швырнуть в толпу птицу-подделку и устыдить клеветника. Парень искал глазами человека в пурпурных одеяниях, но того нигде не было.
— Она крадёт нашу радость, убивает наших прекрасных арний и отнимает солнечный свет! — вещал Яровед в громкоговоритель. От его крика закладывало уши, и хотелось приложить деятеля по башке чем-нибудь увесистым.
— Умолкни уже, — процедил Пересвет.
— Записывай, — прошипела Василиса и пихнула его локтем под ребра. За главного в «Южном ветре» она оставила братца, а сама отправилась с Пересветом, приговаривая, что проследит и что репортаж должен выйти образцовым. Да подавись она своим репортажем! Пересвет с великим удовольствием выложил бы ей без прикрас всё, что думает. Но до мечты — до заветного домика в горах — оставалось еще два года кропотливой работы. Василису он знал, как облупленную. Иногда ее приказы можно было не исполнять. Нарушишь правила внутреннего распорядка — получишь максимум штраф с выговором. До увольнения не дойдет. Но вот дерзить и рубить правду себе дороже. За такое моментом выгонят пинками.
События принимали скверный оборот, а от Киприана по-прежнему ни слуху ни духу.
— Сотрём с лица земли треклятое логово колдуньи! — возопил Яровед. — Убережем детей от зла! Улику вы видели собственными глазами! Где ваша честь и достоинство?!
— Интересно, сколько старикашке заплатили? — как можно громче сказал Пересвет. Его не услышали. Толпа пришла в возбуждение и возопила в ответ, что честь с достоинством на месте и что пора переходить от слов к делу. Тогда Яровед распорядился жечь дом.
Пересвет сжал карандаш с такой силой, что тот разломился пополам. Блокнот полетел в подсолнухи. Василиса с негодованием выпучилась сперва на блокнот, затем на обломки карандаша и принялась сворачивать в трубочку последний номер вестника, чтобы преподать Пересвету урок. Но паренёк оказался проворнее.
— Если не я, то кто?! — воскликнул он и опрометью бросился к крыльцу, расталкивая всех, кто под руку подвернется. Из-под навеса арния нежданно-негаданно воспарила ввысь, разбрызгивая на толпу незасохшую кровь (а на самом деле всего лишь рябиновый сок). После чего рухнула к ногам незадачливых мятежников.
Придав птице ускорение, Пересвет приступил к следующему шагу и подскочил к Яроведу. Отобрать у него рупор было делом пяти секунд.
— Эй, вы! — гаркнул Пересвет в рупор, и заметив движение, добавил: — Стоять, где стоите! А лучше подойдите поближе к птичке, которую я только что швырнул. Поглядите на нее хорошенько. Сдается мне, это муляж!
Он говорил и одновременно защищался, потому как Яровед не собирался вот так запросто уступать роль оратора. Но хоть старик и влил в себя порядочную порцию пойла перед «походом на ведьму», силенок сразиться с юным противником ему явно не хватало.
Из окна деда заприметила Майя. Она его, конечно, боялась, как чумы. Но отчего-то всё же выскочила из сеней и с криком: «Пусти дяденьку!» оттолкнула старика от Пересвета. Яровед вытаращился на нее, словно нечисть увидел, а потом как завопит:
— Дрянная девчонка! Ой, погоди у меня, вылуплю! Отдеру хворостиной, неделю сидеть не сможешь!
Майя на это показала ему язык и нырнула в дом. Старик, знамо дело, помчался за ней. Но едва он добежал до двери, как с наскока натолкнулся на невидимый щит и опрокинулся навзничь. Художники живо отложили наброски с бездыханной арнией и быстренько запечатлели под разными углами бездыханного Яроведа.
Люди очень скоро убедились, что птичка липовая. Повыдергав крашеные перья, они обнаружили внутри деревянный каркас и мгновенно раздумали устраивать вселенский пожар.
— Чтоб я еще хоть раз тебе поверил, старая калоша! — выкрикнул из толпы усатый бармен. — Даже не вздумай теперь соваться в «Синий Маяк»!
Василиса комкала в руках несостоявшееся орудие вразумления, отрывала от него по клочку и мало-помалу проникалась к Пересвету уважением. Недаром же говорят: доверяй, да проверяй. От статьи с ложным обвинением и до суда недалеко. Василиса утерла со лба выступившие капли пота и мысленно поздравила себя с тем, что у нее в агентстве такой смышленый работник.
«Прибавлю жалованья, — решила она. — Как-никак заслужил».
Рина с Пелагеей вышли и сообща подняли старика, чтобы унести от крыльца подальше. Тот был тяжелый, и кое-кто из бывших мятежников подбежал помочь.
— Вы это, вы уж не серчайте на нас, скудоумных, — извинительно сказал он. — Приняли на веру бредовые сплетни, как последние олухи.
— А мы и не серчаем, — отозвалась Пелагея, стараясь не уронить разносчика вышеупомянутых сплетен.
Сосны скрипуче жаловались небу на сырость. Вороны с криками носились в вышине, прогоняя пернатого обидчика. Капал мелкий, липкий дождик. Оскальзываясь, кое-как доволокли старика до первых деревьев и свалили под кустом.
— Как бы простуду не схватил, — заволновалась Пелагея.
— Вруны не болеют, — усмехнулся помощник. — Здесь он враз оклемается. А вам советую на рожон не лезть. Не связывайтесь с дедом, гоните в шею! Полгорода взбаламутил, поганец! Клейма ставить негде.
Пелагея прервала поток его негодования, растянувшись на траве посреди бурых кротовин.
— Ай, молодцы, кротики! За ночь нарыли! Поди, и в огороде нор не сосчитать! — заявила она и рассмеялась. — По всему видать, пора срезать тыкву с кабачками.
Она отряхнулась и направилась к калитке, где виновато топталось еще несколько горожан. Им сразу приглянулся ее деревенский костюм, но они мялись, как дети малые, не решаясь начать разговор. Словно Пелагея — строгая учительница, на урок к которой они явились неподготовленными и вот-вот схлопочут двойку. Странно было смотреть на недавних бунтарей, чья озлобленность развеялась, сменившись благоговейным трепетом.
— Вы это сами… шьете? — наконец заговорил один из группы, указывая на юбку Пелагеи.
— Так точно, сама, — с улыбкой кивнула та.
— А если заплатим, сошьете такие же для наших жен?
Пелагея просияла, как медный пятак. Только что ее талант признали. И не просто признали, а вдобавок записались в заказчики.
— Приходите на праздник Листопада. И жен своих приводите — мерки сниму. А потом устроим маскарад. Будет тыквенный пирог, печенье с корицей и фонарики из цветного стекла!
Пелагея хихикнула и, хлопнув в ладоши, счастливая убежала за ограду.
Изображая разъяренного деда, по гостиной за Майей носился Пересвет с приклеенным к подбородку клочком сухого мха. Девочка визжала, хохотала и защищалась, чем придется. Ее новый дом был сродни неприступной крепости, а друзья — не из тех, кто позволит всяким Яроведам творить бесчинства. Она осмелилась показать своему страху язык — и страх исчез безвозвратно.
Когда горе-мятежники разошлись, Рина вернулась со двора с двумя канистрами керосина. Отдуваясь, поставила на пол.
— Вот. Можно сказать, подарок. Будет, чем лампы заправлять.
Она глянула на Пересвета, и теперь в ее взгляде сквозило обожание. Это не могло не льстить. Кто он такой? Рядовой журналист, безвестный писатель, каких в Сельпелоне пруд пруди. Стать героем для одного единственного человека уже победа. А прогнать стужу из сердца той, кто тебе по нраву, — истинный триумф. Пересвет остановился у бисерной занавески, сел на корточки — отдышаться — и огрёб по макушке тугим диванным валиком. Набивки для него явно не пожалели.
— Получай, противный дед! — радостно воскликнула Майя и с визгом умчалась в ванную. Пересвет расхохотался, оторвал фальшивую бороду.
Присев рядом, Рина похлопала его по плечу.
— Ты молодчина! Без тебя весь наш план пошел бы ко дну.
Пересвет глупо заулыбался, махнул рукой и собрался было возразить, дескать, не заслужена похвала. Но тут в прихожую ворвался ураган из топочущих ног, кричащих голов, яркого балахона и одной чёрной собаки.
— Что ты такое удумала?! Я в полном порядке! — упорствовала голова Киприана. — Не надо смазывать йодом!
Голова Юлианы вела себя не лучше:
— Ах, йодом не надо?! Тогда как насчет зелёнки?
Пирог всё это время мастерски путался под ногами, страшно щёлкал зубами и лаял так, словно вот-вот загонит лису. С хозяйкой он был заодно.
Юлиана приноровилась, подпрыгнула и повисла у Киприана за спиной, скрестив у горла окровавленные руки. Тот немедленно взвыл:
— Ай-яй! Что ж ты творишь?! Больно!
— Больно, значит? — обрадовалась Юлиана. — В таком случае, раздевайся. Пелагея! — крикнула она. — Тащи аптечку! У меня тут буйный пациент!
«Буйного пациента» с большими усилиями усадили на диван, пообещали, что не съедят, и задрали верхнюю часть пурпурных одеяний до самой шеи.
— Ой, какие мускулы! — замирающим голосом проговорила Марта, как всегда оказавшись поблизости исключительно по воле случая.
— Не смеши ты Кекса с Пирогом! — презрительно фыркнула Юлиана. — Мускулы-шмускулы! Тьфу на них! Лишь бы зажило по-человечески.
Разрез на балахоне — место, куда воткнули остриё стилета, — затянулся в мгновение ока. Следы от пятен крови практически исчезли, словно ткань как следует обработали растворителем.
Юлиана смочила кусок ваты в склянке с йодом и принялась обрабатывать рану, которая успела покрыться толстой кровавой коркой.
— Кто ж это вас так? — в ужасе спросила Рина. — Неужели наёмники Грандиоза?
— Они, заразы! — отозвалась Юлиана. — Я-то не пострадала, а вот этому товарищу, между прочим, нож в спину всадили! Если бы земля не поглотила негодяев за их злодеяния, я бы лично явилась отомстить.
— Перестань, — сказал Киприан, не поворачивая головы. — Ведь обошлось же.
— В другой раз может и не обойтись, — проворчала та. — Надо попросить Пелагею связать для тебя еще пару чудодейственных гольфов.
Пирог стал передними лапами на боковину дивана и завилял хвостом.
— Если хочешь, могу за ним приглядывать, — предложил он.
Залепив рану пластырем, Юлиана проверила, чтоб нигде не отставало, и отпустила пациента с миром.
— Нет, — наклонилась она к Пирогу. — За тобой самим нужен глаз да глаз. Вы на пару с Кексом такую заваруху устроить можете, что мама не горюй! Кстати, почему снаружи тихо? Что, никто не приходил?
— Приходил! Еще как приходил! — затараторила Рина. — Вы бы видели! Народу — прорва: журналисты, художники, крикливый старик. Даже несколько охотников было!
— И кто же их укротил?
Рина обернулась, чтобы представить новоявленного героя. Но у бисерной занавески не было ни души. Сбегала на кухню — пусто. Заглянула в ванную — никого. Выяснилось, что укротитель городских дикарей под сурдинку залез на библиотечный этаж.
— Эй, слышишь, Пересвет! Нужно обязательно написать обо всём, что сегодня случилось! — крикнула она, сложив ладони рупором.
— А я чем, по-твоему, занимаюсь? — весело донеслось из библиотеки.
Приготовления к празднику Безлистья шли полным ходом. Печная и каминная трубы дымили круглые сутки. Пелагея намывала противни, сражалась с тыквой и постоянно жаловалась, что затупились ножи. Изучала рецепты оладьев из кабачка, колдовала над тестом для печенья и гоняла Марту в город то за мукой, то за сахаром, то за абрикосовым повидлом. Как оказалось, до яблочного варенья в погребе добрался Пересвет и умял его за милую душу. Марта ворчала больше положенного. Юлиана собирала опавшие листья, сушила под прессом из старых поваренных книг и нанизывала на нитки. А потом, взгромоздившись Киприану на плечи, развешивала самодельные гирлянды под потолком. Теора днями напролет расчесывалась перед зеркалом, распевая душещипательные песни Энеммана, редко с кем заговаривала и всё чаще уединялась в тайной комнате. Пирог с Кексом возомнили себя знаменитыми сыщиками, шныряли повсюду с чрезвычайно загадочным видом и даже начали Теору подозревать. Но после учиненного ей допроса выяснилось, что уличить ее абсолютно не в чем. Иное дело — вторая тень. По мнению «великих сыщиков», тень вела себя как закоренелый преступник: на вопросы отвечала упорным молчанием, вину признавать отказывалась и не оставляла следов.
В ходе расследования ни Кексу, ни Пирогу так и не удалось установить, что эти двое в тайной комнате замышляют.
К празднику готовилась не только Пелагея. Город преобразился до неузнаваемости. Подъезды и фронтоны украсились лампочками в форме пальчатых листьев, заполненных разноцветным сыпучим порошком. Порошок мерцал в темноте и менял цвет поочередно на зеленый, желтый и красный. Патрульные цеппелины, обыкновенно бледные, как моль, выкрасились в броский оранжевый. Грандиоз опутал свою резиденцию сетью крошечных белых фонариков и водрузил над воротами гигантский скрипичный ключ из накачанных неоном трубок.
В пекарнях творилось кулинарное колдовство. Из щелей просачивались наружу и плыли по кварталам запахи ароматной выпечки с кунжутом, корицей и мёдом. А во время очередной прогулки по лесу Кекс и Пирог учуяли многообещающий запах мясных пирожков и одурело рванули к тракту.
— Эй, разбойники, куда?! — крикнула Юлиана. — Добегаетесь! На цепь посажу!
Она топнула ногой — и во все стороны брызнула грязь. Досталось и сапогам, и шуршащей зеленой юбке.
— Что, опять ударились в бега? — поинтересовался Киприан, приподнимая ветви лещины. Он ступал, стараясь не раздавить ни одной грибной шляпки. Так аккуратно, словно не по лесной подстилке шел, а по баснословно дорогому ковру.
Его спутница в немом негодовании всплеснула руками. Впрочем, негодование скоро прошло. Продираться за псами сквозь заросли вовсе не столь удручающее занятие, если впереди тебя ждет нарядная городская суматоха.
— Нам понадобится гадалка, — сказала Юлиана, едва они вышли на ярмарочную площадь. Киприан изумленно вскинул бровь.
— Это еще зачем?
— Пусть нагадает, где мы сегодня сможем подзаработать. У меня в карманах шаром покати. — Юлиана похлопала себя по бокам. — Собственно, даже карманов нет. А кушать хочется. И сувениров. К тому же… — Она досадливо осмотрела запачканный подол. — М-да. Новое платье было бы весьма кстати.
Ничего не скажешь, скромные запросы! Киприан ощутил необъяснимое желание прорасти сквозь брусчатку, заветвиться и одеревенеть. Но похоже, такое желание возникло не только у него.
— Эй! — Юлиана заговорщически дернула его за рукав. — Глянь-ка, чернозём! Вон, сколько навезли!
Гора чернозёма развалилась на площади, точно старый тяжеловес в трауре. К «тяжеловесу» подходили с лопатами дяденьки в изысканных костюмах (все до единого усатые, а усы непременно с вензелями). Набирали земли и ссыпали в специально заготовленные круглые клумбы. Часть из клумб пустовала, часть темнела на фоне брусчатки и шибко напоминала слоновьи следы. Юлиана прищурилась. По всему было видно, что слон (тот еще исполин!) утопотал в конец улицы, успешно миновав центральную магистраль.
— И что ты предлагаешь? — нахмурился Киприан.
Взгляд у Юлианы сделался хитрый-прехитрый. Замысел уже созрел.
— Тебе ведь ничего не стоит превратиться, так?
Дожидаться ответа она не стала. Проворно оккупировала свободную клумбу и давай таскать в подоле землю. Натаскав порядочное количество, кое-как разровняла грунт и поманила друга пальцем.
— Давай, становись! — шепотом приказала она.
На соседних клумбах дяденьки с усами вовсю устанавливали механические деревья для выставки-ярмарки и втихаря спорили, чьё изобретение гениальней. Вяз напыщенного толстяка с моноклем шустро сбрасывал листья, стоило ударить по нему ногой с разворота. Бить следовало заплатив и, разумеется, по вязу. Но толстяк пришелся Юлиане не по нраву, так что она с удовольствием шандарахнула бы и его.
Творение долговязого господина (он был тотчас прозван «Богомолом») целиком состояло из резиновых колец и размахивало ветвями, как щупальцами. Тому, кто сумеет щупальце поймать, жуткое дерево вручало леденец. Само собой, не за красивые глазки.
Внушительный, гладкий бук третьего спорщика (невзрачного типа с блёклой физиономией), своих секретов раскрывать не спешил (или у него попросту заедал механизм).
Так или иначе, Юлиана сочла всех троих вне конкуренции и пребывала в уверенности, что Киприан их затмит. Тот ее энтузиазма не разделял.
— Ну разочек укоренись! С тебя же не убудет! — упрашивала она. — А я для тебя, что захочешь, сделаю!
— Так уж прямо, что захочу? — сверкнул глазами человек-клён. — Ловлю на слове.
По площади, покачивая бедрами, прохаживались дородные дамы в пышных платьях. Настолько пышных, что встречные господа были вынуждены с почтением их обходить. Среди экспонатов выставки неприкаянно болтались франтоватые баловни судьбы и чинно расхаживали престарелые миллионеры с жёнами. Бродяг тоже хватало. Сидя на подстилках из газет, выпрашивали милостыню побирушки. Ватагами носились дети (в школах объявили каникулы). Юлиана не заметила ни одного скромника, ни одной зажатой барышни. Девицам и юношам из местного университета не повезло: экзамены выпадали на праздничные дни. Честных тружеников тоже было не видать. Их смены на заводах заканчивались лишь через шесть часов. А из контор так и вовсе отпускали затемно.
На раскинувшемся неподалеку базаре зазывно кричали лавочники.
— Покупайте стаканы! Тарелки из ясеня! Вилки, ложки, ножи!
— Концерт Грандиоза! Билеты! Билеты за полцены!
— Фрукты заморские, сушеные! Налетай!
— Маски на карнавал! Расписные! С перьями, с вуалью!
— Канотье, котелки, цилиндры! Недорого!
Юлиана завела глаза к мраморным тучам. Ну кто так продает?! Навязчивая манера, однообразные визгливые выкрики. Никакого полета фантазии! Эдак вернее загонишь покупателя в гроб, нежели сбудешь товар.
Выпросив у торговки стаканами ветхую, линялую скатерть, Юлиана велела Киприану согнуться в три погибели и тщательно накрыла его, чтоб ниоткуда не торчала одежда.
— Смотрите и учитесь, неумехи, — вполголоса сказала она. А потом как вытянется в струнку да как завопит:
— Дамы и господа! Судари и сударыни! Зрелище века! За пару мгновений на этой клумбе из крошечного семечка вымахает неохватное дерево!
Она быстро склонилась и приподняла край скатерти.
— Успеешь?
— Куда я денусь? — проворчал Киприан.
Редкий дождь принялся расписывать мостовую крапчатыми узорами, но Юлиану его творчество ничуть не смутило. Она поплотнее запахнула пальто, добытое из сундука Пелагеи, надвинула капюшон, раскрыла рот — и тут уж ее было не остановить.
— Э-ге-гей, честной народ! Приходи посмотреть на чудо-дерево! Дерево непростое, даром что не золотое! Вырастет до небес — не успеете до пяти сосчитать!
Напыщенная троица мерзко зашушукалась и захихикала у нее за спиной. «Толстяк», «Богомол» и «Невзрачный» запасались язвительными шутками на случай ее провала. Юлиана оглянулась на них с презрительной жалостью, после чего вновь стала созывать зрителей. Сперва их набралось с мизинец. И какие-то уж больно все недоверчивые попались. Что дети, что взрослые. Они, видите ли, сомневаются. Не бывает, видите ли, семян, которые дают всходы за считанные секунды.
— Ну, ладно, — сказала она. — А теперь фокус-покус!
Скатерть на клумбе не шевельнулась. Ни на дюйм не поднялась.
— Фокус-покус! — с нажимом повторила Юлиана.
У зрителей на головах зашевелились волосы. Кое-кто преждевременно покрылся сединой. А одна пожилая дама полезла людям под ноги ловить свою вставную челюсть. Даже Юлиана малость струхнула, когда буквально в шаге от нее из-под земли вырвалась гигантская колонна, унося несчастную скатерть к облакам и расцветая искристым цитрином листвы. Основание города задрожало, как при землетрясении. Из мостовой начали выпрыгивать камешки. Многие заранее попрощались с жизнью и пожалели, что не успели составить завещания.
Но подземные толчки прекратились, тряска улеглась. И только теперь Юлиана заметила, как нещадно разворотило ее клумбу. Город сделался слишком тесным для Киприана. В обличье Вековечного Клёна он распростер драгоценную крону над крышами и шпилями, точно добрый покровитель. Крепкий ствол было не охватить. Разве что десятка два человек возьмутся за руки и станут в круг.
Под Вековечным Клёном светило своё солнце. На него не могли наползти тучи. Его тепло не воровали ветра. Великан установил границы, заходить за которые никому, кроме Юлианы, не дозволялось.
Публика облегченно вздохнула. Толстосумы похлопали себя по животам, беспризорники затеяли кутерьму, а степенные дамы опомнились и пораскрывали белые зонты. Тучи сгустились, потемнели, и дождь припустил с немыслимой силой. Только Юлиане всё нипочем. Сквозь кленовую крону ливню не пробиться.
Она подошла к стволу, погладила бороздчатую кору и заискивающе спросила:
— Как насчет угощения? Ты ведь не рассердишься, если я попрошу немного кленового сиропа?
Клён ответил шумом океанских волн в поднебесье. Уж он-то знает, что значит ее «немного». Если Юлиана решила подзаработать, одним стаканчиком здесь не обойдешься.
С нижней ветки закапал рыжий сахаристый сок. Юлиана мигом подскочила, набрала пригоршню и выпила у всех на виду.
— Вкуснотища! — громко похвалила она. — Кленовый сироп! Кому сиропу? Становись в очередь!
Цену она заломила заоблачную. Но зажиточных господ это не смутило. Они выглядывали из-под зонтов, восхищенно охали, и пальцы в перстнях с самоцветами сами тянулись к кошельку.
Первым в очереди стоял моложавый кулинарный критик (тот еще придира!). На его счету в Сельпелоне значилось три разорившихся ресторана, пять закрытых кофеен и булочная, хозяин которой случайно уронил ему в суп жука. Юлиана понятия не имела, кто этот субъект и отчего так задирает нос. Когда придира явился со своим именным стаканом, она до краёв наполнила его сиропом и потребовала платы. Критик скривился.
— Обождите, милочка! Сперва я пробую, потом выношу вердикт. И учтите, никаких денег. Таковы правила.
— Нетушки, — разозлилась Юлиана. — У меня свои правила.
Она выплеснула содержимое стакана критику на пиджак под одобрительный гул толпы и приготовилась защищаться. Но тот в драку не полез. Он уязвленно одернул лацканы, обвел толпу сочувственным взглядом и драматически изрёк:
— Что ж, вы сами всё видели. Вам решать.
Народ снова загудел и ломанулся к чудо-дереву, едва не сбив критика с ног. Юлиане совали купюры да требовали лить не жалея.
В разгар торговли к ней подступили завистливые инженеры — та самая троица изобретателей — и стали въедливо интересоваться, откуда такой клён.
— Это я его создала! — не моргнув глазом, соврала Юлиана. — Биологический мутант с механической сердцевиной. Продукт генной инженерии, между прочим. А больше я вам не скажу. Производственная тайна.
Поодаль сгрудились мальчишки-оборванцы. Пока богачи получали свою долю сиропа, беднота с голодным блеском в глазах провожала каждый глоток, каждую янтарную каплю, случайно упавшую на брусчатку. Клён незаметно отрастил дополнительную нижнюю ветку, легонько подтолкнул Юлиану — и та мгновенно поняла, что от нее требуется.
— Детям сироп бесплатно! — нехотя объявила она.
Близились сумерки. Свинцовый купол туч над городом набряк, потемнел. И когда фонарщики зажгли первые фонари, толпа схлынула, точно по волшебству. В этот час Грандиоз обыкновенно давал концерт.
Юлиана прогнала оставшуюся детвору, убедилась, что поблизости никого, и прижалась к стволу ветвистого великана, обняв, насколько хватало рук.
— Клён ты мой родимый! Что б я без тебя делала!
Вдохнув полной грудью бодрящий вечерний воздух, она с трудом смогла выдохнуть, потому как обнаружила, что ее обнимают в ответ. И не просто обнимают, а нагло роются у нее в сумочке. Киприан чересчур уж быстро превратился обратно в человека, и это явно не пошло ему впрок.
— Так-так. Смею заключить, торговля была удачной, — насмешливо сказал он, сосчитав выручку. — Все соки из меня выжала!
— Ой, кто бы говорил! Не ты ли настоял на том, чтобы выдавать малышне бесплатный сироп?!
Киприан рассмеялся звонко и заразительно.
«Похоже, соков выжали недостаточно», — смекнула Юлиана и потащила его по магазинам.
После того, что рассказала Селена, у Грандиоза зачастил пульс, подскочило давление, и он долго приходил в себя, принимая успокоительные. Его лучшие люди заживо погребены в ненасытной утробе леса, а единственная родная дочь избежала их участи лишь благодаря провидению.
— Нельзя стрелять в призрачных арний, — срывающимся голосом повторил он за Селеной. — Да леший бы их побрал!
Грандиоз спустил с дивана обтянутые сукном толстые ноги и стал собираться на концерт. Вчера охотники поймали для него лишь дюжину арний. Мало. Насилу хватит, чтобы вызвать у слушателей восторг. Проклятущие хранители леса! Вечно ставят палки в колёса. Но ничего. Ушлый старик наверняка извернулся, чтобы осуществить свой замысел. Скоро перед этими праведниками закроются все двери города. Им придется убраться, чтобы хоть как-то себя прокормить, ведь они не стреляют дичь.
Грандиоз уже не чувствовал себя таким великим, как прежде. Но слава всё еще гремела, публика по-прежнему стекалась послушать его пение, и деньги лились рекой. Ни одного свободного места в зале, ни единой обличительной реплики. Вот, что такое успех! Закрывшись в гримерке, он провел пальцем по кулонам, болтающимся на шее, послушал их мелодичный звон, и давящие мысли отступили. Не нужно судорожно глотать воздух и балансировать на лезвии, страшась расплаты. Грандиоз — правитель Вааратона. И это не пустые слова. Пусть никто не знает, насколько в действительности велика его власть. Уж лучше быть для подданных кумиром, нежели королем-самодуром, о котором сочиняют похабные анекдоты.
На сцену он шел, гордо выпятив грудь, и по окончании концерта, само собой, сорвал бурю рукоплесканий. Правда, в последний раз.
Юлиане несказанно повезло. К ее облегчению, магазинчики еще работали и услужливо светили над входом газовыми фонарями. Заприметив витрину, где жили манекены в изысканных нарядах, она рванула на себя дверь и припустила к вешалкам — да с такой прытью, что продавцу не удалось разглядеть ни грязных пятен на юбке, ни мятого пальто. Сейчас она была шибко похожа на Пирога, унюхавшего сытную снедь. Что называется, с кем поведешься.
Минуту спустя она уже мало что соображала. Набрала ворох разномастных платьев и, едва не пища от удовольствия, скрылась в примерочной. Извинившись за нее перед продавцом, Киприан поспешил следом. Продавец только плечами пожал: из лесу они, что ли?!
В подсобном помещении жарко топили камин, и оттуда вместе с теплом струилась тишина — свежая, душистая от запаха горящих поленьев. Изредка тишину нарушали восторженные восклицания Юлианы. Ее восторг затопил примерочную целиком и даже передался продавцу. Только Киприан стоял истуканом, рассеянно скользя взглядом по вешалкам. Он абсолютно не разбирался в предметах женского гардероба. Равно как и мужского.
Юлиана мерила платья одно за другим и в каждом была чудо как хороша. Но попробуй, заяви об этом вслух! Она же скупит всё под чистую! Влезет в долги, а своего не упустит. Поэтому Киприан предпочел держать рот на замке.
— Как мне это? Идет? — спрашивала она, крутясь перед зеркалом. После чего вновь пропадала за ширмой.
— А что теперь думаешь? Подходящий вариант?
Киприан благоразумно молчал. Лишь под конец не удержался. Тёплое платье цвета фуксии — с рукавами-фонариками и вырезом-лодочкой — столь идеально оттеняло кожу и подчеркивало фигуру, что казалось, будто на Юлиану сшито. Грех не купить.
Покончив с нарядами, она приступила к выбору пальто. Старое, как-никак, давно вышло из моды и, к тому же, поедено молью.
— Вот это в самый раз, — довольно сказала она. И выложила кругленькую сумму за фиолетовое не-пойми-что с меховой оторочкой.
— Мои кровные денежки! — простонал Киприан. В наказание он был тотчас сослан в примерочную с горой новомодных фраков.
— Пора и тебе гардеробчик сменить, — хихикнула Юлиана.
— Ничего хорошего из этого не выйдет, — мрачно посулил тот и скрылся в глубинах зеркальной кабинки. Уж неизвестно, что за ожесточенные бои велись там добрую четверть часа. Да только в итоге у продавца от всех этих придушенных вскриков, кряхтения и треска приключился нервный тик. Он ворвался в кабинку с трясущимися руками — спасать от безвременной смерти костюмы, а заодно и незадачливого клиента. Спустя пару минут последний предстал перед Юлианой во всей красе.
— В плечах жмёт, — пожаловался он.
— Кошмар! — оглядев его с ног до головы, забраковала Юлиана. — Фрак тебе не идет. Ты в нем как пугало огородное.
Продавец не поверил ушам и приготовился возмущаться. Дескать, нет на свете мужчины, которому бы не пошел фрак. Но тут у него отвалилась челюсть: черные фалды на Киприане стали медленно расширяться и вытягиваться книзу. Брюки с атласными лампасами тоже претерпели метаморфозу. Они плюнули на приличия, срослись с пиджаком и образовали сплошную струящуюся мантию. Белая сорочка вместе с галстуком-бабочкой и носовым платком из нагрудного кармана предпочли исчезнуть раз и навсегда.
— Ош… ошеломительно! — запинаясь, проговорил продавец. И с суеверным трепетом добавил: — Не знаю, кто вы. Но будьте добры заплатить за испорченную вещь.
Теперь Киприан расхаживал по городу в мантии, черной, как воронье крыло. И даже чернее. Ему оборачивались вслед. В основном, барышни. Дважды их с Юлианой задерживали жандармы — не узнали человека-клёна в новом одеянии. Потом преградил дорогу уличный художник. Он бегал вокруг, пританцовывая, размахивая кистью и с неистовым восторгом городя околесицу о каких-то контрастах.
— Надо было шляпу тебе купить, — сказала Юлиана, критически глянув на рыжее буйство завитков. — Вон как все пялятся!
— Наверное, они видели мое перевоплощение. — По-лисьи улыбнулся Киприан и небрежным движением поправил на голове кленовый венок, за что был немедленно обозван позёром.
Вдоль тротуара, по булыжной мостовой, бешено неслись и сигналили экипажи, украшенные цветными лентами. В небе парили праздничные аэростаты. А в парке через дорогу, среди конструкций из клёпаного металла и медных труб, для свадебного портрета позировала пара: дамочка в широченном красном кринолине (наверное, именно она обронила у фонаря алую перчатку) и ее новоиспеченный супруг с длинной пиратской бородой.
На брусчатке, влажной от мелкого дождя, дробились отсветы испытательных дуговых ламп. Над вывесками продуктовых лавок и ломбардов змеями вились хитроумные гирлянды. Где-то играл вальс. Стучали трости, цокали каблуки. И чем ближе к центру, тем гуще становилась толпа. В подвальных пивных гремели взрывы хохота. Мелькали сверкающие антикварные магазинчики, дамские зонтики, желтые пиджаки и пёстрые галстуки фатов. Над крышами прокатывались громы фейерверков — и небо, затянутое в тугой корсет туч, то и дело вспыхивало дивными огнями.
У Юлианы разбегались глаза, голова раскалывалась от шума — и в один прекрасный миг всё поменялось местами. Дамочка, затянутая в тугой корсет туч, с хохотом взрывала пиротехнические снаряды. Конструкции из металла и труб танцевали грохочущий вальс в подвальных пивных. Змеями вились пёстрые галстуки фатов, а зонтики зычно сигналили и сверкали бриллиантами немыслимой цены. Напоследок какая-то грудастая дама вывалила на прохожих с балкона ушат конфетти и, пожелав приятной ночи, коварно скрылась из виду.
Отплевываясь и отряхиваясь от разноцветных кружочков, Юлиана зашаталась и едва не растянулась на тротуаре.
— Город свихнулся, — заключила она, повиснув на спасительной руке Киприана. — Хотя не исключено, что свихнулась я. Пойдем-ка скорее домой. А то что-то мне нехорошо.
В этот момент им навстречу, словно тролль из табакерки, выскочила Марта. На ней был заостренный кверху колпак с полумесяцем и видавшая виды роба с затейливой пряжкой (судя по всему, извлеченная из того же древнего сундука, что и пальто).
— Ой, какими судьбами?! — защебетала Марта. Включив обаяние на полную катушку, она стрельнула глазками в сторону человека-клёна. — А я знаю неподалеку отличное местечко! Отдохнём, развлечёмся. Как-никак, праздник!
Не дожидаясь согласия, она ухватила Киприана за рукав и потянула в гущу толпы. От столь вопиющего нахальства Юлиану взяла оторопь. Вот ведь напористая девица! Ни стыда ни совести! И этот пень кленовый тоже хорош. Идет, как овечка, куда поведут. Хоть бы когда-нибудь для разнообразия отказался!
Вскипеть до пара из ушей у Юлианы не получилось. Пальцы «кленового пня» крепко стиснули ее запястье, увлекая следом — в самую толчею. Над городом по-прежнему взлетали салюты. А на проезжей части образовался затор. У обочины медленно дымились два столкнувшихся экипажа, пока их обладатели яростно выясняли, кто виноват и у кого куриные мозги. К словесной перепалке подключились жандармы, несколько растленных аристократов и увешанная бусами гадалка.
Когда гвалт сделался невыносимым, Марта наконец обнаружила ресторанчик. Он ютился между массивными трёхэтажками, прикрываясь вывеской от многоголосой суеты. На вывеске значилось простое и понятное слово: «Едальня». Внутри, прочно восседая на высоких табуретах, ужинали рабочие. Плотно сложенные, суровые. Все, как один, в кепках, грязных куртках и сапогах. Ужин они поглощали молча и на новых посетителей даже не взглянули.
Марта побежала выбирать столик, а Юлиана застряла в дверях. Ей на пару секунд померещилось, будто за проехавшим мимо грузовым экипажем промчались Кекс с Пирогом. Экипаж совершенно точно развозил фаршированных уток.
Как только видение исчезло за поворотом, стеклянную дверь «Едальни» исчертили тонкие струи дождя. Судя по всему, тучам салют не понравился. Они разразились таким мощным ливнем, что любители запуска ракет были вынуждены с позором отступить под ближайший навес.
Пока Юлиана торчала у входа, Марта любезно побеседовала с официантом и назаказывала блюд, каких ни один рабочий в трезвом состоянии позволить себе не мог. Здесь вам и суп-пюре, и разносолы с красной икрой, и тушеное филе индейки с ананасами. Добавьте к вышеперечисленному заморский салат, десерты с пометкой «пальчики оближешь», вино двадцатилетней выдержки. Помножьте на три персоны — и можете смело грохаться в обморок.
Юлиана выбрала несколько иную тактику. Услыхав, что уготовил им злой рок в обличии Марты, она полезла в сумочку — пересчитывать наличность. Итоги были неутешительными. Выяснилось, что после всех трат денег у нее кот наплакал.
— Забегаловка средняя, а цены космические, — проскрежетала зубами она. — Вот скажите, разве так бывает?
— Не беспокойтесь, я угощаю, — заверила друзей Марта и, одарив Киприана страстным взглядом, по секрету сообщила, что ей удалось поднакопить. — Устроилась посудомойкой на полставки, — с довольным видом объяснила она.
У Юлианы точно камень с души свалился — здоровый такой валун весом в полтонны. Жизнь вдруг показалась прекрасной. Столешницы залоснились под медовым светом ламп, тиканье часов и перестук ложек настроили на гармоничный лад. Даже дурацкий колпак Марты перестал действовать на нервы.
Но расслабляться было рано. Едва покончили с супом-пюре, как Марта избавилась от колпака, соблазнительно повела плечами и перешла на «обольщающий режим».
— У Пелагеи готовится нечто потрясающее! — мечтательно сказала она. — Маскарад и танцы всю ночь под открытым небом!
— Только б дождь прошел, — проворчала Юлиана.
Марта не удостоила ее замечание ни малейшим вниманием. Она была целиком сосредоточена на Киприане.
— А вы, сударь, гляжу, в обновках. У вас прекрасный вкус!
Человек-клён пробормотал в ответ нечто невразумительное, и «роковая искусительница» поняла, что тема исчерпана. Мясное филе — с ее точки зрения — поднесли как нельзя более кстати.
— Повара постарались на славу, не правда ли? — завела шарманку она. — Пелагея тоже удивит, слово даю! Я полгорода оббегала, пока все ингредиенты достала.
Опустив подбородок на сплетенные пальцы, она привела в действие плотоядную улыбку, томно прикрыла веки и издала противный грудной смех. Таким смехом разве что тараканов пугать.
Юлиана расправилась с индейкой, хищно сверкнула на Марту из-под бровей и протянула под столом ногу, чтобы пнуть Киприана. А то что он как селёдка замороженная?! Сидит, ковыряется вилкой в тарелке. Ни жив, ни мёртв. Нет бы показать этой выскочке, где раки зимуют!
Юлиана приготовилась — и хорошенько саданула приятеля сапогом. Но ойкнула и скривилась почему-то Марта. Ее обольстительная улыбка сползла набок, игривый взгляд померк. Приподняв скатерть, Юлиана оценила траекторию удара. Промашки быть не могло. Разве что у «роковой искусительницы» неожиданно свело ногу. Впрочем, так ей и надо. Будет знать, как с чужими деревьями заигрывать.
Однако на том дело не кончилось. В двери «Едальни» под мелодичный звон колокольчика вплыла Селена в сопровождении свиты слуг. Повесила в вестибюле капающий зонтик, сняла короткую меховую куртку и, оставшись в платье из многослойного черного тюля, пружинящим шагом двинулась к столику. Киприан вышел из транса, повернул голову — и мгновенно ее узнал.
— Рада, что вы живы, — наклонившись к самому его уху, сказала Селена. — Я бы не перенесла, умри вы во цвете лет.
Киприан не стал говорить, что его «во цвете лет» длится вот уже который век.
— Мне доложили, что вы здесь, — вкрадчиво продолжала Селена. — Не самое подходящее место. И окружение.
Последние слова были произнесены издевательски-снисходительным тоном
и относились к Юлиане с Мартой. Завершил высказывание отвратительный колкий смешок.
Такую соперницу никак нельзя было сбрасывать со счетов. Это вам не глупые ужимки и хихиканье. Окрутит, приворожит — и поминай как звали! Киприан ведь не твердокаменный. Где ему против запутанных чар устоять?
Марта сразу смекнула: пускать процесс на самотёк крайне опасно. И пока Юлиана просчитывала ходы да прикидывала, как бы с меньшими потерями нейтрализовать искусительницу номер два (ясно ведь, что из высшего сословья!), искусительница под номером один перешла в атаку.
Пристроившись на краешке стула, Селена медоточиво уговаривала Киприана проследовать за нею (туда, где собираются исключительно сливки общества, а стряпня выше всяких похвал), когда ей без предупреждения вцепились в волосы.
— Уж я патлы твои пообдираю, дрянь ты эдакая! — прорычала Марта. И повалила противницу на пол с твердным намерением не оставить на ней живого места.
Юлиана разгладила подол, устроилась поудобнее и приготовилась насладиться зрелищем. Правильно, пусть они выцарапают друг другу глаза. Меньше будет забот.
Киприан выглядел еще комичней, чем в день, когда показывали спектакль для Майи.
— А драться-то зачем? — растерянно спросил он.
— Традиция такая, — не без ехидства пояснила Юлиана. — Народная забава. «Поколоти ближнего» называется.
Как только дошло до тумаков и визгов, рабочие с угрюмостью распрощались. Миски — в сторону, хмурые мины — долой. Вот оно, кипение жизни! Им давненько не приходилось быть свидетелями столь жарких поединков.
— Бей ее, бей! — кричали они, стуча ложками.
— Лупи, не жалей! — веселились они. Кого именно лупить, не уточнялось.
На шум сбежались официанты. Слуги Селены предпринимали бесплодные попытки прекратить потасовку. Но куда им, тщедушным! От ветра шатаются. Бледные, отощавшие. Селена специально подбирала таких, чтобы выгодно смотреться на их фоне.
— Что вы, в самом деле, сударыни! — восклицала девушка за кассой.
Сударыни меж тем рьяно катались по полу, скрипели зубами и выдёргивали друг из друга всё, что можно выдрать. Роба Марты — плотная, закаленная чередой изуверских стирок — выдерживала натиск и рвалась с неохотой. Чего не скажешь о платье из тюля. К нему, как и к Селене, относились с особым почтением. Сдували пылинки, не тёрли в горячей воде почем зря. Очень скоро платье превратилось в ошмётки.
Юлиана не поскупилась на аплодисменты.
— Молодцы! Так держать! А нам пора и честь знать.
Киприану тоже не улыбалось оставаться в забегаловке до окончания поединка. Идея сбежать, пока не догадались, из-за кого весь сыр-бор, пришлась ему по душе.
Они выскочили на улицу прямиком под холодный ливень. Ветра завывали в водосточных трубах на разные лады, исступленно бились о стены домов и колыхали мрак в проулках. Дыхание грядущей зимы становилось всё ощутимей.
— Для полного счастья не хватало простуду подцепить, — проворчала Юлиана. Киприан намёк понял. Подхватил ее под локоть, взметнул край черной мантии — и «вж-ж-жих!» — они уже у тракта. Над лесом, в густой, непроницаемой мгле, кружились полчища ворон. Гудели и гнулись сосны. Всё, что произошло в городе, представлялось теперь сумбурным сном.
— Признавайся, тебе кто-нибудь из них нравится? — ревниво спросила Юлиана.
— Ты о ком? — уточнил человек-клён.
— Да о Марте и той приставучей особе!
— Я тебя больше всех на свете люблю! — пылко признался Киприан. — Кстати, помнишь, ты обещала исполнить любое мое желание?
Юлиана упрямо топнула ногой.
— Ничегошеньки не помню и помнить не хочу!
— Всего один поцелуй.
Прозвучало это, почти как приказ. И она испугалась, что в губы. Кто его знает, что он там, в темноте, себе удумал! Кленовый негодяй… Полено трухлявое… Дерево-оборотень, чтоб его! Юлиане на ум не шло никаких подходящих прозвищ.
А «кленовый негодяй» и впрямь оказался негодяем. Ночь кромешная для него что день ясный. Зрение как у нежити лесной. Пока Юлиана со смесью трепета и надежды гадала, куда же придется поцелуй, Киприан, рассмеявшись, звонко чмокнул ее в щёку.
Ненастье гнало вдоль тракта потоки мутной дождевой воды. Подолы нещадно трепало ветром. Где-то под тучами носило воздушного змея и оторвавшийся от вышки наблюдательный шар (детище безумных ученых).
Тяжелые ладони уверенно опустились ей на плечи.
— А теперь будет по-настоящему. Как положено.
Но «по-настоящему» и «как положено» не получилось. Видно, не судьба. Юлиана обмерла от испуга, пискнула и припала к широкой груди, как к щиту. Прямо за спиной Киприана высилась ее главная, непримиримая соперница.
Мерда держалась на расстоянии, хотя уже давно могла бы напасть. Дышала ядом лютой злобы. Выцеживала ее из себя, точно разъедающую кислоту. Яд растекался, клубился вокруг, пеленал удушливыми щупальцами в саван непреходящей тоски.
Человек-клён порывисто обернулся, заслоняя Юлиану, и ощутил жгучую волну ненависти.
— Что тебе нужно?! — звенящим от напряжения голосом крикнул он. Но слова раздробило жерновами аквилона. Оглохшая от собственной ярости, Мерда не двигалась, скалясь под чернотой капюшона. В глазницах горели лиловые огни. Полы балахона из грубого бесцветного льна, точно ожившие монстры, дико метались у ног.
Она сделала шаг навстречу и вытянула костлявую руку, немо требуя своей доли. Ей тоже полагались человеческое тепло, нежность и любовь. Только вот брала она их жадно, всасывала без остатка и не отдавала ничего взамен. Сердечный огонь был наглухо закупорен слоями льда, растопить который человеку из средних миров не под силу.
Юлиана интуицией поняла: если не вмешаться, быть беде. Обхватила друга поперек пояса, потянула назад. От страха немели пальцы.
— Не отдам, злыдня! Убирайся, откуда пришла!
А потом как снимет сапог да как запустит им в Мерду. Подошвой прямиком в черный капюшон. Сапога жалко, себя еще жальче. На одной ноге далеко не упрыгаешь.
Киприан вскинул ее на руки, шутя перебросил через плечо. Снова за старое! Ничему не научился. Юлиана замолотила кулаками по спине и принялась брыкаться.
— Опять как мешок с картошкой?! Не хочу! Неси меня нормально!
— Не время сейчас, — ответил тот и нырнул в лес. Заросли встретили их взволнованными шорохами и треском веток. Услужливо постелили под ноги едва приметную тропку. Но Киприан и без тропки не заблудится. А вот память его крепко заплутала в дебрях ушедших веков. Насилу верную дорогу нашла. Зато теперь ему точно известно, кто такая Мерда. Некогда имя у нее было другое, сладкозвучное… Антея. И сама она была иной, не в пример нынешней ведьме-страшилищу. Но отреклась от заступника, загордилась — и призвала на свою голову лихо. А ведь ее предупреждали: поганые мысли, если от них не отбиваться, запросто изуродовать могут. Постучатся в душу, проникнут в светлую горницу чувств и наплодят гнилых дум на годы вперед, так что и не рад будешь. Если растил виноград, сочную мякоть ягод выедят осы. Ждал спелых слив — соберешь червивые. Сажал пшеницу — пожнёшь пыльную головню.
Мерда спохватилась слишком поздно — путники успели затеряться в глуши. Подняла из лужи Юлианин сапог, взялась обеими руками за голенище и, как лист бумаги, разорвала пополам. Она тоже вспомнила. Вспомнила всё до мельчайших деталей. Кровавые мозоли на пальцах, свирепый ветер вокруг башни Каремы, небо — яркое, манящее… И слова, которых не стоило произносить.
Сожаления отозвались в глубине существа невыносимой болью. Вскрылись гнойным нарывом стыд и отчаяние, смешанное с вязкой ревностью. Боль подтолкнула Мерду, повлекла в заросли, навела на след. Прежние ошибки не повторятся. Киприан должен принадлежать только ей.
— Бросили меня в такой ответственный момент! — пожаловалась Пелагея Майе и полезла по призрачной лестнице на чердак за фонариками. Тучи над крышей расступились, хотя в округе лило как из ведра. Сквозь просвет на землю тихо глядела ночь, засыпанная звездами, точно черничное варенье — сахаром.
Чтобы добыть фонарики, пришлось буквально перевернуть чердак вверх дном. Майя слышала, как с визгом ездят по полу тяжелые лари, как ломаются ветки смородины и малины, которые без надобности пролёживали в сушильне. Затем раздался приглушенный вскрик, звук падающего тела и неожиданно радостный возглас:
— Ах вы, сыроежки трухлявые!
Пелагея неспроста употребила это выражение. Под слоями одеял и подушек обнаружились настоящие грибные джунгли, где господствовали главным образом сыроежки. Правда, вовсе не трухлявые. Они вымахали высотою с вершок, проросли грибницами сквозь щели в половицах и чувствовали себя как дома. Пелагея набрала их полное лукошко, поздоровалась с арфой, пару раз оступилась и, наконец, явила миру гроздья из дутого цветного стекла.
— А вот и фонарики! Пыльные немного, но не беда, — сказала она, спускаясь по ступенькам. — Сейчас протрем, вставим новые фитили, заправим маслом — и будет загляденье!
Обормот потянулся на своем «незыблемом постаменте», с упоением раздирая диванную обивку. Он уже предвкушал, как превратит фонарики в мелкие цветные осколки.
— Даже не надейся, котяра! — пригрозила ему Пелагея. — А будешь безобразничать, отправлю жить в почтовый ящик.
Когда пожаловали первые гости, гирлянды фонариков качались между столбами на расчищенной от подсолнухов поляне. Ветер играл со скатертью на длинном дубовом столе и пытался поднять в воздух печенье с корицей, но оно оказалось ему не по зубам. Вслед за тремя подносами печенья Теора вынесла два тыквенных пирога и оладьи из кабачков. Накрыла каждое блюдо железным колпаком, чтоб не поклевали вороны, и поспешно схоронилась на кухне, подальше от чужих глаз.
— Проходите, проходите! — донесся до нее радостный голос Пелагеи. — Вы мерки снимать?
Сверчок оголтело надрывался за печкой, устроив запоздалые проводы лета. Спустя пару куплетов он затих, чтобы придумать продолжение. Вновь послышались шаги.
— Вы устраивайтесь, угощайтесь! Скоро остальные соберутся, — сказала Пелагея гостям вдогонку и заперла дверь. А затем, пятясь, приволокла на кухню огромный полотняный мешок.
— Так и знала, что ты здесь, — сказала она, промакивая рукавом лоб. — Вот, погляди-ка. Маски и костюмы на любой вкус. Выбирай любой, переодевайся и марш к столу! Нужно граммофон завести. А то сидишь, как мышка в норке. Не дело.
— Но ведь они увидят мою тень… — Теора с содроганием вспомнила, как в первый день встретила ее уличная голытьба.
— Не бойся. Сколько бы теней у тебя ни было, главное — внутренний настрой. Люди сразу чувствуют, где у кого уязвимость. Добрые стараются не замечать. Злые бьют по больному. Но если будешь всю жизнь прятаться по углам, твоё солнце никогда не засияет.
— Незримый говорил, природа как зеркало. А мы ее часть, — пробормотала Теора, осторожно дотрагиваясь до мешка. — Если людям улыбнуться, думаешь, они улыбнутся в ответ?
— А ты сходи да проверь, — предложила Пелагея. И, надев маску владычицы морской, убежала примерять платье с темно-синими кружевами.
За пределами поляны, вдали от света фонариков, метались густые сумерки вперемешку с дождем. Когда Теора — в костюме феи-крёстной — вынесла на улицу граммофон, гостей было уже гораздо больше — по пальцам не сосчитать. И все без исключения в масках: ушастых, черных бархатных, белых с прорезями для глаз, пёстрых «коломбинах» с перьями. Был даже «лекарь чумы» в широкополой шляпе, длинном вощёном плаще и с вороньим клювом вместо лица. Гости поглощали пироги с оладьями, оживленно обсуждая сплетни о каком-то гигантском дереве, которое якобы раздавало на площади сироп. Прибывший на торжество профессор погоды (именно он вырядился в «чумного доктора») сплетни решительно отверг и настаивал на том, что есть вещи поважнее.
— Например, аномальная зона, где мы с вами находимся, — говорил он каркающим голосом. — Вот почему, объясните на милость, повсюду льёт, а здесь ни тучки, ни облачка? Не иначе, руку приложил гениальный экспериментатор!
Его мало кто слушал. Еще меньшее число гостей смогло бы произнести слово «экспериментатор» без запинки. Они прихватили на праздник коктейлей, половина из которых представляла собой в чистом виде ядерную смесь, пили, хохотали, резались в карты. На скромное появление «феи-крёстной» с граммофоном отреагировали бурным весельем. Перед нею мгновенно освободилась часть стола.
— Ставьте его сюда, душечка! — сказал господин в ушастой маске, после чего помог подобрать пластинку. Заиграл осипший блюз, гости повскакивали со стульев, и никто даже не заметил, как скрипнула калитка. В толпу танцующих влились Пересвет с Риной. Неведомо, где эти двое пропадали. Но, судя по их вычурным костюмам, где-то уже завели дело о расхищении культурного наследия. За ними сквозь оставшийся зазор протиснулись Кекс и Пирог.
— А фаршированная утка была что надо, — облизываясь, сказал Кекс и почесал лапой за ухом.
— Жаль, удирать пришлось, — прохрипел Пирог. — На полный-то желудок!
Они обогнули стол с яствами, не проявив к ним ни малейшего интереса. Кое-как вскарабкались на крыльцо и поскреблись в дверь. Открыла им морская владычица.
— Пароль! — потребовала она, давясь со смеху.
— Вот еще! — проворчал Кекс. — Да мы сами себе пароль!
Оставляя мокрые следы, псы лениво проползли у нее под юбкой и, добравшись до камина, с блаженным сопением распластались на коврике.
Следующим из пелены дождя вышел Киприан. Убедившись, что дальше сухо, он поставил Юлиану на ноги — и тут же узнал о себе много нелестного. Во-первых, имя ему — надутый индюк, и этот индюк дальше своего носа ни зги не видит. Во-вторых, мог бы зонт раздобыть, вместо того чтобы своей драгоценной ношей прикрываться. В-третьих… На третьем пункте повисла неопределенная пауза. Пока Киприан оправдывался и доказывал, что вымок ничуть не меньше, Юлиана успела выпучиться на столпотворение за оградой, протереть глаза и выпучиться снова.
— Помнится, Пелагея приглашала всего несколько человек. Откуда такая орава?!
— Щедрая душа! — с уважением отозвался Киприан.
— Не щедрая, а бестолковая. Чем она всю эту армию кормить будет?! — сказала Юлиана и стянула с ноги бесполезный сапог.
Маневрируя между танцующими в одних носках, она едва не напоролась на «чумного доктора», и тот отвесил ей галантный поклон.
— Очумеешь тут с вами, — в ужасе пробормотала она и ринулась в сени за сменной обувью. А затем к столу — проводить инспекцию съестного. Под первым колпаком обнаружилась хилая четвертинка тыквенного пирога.
— Ха! Я была права! — с победным видом возвестила Юлиана. — Гости уйдут голодными.
Киприан заглянул ей через плечо.
— Ой ли?
В этот миг у нее на глазах свершилось чудо: пустота на блюде заросла свежей выпечкой, точно как озеро зарастает льдом в звонкие морозы. Корочка хрустит, аромат — закачаешься. Словом, шедевр кулинарного искусства. Но Юлиану было сложно чем-либо удивить.
— Говори, только честно, — сощурилась она. — Твоя магия?!
— Я так не умею, — покачал головой человек-клён.
— А-апчхи! — возразила та. — Чхи!
В ответ на столь дерзкое заявление Киприан был вынужден принять решительные меры. Он взял Юлиану за плечи, силой отвел от стола (правда, она всё равно умудрилась запихнуть в рот несколько кабачковых оладьев) и лично переправил в гостиную, где заставил переодеваться. Жуткое фиолетовое пальто отправилось сушиться на вешалку, платьем цвета фуксии занялась «морская владычица» (она же Пелагея). Взамен Юлиане предложили костюм девы-воительницы — и не прогадали. Шлем, сверкающая кольчуга и меч, даром что бутафорский, были созданы будто специально для нее. Юлиана вмахнула мечом раз-другой, отработала сокрушительный удар и, сведя брови, двинулась на своих верных псов. Точнее сказать, неверных.
— Беглецы! — грозно возгласила она. — Из-за вас у меня выдался чудовищно-непредсказуемый и страшно-забавный день.
Пирог извинительно завилял хвостом, выбивая коврик, на котором лежал. А Кекс приоткрыл глаз и зевал чуть дольше, чем полагается неверным псам. Юлиана опустила ему на голову остриё меча.
— Засим, — сказала она, — нарекаю тебя моим оруженосцем. А ты… — Меч переместился на мохнатую макушку Пирога. — Ты понесешь шлем.
И не успел пёс сообразить, о каких таких шлемах толкуют, как его — под хихиканье «девы-воительницы» — накрыло куполом с решетчатым забралом.
Киприан высушил свою мантию способом, доступным лишь избранным клёнам-оборотням. На секунду превратив ее в лиственный покров, он удало исполнил в воздухе двойной тулуп, разгладил полы вновь черного одеяния и потащил Юлиану на свежий воздух — танцевать.
У Теоры закружилась голова и чуть было не отнялся дар речи, когда Незримый нежданно-негаданно материализовался из тени. Одно дело — в тишине, под защитой стен, и другое — у всех на виду. Что подумают люди? Не ополчатся ли на нее? Не сделают ли изгоем?
— Перестань дрожать, как лист мереники, — с укором обратился к ней Незримый. — Погляди вокруг. Они нам не враги.
Теора послушно оглянулась. Какая-то маска с пучком розовых перьев приветливо помахала ей рукой и послала воздушный поцелуй, который, по всей видимости, предназначался Незримому. Проходя мимо за новой порцией выпивки, «доктор чумы» довольно крякнул.
— Экий у вас костюм, сударь! Диковина! Передайте своему портному, что он умелец, каких поискать.
Восставший из плоскости чужеземец учтиво поклонился, подметая землю длинными рукавами. Сейчас он выглядел точно одушевленная скульптура из чаро-камня шингиита, который по черноте мог бы поспорить с самой глухой, самой беспросветной ночью. Отбросив с лица смоляные пряди, Незримый закружил Теору под музыку среди прочих танцующих. А потом вместе с нею присоединился к весёлому хороводу вокруг «морской владычицы». И Теора поняла: больше она не сможет быть отверженной. Даже если очень постарается.
Ненастье брело по Вааратону и спотыкалось о верхушки массивных елей. Громко всхлипывая, обрушивало на города и сёла реки слёз. А вздумало наступить на поляну с цветными фонариками — напоролось на невидимый шип и запорошило манной крупой.
— Первый снег? — не поверил профессор погоды, подставляя ладонь в перчатке.
— Сне-е-ег. Вот досада! — Поёжилась Юлиана.
— Снежок! — обрадовалась Рина и сплясала танец собственного сочинения перед восхищенным Пересветом.
Гости перестали водить хоровод, молча подняли головы. Снег валил всё гуще, обещая выбелить к утру поля, лесные просеки, скверы и мостовые. Завтра солнце встанет в торжественном безмолвии — бледное, остывшее. Лужи скуёт льдом, а под ногами захрустит свежее серебро зимы. Морозы пришли раньше, чем ожидалось. Одних это радовало, других — огорчало. И лишь неисправимые мечтатели, живущие в собственных уютных мирах, принимали неизбежность с равнодушием.
— Счастливого Безлистья, что ли? — в полной тишине сказала Пелагея. На граммофоне закончилась и вхолостую крутилась блюзовая пластинка. Никто даже не подумал ее заменить.
— Счастливого! — бодро отозвался профессор погоды.
— С праздником, с праздником! — зашевелились остальные.
Юлиана прошла по первому снегу в сапогах со звякающими застёжками и всем назло вынула из кипы пластинок «Летний вальс». Она не собиралась безропотно покоряться судьбе.
Теора тронула Незримого за локоть.
— Ты малость просвечиваешь. Давай уйдем подальше от огней.
Ее желание сбылось чересчур уж быстро. С размаху ударил в грудь студеный ветер и, сгоняя улыбки с лиц, разом погрузил поляну в кромешный мрак. Цветные фонарики погасли одновременно, словно кто-то их нарочно задул. Вместе с ними ослеп дом, и Юлиану это насторожило.
— Вот так невезение! — воскликнула Пелагея. — Погодите, без паники! У меня где-то завалялись свечи.
Но не сделала она и шага по направлению к двери, как тьму пронзили два лиловых луча.
— Прячься, кто может! — ополоумев, завопил профессор погоды. Он сдернул с себя маску чумного лекаря и бросился к калитке. Нет чтобы, как человек разумный, бежать в противоположную сторону! Прямиком к Мерде припустил.
Пелагея оттянула его за край плаща, когда он был уже на краю погибели. Оттолкнула назад и преградила Мерде дорогу.
— Нечего тебе здесь делать!
— Правильно! — поддержала Юлиана. — Проваливай!
Жуткие глазищи полыхнули зарницами, вперились в Пелагею с ярой злобой. Ярой и столь осязаемой, что ею можно было бы ранить не хуже отравленного клинка. И тут люди впервые услышали голос Мерды.
— Отдайте! Отдайте мне его!
Она гудела хором голосов — низких и высоких. Верещала, выла, скрежетала, точно кресало при ударе о кремень. Водила ногтями по каменной крошке, тянула жилы. И всё это без единого движения.
По спине у Юлианы пробежал холодок, гадко засосало под ложечкой. Еще минуту назад она была полна отваги, а теперь кости сделались совсем как вареные макароны. Хоть бери да на вилку накручивай.
Теора со стоном запустила пальцы в волосы. Спазм сжал ей горло. А мысли — обыкновенно четкие и неторопливые — потонули в первобытном хаосе. Теневой корут Незримого сейчас же покинул ножны, но кое-кто оказался предусмотрительней. Переместившись на центр поляны, Киприан завернулся в мантию и с ног до головы мгновенно озарился аквамариновым сиянием, которое начало расходиться к изгороди концентрическими кругами. Присыпанная снегом земля затряслась, дала глубокие трещины. Гости похватались друг за друга, стараясь удержать равновесие. А Юлиана (что на нее только нашло?!) рванула к человеку-клёну со всех ног. Вцепилась крепко — не отдерёшь.
— Батюшки! Что деется! — воскликнул Пересвет, балансируя на краю расщелины. Рина схватила его за кушак на вышитом кафтане, потянула на себя и в ужасе уставилась туда, где только что стоял Киприан. Впившись корнями в затверделую почву, на его месте рос и ширился Вековечный Клён. Превращение было не остановить. Испещренный бороздами ствол вращался в сияющем коконе, врезаясь в небо гигантским спиральным винтом. Разворачивал над лесом крону, сотканную из тысячи солнц. Люди под ним кричали от страха и восторга, самые впечатлительные теряли сознание. Мало кого волновало, что внутри дерева заточена Юлиана.
Снег сыпал по-прежнему. Мороз усиливался, сгущалась внешняя тьма. Но под солнечным шатром кроны царило непобедимое лето. Мерду вынесло за пределы «шатра», и теперь она катила валы своей ярости из нагого безмолвия ночи. Рядом с нею щерилась кривая росомаха. А напротив, раскинув руки в стороны, на рубеже тьмы и света стояла Пелагея.
— Оставь их в покое! — сказала она. — Перестань преследовать! Тебе всё равно не пройти.
Точно в подтверждение ее слов, древесный ствол блеснул долгой ослепительной вспышкой. Мерда замычала и попятилась, прикрываясь костлявой пятернёй. Свет дня причинял ей адские муки, загонял в полуразваленную хижину и держал взаперти до самого заката. Она не была готова к тому, что ее, словно огнём, опалит среди ночи. Обернулась седым вихрем, взвыла пробирающим до дрожи многоголосьем и унеслась в чащу, чтобы схорониться где-нибудь за корявым выворотнем.
Клён вымахал вдвое выше, чем на площади. Изрядно переполошил участников маскарада и привлёк внимание городского патруля. Завтра о странном лесном явлении наверняка напишут в газетах. А пока что… Под Клёном, поверив в лето, начала проклёвываться молодая зелёная травка. Повылазили кустики земляники. Гости поснимали обувь, тёплые плащи и ходили вокруг дерева словно зачарованные. Профессор погоды впечатлился до икоты и никак не мог смириться с тем, что слухи подтвердились.
— Подумать только! Ик! Чтобы в нашем современном мире вот так запросто разгуливали по улицам — ик! — оборотни! А как же техника? Как же прогресс?
— Одно другому не мешает, — примирительно отвечала Пелагея. — Меня больше интересует, куда подевалась «дева-воительница».
И тут Пересвет признался, что в последний раз видел ее, когда она, распрощавшись с остатками здравого смысла, клещом впилась в Киприана. Вернее, в его наполовину преобразившуюся оболочку.
— Зелень сушёная! — всплеснула руками Пелагея. — Неужто Юлиана сейчас внутри?!
Когда из-за явления Мерды народу поднялась кутерьма, Юлиана сразу поняла, по чью душу заявилась ведьма. Кто знает, что у нее в арсенале? Если она порождение нижних миров, то наверняка умеет воздействовать на расстоянии. А раз так, времени терять нельзя. Пока у одних трещало в ушах, другие падали без чувств, а третьи вооружались вилами из сарайчика Пелагеи, Юлиана метнулась к человеку-клёну и вцепилась в него со всей силой, на какую была способна. На точеном лице отразилась целая гамма чувств, начиная от изумления и заканчивая тревогой. Ноги Киприана уже успели превратиться в корни, до колен зарасти корой. И судя по всему, останавливаться на достигнутом кора не собиралась. Как только в непосредственной близости обнаружилась Юлиана, волокна древесины тотчас оплели ее гибкий стан и стали подбираться к плечам.
— Совсем из ума выжила?! — гневно осведомился Киприан. — Смерти своей хочешь?!
Злился он впервые, и Юлиану это позабавило.
— Если постараешься, не умру, — сказала она и быстро нашла объяснение своему следующему безрассудному поступку: — А тебя нужно от заклятия избавить. К тому же, мы на тракте кое-что не завершили.
С такими словами она набралась решимости, набрала в лёгкие побольше воздуха и, зажмурив глаза, выразила все недосказанности в волнительном поцелуе. Настоящем. Таком, как положено. Вслед за этим волокна опутали ее целиком, а запасы воздуха в древесном коконе резко пошли на убыль. Не прерывая поцелуя, Киприан призвал на подмогу всю мощь природы. Вытянулся к тучам, сравнявшись высотою со среднюю скалу. Разросся вширь вдвое против обычного. Да еще и вспышкой разразился. Слепящей, продолжительной. Вероятно, побочный эффект от присутствия рядом любимого человека.
В какой-то момент Юлиана ощутила, как ее плавно уносит наверх. Жёсткие объятия сомкнулись, доводя до состояния, близкого к забытью, и ступни отделились от земли. Подъем сопровождася натужным скрипом древесины, бурлением соков, неспешным течением смолы. Запахи — терпкие и пряно-сладкие, горьковатые, с тоном свежей зелени — пропитали Юлиану насквозь. Посмеет ли она повторить столь рискованное путешествие внутрь Вековечного Клёна? Еще как посмеет! Ведь в конце ее будет ждать совсем уж невероятная встреча.
Когда слой лубяной коры, заболонь и годовые слои расступились, образовав полость, Юлиану довольно грубо опустили на бугорчатый древесный выступ. При ближнем рассмотрении он оказался, как сито, сплошь испещрен мелкими сквозными отверстиями. Глубоко-глубоко внизу — страшно вообразить, сколько придется падать — голубым пламенем горело кленовое сердце.
— Мда. Гостеприимным обращение не назовёшь, — пробормотала Юлиана, опасливо заглядывая в пропасть. Когда напротив, на изнаночной стороне коры, проступили черты уже знакомого лица, она чуть в эту пропасть не рухнула. Лицо было огромным, с горящими в полутьме контурами, и взирало на гостью с явным неудовольствием.
— Хоть представляешь, на что мне пришлось пойти, чтобы тебя здесь в лепёшку не сплющило? — в негодовании вопросило оно. — И что ты наплела мне про заклятье?
— Характер всё хуже и хуже, — с деланным спокойствием резюмировала та. — А заклятье наслала Мерда. Скорее всего.
Последние слова она произнесла шепотом. Но эхо предательски отразило их от гладких поверхностей и, многократно усилив звук, донесло Киприану.
— То есть, это лишь предположение? — Пытливо сощурилось лицо.
— Так ведь Мерда ведьма. А у ведьм одно на уме, — робко возразила Юлиана. — К тому же, пришла она именно за тобой. Меня-то не обманешь, — добавила она и потупилась под пристальным взглядом гигантских глаз, где на месте радужки текла не то магма, не то янтарная смола.
Повисла бездонная тишина. Если нарезать ее ломтиками и откусить, то на вкус она бы оказалась точно неспелая слива. Клён молчал, обдумывая, как поступить. Ни ему, ни Юлиане не хотелось притрагиваться к такому угощению.
Юлиана чувствовала себя подавленно. Прямо как нашкодивший кот Обормот, которому задали взбучку. Впрочем, достоверных сведений о том, что обмозговывают коты во время нагоняя, еще никому достать не удалось.
— Ладно, отговорка была глупой, — не выдержала она. — Ты ведь не в обиде?
Вместо ответа тонкий солнечный луч погладил ее по щеке, и Юлиана, вздрогнув, подняла глаза. Лик на изнанке коры улыбался.
— Ты у меня такая чудесная!
— Ага, — не скрывая облегчения, проворчала та. — На всю голову чудесная.
Новая тишина имела совсем другой вкус — сладкий, с примесью нежности. Сверху на древесный «островок» Юлианы вопреки всем земным законам светило солнце. Откуда ему взяться посреди глухой, застланной тучами ночи?
— Я приберег его специально для тебя, — сказал Киприан, предугадывая вопрос. У Юлианы вырвался невольный смешок.
— Так говорят, когда не знают, куда деть ненужную вещь!
Она устроилась поудобнее и поспешила сменить тему.
— Я всё думаю, неспроста на нас напасти валятся. Сперва Грандиоз со своими угрозами, потом из тебя чуть душу не вышибли, а теперь вот Мерда нагрянула. Как будто неприятности кто-то нарочно устраивает. Хочет нас несчастными сделать. Подозреваю даже, что у каждого удара судьбы один и тот же автор.
Она замолкла и многозначительно посмотрела наверх, где в лучах роилась блестящая пыль, а еще выше назло крадущейся зиме шумела золотая сияющая крона. Взгляд Юлианы чуть было не сделался прозорливым и всепроникающим. Настолько всепроникающим, что докопаться до истины не составило бы труда. Но Киприан вновь завладел ее вниманием.
— Этот автор, как ты выразилась, не желает нам зла. Просто хочет сделать нашу жизнь разнообразней, а нас — сильнее и выносливей. Вдобавок, опасности сближают.
Лицо прикрыло левое веко, собираясь подмигнуть. Но что-то пошло не по плану. Наверное, слишком клейкая попалась смола. Закрыться — глаз закрылся, а вот обратно никак.
…Юлиана каталась по «островку» и хохотала напропалую, опасаясь, что лопнет живот. Раздосадованно наблюдая за ней оставшимся глазом, Киприан опасался несколько иного: как бы его ненаглядная не ухнула ненароком в пропасть. Но вроде обошлось.
— Никогда, — утирая слёзы, проговорила Юлиана. Ее голос прерывался от смеха. — Больше никогда не подмигивай, клён ты мой родимый. А то раньше срока в могилу сведешь.
Как только Вековечный Клён прочно укоренился и дал свой свет, Незримый вернулся в прежнее, двухмерное состояние. Гости, которым, кроме поедания скороспелой земляники, под деревом заняться было нечем, дружно уставились на статную тень с мечом. Поудивлялись, порассуждали между собой и стали поглядывать на девушку с сочувствием. Как-никак, танцевала она практически с принцем (благородством от него так и веяло). А когда твой принц покидает бал в полночь, да еще в столь плачевном виде, это уже ни в какие ворота не лезет.
— Красавица, приходи в клуб «Капризный барометр», — уговаривал Теору профессор погоды, вновь нацепив свою устрашающую «чумную» маску. — Предскажем осадки на месяц вперед. Определим новолуние, составим прогноз магнитных бурь. А еще к нам захаживает человек, который по руке умеет гадать.
— Яровед, что ли? — полюбопытствовала дама в маске с перьями. — Да этот скользкий дедок полгорода ограбил и на вторую половину покушается. Гоните его в шею! А вы, милочка, лучше в кондитерскую на улице Станочной, двадцать заходите. Пирожные, торты и вишенки на тортах за счет заведения! Ваша тень любит заварной крем? А шоколад? Нет? Какая жалость!
Заслышав, что Теору агитируют в пользу сладостей, булочник в бархатной маске — на поверку розовощёкий и круглолицый — принялся активно зазывать ее к себе, в «Сытого мельника». И тут, как яблочки с яблони, если ее хорошенько тряхнуть, наперебой посыпались приглашения. Звали на вечер в «Ржавом гвозде», посидеть за чашечкой кофе в заведении со зловещим названием «Заводной протез». И просили, чтоб обязательно в «Шестерне» навестила. Теора зарумянилась, поджала колени к груди, завесившись волосами, точно густой вуалью. Столько внимания ей одной!
Пелагея, которая всё это время выстукивала дерево с криками: «Юлиана, ты там?!» — отвлеклась от своего важного занятия и горячо закивала гостям.
— Конечно-конечно! Теора непременно к вам заглянет, к каждому по очереди, — пообещала она. — Ведь правда?
— Нет. Она не пойдет, — четко разделяя слова, произнесла вторая тень. Теора с Пелагеей тревожно переглянулись. Пересвет, ворковавший с Риной о разных мелочах, вдруг словно воды в рот набрал, хотя ничегошеньки не слышал. Маски гомонили и перебрасывались шутками, как будто ничего особенного не произошло. Рябой конопатый мужичишка в шапке скомороха опрокинул в рот остатки ядрёного коктейля и, вообразив себя солистом местного театра, загорланил песню. Сбиваясь на хохот, его поддержало несколько соседей. Голосили они прескверно — кто в лес кто по дрова.
— От Мерды придется избавиться, — продолжал меж тем Незримый. Его речь звучала властно, пробирая до мурашек. — Нужно вызволить того, кто томится внутри. Не сводите близких знакомств с людьми из города, иначе отклонитесь от цели.
— Загадками изъясняетесь, ваше Темнейшество, — сказала Пелагея. Похоже, голос Незримого пробирал до мурашек только Теору.
— Я поняла. — Она проговорила тихо, но ее расслышали. Румянец смущения сменился меловой бледностью. В глазах отразилась решимость. Вскинув острый локоть, Теора скрутила волосы в тугой жгут и отвела за спину. — Я всё сделаю. Дай мне время.
Поднялась с колен и, придерживаясь за ствол, словно незрячая, зашагала к дому. Незримый подвижной тенью потянулся следом.
— Что это с ней? — в недоумении прошептала Пелагея.
Пересвет с Риной одновременно пожали плечами.
Цепенея, Теора взошла по скособоченным дубовым ступеням (в них упирался могучий ствол Клёна; благо, шире расти не стал). Она могла бы притвориться, что не уловила смысла, разучилась читать между строк. Однако намёк был ясен как никогда: уничтожить Мерду следует именно Теоре.
Ей бы радоваться — наконец-то появилась задача, достойная спасительницы миров. Ведь избавив горожан от ночного кошмара, она сбережет не один светлый ум. Но сомнения и туманные отголоски тревоги роились подобно назойливой мошкаре. Виски сжимало чугунным обручем. Неужели нет иного выхода кроме убийства? И насколько же должно очерстветь сердце, чтобы ты мог хладнокровно лишить жизни пусть даже самое презренное, падшее существо?!
— Мысли не существа, — подсказал Незримый, едва Теора добралась до тайной комнаты. — А Мерда слеплена из них почти целиком. И еще… — Он надвинулся внушительной черной фигурой, оттесняя девушку к стене. — Разить ты будешь любовью.
Теора задела ногой сундучок с бусинами, и те, прыгая, покатились по полу. Давний, пронзительный сон всколыхнул пучину воспоминаний. «Если тень настигнет, случится непоправимое». Да пусть хоть трижды случится! Ей всё равно. Близкое присутствие тени пьянит, прикосновения будоражат кровь. Как же много потеряла Антея, когда отреклась…
Теоре хотелось лишь одного — хоть ненадолго отсрочить падение в бездну, растянуть мгновение, упиваясь запретным чувством. Но Незримый придвинулся ближе — и в бесконечности-вместо-стены померкло мерцание звёзд, унося желания и тревоги в скользкую пустоту.
Очнулась она в Энеммане. Яркий свет бил в лицо, заставляя щуриться и улыбаться от негаданного счастья. На востоке равнина дыбилась холмами, возносила к небу непокорные гранёные скалы и резко уходила в море, откуда в мареновой дымке каждый день выныривало солнце. Сейчас оно светило на полную мощь. Ни чаш, ни башни Каремы Теора не разглядела. До горизонта расстилался сплошной малахитовый ковер с крапинами желтых и красных цветков.
— Я ведь сплю?
— Спишь, — кивает Незримый. Мастер по части наведения морока на подопечных. Его белые шелковые одеяния шелестят на ветру. Взгляд обращен в недостижимую даль. Голову венчает филигранная корона из бриллиантов. Ну точно принц!
Приподнявшись, Теора чувствует под ладонями короткую щекочущую травку. На указательном пальце уселся и шевелит усами большой перламутровый жук. Стрекозы чертят в воздухе эфемерные границы своих государств.
— Вставай. Я научу тебя сражаться, как подобает воину из верхних миров. — Незримый протягивает корут с рукоятью, инкрустированной самоцветами и переплетающимся золотым орнаментом.
Теора мигом вскакивает на ноги. Держать корут — уже великая честь. Но голос выдает разочарование.
— Ты говорил, я буду разить любовью…
— Люди неверно истолковывают понятие любви. Ждут ее, точно капризную гостью. Ищут где угодно, да только не в своем сердце. Не надейся, любовь не преподносят подобно дару. Она не окажется в руках, как этот меч, — строго говорит Незримый, а затем играючи создаёт для себя второй корут из кристального воздуха. Он с беспечностью помахивает мечом ровно до тех пор, пока подопечная не решается нанести удар.
— И что прикажешь делать? Как одержать над Мердой верх?!
Удар отражен без малейшего усилия. Теору захлёстывает буря. Незримый спокоен и невозмутим.
— Что делать? Отречься от себя.
— Отличный совет! — колко бросает Теора, выплёвывая залетевшую в рот мошку. — А главное, какой чёткий! И следовать ему легче лёгкого!
Она делает выпад, чудом не запутавшись в подоле, — и мечи с лязгом скрещиваются вновь. Похоже, Незримый не ожидал встретить столь ярое сопротивление. Ему всё сложнее сдерживать натиск.
— Удобно любить того, кто красив и в ком пробудилась взаимность, — с придыханием отвечает он. — Но такая любовь не спасёт мир.
Сверкающее лезвие со скрежетом проходит по стали корута, вынуждая противницу отступить. Взгляд Незримого прожигает насквозь, но Теора не остаётся в долгу. Внутри нее кипит бунт, а ведь она годами умело подавляла его, не давая разрастись.
— Так значит, надо взять и принести себя в жертву?!
Солнце разгорается ярче, опаляя обнаженные плечи. Воздух как вязкий кисель. Липнет к телу белоснежная ткань платья. Глаза застилает пот. И крик вырывается помимо воли:
— А что если я не хочу?!
Теора спотыкается о булыжник, роняя корут на траву. Подхватывают ее у самой земли. Мороз по коже, горячее дыхание в шею. Слишком опасный затеяли они поединок.
— Никуда не денешься, — шепчет Незримый на ухо. — Таково предназначение всех живущих в Энеммане. Вот поэтому-то я предупреждал: не привязывайся ко мне, гаси чувства, пока не разгорелись.
Он отстраняется резче, чем следовало. Сам хорош. Разве не он первым нарушил закон? Что уж теперь на чужую слабость пенять?
— Неправильно всё это, — противится он. Но устоять не в силах. И вот уже пальцы вероломно тонут в волосах Теоры, гладят лицо, обрисовывая контуры губ. Ее взгляд ясен и чист, как вода ледяных ключей.
— У тебя ведь есть имя?
— Имя? — Он озадачен неожиданным вопросом, но колеблется недолго. — Незримые не раскрывают людям имён. Тебе, так и быть, скажу.
Оно звучит, как тонкая нить ручья, бегущего с горных уступов. Как ропот далёкой грозы и ласковый говор прибоя.
— Эремиор, — бережно проговаривает Теора и прячет имя в свою потайную сокровищницу. — Эремиор, будешь ли ты счастлив, если я остановлю Мерду ценой собственной жизни?
У него нет ответа на этот вопрос. Зато уверенности не занимать.
— Ты не умрёшь, пока я буду рядом.
— На помощь! Там, наверху… — Майя на миг замерла, таращась на гигантский сияющий ствол. Так вот отчего иллюминация на дворе! Но разбираться, откуда взялось дерево, было недосуг. Девочка сбежала с покосившегося крыльца и уцепилась за юбку Пелагеи.
— Что стряслось?
— Там, наверху, — задыхаясь, повторила Майя. — Теоре плохо!
В свете качающегося масляного фонаря по комнате плясали уродливые тени и плавали сгустки тьмы. Теора лежала на боку без сознания, привалившись к стене. Пелагея настороженно повернула голову. То ли ей почудилось, то ли взаправду — из звездной бесконечности донёсся чей-то приглушенный язвительный смех.
— Ёлки зеленые! — вскрикнула Рина, делая шаг назад.
— Да перестань, — нахмурился Пересвет. — Я видал вещи и пострашнее.
Теору с макушки до пят окутывало черное клубящееся облако. Страх — чужеродный, мутный, как болотная жижа, — селился в сердце у каждого, кто осмеливался на нее взглянуть.
— Идите! — твёрдо велела Пелагея. — Уходите все. И ты, Майя, тоже. Я сама о ней позабочусь.
Уговаривать не пришлось. Все трое выбежали паровозиком, держась друг за дружку и попеременно оглядываясь. Куда уж без вездесущего любопытства! Когда дверь со скрипом закрылась, Пелагея поставила фонарь на пол и села подле Теоры, со вздохом уперев подбородок в колени.
— Ты ведь на самом деле милый и добрый. Почто людей пугаешь?
— Кто виноват, что люди пугаются при всяком удобном случае? Теперь ее сон будет без сновидений, — с явным сожалением сказала тень, отделяясь от Теоры и приобретая очертания «прекрасного принца».
— Ты и виноват, — миролюбиво сообщила Пелагея. — Не надо спорить.
Она набросила на спящую плед и подложила ей под голову подушку. Незримый протянул Пелагее плотную эбонитовую руку, помогая встать.
— Поделись своей силой, — попросил он. — Я обязан ее защищать. Даже при свете дня.
— Грядут напасти, да?
— Мерда становится всё более настойчивой, — туманно ответил тот и, подойдя, обнял без спросу — да так крепко, точно всю силу решил за раз выжать. А сам холодный, точно заиндевелое стекло. Пелагея лишь поёжилась. Подпитка чужой остуженной души — занятие не из приятных.
— Цела твоя Юлиана, — как бы между прочим объявил Незримый. — Не переживай. Никто не сможет уберечь ее лучше, чем Вековечный Клён. Он теперь опытный, на своих ошибках учился.
У Пелагеи дважды лязгнули зубы.
— А я и н-не переж-живаю… — Она как следует потёрла руки у Незримого за спиной, но согреться это не помогло. — Что ж ты такой холодный, а? В прошлый раз, помнится, теплее был.
— Тени впитывают холод извне, — виновато объяснил тот и стиснул ее до хруста в костях. — Ты уж потерпи. Немного осталось.
Пелагея кашлянула. Она с радостью бы призналась, что ненавидит мёрзнуть больше всего на свете. Но ради Теоры можно любую стужу снести. Действительно, что такого? Ну, попьёт пару деньков горячих отваров чабреца с шалфеем. Подумаешь, какие пустяки!
Ей было сложно уследить за временем, а время частенько забывало о ее существовании. Спустя час или два, а может, день или даже месяц пронизывающий холод сменился теплом, чувства притупились, и голова Пелагеи начала клониться набок.
— Засыпаешь, что ли? Эй, не спи! — потормошил ее Незримый.
— А? — вяло произнесла та. — Не могу, веки слипаются.
— Нельзя спать! Лучше скажи, почему Мерда на тебя не напала? Ты стояла так близко.
— Ей была нужна не я, — заплетающимся языком проговорила Пелагея и с неимоверным трудом разлепила глаза. В фонаре догорало масло. А напротив нее, практически вплотную стоял молодой мужчина. Обеспокоенный, с красивым лицом в обрамлении длинных льняных волос. Одеяния Незримого блистали белизной ровно до пояса. Ниже простиралась тьма. Пелагея ощутила мощный отток энергии и вырвалась из объятий, стуча зубами от вновь нахлынувшего холода.
— Стой! — сказала она, согнувшись и выставив перед собой дрожащую руку. — Превратишься сейчас — назад пути не будет! В образе человека ты не сумеешь ее защитить.
Незримый метнулся к ней, желая поддержать.
— Ты в порядке?
— Не прикасайся ко мне! — хриплым шепотом попросила Пелагея. — А я справлюсь. Справлюсь…
Пошатываясь и выбивая зубами дробь, она побрела к выходу. Обессиленная, постаревшая на добрый десяток лет.
«Временно, это временно», — успокаивала она себя, хватаясь за дверной косяк. Ее невидящим взглядом провожала агатово-черная, изрядно окрепшая тень.
Несмотря на то, что тыквенных пирогов было всего раз, два и обчелся, а печенье после земляники стало пользоваться немалым спросом, угощения хватило на всех. Перепало даже воронам и воробьям. Вокруг Вековечного Клёна, на траве, валялись пустые бутылки. Гости спали кто на чём. Одни — прижавшись щекой к выпуклому корню, другие пристроились и мирно похрапывали на мягком боку соседа.
Как только за лесом проклюнулась седая заря, Клён свечение поубавил и стал втягивать корни — потихоньку, чтобы никого не разбудить. Кое-кто, лишившись опоры, бухнулся головой на траву и, бормоча невнятные слова, отполз в сторонку. Кое-кого накрыло одеялом из опавших кленовых листьев. Вообще-то, Киприан хотел накрыть каждого. За пределами «зеленого круга», как-никак, зима лужи полирует, снег блестит. Не дело, если после маскарада гости слягут с ангиной или чем посерьёзней.
Когда Клён, сбросив листву, принял человеческий облик, мороз ворвался в круг и мигом посеребрил траву, словно только этого всю ночь и дожидался. Затем озорник принялся пощипывать щёки и жалить за нос всякого, кто не догадался его прикрыть.
— Ну и холодрыга! — сказал моментально протрезвевший профессор погоды. — О, а вот и вы! — обрадовался он, заметив Киприана.
Тот ограничился скромным кивком. На руках у него дремала «дева-воительница». Единственная из всех, от кого колючка-мороз держался на почтительном расстоянии.
— М-м-м! — Сладко потянулась она, выгнувшись и закинув руки за голову. — Вот уж не знала, что у тебя талант сочинять колыбельные. Как там было? «Месяц в ковш звезду кладёт…»
— Тучки собирает, — смущенно подсказал Киприан.
— Точно. Куда же без тучек! Эти, небось, под завязку набиты снегом, — сказала Юлиана и ткнула пальцем вверх. — Минуточку! А откуда листья перелетные? На площади ты их, помнится, не разбрасывал.
Небо стояло над лесом сплошной серой хмарью, и листья летели, точно посланные солнцем листовки с обещанием как можно скорее отвоевать у туч свой законный пьедестал. Часть «листовок» скоренько схоронилась под кустами, еще часть залегла под ступеньками крыльца в надежде, что их оттуда не выметут. Другим повезло меньше. Они остались лежать перед домом, изображая золотой ковёр. Или золотое шуршащее покрывало. Гости выбирались из-под «покрывала» на четвереньках, морща лбы, потирая носы и жалуясь на боль в пояснице.
— Как мы вообще здесь оказались? — недоумевала вчерашняя маска с перьями. — Проклятые коктейли! Больше ни капли в рот не возьму!
— Приглашение в «Капризный барометр» всё еще в силе, — с косой гримасой сказал профессор погоды, ни к кому конкретно не обращаясь.
Он вытряхнул из шляпы «кленовое богатство» и резво рванул к калитке, поскальзываясь на листьях. То ли на работу спешил, то ли припомнил, как вместе с конопатым шутом горланил «Лихую-заводную» (вот стыдоба!). У калитки он чуть не врезался в Марту. Ее было сложно не заметить. У нее под глазом красовался сиреневый фонарь. А уж кто тот фонарь засветил, поди догадайся.
Марта пристыженно проскочила мимо Юлианы и человека-клёна. Вместо старой надежной робы на ней болтались одни лохмотья, островерхая ведьминская шляпа была порвана, шевелюра знатно прорежена. Ей бы блуждающих огней — живо бы указала Селене на ее место.
«Ничего, еще сочтемся. Так за космы оттаскаю — парик придётся покупать», — мстительно пробормотала она и шмыгнула в дом. Ни Юлиане, ни тем более Киприану необязательно знать, что ее от зари до зари продержали в участке за нарушение общественного порядка. Селена — дура чванливая — даже штрафа не заплатила. Ей простили за какие-то там заслуги отца. А Марте пришлось до утра киснуть в одной камере с дохлым кактусом и тараканами.
Впрочем, лучше уж такое соседство, чем две ненормальные собаки под боком, которые заходятся лаем по любому незначительному поводу. Как только Марта вошла в сени, псы Юлианы с задорным тявканьем пронеслись мимо. Дверь закрылась, едва не прищемив им хвосты. Кекс в два прыжка преодолел ступеньки и, живописно проехавшись по палой листве, угодил мордой в свеженький сугроб. Пирог решил, что будет умнее. Подобрался к столу, недоверчиво ткнулся мордой в рыхлый снег и встал на задние лапы. От праздничных блюд остались жалкие крохи. Ветер лениво теребил края скатерти, шарил по столу, ища, чем бы поживиться. Тускло блестели железные колпаки с подносами, зловеще щурилась забытая профессором маска. Ни следа от прежних и, надо полагать, богатых яств. Пирог был страшно сердит. Кружа рядом с Киприаном, он долго возмущался по поводу того, что ему не досталось пирога.
— А ну уймись! Не досталось пирога, так достанется пинка! — пригрозила Юлиана, болтая в воздухе ногой. Спускаться на грешную землю она, судя по всему, желанием не горела.
Но тут появилась Пелагея с граблями и таки заставила ее спуститься.
— Соберите листья в кучу, а кучу свезите на тачке в выгребную яму, — распорядилась она, подозрительно покашливая. Сама в тапочках, еле ноги передвигает, глаза слезятся. Никак и она иноземную хворь подхватила!
— Нездоровится мне, — подтвердила догадку Пелагея и ушлёпала за порог, утирая рукавом сопли. Дом впитал запахи каштанов, ольхи, терпкой палой хвои, чтобы приберечь их до весны и выпустить на волю с первой оттепелью. Эти запахи почуял кот Обормот, уловили Теора и Майя. Лишь Пелагея не заметила перемен.
Утро стыдливо прикрывалось туманной кисеёй, сетуя на свою бледность. Оно попыталось взять взаймы немного румян у солнца, но солнце пожадничало. Сегодня оно решительно отказывалось выполнять свои обязанности. Тем более что в Вааратоне день был объявлен нерабочим.
Василиса сквозь зубы пожелала служащим весёлого Безлистья и скрепя сердце закрыла двери «Южного ветра» на засов. Праздники она ненавидела по той простой причине, что совершенно не умела развлекаться. Охота за сенсацией — пожалуйста! Припереть к стенке обладателя ценных сведений — с удовольствием! А вот бить баклуши и вести праздные разговоры для Василисы было сродни медленной, изощренной пытке. Однако всегда имелся последний путь к отступлению — залечь в спячку.
Елисей убедился, что сестра не выйдет из спячки в ближайшие несколько часов. Выкрал ключ от чёрного хода и выскользнул на мороз. Пустынная дорога хрустела под ногами белой глазурью. Деревья по обочинам стояли в крупных кристаллах инея. И ни души.
— Целую неделю пахали, как кони! — доверительно сообщил Елисей чёрному ходу, поворачивая ключ в замочной скважине. — Сестрица только чудом не прознала о нашей афере.
Рядом с дверью нарисовался главный «аферист» — в расшитом кафтане и маске паяца. Паяц переминался с ноги на ногу, загадочно ухмылялся темно-вишнёвыми губами и ничуть не стеснялся загадочных надписей, которыми было покрыто всё его лицо.
— Спасибо, что вызвался помочь.
— Да не за что, Звездный Пилигрим. Только учти, меня в это дело не втягивай. Если попадёшься, отдуваться будешь сам.
Паяц кивнул. На бутафорском колпаке без звона закачались бубенчики. Беззаботный, с нестираемой улыбкой и странным блеском в глазах, он юркнул внутрь печатного бюро и затаился там до поры до времени.
Ближе к обеду народ разгулялся, высыпал на улицы и, кутаясь в плащи, стал запускать в воздух механических насекомых. Ресторанчики и кабаки ломились от посетителей. На площади в белых перчатках играл живой оркестр. Паяц удобнее перехватил раздутую папку с неведомым содержимым, воровато огляделся и прибавил шагу. Лотки с живой рыбой миновал. Очередь за живым пивом обогнул и подивился живости, с какой расходились товары на ярмарке за углом. Вот оно, условленное место! Ярмарка. Торговля там как раз достигла последней стадии кипения и бурлила, точно варево в котле. Не продохнуть, не протолкнуться. Снег под колёсами безлошадных экипажей превратился в бурое месиво. Мамаши с колясками, няни с неслухами, говорливые студенты и школьники с их шумными баталиями позади. Пора бы паяцу малость порезвиться.
— Эй, шут гороховый, с тебя причитается! — окликнула его девушка в маске, едва он поравнялся с лотком. Над лотком красовалась большая красная надпись «Бесплатно». Паяц бухнул папку на грубо вытесанные доски и перевел дыхание.
— Почему именно жуткий спятивший кролик? — поинтересовался он. — Других масок не было?
— Я спятила, когда вызвалась тебе помогать! — напряженно рассмеялась Рина. — Грандиоз наверняка пустил по моему следу собак. Зуб даю, его ищейки рыщут в округе.
— Хочешь сказать, ищейки не догадаются, что под личиной кролика-психа скрывается сбежавшая невеста? И с чего ты взяла, что именно сегодня?
— По пути сюда я видела южанина, — тихо ответила Рина. — Он вернулся за мной.
Паяц озадаченно почесал в затылке.
— Так, слушай порядок действий. Мы быстренько раздаём несколько глав, сматываемся…
— И придумываем новый порядок действий, да? — закончила за него Рина. — Опоздал. Я уже всё придумала.
Она достала из кармана билет на трёхчасовой поезд.
— Вот. Уезжаю. Может, отца разыщу, — невесело добавила она. Глаза на мокром месте, но под маской разве кто заметит? — Ходят слухи, что отец погиб во время пожара. Я слухам не верю. Он, должно быть, жив. Поселился где-нибудь в деревне, чтобы внимания не привлекать. А ведь когда-то был великим учёным…
— Я тебя не оставлю!
— Ты нужен здесь. Ты и твоя книга. — Она развязала на папке тесёмки, вынула первую главу и, приподняв маску, поднесла к носу. — Вкусно пахнет. Типографией.
При виде ее печальной улыбки у Пересвета защемило сердце. Он избавился от маски паяца, схватил Рину за плечи и как следует встряхнул.
— Перестань! Мы не должны вот так расставаться!
— Звездный Пилигрим, — горько усмехнулась та. — А псевдоним подходящий.
Она прокашлялась, водворила размалеванную маску паяца на место и, перекрывая ярмарочный гул, призывно закричала:
— Эй, люди добрые! Подходите, разбирайте! Правда без прикрас! Задаром отдаём!
Если бы в Сельпелоне обучали торговать, Рину взяли бы без экзаменов и сразу на последний курс. По крайней мере, со своей лужёной глоткой она переплюнула бы любого торгаша. Объявление о том, что отдают задаром, подействовало, как магнит на железную стружку. Вскоре у лавки образовалась нешуточная толкотня. Отовсюду потянулись руки: маленькие с тонкими пальчиками, морщинистые, в перчатках, заскорузлые мозолистые ручищи с грязью под ногтями, волосатые лапищи и пухлые красные руки, воняющие рыбой.
Рина усмехнулась под заячьей маской и подтолкнула паяца.
— Не зевай, раздавай! Завтра город будет гудеть, как генератор в самоходном экипаже!
Пересвет не глядя совал людям исписанные пачки.
— У тебя есть теплая одежда? Как ты будешь там одна? Осталась бы с нами. У Пелагеи ведь не дом — настоящая цитадель!
— Грандиоз и без того точит на вас зуб. Я только масла в огонь подолью.
— А если тебя выследят и сцапают на перроне?
— Я буду осторожна. Как доберусь, пошлю тебе весточку.
На них с трёх сторон напирали зонты, войлочные шляпы, начищенные до блеска лысины. Здесь же были хорошенькие лица студенток, насупленные физиономии профессоров и — в единственном экземпляре — бандитская рожа с жёваной самокруткой во рту. Все что-то вопили, а что — не разобрать.
Поверх голов Пересвет цепким взглядом выхватил белый скособоченный тюрбан южанина и несколько жандармских фуражек. Неужели к поискам подключили жандармов?! Оперативно.
— Эй, бешеный кролик, — обратился он к Рине, перекрикивая гам. — Похоже, ты выбрала верную тактику.
— Чего? — не поняла та.
— Тактика, говорю. «Делай ноги» называется. Беги сейчас, если тебе дорога жизнь! Вон они, голубчики, явились — не запылились.
Оглушительный свист жандарма резанул по ушам. Ну наконец-то! Вычислили подозрительную толпу. Теперь святой долг блюстителей порядка эту толпу разогнать. Испитый бандит с самокруткой ухватил последнюю копию с лотка — и был таков. А дальше пошла неразбериха. Народ кинулся врассыпную. Рина проползла под стойкой и на зависть всем бешеным кроликам в округе дала тягу. За ней, не переставая свистеть, бросился в погоню упитанный цербер. Упитанный настолько, что китель с золотыми заклёпками трещал на нем по швам. Пересвет не преминул поставить толстяку подножку, и тот, проехавшись по наледи, исполнил непревзойденный лебединый танец. Некоторое время в воздухе мелькало множество рук и ног. Точное число конечностей Пересвету подсчитать не удалось. Он сбился на шестой и начал сначала. Наконец, руки и ноги улеглись. Со звуками «Хрумц! Хрусь! Бамц!» на спину улёгся жандарм, увлекая за собой стадо резных деревянных лошадок с ближайшей лавки. После столь бесславного падения просыпался фруктовый град. Одна из ног, видимо, не натанцевавшись, опрокинула ящик с подмёрзшими яблоками, и те, сверкая красными боками, покатились по проходу между палатками.
— Порублю на колбасу, козлина рогатая! — смачно выругался южанин, проносясь мимо на яблоках и делая сальто мортале. Вслед за хозяином гораздо более изящно перекувырнулся тюрбан.
— Никудышный из вас эквилибрист, дядь, — сообщил похитителю паяц и расхохотался. — В цирк не примут!
Южанин оказался не только голубых, но и весьма горячих кровей. Подскочив, точно дикий разъяренный тигр (или кто там у них на юге водится?), он вздёрнул Пересвета за шиворот и прошипел:
— Таких, как ты, мальчиш-ш-шка, казнят на площади!
— Позвольте, я уже лет пять как не мальчишка, — глумливо ответил тот из-под маски. Стоило бы принять во внимание недюжинную силу иностранца, но Пересвет решил раньше времени не робеть. Пусть он не так силён, зато изворотлив. Прежде чем личность паяца раскрыли, он извернулся и зарядил негодяю кулаком по переносице, отчего тот без промедления взвыл. Теперь до чужих воротников южанину дела не было. Его занимал лишь собственный нос.
— Да ладно вам, дядь! Незачем так убиваться! — сказал Пересвет и поднялся с брусчатки, чтобы наградить противника еще парой-тройкой болезненных ударов. — Это вам… — «Бац!» — За Рину! А это… — «Хрясь!» — За вонючий трюм! А это… — Удар с разворота. — На будущее. Мало ли.
Пересвет отряхнул руки, переступил через запыленный тюрбан и покинул поле боя, насвистывая песенку жнеца. Бубенцы на липовом колпаке паяца закачались в такт шагам. А вслед донеслись редкие рукоплескания визитёров ярмарки.
— Молодчага, парень! Проучил окаянных! — кричала какая-то бабка.
— Знай наших! — топал ногами плешивый лавочник, чьи лошадки «разбежались» по вине жандарма.
— Эй, паренёк! — окликнула Пересвета благообразная торговка розами. — Возьми букетик, девушка твоя будет довольна.
«Рина!» — забил в набат растревоженный ум. — «Я ведь ей даже цветов на прощание не подарил!»
Пересвет выдернул из вазы алую розу, сорвал маску с лица и бегом бросился на станцию. Подумаешь, ветер колючий! Подумаешь, роза исколет пальцы! Лишь бы поезд не ушёл.
— Как вы сказали? Пля-пля… — Грандиоз придержал челюсть ребром ладони, чтобы перестала скакать. — Пляски?! Да еще в полночь?!
— Также было замечено гигантское светящееся дерево. Изобретатели из академии утверждают, что принадлежит оно некой Юлиане.
Грандиоз шумно задышал, налился краской и вспух, как кузнечные мехи. Доставщик сведений — безусый жандарм — прикрылся фуражкой, готовясь к вспышке ярости. Вот вечно одно и то же: из участка к Великому, словно сговорившись, посылают зеленых юнцов. И даже объяснение у них имеется. Мол, чтобы выдержку проверить. Не выбежишь из особняка, сверкая пятками, — переведен на постоянную должность. Не повысишь голоса, пока певец тебя распекает, — получи прибавку к жалованию. А там и новые погоны не за горами. Только это всё сказки. Старшие попросту не хотят иметь с Грандиозом дела. Больно взрывной у него характер.
Но жандарм определенно родился в рубашке. Взрывчатка отсырела. А может, не хватило пороху.
Грандиоз был сбит с толку. Неужели Пелагею недостаточно полили грязью? Судя по отчетам Яроведа, грязи было с вагон и маленькую тележку. Или он что-то преднамеренно скрыл?
Отослав жандарма, Великий призвал своих людей и произнес всего два слова.
— Старика сюда! — Потом подумал-подумал и добавил: — Шевелитесь, увальни!
Едва «увальни» бросились исполнять поручение, Грандиоз заложил руки за спину, выпятил свой непомерный живот и принялся расхаживать из угла в угол. Сквозь высокие стрельчатые окна в залу пробивался дневной свет. Вдалеке небо коптили заводские трубы, за пузатыми патрульными дирижаблями по земле волочились тени. Когда тень на несколько секунд заслонила и без того скудное солнце, Грандиоз тряхнул головой. Положение представлялось всё более шатким. Сперва заявляется южанин и, брызжа слюной, орёт, что невеста похищена. Стало быть, ни о каком дружественном пакте между странами не может идти и речи. Затем известие о том, что Пелагея привечала гостей. Да не леших с кикиморами, а почтенных горожан. Хотя изначально планировалось, что эти почтенные горожане сживут Пелагею со свету. Вдобавок ко всему, охотники явились из лесу с пустыми руками. Ни единой арнии! Силки у них, что ли, в прорехах? С таким успехом Грандиоз скоро будет петь на потеху уличному сброду.
Он в раздражении расстегнул накрахмаленные манжеты. Кто бы его утешил? А некому утешать. Селена, к доброму обращению не приученная, размахивает саблей на тренировке. Гедеон объявил бойкот, уже который день дуется непонятно из-за чего. Неблагодарные отпрыски! Вот она, надежда и опора в старости. Впрочем, до старости еще далеко. Пусть Грандиоза жалеют и утешают, когда ему стукнет восемьдесят. А сейчас не будет лишним что-нибудь предпринять.
Яровед шагнул в залу, трясясь, как овечий хвост. Судя по дёрганой походке, сведенным бровям и нетерпеливо подрагивающему жирному подбородку Грандиоза, беседа сулила мало приятного. В своих предположениях старик оказался прав. Его поджидал допрос с пристрастием.
— Так-так, — хищно осклабился Великий, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не взреветь, как пароходная сирена. — Кто клялся, что Пелагею будут гнать из города? Кто самонадеянно заявлял, что устроит ей проводы с размахом?!
Лицо деда перекосила гримаса ужаса. Он улучил краткий миг, чтобы перебежать к другому концу трапезного стола. И надо сказать, стариковское чутьё сослужило добрую службу. В опасной близости от Яроведова уха просвистел зазубренный нож для нарезки хлеба.
— Я тебе за что платил, шарлатан?!
Описав короткую дугу, сервировочный поднос с тиснением по краям, позолотой и именной гравировкой лязгнул о стену. Пригнись Яровед секундой позже — и этот поднос впечатался бы ему в физиономию.
— Они там веселились, прах бы их побрал! — бушевал Грандиоз. — Даю тебе последний шанс, мошенник! — сказал он, угрожающе помахивая вилкой для морепродуктов. — Провалишь дело снова — выдерну твою кудлатую бородёнку, а тебя пущу в расход.
Яровед слёзно умолял не гневаться, поручился, что во второй раз ошибки не допустит, и поторопился испариться, прежде чем вилка воткнётся ему в мягкое место.
Пелагея расклеилась не на шутку. Обе трубы на крыше пыхали дымом круглые сутки, блестящий самовар исходил паром, кухня насквозь пропиталась запахами отваров, а сушёных пучков на подоконниках заметно поубавилось.
— Тебя бы в больницу, — уговаривала Марта. — Доктора давно перешли на прогрессивные методы лечения. Тебе быстро полегчает.
— Не надо докторов, — сквозь нос отвечала Пелагея. Она куталась в шерстяную шаль, налегала на чаи и решительно отвергала всё, что хоть как-то связано с прогрессом.
Теора застала ее у белого печного бока за сортировкой трав.
— Если ты часто терпишь поражения, поможет шиповник, — кашлянув, сказала Пелагея и бросила пузатые плоды в чугунок. — Захочешь познать дух времени, прикоснись к буку. Липа… — Она набрала из мешка пригоршню невзрачных пушистых цветков. — …Дерево сердечное, светлое. От простуды лучше не придумаешь.
— Давай заварю! — предложила Теора.
— Погоди. — Не вставая, Пелагея с кряхтением потянулась в сторону и вытащила из подпечка шуршащий веник полыни. — Вот что от всех бед спасает! Главное пить по чуть-чуть. А если в пальцах лист полынный растереть, во время путешествия усталость тебя не догонит.
Отложив веник, она прихлебнула ярко-красную, точно кровь, жидкость из высокой кружки, которая стояла тут же на полу, и неожиданно зашлась дичайшим кашлем. Пришлось Теоре стучать ей по спине.
— Куда делась твоя вторая тень?! — обретя свободу дыхания, спросила Пелагея.
— С сегодняшнего утра она… — Теора запнулась. — То есть, он. Приходит и уходит, когда пожелает. Странно, да? Стоило мне очутиться на кухне, Незримый пропал.
— Непорядок, — согласилась Пелагея. А про себя подумала: «Видно, меня избегает. Боится, как бы худа не вышло». Теору она успокоила, сообщив, что ее небесный друг наконец постиг науку исчезновений.
— Он защищает тебя, даже если ты его не видишь.
— А тебя есть кому защищать? — по-детски наивно спросила Теора и пристроилась рядом, постелив под колени подол. Пелагея изобразила подобие улыбки.
— Тот, с кем бы я могла делить горести и радости? — уточнила она. — В средних мирах нет никого, кто был бы похож на незримых заступников. Здесь девиц выдают замуж и считают, что за мужем они как за каменной стеной. Только вот муж тоже человек. И слабости у него человеческие. Моя прабабка — потомственная знахарка — забила благоверного сковородой. Из ревности. Уж больно он руки распускал, за каждой юбкой волочился.
— Волочился? А это как? — невинно поинтересовалась Теора.
Пелагея отмахнулась и пригубила из кружки рубиновый напиток.
— Да неважно. Важно другое: после истории со сковородой легло на наш род проклятье. Что-то вроде венца безбрачия по женской линии.
О проклятиях Теора слыхала из уст деда Джемпая. Крайне неприятное явление. При словах о венце она поморщилась и сжала кулаки.
— Ты же ни в чем не виновата! Несправедливо!
— Может, и несправедливо. Но меня всё устраивает, — сказала Пелагея. — Нас с котом охраняет дом, мы следим за домом.
— Ага. А еще тайн у тебя завались! — подхватила Юлиана и, подбоченившись, стала в проёме. — Чердаки, кладовки, сундуки… Особенно сундуки. Я и подозревать не могла, что в одном из них обнаружится нечто подобное! Ну, как вам?
Она покрутилась, приводя в движение бисерную занавеску. На волосах у Юлианы красовались очки-консервы в черной оправе — последний писк моды. Поверх белой рубашки талию стягивал тугой коричневый корсаж на шнуровке. Из-под траурно-черной юбки со сборками в готическом стиле выглядывали щегольские красные сапожки на каблуке.
— Где ты это нашла? — встрепенулась Пелагея. Вскочила, роняя шаль. Кружка опрокинулась и расплескала по половицам всё содержимое. Обормот, который шел совершать очередную мелкую пакость, с шипением отпрыгнул к столу.
— Да в тайной комнате, — махнула рукой Юлиана. — Там много всякого добра. Неведомо откуда взялось. Найдись сундук раньше, не пришлось бы Киприана на кленовый сироп изводить.
Не вдаваясь в объяснения, Пелагея помчалась к винтовой лестнице. На каждом шагу спотыкалась, рискуя пробороздить носом пол. Но торопилась она неспроста. Выплюнув из своего бездонного нутра несколько сундуков, звездная пропасть собиралась преподнести новый сюрприз. Стоило друзьям ворваться в тайную комнату, как поблёскивающие нездешним инеем космические просторы пошли рябью, вздулись разноцветными матовыми пузырями и хлопнули красочным фейерверком. Пока фейерверк угасал, декорации успели поменяться. Из бывшей бездны Юлиане, Пелагее и Теоре теперь подмигивали не звезды, а газовые фонари в железных сетках. Три стены из пористого бурого камня, увешанные медными трубами, точно ожерельями из дикарского племени, увеличивали тайную комнату вдвое. У неплотно закрученных вентилей из труб со свистом вырывались струйки пара. А в полу, забранная витыми чугунными прутьями, зловеще скрежетала, хлюпала и подвывала сливная яма. Прутья ходили в пазах ходуном. Под решеткой определенно скрывался кто-то кровожадный.
Теору словно холодом окатило. Она схватилась за сердце, малодушно попятилась и выбежала за дверь.
— Хм, что бы это значило? — спросила у бездны Юлиана. Уж ее пронять было не так-то легко.
— Перед нами отражение грядущей эпохи, — хриплым голосом сказала Пелагея. — Обычно космическая дыра выкидывает такие фокусы раз в несколько десятилетий. Похоже, на носу революция.
Слово «революция» в ее устах прозвучало как-то буднично и совсем неугрожающе. Поэтому Юлиана повторила, смакуя каждый слог:
— Ре-во-лю-ци-я… Значит, скоро кого-то свергнут. И я даже догадываюсь, кого. — Она в предвкушении потёрла руки. Глаза потемнели и засияли странным блеском. — Пророчество бездны сбудется со дня на день. Уж я о том позабочусь.
— Собралась восстание возглавить? — строго вопросил Киприан у нее за спиной и, обняв за талию, оттащил подальше от бездны. — Не сходи с ума!
По телу прокатилась волна дрожи, но Юлиана быстро совладала с собой и обернулась, придав лицу невинное выражение.
— Я отважная и отчаянная. Мне можно. К тому же, как ты помнишь, месяц отпуска давно истёк. Раз уж я бессовестно отлыниваю от работы, пора бы чем-нибудь полезным заняться. Например, свергнуть старые устои или избавить мир от вселенского зла.
Юлиана вырвалась и подлетела ко второму сундуку. Крышка у него оказалась тяжелая, с богатой резьбой и малахитовыми вставками. Если откроешь и не надорвёшься, ты либо страшно силен, либо невероятно везуч. Она впилась в выемку пальцами и принялась тянуть.
— Бездна без причины добром не плюётся. Ставлю на что угодно, здесь лежат ружья или гранаты.
— Вот ведь неугомонная! — покачал головой Киприан. Оттеснил «отважную и отчаянную», одним движением откинул крышку, а под крышкой…
— Спорим, вам невдомёк, что это такое!
Не дав ему толком рассмотреть подарок бездны и прийти к тревожным выводам (а выводы так и напрашивались), Юлиана запустила загребущие руки на дно сундука. Вытащила продолговатый латунный аппарат, оплетенный проволокой, поднырнула у Киприана под локтем и с криком: «Революции быть!» — выскочила из комнаты, глупо хихикая. Киприан метнулся вдогонку, а за ним, точно крылья птиц из нижних миров, метнулись шелестящие черные одежды.
Аппарат оказался довольно увесистым, размером с собачонку вроде Пирога или Кекса. Но Юлиана столько раз таскала своих псов на руках, что ей ничего не стоило затеять побег с каким-то снегострелом (а судя по заглавию инструкции, которая прилагалась к дару бездны, это был именно снегострел). Заметив погоню, Юлиана громко вскрикнула и чуть не пропустила поворот на винтовую лестницу. Сердце принялось выделывать непонятные трюки, кожа покрылась мурашками. Надо во что бы то ни стало выбраться на улицу. А там уж она задаст жару любому, кто позарится на ее собственность.
Когда Киприан умчался усмирять непокорную революционерку, Пелагея осталась один на один с червоточиной вместо стены. Обманной, зловещей, непредсказуемой. Под чугунной решеткой бушевало потустороннее чудище. В трубах бурлила вода. Скрежетали шестеренки скрытого механизма, и к этому скрежету прибавился далёкий бой маятника. С каждым мигом всё громче, всё настойчивей. Как будто звал, требовал подчиниться и пойти навстречу грядущему. Повинуясь неосознанному порыву, Пелагея занесла ногу над кромкой бездны, чтобы ступить на поверхность нового, зыбкого мира. Визги и топот ног снаружи отрезвили, рассеяли наваждение, как освежающий порыв ветра разгоняет дым. Пелагея вздрогнула, помотала головой и погрозила бездне пальцем. Не на ту напали. Она не купится на дешевые приёмы. В ответ бурые стены с ожерельями труб начали расплываться, гнуться и корёжиться, точно в гигантском кривом зеркале. Засигналили тревогу фонари в медных клетках. Монстр высунул из отверстий в яме тонкие щупальца и скорбно завыл, подражая волчьей стае.
— Уймись, ненасытный! — сказала ему Пелагея. — Мне на тот свет пока рано. Я еще хоть куда, даром что простужена.
Она решительно отвернулась, выждала минуту-другую и бросила быстрый взгляд через плечо. Бездна снова, как ни в чем не бывало, сияла россыпями звёзд.
Юлиана имела несчастье замешкаться у порога, переобуваясь в сапоги. Ее прижали к стенке между вешалкой и трельяжем.
— Немедленно… отдай, — тяжело дыша, потребовал человек-клён. — Это тебе не игрушки!
Она освободилась из плена, прибегнув к хитрости, с помощью которой не раз дурачила приставучих поклонников. Вскинула глаза к потолку, изобразила на лице панический страх и как закричит: — Паук!
Можно было не сомневаться, что уловка сработает. Когда Киприан развернулся, чтобы сразить недруга в неравном бою, Юлиана с победным кличем выскользнула за дверь. Марта в тулупе сгребала выпавший за ночь снег огромной ржавой лопатой. На карнизах дома выросли мягкие шапки — ну точь-в-точь пломбир! Лес вырядился в белое и церемонно молчал.
Юлиана плюнула на торжественную обстановку и залегла за ближайшим сугробом, сверяясь с инструкцией, чтобы зарядить снегострел. Ни мороз, ни постная мина Марты не могли остудить ее пыл.
— Куда без верхней одежды! Заработаешь простуду, что мне с тобой потом делать?! — донесся с крыльца голос Киприана. Надо же, какой заботливый! Ведь прекрасно знает: переохлаждение лечится тёплыми объятиями.
Первый выстрел, проверочный, пришёлся в опорную балку крыльца. Второй — под неприлично заливистый смех — Киприану выше пояса.
— Нашла себе зимнюю забаву! — с облегчением проворчал тот и кинулся к сугробу.
Юлиана тем временем покрутила круглый бороздчатый регулятор, перевела рычажки и вновь полезла в инструкцию. Как добиться от этой штуковины длинной очереди? Чтобы палить снежками без перерыва? Киприан подлетел сзади, накрыл ее меховым плащом и, изнемогая от внезапного прилива нежности, повалил на снег. Юлиана порывисто вскинула руки и сцепила в замок у него на шее. Оружие без надобности валялось рядом. Она смеялась, будучи не в состоянии остановиться.
— Что ж ты со мной делаешь? Из озноба в жар, из жара в озноб, — нависнув над ней утёсом, проговорил человек-клён.
— У меня в крови легкомыслие и отвага. Этот вирус неизлечим. Пора бы уже привыкнуть.
Марта испустила тоскливый вздох, покачала головой и поплелась пристраивать лопату в сарай. Всё им «хи-хи» да «ха-ха», а ей еще кур покормить, в лес за хворостом сходить, полы надраить. День-деньской как белка в колесе.
Мороз бродил под окнами и терпеливо примерялся к стёклам, намереваясь не нынче-завтра вывести на них свои замысловатые узоры. Безудержное веселье и плещущая через край любовь заставили его усомниться: а правда ли на дворе зима? Может, эти двое, что катаются сейчас в снегу и умирают от смеха, собрались привечать весну?
Статью Пересвета забраковали в который раз.
— Бездарь и лентяй! — отчеканила Василиса. — Перепиши так, чтоб читателя пробрало! Что с тобой творится вообще? Вчера в облаках витал, сегодня ворон считаешь. Бери пример со Звездного Пилигрима! У него что ни фраза, то в яблочко.
Когда она унеслась в соседний кабинет пропесочивать очередного журналиста, Елисей заговорщически дёрнул приятеля за край кофты.
— Эй, а сестрица-то, видать, на тебя запала. Вернее, на Звездного Пилигрима. Уши мне прожужжала, нахваливая его ладный слог. Вся такая холодная, неприступная. А тут вдруг мечтает встретиться и взять автограф. Каково?
— Да-а-а, — отрешенно протянул Пересвет, опершись щекой на руку. Рина не выходила у него из головы. Прощание оказалось и близко не таким, как он себе представлял. Клубы седого дыма, застящие полотно железной дороги. Столпотворение на перроне, ругань, возня, окрики и свистки. И ее тонкие, почти прозрачные пальчики на ледяном окне вагона, радужка из темного серебра, разметавшиеся по плечам волосы. Розу он вручил через открытую форточку, даже кое-какую напутственную речь произнес. Да только и цветок, и назидание были здесь лишними, неуместными. Всё в глубине души противилось столь печальному исходу. Удержать ее? Верх себялюбия. Уехать вместе? Она не позволит, напомнит о благородной цели. Будь трижды проклят Звездный Пилигрим!
Над гудящими рельсами реял запах смолы и креозота. В воздухе витали ароматы из столовой за углом, особенно соблазнительные для тех, у кого во рту с утра не было и крошки. Пересвета толкали пассажиры, спешащие занять место в вагоне. Брюзжали немощные на вид, но весьма бойкие старушки с корзинками, носилась вездесущая шумная детвора. А он прирос к месту, не смея отвести взгляда от родного лица. И потом, как дурак, бежал за уходящим составом, пока не оборвалась платформа. Безнадежно влюбленный дурак.
— Эй, парень, очнись! — потряс его Елисей. — Мы тебя теряем.
Пересвет дёрнул плечом, отгоняя обрывки воспоминаний. Вот уж не время раскисать.
— Вечером, как обычно, на базарной площади? — уточнил он вполголоса.
— Ага. На каждую новую главу всё больше желающих. Кстати, отыскались добровольцы. Печатные станки в подвалах, залежи чистой бумаги. Эти ребята вызвались распространять книгу безвозмездно, — сообщил Елисей с азартом. И резво отпрянул, едва дёрнулась дверная ручка.
— О чем шушукаетесь? — сварливо поинтересовалась Василиса. — Небось, начальству косточки перемываете?
— Никак нет! — Вытянулся в струнку Елисей. — Мы того… Обсуждаем, как лучше статью написать.
— О дереве, светящемся в ночи, — вставил Пересвет.
— Ага! О нём самом.
— Ой, ненатурально врёте. — Прищурилось мнительное «начальство». — Придётся удержать с вас часть зарплаты.
— Ну за что?! — вполне натурально заныл Елисей. — Мы ж ничего такого!
— Рассказывайте сказки! Знаю я. Это вам для остратски, а другим болтунам наука.
Василиса лихо развернулась на каблуках, полюбовалась, как разлетается синий подол, и отправилась воплощать угрозу в жизнь. Елисей скорчил ей вслед страшную гримасу.
Сумерки спустились рано. Выжгли опалово-белый день и уверенно взяли своё. На обшарпанном подоконнике общежития подрагивал свет керосиновой лампы.
— Не пихайся!
— Сам не лезь!
— А вот как я тебе тресну!
Задувая в щели, ветер попытался подглядеть, над чем это так увлеченно нависают студенты. Сюжет — свежий, захватывающий и, главное, правдивый — поглотил их целиком. Только ноги торчат. А глаза знай бегают по строчкам.
— «Он обзавелся причудой принимать в своих роскошных хоромах молчаливых, неприветливых охотников. Из леса охотники возвращаются с добычей редкой. Не кабан, не кролик, не лисица. В их силки попадаются арнии».
Вихрастый юноша в очках читал невыразительно, водя пальцем по хрустящей бумаге.
— Дай-ка сюда! — Подвинула его соседка. Новый голос — звонкий и чистый — подхватило и унесло под потолок любопытное эхо: — «У него в особняке несметное число камер, клетей и каморок. Но арний он прячет в особых застенках. Им не сворачивают шеи, не выщипывают перья. Их не подают жареными к столу. Из них выцеживают волшебную силу».
… — «Вам приходилось бывать в лесу летом? Спасительная прохлада посреди зноя, похрустывание веток под ботинками, бодрящий запах сосен. И дивное пение арнии высоко в ветвях. Помните?» — Один из мастеровых, что сгрудились за столиком кофейни, разгладил страницы загрубелым кулаком.
— Рухни на меня чайный сервиз! — воскликнули у него за спиной. Официант без зазрения совести таращил глаза на запачканные шоколадом листы, словно ценнее них ничего в жизни не встречал. — Вторая глава из книги Звездного Пилигрима! Продолжай, приятель! Я должен это услышать.
— «Пение арний вселяет надежду, рассеивает тоску и освобождает от оков, которые мы сами на себя налагаем».
— Складно пишет, а? — снова вклинился официант. На него недобро зыркнули и велели умолкнуть.
— «Кому придёт в голову посягнуть на их голоса? — продолжал меж тем рабочий. — Но он изобрёл способ. Вернее сказать, украл. Недаром среди крестьян за Крепскими горами ползут слухи о страшной смерти тамошнего изобретателя. Сразу после кражи его лабораторию пожрал огонь, а самого ученого то ли утопили в чане с кислотой, то ли отравили удушливым газом».
… — «Жестокая расправа грозит всякому, кто ему не угоден, — с содроганием читала швея. Впечатлительная особа лет сорока, которая всегда использовала портновские ножницы строго по назначению, а булавки втыкала исключительно в игольную подушечку. — Если тебе известно больше положенного и ты задумаешь сбежать, берегись! Ибо от соглядатаев Великого не укрыться и на краю света. За твою голову назначат столь высокое вознаграждение, что на тебя начнут устраивать облавы на каждом шагу».
… — «Чтобы скрыть свои постыдные делишки, он сваливает вину на других. И ладно бы эти другие были отпетыми негодяями, по которым тюрьма плачет. Великий не упускает возможности оклеветать честных людей, стоящих на защите леса. Инсценировка с фальшивой арнией — прямое тому доказательство. Великий не пожалел денег, чтобы подкупить куцебородого обманщика. Затея провалилась лишь благодаря тому, что обманщик оказался недалёк умом».
— Ха! Это он о Яроведе? — раскатистым басом осведомился учёный из испытательной капсулы. — Если бы не гнусный старикашка, мы бы так и не познакомились с Пелагеей. До чего чудно шьёт! Жена до сих пор в восторге от юбки, которую та ей скроила.
Коллега в белом халате усмехнулся, рассеянно смешал в колбе под тягой едкие жидкости и вновь приступил к чтению. В формуле он определенно что-то напутал. Увлёкся, глянул не туда. С кем не бывает? Стоило ему отвернуться от вытяжного шкафа, как колба со страшным звоном разлетелась вдребезги, рассеивая по полу брызги с осколками. Горе-исследователь даже не дрогнул. Бывалый.
— Запорол эксперимент, — печально констатировал он. — Называется, помяни смутьяна к ночи.
А смутьян, хорошенько отоспавшись и просчитав ходы в своем недалеком умишке, натянул самые приличные порты, нахлобучил шапку-ушанку да двинулся поутру в лес. Солнце горело чистым бриллиантом, отражаясь в окнах города и разбрызгивая по снегу блестящую пыль. За полями яркой слюдой серебрилась река, а деревья по-прежнему стояли в белом убранстве, будучи не против это убранство на кого-нибудь стряхнуть. Яровед ступил в лес с опаской. В прошлый раз его знатно прихватило, после того как он полежал под кустом в сырости часок-другой и заработал прострел. Неотёсанные простолюдины сгрузили его в канаву, как последнего пропойцу! А ведь он не абы кто. Правая рука самого Грандиоза!
Яровед проскрипел сапогами по заснеженной тропке, побранил ёлку, которая вздумала каверзно огреть его колючей веткой, и незаметно вышел к калитке. За плетнем Майя лепила снеговика. С нею — беловолосая девушка, похожая на фею из сказаний. Обе развеселые, беззаботные. Хорошо им, над ними не нависает карающая тень Великого. Впрочем, кое-какая тень всё же имеется. Длинная, широкоплечая, вроде как в одеждах и с оружием. Жуть берет. В другой ситуации Яровед непременно бы возопил: «Сгинь, нечисть поганая!». Оградил бы себя суеверным жестом — и поминай как звали. Но не затем он пришёл, чтобы с тенями в жмурки играть.
— Майя, внученька! — лязгнув калиткой, взмолился он. — Прости деда-дурня! Одумался я. С кабаками завязал, честно жить начал. Вернись, а?
Девочка так и застыла со снежным комом в руках. Глазёнками — хлоп-хлоп. И фея ей под стать.
— Твой дедушка?
— Мой.
Майя медленно кивнула, боясь, что видение исчезнет, как заметенные позёмкой следы. Видение не исчезало. Дед, и правда, изменился. Говорил он искренне, да и по виду было не сказать, чтоб к бутылке прикладывался.
— Она вернется только с моего одобрения. — Вышла из сеней дама в шуршащей юбке. Важная, нос кверху. Ну прямо павлин! — А я не одобряю. У тебя, дед, репутация испорчена. Тебе доверять нельзя.
За нею свитой просеменили два неразлучных пса — чёрный и белый. Ушки острые, хвосты торчком.
— Верно мыслишь, — тявкнул белый.
— Нюхом чую, совесть у старикашки нечиста, — подхватил чёрный.
В Теоре проснулась жажда справедливости. К щекам прилил румянец, брови сошлись к переносице. Она поднялась в полный рост и резким движением оправила платье.
— Что вы на человека кидаетесь?! Он ведь раскаялся, с повинной пришёл. Почему бы его не простить?
— Ой, вот только давай без нотаций, — огрызнулась Юлиана. — Ты вообще, считай, с другой планеты. Местных нравов не знаешь. И в сколько слоев хитрости завёрнут конкретно этот проходимец, понятия не имеешь.
— Мы на него, между прочим, не кидались еще, — потешным хрипатым голоском заявил Пирог. — Хотя могли бы. Наброситься и покусать — это я с охотой.
— Вы как хотите. А я считаю, ему стоит дать шанс, — сказала Теора, непримиримо складывая руки на груди. — Родной дедушка всё-таки. Да, Майя?
Девочка закивала, подошла к изгороди, робко взялась за рукав дедова кожуха.
— Может, чаю с пряниками?
Яровед припомнил события не столь далекой давности, позорное столкновение с прозрачной стеной, которая образовалась на месте дверного проёма, — и наотрез отказался. А ну как дом не пропустит снова?
— Зачем хозяев тревожить? Вот ежели бы прогуляться…
— Ой! Мы как раз с Майей в лес собирались! — обрадовалась Теора. — Для снеговика нос нужен. Вы погодите, только корзинку прихвачу!
Когда она нырнула в сени, Юлиана укоризненно прицокнула языком.
— Дай ему палец — он и руку откусит. Слушай, Кекс, ты хоть и не любитель точить зубы о первого встречного, зато не лезешь на рожон и перед глазами почем зря не мелькаешь. Ступай-ка тайком за ними. Всяко спокойнее будет.
Пирог решил, что пришла пора обижаться. Ушки поникли, раздался гневный чих.
— Его посылают шпионить, а я, значит, мелькаю, — прорычал он.
Юлиана присела на корточки и поманила пса к себе.
— Обещаю: летом на разведку вместо Кекса отправим тебя. А сейчас всё белым-бело. Случись неприятность, Кекс легко сумеет скрыться и доложить обстановку. Улавливаешь?
Пирог еще немного побухтел для порядка. Но когда объявили, что на обед куриные косточки и жаренная в масле шкурка, обиду как языком слизало.
В лесу, точно в дворцовых чертогах, царила огромная, звонкая тишина, переплетенная с золотыми нитями солнца. Нарушалась она разве что приглушенными ахами Теоры да хрустом снега под сапогами. Кекс добросовестно крался по свежему следу, гордый тем, что ему поручили такое ответственное задание. Пока Майя бегала и выковыривала из-под снега еловые шишки, а Яровед крутился поблизости с корзиной, Кекс набрёл на дупло вровень с землей. Из дупла веяло весной. Наверное, она затаилась там, чтобы привести себя в порядок и выйти во всей красе, когда пробьет час. Кроме весны Кекс унюхал сплюшку-сову, которая дремала дуплом выше. Он хотел спросить, как сова умудряется без помех поворачивать голову почти на триста шестьдесят градусов, но тут произошло непредвиденное. Гораздо хуже лавины или снежного бурана. Теору, Майю и Яроведа взяли в кольцо вооруженные до зубов верзилы. Грозные, бородатые, с огнестрелами наперевес. Как только они смогли подобраться без шума в таких-то сапожищах?!
— Хватайте белобрысую, — хладнокровно распорядился Яровед. — Обыщите как следует. И корзину не забудьте. — Бросил главному бородачу кисет с монетами, вышел из круга, аккуратно отведя в сторону ружейный ствол. — А ты давай сюда.
Стариковские пальцы больно сомкнулись у Майи на предплечье и потянули прочь от охотников. Стальной захват — и без дозы горячительного? Вот уж где невидаль! Яровед больше не притворялся. Обветренные губы сжались в тонкую линию, а голосом было впору рубить дрова.
— Шевелись, дрянная девчонка! Как вернемся домой, я из тебя придурь выбью. Научу старших уважать.
Майя тщилась вывернуться, царапалась, плакала. Как будто плачем можно кого-то пронять! Кекс тоненько поскуливал за деревом. Чем он — от горшка два вершка — способен помочь? Когда его отправляли на секретное шпионское задание, никто не предупреждал, что будет страшно.
Теору била дрожь. В мыслях творилась неразбериха. Пока главный пересчитывал монеты, руки ей завели за спину и сковали наручниками. От охотника, который ее обыскивал, несло перегаром и прогорклым машинным маслом, в лицо ему смотреть не хотелось. Вторая тень по непонятной причине бездействовала, расстелившись по снегу, точно грифельный рисунок. То ли копила силы, то ли ждала, что ее вежливо попросят. Осознание беззащитности просочилось в ум скользкой ядовитой змеёй. Но не столько отравлял яд, сколько гнело разочарование: людям в средних мирах нельзя верить, их опасно прощать.
— В корзине глянь, — басовито прогудел напарник. И, мазнув по Теоре безразличным взглядом, пнул плетенку носком сапога. Из плетенки вывалился кинжал и свернутая в трубку записка.
— Ну-ка, что тут у нас? Заказ от ведьмы? — иронично уточнил он. — «Кровь арнии собери в склянку. Для зелья вырежи желчный пузырь. Еще две птицы нужны живьём. В полночь, при полной луне проведем обряд».
Охотник скомкал записку, отшвырнул, словно она кишела паразитами, и злобно сплюнул.
— Слыхали, а?! Ведьмовские оргии в глуши!
Мороз сговорился с наручниками и жёг кожу запястий ледяным огнем. На глазах Теоры закипали слёзы. Оправдываться? Зачем? И так ясно, что всё подстроено. Она припомнила бой с Незримым на мечах и, метнувшись в просвет между охотниками, использовала метод ускользания, как учил заступник. Метод не сработал. Мощный удар кулака под дых согнул ее пополам.
— На такую даже патроны изводить жалко, — раздался рядом насмешливый бас.
Теора выдохнула всего одно слово:
— Эремиор…
Дальше было как в страшном и одновременно чарующем сне. Бандиты разом отпрыгнули от пленницы, словно та готовилась взорвать бомбу. Тень Незримого отделилась от снега и приобрела трёхмерные очертания, по-прежнему верная одному-единственному ониксово-черному цвету. Если в отблесках праздничных фонариков его еще можно было спутать с любителем диковинных маскарадных костюмов, то оставаться в счастливом неведении при свете дня мог бы разве совсем слепой. Бесстрашных бородачей прошиб пот. Но это не помешало главарю взвести курок, нацелив дуло на Теору.
— Не дёргайтесь, иначе ваша песенка спета!
Эремиор предостережению не внял: подхватил подопечную на руки, стремительно развернулся, хлестнув главаря по ногам черной полой. Из-под одежд с леденящим кровь шелестом выпростались бугристые чернильные плети и выстрелили по направлению к охотникам, точно стрекательные нити гидры. Обвились вокруг ружей, сминая их, точно податливый воск. «Воск» накала не выдержал — начал плавиться, закапал на землю горячей жижей, образуя проталины. А в следующий момент Незримый вместе с Теорой рванул ввысь чёрной молнией, унося за собой остатки плетей, расплавленного металла и обрывки текучих смоляных одежд.
На протяжении всего инфернального действа Яровед стоял точно громом оглушённый (хватку он, правда, нисколько не ослабил). Майя не смела шелохнуться — ее сердце попыталось ухнуть в пятки, но застряло и теперь трепыхалось где-то на уровне почек. Она и раньше знала, что спутник Теоры не из простых. Но чтобы вот так материализоваться посреди бела дня, да еще и злодеев обезвредить! Какая же таилась в нём сила?
Охотники растерянно переводили взгляд со своих ладоней на лужи посреди снега. Теперь в городе наверняка поползут толки о чёрном призраке-спасителе или о призраке, который, не сходя с места, превращает оружие в разжиженную массу. Если, конечно, эти верзилы признаются в своем позоре. Да только кишка у них тонка. Нипочем не проговорятся.
— И как теперь быть? — с раздражением обратился к Яроведу главный. — Улики без девицы с тенью…
— Веса не имеют, — закончил за него старик. — Да и нет больше улик. Вон что с ними тень сотворила!
Там, где лежал кинжал, земля была выжжена ровным кругом, а вместо записки обнаружились порхающие в воздухе серые ошмётки. Пахло палёной бумагой, раскаленным металлом, горелой резиной и еще чем-то столь же неприятным. Вероятнее всего, поражением.
— Идите уже, идите! — замахал свободной рукой Яровед. — Притворимся, будто ничего не случилось. — А ты марш за мной! — сквозь зубы выплюнул он и поволок Майю прочь.
Но не тут-то было. Кекс наконец набрался храбрости, подбежал к деду сзади и, совершив отчаянный прыжок, героически вонзил зубы ему в икру. Это вам не солёная куриная шкурка и даже не косточка. Та еще гадость. Но эффект был достигнут. Яровед огласил лесной дворец столь диким воплем, что вороны всполошились и слетелись посмотреть, кто это там орёт. А царственная ёлка не утерпела и сбросила деду на ушанку пуд снега.
— Бежим! — тявкнул девочке пёс. Оттолкнувшись от земли задними лапами, он унесся навстречу приключениям мохнатой белой торпедой. Майя поспешила за ним — куда менее ловко и далеко не столь же проворно. На опушке она притормозила, чтобы перевести дух. В куртке стало жарко, волосы под шапкой намокли и слиплись. Где-то в глубине леса Яровед исходил отборной руганью и прыгал на одной ноге, грозясь не то проломить Кексу голову, не то содрать с него шкуру. А внучке — всыпать плетей. Разумеется, чего еще от старика ждать? Он по пьяни гонял бездомных котов в подворотнях, не однажды подсыпал голубям отравленное зерно в кормушку и мог поднять руку на нищего. А если когда изображал добряка, то лишь затем, чтобы втереться в доверие. В глазах защипало. Майя поморгала, отгоняя наплывающую пелену слёз, и сбежала вниз по холму. Дальше, за прохудившимся частоколом, начиналось поселение отверженных.
Ветер бил в лицо ледяными струями, обволакивая коконом и не давая вдохнуть полной грудью. Боль от удара почти прошла. Солнце в вышине непривычно слепило глаза. Взлёт и стремительное снижение. Из пространства света — в пространство полутьмы. Мрачные стволы копьями впивались в землю, унося к небу заснеженные кроны. Разорвав цепь от наручников, Незримый бережно прислонил Теору к стволу векового дуба. Звякнули на запястьях железные кольца. Дома их нужно будет снять.
— Ты не пострадала?
— С тобой разве получится? — горько усмехнулась Теора и взглянула ему в лицо. Матово-черное, идеальное, без выражения, без жизни в скульптурно вылепленных глазах. — Ты их изрядно напугал. А Майя? Неужели старик ее утащил?!
— Я не вправе помогать кому-то кроме тебя. Только если ты прикажешь. Но в таком случае…
— Не напоминай. — Теора выдохнула облачко морозного пара и зябко обхватила себя за плечи. Мысль о том, что Эремиор по одному ее слову может сделаться хранителем другого человека, бередила душу и повергала в пучину отчаянья.
Тишина накрыла их плотным войлочным куполом. Слишком ненатуральная, искусственная, как театральные кулисы. За кулисами прятался не актер, не кукловод, не зверь, выпущенный из клетки. Существо, обросшее панцирем уродливых мыслей-присосок, который и корутом не проткнуть. Мерда.
Теору прошило сотней холодных игл. Стало быть, пришло время? Она понадеялась на защиту Незримого, но тот отступил, проваливаясь в сумрак леса.
«Сама. Ты должна сама ее уничтожить», — с сожалением прошептал Эремиор. Теора почувствовала себя преданной. Уткнуться бы в мягкую подушку, забыться сном под переливы среброструнной арфы, которую Пелагея держит на чердаке. Навсегда похоронить чувство, разрывающее изнутри подобно шипам терновника.
Провалы глазниц, залитые мертвенно-лиловым светом, пригвоздили Теору к земле. Мерда хищно зашипела из-под капюшона, раскинула руки вширь и, пеленая в страх, стала надвигаться — медленно, неумолимо, как паук, чья добыча надёжно угодила в сети.
«Мне нужен чистый ум, — требовал раздробленный на осколки, скрежещущий голос. — Твой ум. Отдай! Отдай!»
Пульс бился в горле пичужкой, которую вот-вот проглотит змея. Ближе, ближе… Под раздутым балахоном гремит скелет. Смердящее дыхание отравляет воздух. Снег, ощетинившийся сухими стеблями, зарастает коркой сизого, нездешнего льда.
Незримый вырвался из сумрака в последний миг, встал на пути и вынул из ножен меч. Зря Мерда разевала яму безгубого рта. Ее раздразнили: подсунули под нос вожделенное лакомство, убедились, что аппетит разыгрался, и дали задний ход.
Эремиор рассёк воздух взмахом корута, прочертив перед Мердой неосязаемую грань. Энергичным движением привлёк Теору к себе.
— Ты не готова. Уходим!
Возражения едва не сорвались с языка. Она никогда не сможет подготовиться к тому, чтобы принести себя в жертву! Такому в Энеммане не учили. Ей не давали даже намёка на то, что в иных мирах придется испытать терзания сродни пытке на раскаленном ложе.
Не успели беглецы ступить и шагу, как на них обрушилась немая ярость. В глазницах Мерды полыхнул злой огонь, костистая рука сжалась в кулак, и из поднебесья хлынул вороний град. Тишину леса, как тонкую кожу, вспороли крики — голодные, пронзительные, озлобленные. И среди них — надрывный, истошный крик Теоры. Ее облепили со всех сторон. Хлопали тучи крыльев. Клювы терзали платье. Когти вонзались в спину и безжалостно рвали за волосы. Бесконечная каркающая темень. Ни секунды на передышку.
— Береги глаза! — прокричал Эремиор. Впитавший черноту корут рассекал тварей, совсем как те жужжащие мысли у зарослей. При встрече, которой не должно было произойти. При встрече, которую многие сочли бы ошибкой.
Теора отбивалась, как могла. Заслоняясь от острых клювов, она окровавленной рукой нашарила под снегом ветку. Но куда ветке сравниться с корутом! Не знающий усталости воин рассёк в полёте оставшихся птиц, и вороний гвалт захлебнулся.
Теора со стоном упала на колени. Ее трясло. Хрупкое равновесие было готово пойти трещинами и лопнуть, как до предела нагретый сосуд. Воткнув меч в сугроб, Незримый склонился над нею: ни единого живого места! Сплошь лохмотья да кровавые раны. Пелагея вовремя передала ему часть целительной силы. Но способен ли он точно так же лечить прикосновением?
Сорвав остатки пальто, провел рукой над исполосованной когтями спиной — безрезультатно. Приложил к царапинам на животе ледяную ладонь — никакого эффекта. Теора непроизвольно подалась в сторону, зарылась пальцами в снег и разразилась безудержными рыданиями. Почему именно она — хрупкое, беззащитное дитя Энеммана — должна спасать Вааратон от Мерды? К чему вообще эти правила, которым, не задумываясь, следуют испокон веков? Разве без подвига за плечами тебя не посчитают достойным? Отчаянье набросилось на Теору безобразным многоглавым зверем, грызло исподтишка. Безошибочно выявив его присутствие, Незримый отсёк уродливые головы чередой четких ударов.
За границей, прочерченной корутом, неподвижно стояла Мерда. При полном безветрии ее балахон надувался, как зловещий парус корабля-призрака. Запах крови манил. Поляна, усеянная трупами птиц, разжигала слепое желание мстить.
Что еще изобретет ее извращенный ум? Эремиор предпочел бы не знать. Он поднял с колен рыдающую Теору и, взмыв в небо черным вихрем, поспешил унести ее подальше от гибельного места.
Когда вихрь приземлился на дорожке перед домом, Пирог самозабвенно нырял носом в сугроб, а Марта отчитывала Пелагею и пыталась отобрать у нее лопату.
— Куда тебе снег грести! Побереги здоровье! Убирать во дворе моя забота.
Пелагея семенила в своих многочисленных юбках, тонула в прабабкиной лисьей шубе с воротом, но при всём при этом умудрялась изворачиваться и приводить веские доводы в пользу физического труда на морозе.
Гадая, дуб перед ним, ясень или осина (а может — страшно предположить — клён), Киприан с совершенно диким выражением лица колол у сарая дрова. При появлении живой графитовой статуи, которую, судя по состоянию, доставили прямиком из торфяных болот, иные уже начали бы голосить, как резаные. Юлиана лишь поинтересовалась у прибывших, куда дели Кекса и Майю. Киприан устало забросил топор на плечо. Марта шарахнулась, но тотчас напустила на себя невозмутимость. А Пелагея, завидев раненую у «статуи» на руках, отшвырнула лопату и взялась причитать.
— Детонька, да кто ж тебя так?! Ух, тати проклятые!
— Ироды, — подсказала Юлиана.
— Мерда, — загробным голосом сообщил Незримый. — Я не смог ей помешать. Она призвала стаю ворон…
— Ладно, — перебила Пелагея. — Потом расскажешь. А сейчас марш в дом! Скоренько-скоренько!
Она прочистила горло, утвердила на снегу ноги в валенках и принялась отдавать распоряжения:
— Юлиана, за тобой ванна с чередой и мятой. Мяты не жалей. Киприан, разожги огонь под котелком и брось кипятиться травяной сбор. Тот, что с оранжевой наклейкой, на верхней полке слева. Марта, ты ищешь Теоре новую одежду. Можешь брать из сундука в тайной комнате. Ну а я… Помогу, чем смогу.
В гостиной она застала прискорбную картину, от которой упало сердце. Рука Теоры безжизненно свисала с дивана. Кожа на лице — некогда нежная, как у младенца, — обветрилась от слёз и пестрела кровавыми ссадинами. Волосы спутались и стали походить на паклю. Тусклый, затуманенный взгляд упирался в потолок. Пропуская Пелагею, Незримый отступил от дивана, где стерег подопечную, и застыл в углу черным истуканом. Силы покидали его, как вода, утекающая из продырявленного кувшина.
— Крепко же ей досталось. Не сумел, что ли, защитить?
— Их было слишком много.
Пелагея неодобрительно покачала головой. Стандартная отговорка для тех, кто любит уклоняться от ответственности.
— Потерпи чуть-чуть, — сказала она, разрывая на Теоре лохмотья. — Раны обработаем, с наручниками у нас разговор короткий. Была бы ножовка под рукой. А ты не стой столбом, принеси ширму!
Эремиор проявил редкостную покорность. Беспрекословно приволок сложенную вчетверо перегородку с ткаными узорами, старательно расставил, убедился, что не падает. И всё это без единого недовольного вздоха. Ни дать ни взять, вышколенный слуга!
Пелагея тщательно вымыла руки в тазике с мыльной водой и приступила к врачеванию. Погладила Теору по волосам, усмиряя расшатавшиеся нервы. Дотронулась поочередно до каждого воспаленного участка на теле, затирая царапины и укусы, словно их не было и в помине. А потом накрыла ладонями блёклые глаза и произнесла — не заклинание, не заговор — простые слова, от которых делалось тепло:
— Ты молодец. Ты справилась. У тебя обязательно всё получится.
От пахнущих мылом ладоней шёл жар. Вместе с исцелением к Теоре пришла накрывшая волной слабость, осознание собственной немощи и неожиданное утешение — стократ глубже и шире той прежней тихой радости, какую она ощущала в Энеммане.
Толчком распахнув дверь, Юлиана выпустила из ванной мятный дух, отшатнулась от Незримого и объявила, что можно приступать к банным процедурам. На корзине для стирки ждал извлеченный из сундука наряд грядущей эпохи: платье замысловатого кроя из синего переливчатого муара, пара кружевных чулок, тонкие митенки и изысканная белая вуалетка.
Когда Теору увели в ванную, Юлиана приблизилась к столу, схватила первую попавшуюся салфетку и принялась методично ее рвать. До самой темноты она не находила себе места. А после того как наползли сумерки, стала тихо сходить с ума. Что стряслось с Кексом и Майей? Почему их до сих пор нет?! Пирог кружил по комнате с хозяйкой за компанию, чтобы ей не было так одиноко. Кто-кто, а он знал наверняка: Кекс выпутается из любой передряги.
Завидев эту странную парочку с крыши тайной комнаты, Киприан сбежал вниз по лестнице и первым делом обратил внимание на кучку бумажных клочков у самовара. Взглянул на Юлиану, потом снова на клочки. Произвел в уме нехитрый расчет и преградил ей дорогу.
— Чего удумал? — уставилась на него та. Вместо ответа Киприан вручил ей нетронутую пачку салфеток.
— Рви на здоровье. Только перестань уже себя изводить. Вернутся, никуда не денутся.
— Мне бы твою уверенность, — проворчала она. — Так и знала, что с этим дедом не всё чисто. Если Теора в столь плачевном состоянии, представь, что сталось с девочкой! И Кекс. Вдруг ему оттяпали лапу?! Или… Или… — Из груди вырвался предательский всхлип.
Осуждающе чихнув, Пирог потопал догрызать остатки сытного ужина. А Киприан обхватил ее за плечи и проницательно заглянул в глаза.
— Лес не бьет тревогу. Понимаешь? Если и было что плохое, им удалось сбежать. Сейчас я слышу только… — Он нахмурил брови и резко обернулся. Зимний вечер бесцеремонно пялился в окно, норовя просунуть сквозь щели свои тёмные щупальца. Нет, о том, что сейчас шепчут деревья, нельзя говорить вслух. Кровавый снег, усеянный мертвечиной, не лучшая тема для общения с любимой девушкой.
— Иди сюда. — Он подвел Юлиану к безмятежно потрескивающему камину, сел в кресло и усадил ее себе на колени. — Раз уж ты не можешь успокоиться, будем переживать вместе. Тебе половина и мне половина. Управимся за полчаса, а там видно будет.
Киприан разорвал упаковку, поделил салфетки поровну и бросил обертку в огонь. Проигнорировав молчаливый укор Марты, которая складывала ширму, а заодно претензии Обормота, который ластился к ноге, как самый настоящий кот, он приступил к уничтожению хозяйского имущества.
Кукушка из стенных часов сонно прокуковала десять. Поздновато для недобрых вестей.
Огонь полакомился ворохом рваной бумаги, затрещал над свеженьким поленом и в качестве благодарности послал Марте щепотку пламенных искр. Марта подарка не оценила. Присутствие рядом неразлучной парочки, да еще в столь предосудительной позе, вынуждало ее отводить взгляд и укрощать кипение ревности. Она никак не могла смириться с тем, что планы по завоеванию Киприана потерпели поражение.
А Киприан раздумывал над дилеммой: разбудить прикорнувшую на плече Юлиану, чтобы отправиться на поиски пропавших, или пусть судьба действует в одиночку?
Выбор пал на второе. В дверь настойчиво заскреблись.
— Сиди, открою, — сказала ему Пелагея. Завернувшись в шаль, она прошелестела юбками в прихожую. Обормот шерсть не дыбил, режим разъяренного шипения не включал, из чего следовал однозначный вывод: гость не опасен. На пороге, вынырнув из разверстой ночной пасти, нетерпеливо прыгал всклокоченный Кекс.
— Ну наконец-то! — обрадовался Пирог. Многострадальная куриная косточка укатилась под тумбу. Он помчался приятелю навстречу, неистово виляя хвостом. Пара зычных приветствий на исконно собачьем языке — и Юлиана протирает глаза, бормоча нелестные слова в адрес всего пёсьего рода. Ладонь Киприана — надежная, горячая — покоится чуть выше талии. Из объятий Морфея выплывать порой такая же мука. Но что поделаешь? Если ты кто-то вроде генерала (пусть в армии у тебя всего две шкодливых шмакодявки), надо время от времени показывать, кто главный. Иначе отобьются от рук и уйдут в самоволку.
— Явился? — взыскательно осведомилась Юлиана, слезая с кресла. Тотчас про себя отметила, какой Кекс бодрый и, судя по всему, сытый. — А Майю где потерял?
— Съел по дороге? — предположил Пирог.
— Она осталась со своей бабушкой, — сообщил Кекс и потрусил к камину, где вальяжно растянулся на подстилке. Юлиана уперла руки в бока и открыла рот, чтобы окатить шпиона градом вопросов. Но Пелагея ее опередила.
— Погоди. Какая такая бабушка? — удивилась она. — У нее ведь только дед.
Кекс поудобнее устроил на лапах мохнатую голову, лениво приоткрыл глаза и скучающим тоном доложил: стоит в селе отверженных изба с облупившимися синими стенами, мышами в подвале и старушенцией, у которой не все дома. Старушенция любит давать ночлег изгнанникам, печет диковинные сладости, и зовут ее, кажется, Дорофеей.
— Печенье с предсказаниями? — оживилась Пелагея. — Помню, помню.
— А с чего ты взял, что Дорофея приходится Майе бабушкой? — не унималась Юлиана.
— Когда мы вломились в избу, спасаясь от Яроведа, там был портрет, — объяснил Кекс. — В рамке за стеклом двое людей. Улыбаются, стоят в обнимку. Деда Майя сразу узнала. Начала приставать к Дорофее, спрашивать, кто и когда их запечатлел. Сперва старушка мычала что-то невнятное. А потом ее вроде как подменили. На лице осмысленное выражение, слова внятные. Правда, в основном, междометия. Она уронила противень с печеньем и едва не удавила девочку. Само собой, на радостях. Ну, а я, пока суд да дело, печенье быстренько подъел. Вместе с предсказаниями. Не пропадать же добру.
— То есть, ты бросил Майю одну у незнакомой спятившей старухи?! — взвилась Юлиана. — А если она девочку заодно с тестом в печь?
— Да говорю же, бабушка теперь вменяемая, — устало возразил Кекс и закрыл оба глаза, давая понять, что допрос окончен.
Со стороны дивана донеслось шуршание не то юбок, не то палой листвы. Теора — вновь красивая, излучающая здоровье и благоухающая мятой — поднялась с подушек и, увлекая за собой плоскую, донельзя истощенную тень Незримого, приблизилась к Юлиане.
— Мы были у Дорофеи. Она безобидна. Если к ней вернулся рассудок, за девочку можно не беспокоиться.
Юлиана заправила локон за ухо и прошлась по гостиной. Ни рассказ Кекса, ни заверения Теоры не рассеяли ее тревогу. Тревога скреблась в душу заледеневшими когтями, отражалась в глазах черного кота, отдавалась зудом в пальцах и к Майе не имела уже никакого отношения.
У Пересвета тоже чесались руки. Правда, по несколько иной причине. На работе ему отвесили подзатыльник за халатность в обращении с печатной машинкой. Василиса застукала его за поеданием бутерброда над клавишами и немедленно задействовала свое излюбленное средство по выбиванию дури из голов подчиненных. Сейчас Пересвету страшно хотелось кому-нибудь двинуть.
Нить-оберег пропустила его, несмотря на бурю негодования и смерчи ярости, вихрившиеся в глазах. Он ввалился в прихожую заполночь. Изнутри вход караулила банка со светлячками. Удивительно, как они только не заснули с наступлением зимы! Киприан поприветствовал гостя коротким кивком и удалился в мрачную чащу — расстраивать замыслы охотников.
— Встретишь Мерду — беги, — напутствовала его Юлиана. — Чует сердце, назрел у нее кризис.
— На тракте Мерды не было, — сказал Пересвет и ловко промахнулся мимо вешалки, с горя швырнув туда шапку.
— Значит, затаилась.
Юлиана сдула упавшую на лицо прядь, завернулась в клетчатый плед и поплелась на крышу тайной комнаты, рискуя вывихнуть в зевке челюсть. У камина сонно шевелили ушами Кекс с Пирогом. Пелагея возилась на кухне с очередным варевом для Теоры, которая, по ее мнению, еще не отошла от кровавого сражения с полчищем ворон. Обормот подозрительно путался под ногами Марты, истошно мяукал (дескать, вражда в прошлом, с битьем посуды завязал) и клянчил котлет.
— Брысь, оглоед! — прикрикнула на него та. — Вконец обнаглел!
Пересвет тешил себя надеждой, что к нему отнесутся терпимее. Первым делом схватил со стола приготовленный для него термос с чаем — ополовинить в три глотка и согреть обмерзшие пальцы. Угнездившись в кресле, горько вздохнул и обвел честную компанию оценивающим взглядом.
— Вы тут вообще спите?!
— Спим. Когда придется. А ты чего как в воду опущенный? — полюбопытствовала Пелагея, высовываясь из-за бисерной занавески.
— Да жизнь мне не мила. Сейчас бы копчёненького. Или в проруби утопиться. Или на салат кого покрошить.
— Ну и пироги! — подал голос Пирог.
— Это всё любовь, — с пониманием отозвалась Пелагея. — Как не стало Рины, дела пошли вкривь да вкось. Я угадала?
Парня перекосило. Он резко выпрямился, словно в позвоночник ему вогнали раскаленный штырь.
— Не говори о Рине так, словно ее уже в живых нет! Мы непременно свидимся! Вот уволюсь, возьму билет в один конец…
Пелагея поднесла к дивану дымящееся мутно-зеленое варево в кружке и вручила Теоре.
— Ты погоди увольняться. Незачем гнать лошадей. От скоропалительных решений пользы что от сырого теста. Лучше расскажи, что слышно о Грандиозе? Сработал замысел с книгой?
Пересвет тоскливо махнул рукой и взлохматил золотистую шевелюру. Судя по виду этой самой шевелюры, ему давно требовалось освежиться.
— Разбирать главы — разбирают. Причем активно. А в ответ тишина.
— Так то ж тишина перед бурей! — донесся сверху голос отчаянно зевающей Юлианы. — Скоро грянет, вот увидите! Не будь я…
Закончить фразу не удалось. На кухне грянул кастрюльный залп, и головы дружно повернулись в сторону Марты. Злодейка, жадина-говядина, пожалела коту еды! Тут и к бабке не ходи: «крушитель», он же «оглоед», он же всем известный недокормленный Обормот встал на прежнюю скользкую дорожку.
В отличие от записок Звездного Пилигрима, статья Пересвета о светящемся дереве наделала в городе много шуму. Если «Книгу Правды» обсуждали по большей части шепотом, чтобы не прознали соглядатаи Великого, то дерево-гигант внесло в массы бурное оживление. И горожане — те, что посмелей, — ломанулись в лес на поиски чуда.
«Чудо» тем временем прибыло с ночного дежурства и по-хулигански перемахнуло через парапет крыльца, застигнув Юлиану врасплох.
— Ждешь его, ждешь. А он вон что вытворяет! — сцедив улыбку в шарф, проговорила она. Киприан приблизился на шаг, окинув ее пылким, искрометным взглядом.
— Похоже, Грандиоз совсем отчаялся. Две сотни с лишним силков! Но теперь арнии на свободе. Как думаешь, мы должны это увидеть?
— Увидеть что? — Растерянно поморгала та.
— Грандиозный провал! — Он извлёк из-за пазухи два гладких лоснящихся билета на концерт и провел ими у Юлианы перед носом. — Только ты, я и позор, который войдет в историю.
— Не была бы так уверена насчет позора. Но с тобой хоть на край земли! — рассмеялась она.
На улицах Сельпелона царило привычное оживление. Паромобили гудели клаксонами, выписывая зигзаги по обледенелой мостовой. Газовые фонари расцветали маячками в рано спустившейся тьме. Витрины зазывно пестрели шедеврами мануфактур. И если бы не концерт, Юлиану от этих шедевров было бы за уши не оттянуть.
Подув на пальцы, она как следует их потёрла и передернула плечами. Киприан участливо склонил голову в кленовом венке.
— Что мёрзнешь? Перчатки забыла?
Остановившись, он, к негодованию пешеходов, загородил собою полтротуара. Взял руки Юлианы в свои — ни дать ни взять ходячая грелка с вечным летом поверх плаща — и вкрадчиво поинтересовался:
— А теперь тепло ли тебе, прекрасная госпожа?
Правильнее было бы сказать «повелительница моего сердца». Но «прекрасная госпожа» тоже сойдет.
Юлиана выдавила кислое подобие улыбки. На них таращились все, кому не лень. Узрев в потоке людей знакомое лицо, она выдернула руки, развернула своего кленового друга и принялась безжалостно толкать его в спину.
— Что это на тебя нашло?! — опешил тот, делая попытки обзавестись глазами на затылке.
— Да так, ерунда. Не тормози движение! И поторапливайся, а то в зал не пустят!
Напрасно она изображала из себя подпорку для каланчи. Киприан решительно не понимал, к чему такая спешка. Упирался, скользил на льду, заражал прохожих смехом. И был пойман в липкие сети раньше, чем Юлиана сумела сочинить для него обидное прозвище.
Имя сетям — Селена. Ни драка в «Едальне», ни последовавшая за сим головомойка, которую ей задал отец, не отбили у нее охоты преследовать Киприана до конца своих дней.
— А вот и вы! — сказала она, бойко отстучав каблуками маршевый ритм. И с замашками собственницы подхватила его под локоть. — В театр идёте?
Надоедливая, как сосновая иголка за воротником! Как острый камешек в сапоге! Как мусор в гречневой каше! Выплюнуть и выбросить.
Юлиана пожалела, что ее взгляд не перфоратор и что нельзя этим взглядом проделать во лбу у Селены пару аккуратных дырок.
— В театр, — сухо подтвердила она и сунула руки в карманы своего фиолетового пальто. Пусть и новое, а с норковым полушубком соперницы ни в какое сравнение не идет. Хотя что Киприану одежда? Сам-то он вообще не от мира сего. Зимой и летом одним цветом, светсткие беседы вести не приучен, и пустыми заигрываниями его не очаровать. Но пусть только попробует поддаться на уловки этой хищницы! Живо узнает, почем фунт изюма!
Шагая под руку со своим вынужденным спутником (а вернее сказать, вцепившись в него, точно утопающий в весло), Селена с опаской поглядывала на Юлиану. Никогда не знаешь, чего ожидать от особы, которая вот так запросто уступает тебе место рядом с красивейшим человеком на планете.
Морозный воздух щекотал ноздри. За углом надрывалась скрипка уличного музыканта. В небе над театром болтался и подмигивал огнями дирижабль, призванный блюсти покой Грандиоза во время выступлений. Чуть малейшая угроза — из дирижабля, как перец из перечницы, посыплются телохранители. Только вот как бы они за угрозу не приняли показательную расправу над этой липучей мымрой. Юлиана сжала в карманах кулаки, до скрипа стиснула зубы — и прислушалась к голосу разума. Можно ведь вполне обойтись без разборок, если провидение на ее стороне. Но как это проверить? Кровожадные мысли не покидали ее вплоть до момента, когда попросили предъявить билеты. А там завертелось: тучная контроллерша у пропускного пункта, пёстрое сборище чиновников, престарелых дам с веерами и любителей швырять деньгами. Лепнина на потолках и задумчивые статуи из белого мрамора. Отдаленная какофония оркестра, устланные коврами дорожки…
Всё-таки сегодня Юлиане сопутствовала удача. Место Селены оказалось в противоположном конце зала. Она, как почетный зритель, была обречена сидеть в ложе бенуара. А избранница Вековечного Клёна готовилась отлично провести время, всматриваясь в сцену с балкона. Впрочем, смотреть там было особо не на что. Увешанный кулонами тюфяк во фраке за кругленькую сумму, пусть даже и в гриме, не то зрелище, которым можно любоваться. Иное дело — тонкий, искусно вылепленный профиль соседа, пытливый прищур притягательных янтарных глаз, творческий беспорядок в волосах и невесть что на уме.
Когда погасили свет, в ум к Юлиане тоже закралось это самое «невесть что». Дабы предотвратить немедленное осуществление «невесть чего», она поскорее отвернулась и уставилась на сцену. Источая аромат удушливых духов, обозревать виды мешала чопорная дамочка с лорнетом и такой объемной прической, что хватило бы на двоих.
Грандиоз торжественно выкатился под свет цветных газовых лапм и поклонился, насколько позволял живот.
«Он не в духе — факт», — сказала себе Юлиана.
Оркестр исполнил туш, но Грандиоз по-прежнему был недоволен и напряжен, как натянутая тетива. По залу разлилось гробовое молчание. Столь холодное и осязаемое, что из него можно было лепить снежные калачи.
— Спорим, споёт без сучка без задоринки! — опрометчиво побилась об заклад Юлиана.
— Ну спорим, — тотчас согласился человек-клён. — А на что, это уж мне решать.
Юлиана в волнении закусила губу. Если закон подлости не отменяли, она обязана проиграть.
Грандиоз ожиданий не обманул. На втором куплете какой-то известной арии он пустил замечательного петуха и в ужасе замолк, зажав руками рот. Прямо как раковина захлопнулась.
— С твоей стороны было чересчур самонадеянно затевать пари, — с плотоядной улыбкой проговорил Киприан у Юлианы над ухом и без колебаний привлек ее к себе. Ну да, вот она, та самая дрожь по телу и приятная слабость в коленях. Ой, мама дорогая, что сейчас будет!..
Однако то, что произошло в следующий миг, не имело ничего общего с вышеозначенными переживаниями. От внимательного взгляда человека-клёна не укрылось, как исторгнутый Грандиозом «петух» взмахнул синевато-серыми размытыми крыльями и взлетел к потолочной люстре, шибко напоминая призрачную арнию.
Призрак удрал, просочившись сквозь потолок. В зале вспыхнул свет, и по рядам прокатилась штормовая волна.
Это был полный крах. Или, выражаясь языком журналистов, скандальная сенсация. Ухвати сенсацию за хвост, обнародуй в числе первых — и твоя газета с лёгкостью обойдет конкурентов, а блестящая карьера певца неумолимо покатится под откос. Рухнет, как башня при землетрясении в двенадцать баллов.
Размышлять о землетрясениях и башнях Грандиозу было недосуг. Он, похоже, решил окончательно всех убедить, что вместо медового тенора у него расстроенная волынка, и затянул арию сначала, чем вызвал новый всплеск народного гнева.
— Прав был Звездный Пилигрим! — Взвился над сидениями худой усатый чиновник с моноклем. — Этот тип жулик! Его пение сплошной обман!
— Послушаем, что он запоёт, когда люди потребуют назад свои кровные денежки, — вполголоса проговорила Юлиана.
Расслышав ее высказывание среди всеобщего гама, чопорная дамочка рядом ниже поспешила озвучить свежую идею. Визгливо скандируя: «Верните деньги за билеты!», — она вскочила с места и в попытке покинуть галёрку чуть не вынесла дверь.
Пока ярус пустел, Киприан с убийственным спокойствием разгибал пальцы:
— … Три, два, один. Мотор!
На подмостки, как по волшебству, вывалилась уменьшенная копия Грандиоза. Та же красная физиономия, комплекция один в один. Разве что ростом двойник не вышел.
— Дамы и господа! Дамы и господа! — раскатисто возвестил он. — Великий простудил горло и пел вопреки наказу врача! Будьте благосклонны!
Особо благосклонные господа немедленно запустили в него тухлыми помидорами. А Грандиозу под дружные вопли негодующих достался гнилой кабачок сорта «Весёлый толстяк». Зловонный сок растёкся по камзолу, заполз в карман для брегета и вызвал острое желание прикончить неблагодарную публику — всех этих глупых клерков, изнеженных аристократов и напыщенных эстетов, которые думают, будто знают толк в искусстве.
Где-то над куполом театра заверещала сигнализация. Зрители ринулись к кассам с твёрдым намерением их опустошить, но нарвались на могучих охранников с застывшей злобой на лицах и крепкими кулаками.
Юлиана наблюдала за суматохой с балкона, облокотившись на парапет.
— Дело пахнет керосином, — сказала она и, обернувшись, поймала обеспокоенный взгляд Киприана.
— Уходим, — коротко бросил он. Оттащил ее от парапета, потянул вверх по широким ступеням. И вместо того, чтобы направиться к дверям, проскользнул за тяжелую пыльную портьеру, которая заслоняла зарешеченное окно подсобки.
— И это называется «уходим»?! — возмутилась Юлиана. Ее беспардонно придавили к шероховатой стене, отрезав пути к отступлению.
— Замри!
Тьма за гардиной висела душная и густая, как мазут. Горло гадко засаднило, словно Юлиана, вздумав над собой поиздеваться, проглотила морского ежа. По спине стадами поскакали ледяные мурашки. Видимо, после снежных баталий и простаиваний на ветру без должного утепления защитные силы организма всё-таки сдали позиции.
За дверью неприкрыто торжествовал хаос: топотал, кричал на разные голоса, словно примеряя, какой больше подходит. Выбивал почву из-под ног и набирал обороты, когда у кого-то на нервной почве разыгрывалась истерика. Гвалт то нарастал, то терялся в мраморных галереях. Лучиной тлела призрачная надежда, что до их портьеры люди Грандиоза не доберутся. При мысли, что укрытие обнаружат, Юлиану начинало трясти.
Близость Киприана и громкое биение его наполовину человеческого сердца дурманили рассудок. Но не настолько, чтобы позабыть об угрозе и начисто раствориться в чувствах. Может, кому-то и по душе искать покой в мятежных бурях. А вот ей куда приятнее устраивать крошечные мятежи в безбрежном океане благополучия.
Отгородиться бы щитом от враждебного мира, исчезнуть, спрятаться там, где тебя не достанут. Быть одновременно нигде и везде — и почувствовать себя, наконец, в безопасности!
— Что там происходит? Отчего кричат?
Дыхание Киприана обожгло ей щеку:
— Грандиоз слишком дорожит репутацией, чтобы безропотно отпустить свидетелей своего провала. А провалился он с треском. Так что суди сама.
— Я слышала, как жестоко он покарал критиков из Пеметона. Поговаривают, будто от них даже угольков не осталось.
Удивившись, что в столь многообещающей тесноте она еще может рассуждать о беспощадности Грандиоза, Юлиана кашлянула, а вслед за тем безудержно расчихалась и зарылась лицом в складки одежд человека-клёна.
Невидимые, но довольно остро заточенные когти драли горло, точно диванную обивку. Застарелая пыль забивалась в ноздри. Озноб и не думал отступать. У него на счет Юлианы имелись вполне конкретные планы. Когда к ней в голову вдруг затесались чужеродные мысли, она сочла себя безнадежно больной и на всякий случай предупредила, что вот-вот сыграет в ящик.
Киприан не отреагировал. Он словно окаменел. А надтреснутые голоса продолжали на разные лады жаловаться, что им, видите ли, страх как неуютно под слоем лака и что они никому бы не пожелали быть замурованными столь же зверским образом. "Уж лучше окончить дни в бедняцком очаге или паровозной печи", — нестройным хором добавили они.
Затем неведомая жизненная форма внезапно умолкла, словно где-то с другого конца телеграфного провода стало поступать ответное сообщение. Как ни пыжься, а что говорят по ту сторону, не разобрать. Какая-то избирательная телепатия.
Спустя некоторое время у Юлианы в голове вновь замкнулась цепь, и жизненная форма потешно произнесла:
— Рады служить! Для вас что угодно! Бросайте хоть в жерло вулкана, господин!
Какие, однако, покладистые… доски деревянного пола! Только что ее осенила догадка: Киприан договаривался с паркетом о чрезвычайно коварной диверсии.
Дверь распахнули с ноги, и в обитую бархатом пустоту балконного яруса ворвалась охрана великого жулика. Командовала парадом Селена. От стали в ее голосе Юлиану как ледяной волной окатило.
— Обыщите здесь всё! Они не должны уйти!
Не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто Селене понадобился. Воспользовавшись статусом и ситуацией, она решила отыграться: противницу — в утиль, а Киприана — в кандалы, пока не одумается и не воспылает ответным чувством.
Пол скрипел и прогибался под натиском грубых сапог. Юлиана даже не думала унимать бешеный стук сердца. Она знала: это клокочет гнев. Кипит, превращается в едкий пар, копится под пластами сознания и просится наружу. Но не сдержаться значит выдать себя с потрохами.
Опьяненный болезнью мозг соображал с трудом. Туго ворочались проржавевшие насквозь шестеренки, пульс дробью отдавался в висках. Кирпиан заподозрил неладное и дотронулся до ее лба.
— Ты вся горишь!
— Ничего. Не сгорю, — как можно тише отозвалась она. Но, кажется, их всё-таки услышали.
— Проверьте за портьерой! — раздался гневный приказ Селены. Топот тотчас сменил направление, загоняя противную, назойливую дрожь под коленные чашечки.
Несмотря на кисель в голове и высокую температуру, Юлиане удалось обуздать свой страх и смириться с тем, что в ближайшее время уютная постель с жаропонижающим ей не светят. Единственное, с чем она не желала мириться, так это с чувством безысходности, которое давило где-то под диафрагмой. Покорно дожидаться, пока их обнаружат? Ну уж дудки! Где видано, чтобы отважную Юлиану заставляли дрожать, как овечий хвост?!
Элемент внезапности сработал безупречно. Когда, оттолкнув Киприана, она выпрыгнула из укрытия охранникам навстречу, те под жуткий скрежет и скрип буквально вросли в землю. Не то чтобы они совсем не двигались: двигались еще как! Размахивали руками, точно ветряки при урагане. Гнулись, извивались ужами. Да только с места было не сдвинуться. Паркетные доски, вывернувшись из пазов, намертво приковали здоровяков к полу. И Селена их участи не избежала.
— Не дайте им сбежать! — проорала она чужим голосом. Вероятнее всего, позаимствованным у родного батюшки. Путаясь в складках юбки, Юлиана полоснула ее взглядом и на шатких ногах поспешила к проходу, куда уже стекалось подкрепление. Обогнула одного из охранников, который жаждал до нее дотянуться. Не очень удачно уклонилась от удара левой и замахнулась с намерением врезать в ответ. Окружающая обстановка выбрала именно этот момент, чтобы поплыть перед глазами, перекувырнуться и повиснуть вверх тормашками. Падение отсрочил уверенный захват человека-клёна.
— Значит, это и есть твой умопомрачительный план? — спросила Юлиана, когда его лицо оказалось достаточно близко.
— Почему умопомрачительный?
— Да потому, что у меня ум за разум заходит! — невесело рассмеялась она. — Если нас не поймают сейчас, так поймают позже. И посадят. За порчу казенного имущества.
Киприан метнул хищную молнию взгляда в сторону приближающейся стражи, и этого хватило, чтобы стража тотчас застряла в деревянных «тисках». Сколь ни свирепы твои враги, им суждено вечно плестись позади, если ты повелитель живой материи. А уж когда тебе повинуются существа, призванные с того света, трепетать будут не только враги, но и друзья. Вот и в Юлиане (надо полагать, на фоне болезни) пробудился трепет. Неизъяснимое томление, желание с головой погрузиться в любовный омут. Лишь бы не захлебнуться, не разучиться дышать под водой. Она не возражала, когда ее вскинули на руки и понесли. Не тёплая кроватка, конечно. Но до чего же уютно! Словно ты дома. Словно никогда не выходил за порог. Если поразмыслить, так оно и было. Ведь Киприан — он же Вековечный Клён — в прошлом служил ей надежным пристанищем, прочными стенами, ограждающими от любых напастей.
… Бег, лавирование, стремительный спуск по лестнице. Закрываешь глаза — и в темноте начинают вспыхивать радужные круги. Открываешь — и перед взором плывут «сухожилия» старого театра: углы, крепления, потолочные плинтуса и балки. Теперь к крикам примешивается оглушительный треск: паркет ломается, топорщится, как чешуя у древнего рассерженного дракона.
Все, кто встаёт поперек дороги, рискуют в лучшем случае расстаться с подмётками. В худшем — заработать перелом стопы.
— Ты освободишь их? Зрителей, которых арестовали? — спрашивает Юлиана, крепко обвив руками шею своего спасителя.
— Незачем. Сами разберутся, — скупо отвечает тот. — Моя задача вынести отсюда тебя. И вылечить, — добавляет он, делая упор на последнем слове. Больно уж ярок румянец на щеках его избранницы. А этот лихорадочный блеск в глазах разве не свидетельство того, что хворь прогрессирует?!
У парадного входа, за последним фонарём, растопырив холодные черные лапы, их подстерегал мрак. Киприан окунулся в него без колебаний. Главное — подальше от театра, прочь от обители обмана! Впрочем, с «обителью обмана» он несколько погорячился. В конце концов, не одни же мошенники и лиходеи выступают на подмостках!
— А я слышала шёпот, — млея в объятиях, призналась Юлиана. — И сейчас слышу. Скрипучий такой, старческий. Лопнуть мне на месте, если эти шептуны не носят моховую бороду и не нарастили дюжину-другую годичных колец!
— И о чем же они говорят? — не замедляя шага, настороженно спросил Киприан.
— Бубнят что-то насчет Мерды. Человеческих жертв ей, видите ли, подавай. Троих за вечер укокошила… Стоп! Погоди. Я, наверное, брежу.
Остановка последовала резко, как если бы впереди вдруг разверзся ров. Глаза на прекрасном лице зажглись и полыхнули багряным огнём.
— Когда это началось? Когда ты стала воспринимать речь деревьев?!
Юлиана смешалась. Давненько к ней не обращались столь суровым и требовательным тоном!
— Думаю, после того как мы… Ну, впервые поцеловались, — поборов неловкость, выложила она. И быстренько переключилась на менее щекотливую тему: — А что насчет тебя? Вот уж не знала, что ты сумеешь найти общий язык с мёртвыми деревяшками!
— Да я и сам до некоторых пор не знал. Скорее всего, в тот день ты почерпнула у меня часть сил. А я… Принять в себя человека и остаться прежним… Немыслимо!
— Говоришь так, будто горькую пилюлю принял, — фыркнула Юлиана.
Киприан пропустил ее высказывание мимо ушей и принялся размышлять вслух:
— Если у обоих явлений общий корень, стало быть…
Делиться умозаключениями он передумал. Опустил Юлиану на ноги, словно вдруг утомился нести, подвёл к какой-то колоннаде с моргающим лампионом по соседству и внимательно вгляделся в лицо, словно бы изучая.
«Тут одно из двух, — решила Юлиана. — Либо он бесчувственное полено, либо его выдержка достойна полководца».
— Надо кое в чем убедиться, — после затянувшейся паузы сказал человек-клён. — Считай это экспериментом.
Провел пальцами по щеке, очертил линию подбородка, и, не дожидаясь согласия, накрыл ее губы долгим, дурманящим поцелуем. Эксперимент? Как бы ни так! Мир сделал очередной беззаботный кувырок, обрушив на Юлиану звездное небо. Колени подогнулись, и если бы Киприан не прижал ее к себе, она в сладостном бессилии рухнула бы на каменные плиты.
Ее переполняло ощущение яркого, неописуемого восторга, какой доселе испытать не доводилось даже во снах. Посреди лютой зимы и безжизненной ночи она переживала весенний рассвет. Из недостижимой дали, где круглый год цветут луга, прилетели ароматы вереска и зверобоя. Перед глазами заплясали разноцветные пятна конфетти, а тело окутала тёплая волна блаженства, словно от макушки до пят ее обнимал ветер.
С Киприаном творилось нечто куда более странное. Жжение в области солнечного сплетения — еще цветочки. Колючие мурашки по спине — вещь обычная. Эксперимент обещал затянуться по иной причине: границы привычного мира и его собственного тела начали растворяться в беспредельной вечности. И ощущения эти были прямой противоположностью грубым, однозначным чувствам во время превращения в дерево. Телесная оболочка не затвердевала, не покрывалась наростами коры. Напротив, она испарялась, как влага испаряется с поверхности листьев в знойный полдень. Очень скоро Киприан перестал различать, где кончается он и где начинается Юлиана. Их мысли сплелись воедино. Колоннада подернулась дымкой и исчезла с глаз долой. Нырнул в небытие фонарь. Восприятие обострилось до предела.
Утрата тесной земной оболочки на миг воскресила в уме картины из прошлого. Память услужливо выдавала кадр за кадром: умиротворяющий шум водопада в богатстве пышной зелени, меч в инкрустированных ножнах, озорная девчонка с косичками, которую нужно опекать, точно малое дитя. Но ему не в тягость. Над Киприаном не довлеют законы природы, усталость и болезни чужды ему, как чуждо всё человеческое. Всё, включая страстную привязанность.
Светлый Энемман, неизменная лёгкость полёта и счастье, переполняющее до краёв, — отчего им на смену пришло глухое отчаяние? Зачем Антея отреклась, зачем связала себя гибельной гордыней?!
Антея… Она предстала перед его внутренним взором столь чётко, что казалось, можно дотронуться до нее — и она не убежит, не испарится, как мираж. Не скроется в чаще пугливой ланью. Сейчас она даже не подозревает, что за ней следят.
Но пора прекращать. Сколь ни велико удовольствие, растягивать его опасно. Так и от счастья недолго помереть.
Киприан нехотя отстранился. Колоннада с фонарем, пустынная улица и чернильная мгла водворились на положенные места. Умирать от счастья Юлиана не собиралась. Хотя симптомы явно указывали на то, что с ней не всё в порядке: щёки разгорелись и по цвету приобрели сходство с войлочной вишней, дыхание сбилось, пульс частил, как ненормальный. Однако произошло кое-что еще: боли в горле как ни бывало. Ни когтей, ни морских ежей — недуг улетучился без следа.
На всякий случай Юлиана решила ничем своего восторга не выдавать.
— Ну и что же ты выяснил опытным, так сказать, путём? — въедливо полюбопытствовала она.
Губы Киприана сложились в тонкую усмешку.
— Опыт подтвердил, — загадочно молвил он, — что я имел неосторожность влюбиться в тебя до беспамятства.
— Всего лишь громкие слова. — Дёрнула плечом Юлиана. — Но учти: если ты начнешь ради эксперимента целовать всех девушек в округе, я превращусь в разъяренную фурию. И тогда пощады не жди.
Его признание было лишь полуправдой. Какой Юлиане прок от известия, что теперь он видит Антею, где бы та ни находилась? И что прямо сейчас в уродливом образе Мерды его бывшая подопечная пожирает четвертую по счету жертву в переулке неподалеку от трущоб?
Овладевшее им смятение от Юлианы не укрылось. Она встала на цыпочки, чтобы заглянуть ему в глаза, — и обнаружила на дне радужки трепещущее пламя беспокойства.
— Я тоже ее вижу, — вполголоса сообщила она, взяв Киприана за руку. — Пойдем. Надо хотя бы ее отвлечь.
Обглоданный диск луны спорил с тщедушными фонарями за право лить свет на бедняцкие кварталы. Ведомая к цели внутренним компасом, Юлиана пребывала в восторге от новообретенного здоровья, фонтанировала неуемной энергией и шла по притихшему бульвару чеканя шаг.
Ее упорство граничило с безрассудством. Ни уговоры, ни угрозы Киприана действия не возымели. Она была непреклонна, а в ответ на последнее пущенное в ход средство едва не рассмеялась ему в лицо.
— Не ходи со мной! Я не хочу тебя потерять! — в отчаяньи воскликнул он.
— Ха! — заявила Юлиана. — Собрался сгинуть в одиночку? Не выйдет! Если пропадать, то давай уж вместе.
Скажите на милость, вот как это расценивать? Пару минут назад трепетала перед ним, словно птичка, угодившая в лапы кота. А стоило дать слабину — и в ее крови взыграла страсть к авантюрам. Не иначе печальные последствия эксперимента. Чтобы Киприан хоть раз его повторил!
Захолустные кварталы трущоб и бараков ночью напоминали нагромождения ящиков, в которых развозят фрукты. А проплывающие над ними редкие тучки в свете луны шибко походили на лохмотья утопленников. Когда на мосту в нос ударила вонь гнилых яблок, рыбьей требухи и чего-то совсем уж отвратительного, храбрость Юлианы последовала примеру утопленников и сиганула в реку. Закованная в гранитные берега, река сонно ворочалась под мостом и, бормоча, катила к морю мутную поблёскивающую воду. Мороз был недостаточно силён, чтобы придавить ее слоями льда. А вот в груди лёд разрастался исправно, пока не достиг размеров приличного айсберга. С чего бы вдруг?
Киприан следовал за Юлианой бесшумно и быстро, как крылатая тень летучей мыши. Расставшись с материальной оболочкой во время поцелуя, он приобрел былую мощь и лёгкость Незримого. Но длилось это всего несколько мгновений и пробудило настолько острую, мучительно сладкую тоску по Энемману, что казалось, душа вот-вот разлетится на осколки, как стеклянная реторта.
Девушка из средних миров — та, что по-деловому шагает сейчас впереди, прихватив юбку по бокам, — мила, непредсказуема, порой немного вздорна. И безмерно ему дорога. Сказать ей или отложить новость на потом? Хотя, быть может, она и сама уже догадывается, что способна стать его личным проводником между измерениями.
Мерда пировала на костях в оглохшей тишине прямо за поворотом. Завидев Юлиану, которая уже не столь бесстрашно завернула в проулок, она явила миру свой кровожадный оскал и бросила в кучу посреди загаженной дороги гремящий скелет жертвы — так непринужденно, как если бы играла в куклы.
Юлиана слишком близко подпустила смрадные щупальца страха. Оцепенев, она не могла вымолвить ни слова. Из груди рвался крик, но горло забил пробкой мертвящий ужас. Пространство позади словно схлопнулось до точки, щербатые бока улицы срослись, образовав тупик. Оставалось лишь безвольно наблюдать, как Мерда шаг за шагом сокращает расстояние — без спешки, не суетясь. От нее тянуло могильным холодом. На Юлиану неотвратимо надвигалось само воплощение смерти.
— Ты-то мне и нужна, — прошипел из-под капюшона змеиный клубок. — Он любит тебя. Но всё изменится, как только я заполучу твою красоту.
Юлиана сглупила. Хотя это еще слабо сказано. Она повела себя, как последняя тупица, когда самонадеянно притащилась к Мерде на чудовищную трапезу. Мысли толклись в черепной коробке, как осиный рой. Что за блажь ударила ей в голову? Каких грибов подмешали в обеденный суп? На что она, в конце концов, рассчитывала?
Сторонний наблюдатель вполне мог бы счесть ее поступок следствием помутнения рассудка, помешательства или чего-нибудь еще в том же роде. Но у Юлианы имелась веская причина. Из-за этого исчадия бездны больше никто не должен страдать. Включая Киприана.
Продвинувшись вперед еще на шаг, Мерда сорвала с себя капюшон. Теперь у нее имелось лицо, но какое! Лоб, нос, щёки, подбородок — всё, что присуще обычному человеку — было неумело подогнано друг к другу, как неотесанные булыжники в кладке. Как обросший кожей черепаший панцирь. Как змеиная чешуя.
Мельком глянув на гору скелетов — беленьких, чистеньких, словно их только что вынесли из кабинета анатомии, Юлиана была вынуждена вновь перевести взгляд на Мерду. Жёсткий, тяжёлый свет, льющийся из глазниц, впивался лиловыми остриями, парализуя волю, порабощая сознание. И не было от него спасения.
На сей раз Мерда не ограничилась разумом жертв. Жадно проглотив четыре жизни, она обглодала каждую косточку, выпила кровь до последней капли и обзавелась собственным телом, кое-как слепленным из разных кусков. Фонари с бледной луной, в отличие от солнца, не служили ей помехой. Чтобы насытиться, в ее распоряжении была целая ночь.
Юлиана с усилием подавила приступ тошноты. Благородный порыв, не подкрепленный ничем, кроме упорного желания помочь, угасал с каждой секундой. Расплата за безрассудство будет слишком велика.
Киприан замешкался на мосту, когда из темноты прямо на него с жутким рёвом выпрыгнула кривая росомаха, норовя распороть мантию и вонзиться когтями ему в ногу. Выяснять, что зверь имеет конкретно против него, времени не было. Киприан отскочил вбок, совершил обманный манёвр, и, прописав росомахе смачного пинка, отправил ее дрейфовать по речным волнам.
За мостом на него слепыми окнами таращились сросшиеся вереницы бараков, хотя только что между ними зиял проход.
Колдовство?
Всего лишь иллюзия.
Киприан извлёк из подсознания систему отслеживания Антеи и убедился: она там, прямо за этими кособокими лачугами.
Ошибка исключена.
Он выбрал мишень, навёл на иллюзию перекрёстье мысленного прицела — и с разгона пролетел через стену, не встретив сопротивления.
Юлиана сутуло стояла к нему спиной. Не шевелясь, не подавая признаков жизни. Хищницу его появление не обескуражило. Мозаичное лицо некогда безликого монстра рассёк чудовищный оскал. Какая сила согнала ее с тракта? Что заставило выйти в город? Искать ответ на эти вопросы было некогда.
Торопливо переставляя негнущиеся человечьи ноги, Мерда двинулась на добычу. Но Киприан оказался расторопней. Подбежал к Юлиане, развернул к себе и как следует потряс. Юлиана отмерла. Сковать ее до бесчувствия у Мерды не вышло.
— Прости, — одними губами прошептала она. — Втянула я тебя в передрягу.
А потом, словно вдруг опомнившись, высвободилась и глянула в глаза своей погибели — ярости, обретшей физическую форму.
— Ты ведь Антея, верно? Прекрати уже убивать! Ты не для этого создана!
Язык ворочался с трудом. Как ложка, которой замешивают слишком густое тесто.
Вести переговоры с нежитью? Да она и в самом деле спятила! Где уж тут выйдет сносный диалог?
Не переставая скалиться, Мерда хлопнула ее по предплечью безобразной узловатой лапищей. Кожу под фиолетовым драпом точно огнём обожгло. Юлиану скрутила боль, приправленная тоской и отголосками лютой ненависти. Из глаз брызнули слёзы.
Окрик Киприана прозвучал как из глубокого ущелья:
— Назад!
Ее с силой дернули за край пальто. Споткнувшись о раскуроченную решетку ливневой канавы, Юлиана пришла в себя и обнаружила, что лежит — точно как в одной из соблазнительных фигур танго — на руке человека-клёна. Боль пропала, а вот тоска никуда не делась.
— Внушением ее не сдержать! — крикнул Киприан и взмахнул свободной рукой. Окна соседних хибар взорвались осколками, выпуская под фонарный свет одичавшие стебли фиалок, гераней и суккулентов, которые местные жители выращивали на подоконниках. Поправ законы природы, хилые обитатели кадок и горшков пустились в безудержный рост с прытью хамелеона, выбрасывающего липкий язык, чтобы сцапать насекомое. Сплелись у земли в тугие зеленые сети, отрезая Мерде путь с обоих концов улицы.
Из подвалов повылазило отребье. В домах зажглись свечи. Желая хулиганам окочуриться в самых забористых выражениях, на обледенелые замызганные балконы высыпали чернорабочие и выпивохи — в лохмотьях, засаленных картузах и куртках с чужого плеча. Мерда металась между решетками с отвратительным душераздирающим воем. Рвала стебли скрюченными пальцами и даже пыталась разгрызть зубами. Лакомую добычу увели у нее из-под носа.
Досадовал Киприан по большей части на себя. Но, тем не менее, Юлиана всё же заслужила хороший нагоняй.
— Надо было опутать тебя веревками, как вязанку хвороста. А сподручнее на цепь посадить. Или под замок. Шаг вправо, шаг влево…
— Расстрел? — подала голос Юлиана у него из-за спины. Ее опять взвалили на плечо и тащили, как мешок с картошкой. Но при нынешних обстоятельствах только взбрыкни — рискуешь окончательно уронить себя в глазах повелителя природы и быть заброшенной на сосну в чисто воспитательных целях.
— Впредь не жди, что я пойду на поводу у твоих прихотей. Нет — значит нет. И точка! — отрывисто дыша, припечатал Киприан и толкнул ногой заевшую калитку. — А то вздумалось со смертью поиграть. Возомнила себя сверхчеловеком?
— Ничего я не возомнила. И крышу от поцелуя мне не снесло, — проворчала она.
— Тогда, ради всех Незримых, объясни…
Юлиана разогнулась, принимая вертикальное положение. Упёрлась ладонями Киприану в ключицы и наконец была спущена на землю, чтобы встретить его насупленный, испепеляющий взгляд в скудном свечении фонаря.
— Ты, что же, не слышал, как я назвала ее Антеей? Не понял еще? Да я всё твоё прошлое в тот миг как на блюдце увидела! Думаешь, легко мириться с тем, что Мерда — само ее существование — причиняет тебе муки и отравляет жизнь?!
— Ты преувеличиваешь.
— Да неужели?
— Тебе показалось.
— Разрази меня гром!
Их эмоциональный обмен репликами мог бы продолжаться бесконечно. Но тут оба почувствовали у себя на плече уверенную хватку. Вернее, Юлиана ощутила ее именно на плече. А Киприан — там, куда удалось дотянуться. Хватка принадлежала если не аллигатору, то по меньшей мере цепному псу из жандармерии. А может, Мерда догнала?
На виске у Юлианы забилась жилка. Страхом напрочь отшибло инстинкт самосохранения, и она приготовилась свалиться замертво. Второй пытки калёным железом ей не вынести. Только странное дело: «калёное железо» не жглось.
— И незачем так вздрагивать! — сказала Пелагея тоном сурового надзирателя. — Вы вообще в курсе, который час?
— Они часов не носят, — вклинился с непрошеным замечанием Пирог. Он вертелся у ног, точно черная сапожная щетка, и хрипловато дышал.
— А что стряслось-то? — вскинула бровь Юлиана.
— Идите лучше в дом. Там узнаете, — сказала Пелагея. И по протоптанной в снегу тропинке поспешила к крыльцу.
Одноглазое небо, усыпанное звездной пылью, недоуменно наблюдало за ними, облокотившись на зубчатый полог леса. Деревья вокруг перешептывались, передавая друг другу тревожные послания и потрясённо роняя с веток шапки снега. В окнах бревенчатого дома теплились огни.
— Учти, — сказал Юлиане человек-клён, — разговор не окончен.
— Отлично! Разберемся, как взрослые люди. А если не разберемся, вызову тебя на дуэль.
— Это еще кто кого на дуэль вызовет! — ей в тон ответил Киприан и быстрым шагом пересек двор в обход тропы, едва касаясь земли. Юлиана в гневе топнула ногой. Совершенно несносный! И чем дальше, тем несноснее.
Где-то в глубине леса завыл похоронную песню волк. Пару раз сверкнул глазищами голодный филин. Ему хорошо: поймал крысу — и голод утолён. Но как быть с ненасытным хищником, чей аппетит наравне с яростью растёт, как на дрожжах, а число жертв умножается чуть ли не в геометрической прогрессии? Мерду не удержать даже самой прочной сетью. Рано или поздно выберется. И вот тогда-то жителям города несдобровать.
Порог охраняла нить-оберег — враг не пройдет, будь он хоть трижды всемогущ и всепроникающ. В плошке на столе догорала свеча. Кот Обормот всё так же царственно восседал верхом на истерзанной спинке дивана, предоставив мышам грызть, что душа пожелает. Кекс безмятежно посапывал на подстилке. Мрачнее беспросветного дождливого вечера были только Марта, Теора и Пелагея.
— Вы целы? — заволновалась Марта, в первую очередь подбежав, конечно же, к Киприану. — Тут такое случилось!
— Как вы ушли, явился жандарм. Спрашивал, причастны ли мы к убийствам. Неподалеку от тракта нашли тела пятерых погибших. Верне, то, что от них осталось, — сказала Пелагея. — Опознать трупы не удалось. Одни кости. В округе клянутся, что не слышали ни звука.
— Это Мерда, — хмуро подытожила Юлиана. — Раз кости и ни звука, точно она.
— А вы откуда… — начала было Теора. Договорить ей не дали.
— Нужно твоё согласие, — обратился к Пелагее Киприан. — Чтобы одну сумасбродную авантюристку под домашний арест посадить. Дней эдак на восемь.
— Эй! Ну совсем как человек стал! — не то упрёк, не то констатацию факта озвучила Юлиана. — Где твоё кленовое великодушие?!
— С тобой никакого великодушия не хватит. Запасы истощились, — подчеркнул Киприан с непроницаемым выражением лица. — Вот пойду сейчас, прорасту с горя. Простою еще сотню лет, а тебя под крону не пущу. И не дозовешься, не допросишься.
— Пожалуй, домашний арест — меньшее из зол, — робко вставила Теора. Юлиана была готова ее придушить.
Когда Киприан изложил подробности их ночных злоключений, Пелагея отметила, что не худо бы под домашний арест посадить обоих.
— Что ж ты за ней недоглядел? Неужто мозги туманом заволокло?
Гневаться — она не гневалась. Зато кашу на завтрак пообещала спалить. Или пересолить. А лучше и то, и другое.
— Хотя поешьте-ка вы утром проростков пшеницы. Как раз проклюнется.
Пелагея кивнула в сторону камина, где у стены стройным рядком стояли тазики с белыми кирпичами, обтянутыми марлей, концы которой плавали в воде.
— Ну нет! — заупрямилась Юлиана. — Эту гадость? Ни за что!
— В гостях будете есть, что дают, — беззлобно, но твердо сказала Пелагея. — К тому же, в проростках витамины. Освежают цвет лица, проясняют сознание. Тебя, небось, после встречи с Мердой трясёт.
Юлиану действительно потряхивало. А еще мутило. И притом самым скверным образом. Как будто ее искупали в канализации, вываляли в нечистотах и напоследок заставили прокатиться на тарантасе, который пересчитал каждую выбоину в мостовой.
— От тебя чем-то недобрым веет, — покосилась на нее Марта. — Ауру, что ли, подпортили?
Аура-шмаура. Спасибо на добром слове! Что называется, утешила. Хотя чего от нее ожидать?
Киприан подошел к Юлиане и взял ее под локоть, словно разногласия забыты, а стену непонимания никто не воздвигал.
— Пойдем в гамак, нужно выспаться.
— С тобой? — выпучилась на него та. — Перебьешься. У нас, между прочим, военное положение введено. Или ты забыл?
Она попыталась вырваться, но Киприан был настроен решительно. Проигнорировав очередной приступ вредности, он поволок ее, как на буксире, наверх по винтовой лестнице. Хоть ты кричи во всю ивановскую, хоть рогом упирайся — без толку. Что он себе думает? Раз старший, значит, можно командовать?!
Юлиана уже собралась отпустить по этому поводу язвительное замечание и даже сочинила на ходу целых две особенно обидные клички, но вдруг почувствовала, как ноги отрываются от пола. В гамак ее погрузили, как очень ценную мумию, добытую из недр земных. Надо сказать, выглядела она немногим лучше. Карманное зеркальце непредвзято засвидетельствовало, что волосы на голове сбились в один здоровенный колтун, под запавшими глазами прописались синяки величиной с полсливы. Губы, мало того что бледные, так еще и обветрились. Кожа на опаленной руке растрескалась до самых ногтей, точно старая штукатурка, и дико болела, стоило к ней прикоснуться. Может, Мерда и впрямь украла у нее красоту?
Юлиана была близка к нервному срыву, когда Киприан принялся укачивать ее, стоя на крыше тайной комнаты, и тихо напевать колыбельную. Вот ради чего, спрашивается, ему с ней нянчиться? Неужели не отпугивает его этот кошмарный вид? Ведь натуральное чучело! Такое только в шкафу хранить.
Сон подкрался сразу после мысли о шкафе, но Юлиана отогнала его, как назойливого мальчишку, который лезет без очереди.
— Эй, ты! Дубина стоеросовая, — сглотнув подступивший к горлу ком, сказала она Киприану. — К чему все эти нежности? Я же человеческим языком объяснила: между нами война. Пока не освободишь меня из-под ареста, буду слепа, глуха и вообще. Разговаривать с тобой не стану. Вот!
Ну почему он так добр? Почему не объявит бойкот в отместку? Стоит, сияя на нее своей снисходительной улыбкой, словно только что Юлиана сморозила несусветную глупость. А ведь ему сейчас положено злиться. Спустить на нее всех собак, включая Кекса с Пирогом. Право слово, если Киприан продолжит в том же духе, у нее не останется запала, чтобы держать оборону.
— Пойми, это ради твоего же блага, — с завидным терпением отозвался он. — Мерда так просто в покое тебя не оставит. Будет охотиться, пока не получит своего.
— Да понимаю я! — в слезах воскликнула Юлиана. — Но как же прогулки по городу, магазинчики, сладости? Я ведь до сих пор не попробовала здешнего мороженого!
— Мороженое я тебе достану, — с теплотой пообещал человек-клён. — А теперь спи. Засыпай.
Морфей — негодник высшей пробы — подсовывает ей, сломленной, измотанной, свежие воспоминания, пропущенные сквозь фильтр искажения реальности. Ей снится, как она убегает от Мерды по кривым ущельям улиц, которые ночью напоминают ходы, прорытые гигантской ошалелой землеройкой в состоянии опьянения. Мимо красильного цеха (вот-вот обрушится и погребет под собой), вдоль заброшенных заводских построек, наваливающихся друг на друга, как костяшки домино. К ленте многоярусных мастерских и хибар, давших приют ремесленникам и угольщикам. А оттуда по вспухшему мосту — на площадь, горбатую, как застывший океан.
Неожиданно город вокруг пускается в галоп, кружится в бешеном хороводе, вспыхивает сиреневым и ядовито-зеленым. Под ботинками крошится брусчатка. Тело бунтует против разума, отказываясь исполнять дальнейшие приказы.
— Киприан, ты где? Вытащи меня отсюда!
— Ты ж теперь слепа, глуха и не разговариваешь, — копируя язвительные интонации Марты, отвечает тот. Его лицо в обрамлении буйных рыжих вихров выныривает из-за туч вместо луны и, бесстыдно лучась самодовольством, зависает над коньком ближайшей крыши.
— Что ты делаешь?
— Ввожу тебя в заблуждение! — смеётся он.
Рот у Юлианы в тот же миг затягивается плёнкой. На языке — вкус вяжущей хурмы, перед глазами — беспросветное дно колодца, уши залеплены воском. Но от Мерды ей не скрыться даже за гранью небытия. Сегментированная конечность не то насекомого, не то зверя хватает ее ниже локтя — и руку до самой кости вспарывает дичайшая боль.
…Утро вылиняло, как изношенная меховая шаль, и навалилось на Юлиану блёклой явью, которая не принесла ничего нового, кроме спазма в шее. Кто-то чересчур заботливый укрыл ее тёплым черным покрывалом поверх пледа. Странное, правда, покрывало. Тонкое, не мнётся. И греет только со спины.
— Ты металась во сне, — вкрадчиво раздалось над ухом. Скользнув по изгибу фигуры, пальцы Киприана переместились к ее щеке, затеяв игру с единственным четко оформленным спиральным локоном.
Постойте-ка! Когда он забрался к ней в гамак?! Вот ведь подлец кленовый! Его коварство не знает границ! А что Пелагея скажет? Хотя, что бы ни сказала, какая теперь разница.
— Если металась, почему не разбудил? — потирая шею, кисло спросила Юлиана.
— Сон — лекарь, — наставительно поднял палец Киприан.
— Так себе лекарь, честно сказать. Я бы лишила его лицензии.
Скривившись, она вынула из-под пледа больную руку и осторожно закатала рукав. Теперь кожу покрывали не просто трещины. Она была вся испещрена нарывами, жуткими гнойными пузырями, к которым невозможно притронуться. Блуждавшая по губам Киприана улыбка стёрлась в мгновение ока.
— Покажи! — потребовал он. Притянул к себе запястье Юлианы, свёл брови и вынес зловещий диагноз: — Гиблая метка Мерды. Сильно болит?
Вместо ответа у нее вырвался тяжкий вздох, который ничего хорошего не предвещал. Точно так же могла бы вздыхать туча, перед тем как пролиться дождём. Юлиана предвидела: если ее начнут жалеть, утешать и каждую минуту справляться о самочувствии, ей волей-неволей придется пополнить ряды тех, кто не просыхая оплакивает свою жалкую судьбу. Она предприняла попытку вылезти из гамака, чтобы сбежать туда, где ее не достанут сердобольные взгляды. Гамак качнулся и заскрипел, выражая протест.
Не стоило так резко наклоняться. Когда голубое пятно лестницы схлестнулось в поединке с кирпичной каминной трубой, Юлиана вцепилась в натянутую сетку и ощутила, как подкатывает тошнота.
— Ты в порядке? Куда собралась? — насторожился человек-клён.
— Нормально. Всё нормально. Мне надо вниз.
Обхватив предплечье здоровой рукой, она спустила босые ноги на крышу тайной комнаты. Спрятаться бы в каком-нибудь заброшенном закутке, выплакать горечь, пока никто не видит, вытравить метку, приложив к язвам лёд. Благо, на улице льда предостаточно.
Чинить препятствия Киприан не стал. Пока слёзы застилали Юлиане обзор, его острый взгляд зацепился за дневной караул в лице Марты, которая в обнимку со шваброй хмуро несла вахту на выходе из гостиной. У очага в кухне ворожила над похлёбкой Пелагея. Обормот отвечал за ставни на случай, если беглянка вдруг задумает прорваться наружу через окно.
Договор (а вернее, злостный заговор) о домашнем аресте вступал в силу, начиная с сегодняшнего дня.
Юлиана спрыгнула с последней ступеньки — и была тотчас ввергнута в пучину хаоса.
— Попалась, голубушка! Куда это ты торопишься? — пропела Пелагея, останавливая ее у подножия лестницы. На весу она держала ковш с какой-то бурой отвратительно пахнущей субстанцией. Судя по всему, субстанция предназначалась тому, кто будет воротить нос от пшеничных проростков.
— Я? У меня… вот! — выпалила Юлиана, выставляя на всеобщее обозрение пораженную руку. — Не приближайся, а то заражу!
Кекс с Пирогом, примчавшиеся к хозяйке с приветственным лаем, заскулили и поджали хвосты. Пелагея почувствовала, как волосы на макушке дружно встают дыбом, но быстро пресекла «восстание» и обратилась за инструкциями к голосу разума. Разум распорядился мазать йодом, нещадно накладывать примочки и бинтовать, не жалея сил.
Марта наотрез отказалась покидать пост, у Пелагеи выкипала каша, а Теора спозаранку ушла в лес. Поэтому проводить все вышеперечисленные процедуры выпало Киприану. Он на правах старшего сгрёб Юлиану в охапку и перво-наперво заставил выпить какую-то жидкость, от которой страшно сводило зубы. Следующий пункт — обеззараживание — сделал из пациентки на редкость неуравновешенную особу. Она пищала, брыкалась и норовила разлить отвар для компрессов.
— Не буянь! — строго выговорил Киприан. Поразительное хладнокровие! Иной бы уже вулканом извергался, рычал разъяренным медведем и отводил душу в кромсании мебели садовыми ножницами. А он всего-навсего сказал: — Ты же видишь, убрать метку — не пятно вывести. Тут даже моя целительная сила бесполезна. Будешь артачиться — страдать тебе до конца дней.
Мягко так, ненавязчиво. А главное — доходчиво.
Юлиана мигом притихла.
— Зачем я тебе такая нужна? — проговорила она понуро, когда перевязка подходила к концу. — Вечно влипаю в неприятности, взрываюсь по пустякам, делаю из мухи слона.
Дежурившая на посту Марта, не поверив, прочистила уши. Вот он, долгожданный эпизод выяснения отношений! Сейчас разложат всё по полочкам, согласятся, что объединила их исключительно прихоть рока, и разойдутся, как речные берега. Прекрасная возможность возобновить операцию по обольщению кленового оборотня!
— Будь все твои слоны настоящими, от Сельпелона не осталось бы камня на камне, — не удержался от сарказма Киприан. — Но я всё равно тебя никогда не отпущу.
Марта едва не растянулась плашмя. Швабра выпала из рук, гулко стукнув о стену. Ну и кто так отвечает? Скажи, что она чокнутая дура, каких днём с огнем не сыщешь! Признайся, что ее непроходимая тупость тебе поперек горла! Ну, пожалуйста!
— Буду оберегать, — добавил Киприан, одарив Марту мимолетным насмешливым взглядом. — До самой смерти. Хотя нет. Смерть отменяется. Я не позволю.
Плотно обмотав руку Юлианы бинтом, он разорвал конец надвое и завязал тройным узлом. Чтоб уж наверняка.
— Это только в дешевых бульварных романах все живут долго и счастливо. А реальная жизнь кусается, — сказала Юлиана, шмыгнув носом. — Измены, предательства. Мужчины сначала тоже клянутся, мол, вместе до гроба. А потом бросают.
— Так ведь я не совсем мужчина.
На этом месте у Марты вырвался нервный смешок. Ничего себе откровение!
— Ах, да! Ты всего лишь человек, — сказала Юлиана. — Недоделанный. Или дерево? Какие у деревьев понятия о верности?
Киприан навис над нею так низко, что от его дыхания уху стало щекотно.
— Не дерево, — прошептал он. — Незримый. Из верхних миров. Улавливаешь?
Сердце, похоже, решило, что пора проложить маршрут на поверхность, и принялось безжалостно атаковать реберный каркас со скоростью сто двадцать ударов в минуту.
— А что я должна уловить? — обмирая от неловкости, пискнула Юлиана. Она неуклюже отползла на локтях и, цепенея под пронзительным взглядом, вжалась в диванный матрас.
— Я не отстану от тебя, даже если будешь слёзно умолять.
— А как же Антея? Ты бы вернулся, если б она тебя приняла?
— Зачем гадать, когда есть время "сейчас" и место под названием "здесь"? Думаешь, судьба свела нас случайно? Так вот, разочарую тебя: в жизни нет места случайностям.
В состязаниях по мастерству вгонять в краску он безоговорочно занял бы первое место. Юлиана чувствовала, как пылают щёки, в голове творилась свистопляска. Мысли скакали, как кузнечики по лугам. Поэтому когда одна очень резвая мысль выпрыгнула, оформившись в слова, Юлиана предпочла сложить с себя ответственность и прикинуться мёртвой.
— А как у Незримых обстоят дела с близкими телесными контактами? — ляпнула она. Раз уж разговор принял такой оборот, почему бы не выяснить всё до мельчайших подробностей?
Киприан с удовольствием развел бы руками, если бы левой не опирался на подушку, а правой не удерживал Юлиану от падения под стол.
— Незримые не люди. Даже если кажутся таковыми. Я ответил на твой вопрос?
Ни тебе смущения, ни пространных объяснений. Чётко и ясно, как при даче показаний. В душе у Юлианы заворочалась досада. Выпустил коготки жгучий стыд. Только теперь в полной мере пришло понимание, насколько они с Киприаном разные. Он, можно сказать, посланник небес, существо высшее, чистое и прекрасное. Она — его полная противоположность. Отнюдь не образец для подражания. Спрашивается, что он в ней нашел и что их обоих ждёт?
Марту занимали схожие мысли. Опешив от услышанного, она изо всех сил держалась, чтобы не сползти по стенке. Если минуту назад ее надежда беззаботно отплясывала кадриль, то сейчас корчилась в предсмертных судорогах. Незримый! По ее представлению, что-то среднее между призраком и ветром. Семьи с ним не построишь, детей не вырастишь. На кой он Марте, в таком случае, сдался?!
Если Незримые в едином порыве сойдут на бренную землю морочить девушкам головы, о будущем человечества можно будет забыть.
С глаз спала пелена. Любовный морок улетучился, чары развеялись, а самолюбие забилось в дальний угол сознания и принялось подвывать Кексу с Пирогом. Они как раз скреблись в дверь, чтобы их выпустили погулять.
— Пойду и я проветрюсь, — сказала Марта, отпирая засов. Злая на себя и на весь мир. Накинула на спину тулуп, нахлобучила вязаную шапку-ушанку и, подхватив лопату, двинулась расчищать двор от снега (а на самом деле сокрушаться, сетовать на жизнь и предаваться унынию). Если она кого-нибудь этой лопатой прибьёт, в суде сошлётся на состояние аффекта. Сочтут невменяемой — отправят в психлечебницу, уличат во лжи — придется мотать срок в казенных застенках. Всяко лучше, чем коротать безрадостные часы в обществе истеричной особы и ее неотмирного поклонника.
Киприан выждал, пока Марта, шарахнув дверью, ретируется за порог, проводил взглядом двух мохнатых свидетелей и только после этого вновь сосредоточился на Юлиане. В его глазах вспыхивали плутоватые сердоликовые искры.
— Так какая степень близости тебя интересует? — подавшись вперед, лукаво уточнил он. — На молекулярном уровне или на уровне элементарных частиц?
По гостиной разлилось трепетное молчание, которое — секунда за секундой — нарезал на ломти мерный стук маятника. Внести ясность Юлиана не соизволила. Ей бы для начала переварить его слова, убедиться, что происходящее не очередной бредовый сон. А заодно укротить бушующий в груди тайфун. Не ровен час, сдует укрепления, сметёт плотины и затопит берега приливом кипучих чувств.
— У нас и правда всё не как у людей. Но это не отменяет возможности единения душ, — сказал Киприан с улыбкой. Укутаться бы в нее, как в тёплый лоскутный шарф. А то что-то вдруг зябко стало. И кожу на затылке покалывает.
Разум со своими ничтожными доводами был отправлен скромно топтаться в сторонке. Юлианой правили желания.
— Знаешь, — сказала она. — Теперь я тебя еще больше люблю.
Предвкушая волнительные моменты близости "на уровне элементарных частиц", она забросила руки ему на шею — и тут же вскрикнула. Готовилась к наслаждению, а получила новую порцию боли. Ох уж эта злополучная метка! Ни йод, ни компрессы ее не берут.
— Вы бы отдохнули, хозяин. Что с этих людишек взять? — лебезил дворецкий, преданно шаркая за Грандиозом по особняку. — Им лишь бы свой слух потешить. Искусства они не ценят.
— Он прав, отец, — сказала Селена. — Не забывай, у тебя давление. Не хочешь же ты, чтобы завтра на передовицах появилось известие о том, что после провального выступления Великий угодил в госпиталь?
«Отец» оставался глух к уговорам, красен, как рак, и раскалён, как кокс в горне. Мраморные плиты под его ботинками содрогались от страха. Дрожало пламя оплывающих в канделябрах свечей, тряслись поджилки у лакеев и горничных. Только ночь ехидно таращилась в стрельчатые окна, готовя очередной удар.
— Лично позабочусь, чтобы ты подох в тюремной крепости, гнида паршивая! — сквозь зубы проскрипел Грандиоз. Специалист по арниям уверял, что трёх птиц для концерта будет вполне достаточно. Ну и где он теперь со своими уверениями? Правильно, в бегах. Подложил свинью — и смылся. И незаслуженное вознаграждение, конечно же, умыкнул.
Воздать проходимцу по заслугам — дело времени. Эта ошибка, наверняка преднамеренная, будет стоить ему жизни. Но даже если подвергнуть его сколь угодно жестоким пыткам, признания зрителей снова не завоюешь.
— Далось тебе это признание! Задери налоги и живи спокойно, — внесла рациональное предложение Селена.
Грандиоз выкатил глаза из орбит и обнаружил, что бороздит просторы зала, рассуждая вслух. До чего довели, аспиды! Теперь он не только разражается нецензурной бранью по малейшему поводу, но и говорит сам с собой. Трясучка — его верный спутник. Нападает, стоит лишь оступиться. Сердечные капли всегда в кармане, паника следит из-за угла. Бешенство обрушивается внезапно, как плохо закрепленная в потолке люстра. Что дальше? Горячка? Припадки эпилепсии? А нет. Следующая по списку — болезненная мнительность. Звезды повернулись к нему спиной. Счастье изменило ему. Богиня справедливости прибыла из отпуска и основательно взялась за его досье.
Когда дверь в залу скрипнула, пропуская известителя в безразмерном прорезиненном плаще, Селена закусила губу. Она нарочно не сообщала отцу о том, что случилось в театре (а точнее, с театром) после его ухода. Щадила нервы. Теперь, видимо, придётся ему обо всём узнать от жандарма.
— Разрешите доложить! — прогудел жандарм, становясь по стойке смирно. — Часть зрителей поймать не удалось. Им помогала высшая сила. Половицы выворочены, полы придётся перекладывать. У горожан на устах некий Звездный Пилигрим. Якобы в его книге вся правда о вас написана. И, кхм. — Докладчик хрипло кашлянул в кулак. — Есть еще кое-что. Мерда.
— Что? Она тоже строчит обо мне опусы? — Грандиоз стоял, сплетя пальцы, морщил лоб и ухмылялся, как сумасшедший. Словно ему на события сегодняшнего вечера плевать с высокой колокольни. Словно он и вовсе здесь не при чем.
Жандарм пробубнил извинение, лязгнул шпорами и вытянулся, как если бы его за макушку к стропилам подвесили.
— Никак нет! Опусов не строчит. Она…
Сообщить, что именно вытворяет в городе Мерда, у слуги закона не поворачивался язык. А когда, наконец, повернулся, дворецкий, Грандиоз, Селена и взвод взвинченных лакеев были повержены в шок. Поедательница умов человеческих переключилась на мясную диету.
Этажом выше квакал заграничный тромбон, который Гедеон приобрел на замену расколоченной скрипке и над которым теперь издевался, терзая слух обитателей особняка.
Очнулись от потрясения, когда из угла донёсся дурацкий кудахтающий смех. До Грандиоза добралась его давняя приятельница — истерика. Придерживая свой необъятный живот, он завалился на софу и был, как никогда, близок к тому, чтобы слететь с катушек.
Страж порядка сделал верный выбор, когда предпочёл беззвучно исчезнуть в ночи. Вдогонку ему запустили увесистым подсвечником.
— Не в себе, — заключила Селена, исподлобья глядя на отца. Отослала слуг, велела дворецкому состряпать успокоительный отвар и прибегла к самому мощному оружию против психически неуравновешенных индивидов.
Грандиоз всё еще похрюкивал и трясся от хохота, когда в непосредственной близости от его уха в мягкую изумрудную вставку софы воткнулась стрела. Минуя этап ступора, из состояния невменяемости Великий без отлагательств перешел в состояние бешенства. Его физиономию исказила дикая гримаса.
— Девчонка, да что ты себе позволяешь?! Я король!
Селена даже не дрогнула.
— Вот именно. Король. Поэтому должен не сердечные капли принимать, а меры. Меры! — рявкнула она.
— Какие меры? К чему ты клонишь?
— К тому, что, прежде чем свергать старого правителя, следовало подумать, годишься ли ты для этой роли. Или предлагаешь мне взять бразды правления в свои руки?
Бешенство сменилось прозрением, как если бы раскаленный металл резко остудили ключевой водой. Грандиоз впервые видел дочь настолько грубой, властной, непримиримой. Она повзрослела. Она вполне может стать достойной преемницей и заменить его на троне, когда придёт время. Но сейчас пока рано. Ему еще предстоит свести кое с кем счеты.
Во-первых, управляющий, которого вчера доставили в подземелье скованным по рукам и ногам. Во-вторых, специалист по птицам, которого скоро поймают. В третьих, патологический врун Яровед, который не выполняет обещаний. Ах, да! Вдобавок требуется приструнить Пелагею из леса, Рину, Звездного Пилигрима и тех, кто учинил бардак в театре.
Развелось же у него злопыхателей! Все или еще кого упустил? Упустил. Пора, наконец, избавить город от Мерды.
Грандиоз почесал лысину под париком. Куда ни кинь, везде либо враги, либо дураки, либо вредители из потустороннего мира. И на каждого попробуй найди управу. Забот непочатый край!
Заметив на лице родителя проблеск мысли, Селена вырвала стрелу из обивки и перебазировалась к подоконнику.
— Ну как? Передумал сходить с ума? — спросила она, опуская метательный снаряд в колчан. — Безобразная была сцена. Больше никогда так не делай.
Улучив момент, в залу просочился дворецкий и притащил поднос со снадобьями от расшатавшихся нервов. Грандиоз влил в себя снадобья, даже не удосужившись проверить, отрава там или действительно лекарство. Видно, вконец отчаялся.
— А что прикажешь делать? — устало проговорил он. — Докажи, что достойна короны. Придумай выход.
Селена уселась на подоконник, небрежно заложив ногу за ногу, и принялась излагать программу действий тоном, который явственно говорил: о папаше она мнения невысокого.
— Концерты отмени — это раз. Сам понимаешь, о твоём провале растрезвонят по всему городу. Налоги подними — это два. Надо же как-то казну пополнять. Комендантский час введи — это три. Насколько мне известно, Мерда выходит из своей берлоги только с наступлением сумерек. И еще кое-что. Объяви Звездного Пилигрима клеветником. И награду за его голову посули.
— Я хочу засадить за решетку мерзавца, который швырнул в меня тухлым кабачком, — капризно заявил Грандиоз. — Он не имел права! Я талант!
Успокоительные всякий раз влияли на него странным образом: там, где клокотала ярость, устанавливался ядовитый вакуум. Если перед приёмом лекарства он был готов сгоряча заколоть обидчика первым попавшимся холодным оружием, то опрокинув в себя чашку-другую эликсира, начинал рассуждать, как подобает умудренному опытом душегубу, и мог долго выбирать между листовидным клинком и ножом для нарезки сыра.
— Пожалуй, засадить можно, — согласилась Селена. Перечить ему в таком состоянии было бесполезно.
Те, кто когда-то утверждал, что утро вечера мудренее, определенно не брали в расчет случаи, когда рано поутру на тебя сваливается нежданный ворох напастей. Твой план по выходу из кризисной ситуации вылизан, почти идеален и пригоден к употреблению, но всё меняется, едва начинает брезжить рассвет. У ворот собираются они — недовольные граждане и гражданки. С плакатами, лозунгами, невозможными требованиями и людоедским выражением на лицах. Высунешь нос, ступишь во внешний мир — как пить дать, растерзают.
Едва Грандиоз увидал в окне демонстрацию, как притупленная с вечера ярость принялась затачивать кинжалы. Скрежет — заслушаешься! А тут еще весьма кстати Гедеон со своим тромбоном. Вселенское зло в очищенном виде. Рафинированное, упакованное в дорогой пиджак, брюки из новой коллекции и дизайнерские ботинки по запредельной цене, сравнимой со стоимостью паромобиля. И трубит негодник, совсем как паромобиль, который свернул не туда и вот-вот врежется в столб. Как правило, в таких ситуациях авария неизбежна. Искореженный тарантас сдают в утиль и покупают новый. Жаль, с сыночком этот номер не пройдет. Эх, а ведь идеальная пытка для ушей! Надо бы взять на вооружение. Вдруг когда пригодится?
Но пока есть проблемы поважнее. Например, вопящий за стенами народ.
— Чего им надо? Подите, разберитесь! Заставьте их угомониться! — крикнул Грандиоз охотникам. Те как раз явились из леса после облавы на кабана.
— Незачем идти, господин! — пробасил упитанный бородач ростом чуть ли не с пожарную вышку. — Народ обеспокоен Мердой. В частности, ее непримерным поведением по ночам.
— А еще, — подал голос смельчак с разорванной штаниной (надо полагать, клыками того самого кабана). — Народ протестует против вашей кандидатуры на троне. И против вашего обмана. Что за глупости такие?
— Вот именно! Глупости! — взревел Грандиоз. Его ярость восстановила былую форму и, запасшись амуницией, готовилась перейти все границы.
— Разгоните бунтарей, особо упёртых — под стражу! — распорядился он, курсируя по залу. — И да, развесьте указы.
В тот же день акция протеста была подавлена, а предводитель несогласных — посажен в острог на неопределенный срок. Теперь горожане толпились не у ворот резиденции Грандиоза, а у досок с объявлениями. Первое объявление убористым почерком гласило, что с наступлением темноты в Сельпелоне вводится комендантский час. Как только горизонт застелет тьма, двери следует запереть на засов, детей и животных на улицу не выпускать, да и самим желательно не высовываться. Мерде плевать на твое положение в обществе, ее не интересует, насколько ты молод или стар, красив или безобразен. Слопает — не подавится. И несварение ей не грозит.
Второе объявление недвусмысленно намекало на то, что счастливчик, обнаруживший укрытие Звездного Пилигрима и выдавший клеветника властям, сможет, наконец, не вкалывать в конторе или на заводе ради того, чтобы прокормить семейство. В его распоряжение будет выдан личный отряд слуг, личный дирижабль, личный остров в океане и, судя по размаху королевской щедрости, личная планета впридачу.
— Неплохое начало, — хмыкнул Пересвет. — Вот так и рождаются поколения доносчиков.
— Поговори мне тут, — пригрозила Василиса. Она восседала на табурете, как на престоле, в своем неизменно синем платье и придирчиво листала свежий номер «Вестника», который еще пах типографской краской. Указы Грандиоза красовались на первой полосе.
— Звездного Пилигрима поймать не должны, — неожиданно выдала она.
Елисей, который в это время ползал под столом, затеяв поиски оторвавшейся пуговицы, прыснул и стукнулся головой о столешницу.
— Это еще почему?
— Если бы не он, никто бы не узнал, что Грандиоз и есть тот самый неизвестный король. Пилигрим открыл людям правду. Он смелый и благородный. Истинный герой!
— В твоем определении истинного героя есть изъян, сестрица, — сказал Елисей. Его пробивало на смех.
— Что за изъян такой? Что ты мелешь? — вскинулась Василиса.
— Герой должен быть неуловим. Кто-то вроде мстителя в маске, смекаешь? — Елисей свернул поисковую операцию, поудобнее устроился на стуле и оседлал своего любимого конька. — Ночью он скачет верхом на вороном, созывает верных соратников и сражается со злом до последней крови. А днём его не отличишь от сотни простых работяг. Скажем, таких, как я. Или как Пересвет.
— Да вы оба в подмётки ему не годитесь!
— Ага, конечно. А еще мизинца не стоим, — поддразнил Елисей. Василиса скорчила в ответ столь жуткую гримасу, что он всерьез обеспокоился, как бы его сестрица не обратилась косматым чудищем и не утащила их с Пересветом к себе на болото, новоселье справлять. Но сестрица выбрала отступление. Вся в шелесте и ветре (точнее, в затхлом ветерке, потому как зимой вентиляция кабинетов оставляла желать лучшего), она унеслась прочь, в запале громыхнув дверью.
Как только люстра со стеклянными подвесками перестала качаться и дребезжать, Елисей просигналил приятелю бровями — и оба достали из портфеля по коржику.
— Жуть как проголодался, — сказал Пересвет, с аппетитом вгрызаясь в лепёшку.
— А ты сразил ее наповал, — подмигнул сообщник по нарушению дисциплины.
— Кого сразил?
— Василису. Нарисовала у себя в голове пленительный образ — и влюбилась.
— В кого? — с набитым ртом спросил Пересвет.
— Да в тебя, дурень! То есть, в Звездного Пилигрима. Я говорил, что она мне уже все уши прожужжала? Так вот, теперь она гоняется не только за сенсациями, но и за каждой новой главой. Перечитывает по несколько раз, томно вздыхает. Стихи начала писать! Стихи, представляешь? Моя чёрствая, практичная сестрица. Ой, чую, прибавится с ней хлопот.
— Отвяжись!
— А вот не отвяжусь! Ты подписала себе приговор, когда пошла на Мерду с голыми руками. Теперь от меня не отделаешься.
Киприан при всяком удобном случае заключал Юлиану в объятия, но результат был практически нулевым. Боль отступала лишь на краткий срок, а затем набрасывалась с удвоенной силой. Указ о комендантском часе следовало бы снабдить предупреждением: «Не попадайтесь Мерде, иначе впоследствии рискуете очутиться между молотом и наковальней». Увернувшись от очередного тесного контакта с представителем Незримых, Юлиана неизменно оказывалась во власти подруги и ее допотопных методов. Чего Пелагея только не испробовала: и компресс с тёртой морковью, и чайный гриб под марлей. Чуть ли не насильно поила Юлиану горьким соком тысячелистника, прикладывала к язвам жженую кору ясеня. Делала лекарственные повязки из редьки с мёдом, сверяясь со справочником травницы. Но улучшения так и не наступило. Наступила Марта — коту на хвост. Кот со зверским шипением умчался на кухню, крушить, что под лапу попадётся. Попалась крынка и глиняный опарник, который Пелагее всучили на ярмарке.
— Вы же видите, народная медицина не годится! — стала напирать Марта. — Позовите наконец врача!
Она благоразумно умолчала о том, что прогресс не дремлет. Но Пелагея почуяла в недосказанности подвох и, погрозив Марте пальцем, удалилась на кухню вслед за котом.
Доктора всё-таки пригласили. Заглянувший мимоходом профессор погоды подсуетился, поднял на уши общественность и вышел на специалиста, который знает толк в современных способах лечения. Когда лекарь постучал в парадную дверь, Пелагея на кухне как раз занималась тем, что люди непросвещенные приняли бы за черную магию.
— Для исцеления от незаживающих язв, — трагически бормотала она над просмоленным котлом, — смешать пять разливных ложек еловой живицы, три — свиного нутряного сала и девяносто шесть долей пчелиного воска. Греть на медленном огне, помешивая до образования однородной массы. Рану обработать известковой водой. Так, Обормот… Понадобится негашёная известь.
Кот крутился под ногами, пытаясь пролезть под шкафчик с рукомойником, куда впопыхах смели черепки разбитого опарника. Обычно он преследовал определенные цели. Гораздо реже — мышь.
Повесив на крючок пальто и шарф, доктор степенно проследовал к дивану, на котором возлежала пациентка. В руках, обтянутых белыми перчатками, он нёс саквояж, в уме — негасимый свет знаний, а на шее — детище прогресса — жуткий и зловещий стетоскоп. Кекс с Пирогом почтили традиции и облаяли чужака по всем канонам собачьего гостеприимства.
— На что жалуетесь? — осведомился он у Юлианы.
— На него! — немедленно заявила она и ткнула пальцем в живот Киприану, который дал себе слово не отходить от нее ни на шаг. — С тех пор, как появилась проклятущая метка, он мне проходу не даёт.
Доктор изучающим взглядом скользнул по рыжим кудрям и безразмерному балахону человека-клёна, многозначительно блеснул ровными рядами зубов и вновь занялся больной.
— А что за метка, позвольте спросить?
Юлиана позволила. Более того, она мстительно продемонстрировала врачу свои незаживающие язвы, будучи уверенной, что передовая медицина окажется здесь столь же бессильна, как и нетрадиционная.
Врач проявил истинное мужество и от раны шарахаться не стал. Вот что значит профессионал! Однако лицо у него всё же вытянулось.
— Не бойтесь, не заразно, — на всякий случай пояснила Юлиана. — Мерда устроила мне веселую жизнь, и я с удовольствием отплатила бы ей той же монетой.
— А, вот оно что! Мерда! — Он чуть не расплылся в улыбке, но вовремя себя одёрнул. Хоть эпидемия стране и не грозит, ситуация с пациенткой требует срочного вмешательства. Кто знает, до каких размеров может разрастись язва? И не приведет ли она к летальному исходу?
— Вам удивительно повезло, — с серьезным видом сказал он. — Встретить Мерду и остаться в живых… Давайте теперь приложим все усилия, чтобы выздороветь.
Юлиана стоически терпела боль, пока доктор ощупывал руку. Это с Киприаном она могла выпендриваться, быть несдержанной и строить из себя недотрогу. В присутствии посторонних следовало проявить такт.
Теора потёрла ноющие виски. Пол холодил босые ступни, из-за долгого сидения на корточках затекли ноги, но было не до того. Притаившись за балюстрадой, точно беглая преступница, она наблюдала за манипуляциями доктора в состоянии крайней подавленности. Стойкость Юлианы показная. Сейчас она притворяется, будто ей и мор, и порча нипочем, а ночью будет опять всхлипывать и стонать во сне.
Теора дважды ударила себя в грудь, точно хотела выколотить скопившийся внутри пепел. Не смалодушничай она в тот день, Эремиор не стал бы чертить корутом границы и она принесла бы себя в жертву, избавив Вааратон от Мерды раз и навсегда. Ведь ей бы наверняка удалось. А что теперь? Из-за ее трусости гибнут люди. Юлиана получила увечье и вынуждена терпеть невыносимые муки.
Под сердцем густел ком слепого отчаяния и бесконечного презрения к себе. Почему Эремиор счел ее неготовой? И почему Теора сокрушается из-за того, что не смогла умереть? Она почти сразу дала себе ответ: именно в этом заключается ее предназначение. Ей больше не нужно искать собственную стезю в переплетении чужих троп, незачем ломать голову над тем, как спасти мир. Незачем любить… Странная смесь беспечности и горькой безысходности затопила душу.
У ног беспокойно колыхнулась вторая тень. Рядом, как лёгкое дуновение ветерка над вересковой пустошью, прозвучал вздох Незримого.
«Видно, моя наука не пошла тебе впрок. Рассуди, есть ли смысл в самобичевании. И не говорил ли я, что Мерду победит любовь?»
Теора тряхнула белокурой головкой, резко поднялась — и судорожно вцепилась в перила, ловя ртом воздух. Вот почему эта бревенчатая стена поплыла в сторону, а библиотечный отсек вдруг пошел рябью, точно гладь пруда? Не иначе, искривление пространства. Дом-то насквозь волшебный. Наверняка падок на проделки, как и его исконный усатый обитатель.
Теора подождала, пока калейдоскоп перед глазами не перестанет вращаться, пока не уймётся бешеный стук сердца.
А Пелагея тем временем вела околонаучный диспут, самозабвенно спорила и ругалась с доктором, коих она не признавала и на дух не переносила. Из кухни за нею свитой тянулись терпкие запахи свежеприготовленной мази.
— Обещаете предоставить препарат через два дня? А до тех пор что? Страдай, как умеешь? Лучше прямо признайте: ваша ме-ди-ци-на, — это слово она нарочно произнесла с акцентом на каждом слоге, — ни на что не годится.
Сейчас Пелагея шибко напоминала сердитого взъерошенного снегиря, хотя ей полагалось быть горлицей — белой, милой и чуткой.
Ее обличительное высказывание касательно медицины доктор отнес на свой счет и был, в общем-то, недалек от истины. Он нахохлился, встопорщил жесткие усы и докрасна надул щёки, готовясь метнуть в Пелагею ответную фразу острым сапожным гвоздём. Но Пелагея уже насобирала колкостей прозапас. И если бы не Обормот, перегрызлись бы они, как два сапожника.
Кот прокрался следом за хозяйкой пластичной тенью, воссел на диванный престол и неподвижным взглядом вперился в лекаря, который по оплошности повернул к нему голову.
Долой вражду и разногласия! На первый план вышел вопрос о сохранности отдельных экземпляров врачебной династии. Поэтому Пелагея с чистой совестью выставила доктора за дверь вместе с верхней одеждой, саквояжем и ворохом обещаний, которые никогда не будут выполнены.
— Фуф, порядок, — объявила она, утирая пот со лба.
Юлиана страдальчески возвела глаза к потолку.
— Ну и где тут порядок? Учудила ты знатно. Теперь доктора будут обходить наш дом по широкой дуге.
— Твоя рана особого свойства. И лечить ее нужно по-особенному, — сказала Пелагея, расправляя складки на юбке. — Толку от врачей? Понапишут рецептов, предъявят внушительный список лекарств. А в итоге никакой пользы. Вред сплошной. И траты.
— Не думала, что ты такая скряга! — воскликнула Юлиана. — Что, уже запамятовала о сундуках из бездны? Уверена, при необходимости вместо горы тряпок тебе пришлют с того света гору деньжищ.
— Да ведь не в деньгах дело. Как ты не понимаешь!
Пелагея поднесла к переносице сложенные щепотью пальцы, запрокинула голову и случайно увидела Теору, которая крадучись направлялась ко входу в тайную комнату.
— Стой, где стоишь, — раздался снизу настойчивый приказ. — А лучше спускайся. Что-то я тебя целый день не вижу. Прячешься, словно подлость какую учинила.
Пришлось Теоре покориться. Она сошла по ступенькам, придерживаясь за поручни, и угодила прямиком на контрольный пункт, в лапы двух мохнатых недоразумений. Ее ноги были обслюнявлены и тщательно обнюханы. Но встроенный в нос детектор подлости — что у Кекса, что у Пирога — отклонений не выявил.
— Ничего, — с досадой сообщил Пирог.
— Чиста! — удовлетворенно тявкнул Кекс.
— А настроение как прокисшие огурцы, — диагностировала Пелагея. — Выкладывай, что гнетёт?
И тут Теора впервые прибегла к обману. Она ни словом не обмолвилась о жертве и о том, что в скором времени намерена свести счеты с жизнью, представ перед Мердой. Ляпнула первое, что пришло на ум. У нее вдруг возникла острая потребность проведать Майю в поселении отверженных.
— Беспокоишься, как бы двинутая бабуля не раскормила девочку печеньем? — поинтересовалась Юлиана, с тщательными предосторожностями спуская рукав. — Я тоже. Пошла бы с тобой, но извини. Арест.
— А ведь у нее твоё кольцо, — напомнил Киприан.
— Верно! Кольцо! Надо бы забрать. — Теора уцепилась за этот предлог с таким упорством, словно без заветной безделушки не протянет и дня. Если бы кто-нибудь вздумал ее отговаривать, то преуспел бы не больше, чем при вразумительной беседе с глухонемым.
Теора безотчетно рвалась на волю, подальше от тех, кому пришлось мучиться по ее вине. Из глубин естества поднималась и выпускала шипы разрушительная сила, которой не хотелось противостоять. Единственное, чего желала израненная терниями душа, — убежать от людей, скрыться в лесной чаще, затеряться где-нибудь в глуши. Теора как будто надеялась, что посреди морозного дня, припорошенная сосновыми иголками и снегом, для нее отыщется персональная храбрость, сила духа и печь, где, подобно стали, можно закалить сердце.
— Ну так я пойду? — робко проговорила она, продвигаясь к дверям. Обуть валенки, надеть пальто, в котором вчера обнаружилась упитанная моль. И незаметно исчезнуть. Вялое безразличие напало без объявления раунда. Когда она сыграет отведенную ей роль, всё будет кончено. Хорошо, если о ней всплакнут, помянут добрым словом. А нет — так и ладно.
Пелагея срывала планы, как рябину по осени: уверенно и беззаботно.
— Погоди, я с тобой, — сказала она и, точно молодая козочка, поскакала к платяному шкафу, где висел непримиримый враг Обормота — прабабкина шуба. Она пахла чужим мехом и носила следы сражений, из которых кот постоянно выходил проигравшим. Иногда его оттаскивали за шкирку, но чаще поливали водой, из-за чего Обормот был вынужден втягивать когти и унизительно оправдываться из-под стола, прежде чем водяную атаку прекратят.
Рыхлый снег сверкал на солнце бессчетным множеством бриллиантов и опрокинутых на землю звёзд. Хозяин сокровищницы — мороз — сегодня был необычайно сердит. Он ощутимо щипал за нос всякого, кто дерзал вступить в его владения. Боялся, что сокровищницу расхитят. Пелагея на его месте тоже бы боялась.
Она обмотала шею Теоры шарфом — в два оборота по часовой стрелке — и заскочила обратно в сени, дать последние указания.
— Обработай язвы смесью, что я приготовила! — крикнула она Киприану.
— Слушаюсь, ваше лютейшество! — шутливо отозвался тот.
Юлиана не удержалась и заронила семя сомнения:
— А если не поможет?
Сомнение быстро пустило корни, но не выбило из колеи.
— Если не поможет, остаётся лишь одно, — зловеще произнесла Пелагея, появляясь в гостиной и опираясь плечом о косяк. — Баня-самопарка.
В умении нагнетать жути ей не откажешь. Как и в феноменальной способности проваливаться сквозь землю. Юлиана еще не успела облечь свое недоумение в вопрос, а она уже скрылась из виду.
Первая снегоуборочная машина на паровом ходу сейчас наверняка пользовалась недюжинным спросом. Снега навалило немерено. И если в городе улицы еще как-то чистили, то лес стоял, засыпанный по колено. На бледно-голубом небе блистало солнце, пели арнии, искрилась земля, не коченели пальцы в варежках. И Теоре как-то сразу расхотелось умирать.
— Почему Незримый снова стал тенью? — спросила она, как только их с Пелагеей обступили кривые сосны.
— То, что берут взаймы, рано или поздно приходится возвращать, — загадочно изрекла та, прокладывая себе дорогу среди снегов. — Он истратил слишком много сил, спасая тебя.
В голосе Пелагеи сквозил едва различимый упрёк. Приземистая поросль хлестнула Теору веткой по лицу. Именно такой вот отрезвляющей пощёчины ей сейчас недоставало. В конце концов, сколько можно возлагать надежды на поддержку Эремиора?! Наивной вере в его заступничество уже давно пора растаять под слепящим солнцем. Когда рубеж между мирами был преодолён, правила поменялись. Она должна сама взять в руки меч, чтобы постоять за себя.
Догадка прибыла не по расписанию и чуть не сбила Теору с ног. Ведь и с бабушкой, и с дедом, и с родителями Незримые держались на равных. Не значит ли это, что ее родным довелось выйти из-под опеки, смириться с одиночеством и взрастить в себе мужество, не полагаясь на высшие силы? Если так, то их поступки не были продиктованы гордым стремлением, как у Антеи. И Теоре нет смысла цепляться за Эремиора, точно малое дитя.
Каждый шаг давался ей с трудом. Увязая в сугробах, которые, похоже, были не прочь полакомиться ее сапогами, она продиралась за Пелагеей сквозь бурелом. Тень Незримого, бесполезная и теперь уже неподвижная, плыла поблизости.
"Это из-за меня он сделался таким", — кольнула совесть.
"Не из-за тебя, а в силу обстоятельств", — воспротивился здравый смысл. Но был без промедления придавлен железобетонной плитой обвинений, адресованных себе же. Теору хлебом не корми — дай возвести на себя напраслину. Выделите ей огород — и вскоре он будет весь завален камнями, добрую половину которых она накидает собственноручно.
— Эй, что за страждущий вид?! — бодро окликнула ее раскрасневшаяся Пелагея. — Отставить хмуриться!
В тот же миг лес расступился, являя безмолвные просторы за кружевом облетевших кустов багульника. Вдалеке замаячили холмы, покрытые глазурью снега и сухим бурьяном. А стоило наклониться, как в глаза бросились пёстрые крыши поселения. Под одной из этих крыш Майя с Дорофеей топили печь.
Дверь была не на запоре. Заходи, кто хочешь! Странно, что Яровед еще не воспользовался возможностью, чтобы отметелить внучку. Видно, предпочел не связываться с полоумной старухой.
— Когда это оладушки научились летать?! — воскликнула Пелагея. Теора разинула рот. То ли от удивления, то ли затем, чтобы этими оладушками подкрепиться. Совершив сложный акробатический трюк, перед ее носом в глиняный чугунок шлёпнулась толстая румяная лепёшка с коричневой корочкой по краям. А затем еще и еще одна. Оладьи вылетали из печного зева без чьей-либо помощи — горячие, пышные, невероятно аппетитные. Майя прыгала, хлопала в ладоши и заливалась смехом. Дорофеи было не видать.
— Она сейчас будет, — сообщила девочка в перерыве между прыжком и приступом хохота. — В погреб пошла.
Погреб (надёжное хранилище солений, холщовых мешков с картошкой и — изредка — отпетых негодяев) Пелагея отыскала благодаря безошибочному чутью и открытому люку. По кривой скрипучей лестнице ей навстречу поднималась Дорофея. В кое-как повязанной крапчатой косынке, льняном сером платье на застёжках и полной вменяемости. Стало быть, Кекс прав: старушка больше не сумасшедшая.
— Вам помочь? — спросила Пелагея.
Ей без предисловий передали довольно пыльную закатанную банку помидоров. Вместе с широкой добродушной улыбкой во все десять зубов. Улыбку Пелагея возвратила. А вот банку пришлось тащить к столу.
Пока она возилась с увесистой ношей, которая так и норовила выскользнуть из рук, у Теоры было время оглядеться и прислушаться. Под половицами копошилась какая-то живность. На дощатых стенах застыли потёки смолы. Там же висели медальоны на тонких цепочках и позеленевшие от старости медные таблички. К карнизу прицепили плохо выстиранные занавески в горошек. А по центру стола расположился самовар, далеко не такой блестящий и круглобокий, как у Пелагеи. Видимо, его роняли. И притом не раз.
Тяжкая судьба самоваров в селениях Вааратона занимала Теору ровно до тех пор, пока яблоко, лежавшее на блюдце с орнаментом, не начало вдруг катиться по кругу.
Сперва она испугалась, но вскоре испуг вытеснило праздное любопытство: что будет, если дотронуться? Исследование показало: яблоко покатится быстрее. И еще быстрее. А потом у «любопытной Варвары» закружится голова, но это не помешает ей взглянуть на блюдце и обмереть от ужаса.
На несколько размытой подвижной картинке блюдце предъявило Теоре состав ее будущего преступления. Вот она стоит посреди цветущего луга, в волнах колышущейся зелени. Волосы цвета звезды развеваются на ветру. Вот Эремиор — прекрасен и лёгок, точно солнечный луч на рифлёной колонне храма. Теора подбегает к нему и бесстыже целует прямо в губы. Это когда же она успела так испортиться?!
Яблоко перестало кружить по блюдцу, и пауза включилась в самый неподходящий момент.
— Что? Хи-хи! Опять заработало? — Высунулась из-под стола Майя. — У бабушки куча разных волшебных штуковин. Белый налив в основном предсказывает катаклизмы. А ты что увидела?
Она хотела подсмотреть, что же там на блюдце заставило гостью зардеться, как маков цвет. Но Теора всем корпусом навалилась на стол, заслоняя злосчастную картину, а заодно и чугунок, куда печь исправно выплёвывала оладьи. Ей только что напророчили катаклизм местного масштаба, катастрофу в отдельно взятой галактике. И Теора унесет это пророчество с собой в могилу.
Пелагея приволокла помидоры и застала жуткий разгром. Многострадальный самовар покоился на сплюснутом боку в луже кипятка. Пол усеивали осколки блюдца с предсказанием. Оладьи были где угодно, только не в чугунке. А Теора сидела на плетеном стуле в позе мыслителя, всерьез озадаченного катаклизмами, и изо всех сил противилась тому, чтобы принять действительное за желаемое. Нет, она, конечно, любит Эремиора. Но чтобы так! Насколько же должен будет у нее отняться разум, если там, в будущем, она осмелится поцеловать своего покровителя, да еще и в губы?!
Ее передернуло. Ничем, кроме кощунства, это не назовёшь.
— Что-то у тебя щёки цвета киновари, — сказала Пелагея, обтирая банку полотенцем. — Пугаешь ты меня.
Низко опустив голову, мимо прошмыгнула Майя с метелкой и совком. Но не успела она приступить к уборке, как осколки склеились в целёхонькое блюдце — на диво ровно, без единого кривого стыка. Блюдце поднялось в воздух, блеснуло чистой (к счастью для Теоры) поверхностью и вместе с яблоком плавно переместилось на столешницу.
Пришёл в сознание самовар. Скрежетнул, перекатился на сухое место и, утвердившись в вертикальном положении, засеменил на ножках с облезлой позолотой. Да не куда-нибудь — прямиком к Дорофее.
Старушка стояла, отрешенно улыбаясь и глядя в пространство позади Теоры. Всё-таки осталась в ней капля сумасшедшинки.
— Мало лишь замечать, — сказала она невпопад кротким таинственным голосом. — Надо иметь храбрость, чтобы делать добро.
Теоре очень захотелось быть невоспитанной, чтобы крикнуть в ответ какую-нибудь гадость или хотя бы съязвить. Но что-то ее сдерживало. Интересно, Эремиор по-прежнему может читать мысли?..
Пока оладьи отлеплялись от стен, пола и потолка, ворчливо чистили сами себя и, потешно бормоча, укладывались в чугунок (вот как их теперь есть прикажете?!), Пелагея невзначай обронила вопрос, который вернул Дорофею к реальности.
— А что это у вас за портреты в кулонах? — беспечно поинтересовалась она. — Никак родословное древо?
И Дорофея скорбно поведала, что вовсе не древо, а люди сверженного правителя.
— Их было больше сотни. — Морщинистые руки затряслись, под дряблыми веками наметились слёзы. — Ходит поверье, что они упорхнули из огня и обзавелись медными перьями. С тех пор над страной нависло проклятье. Только арнии могут дарить истинную радость.
— Значит, всех этих людей сожгли? — холодея от собственной догадки, спросила Теора.
— Сожгли, дочка. Сожгли. А я их берегу. Каждую неделю от пыли протираю.
— Бабуль, а ты откуда тех людей знаешь? — встряла в разговор Майя.
— Так я ж при дворе служила. Как твой дед от меня ушёл по свету скитаться, гроза и разразилась.
Хмурое лицо Теоры весьма красноречиво смотрелось бы на плакате с лозунгом: «Хватит убивать!» или «Прекратим бессмысленные войны!». Почему люди из средних миров уничтожают друг друга, зная, что не смогут оживить? Неужели они так жестоки?
— Не только жестоки, но и расчетливы, — сказала Пелагея в ответ на неозвученные мысли, как ни в чем не бывало сметая со стола крошки. Ну, да. Разумеется. У нее же есть эти, как их… Экстрасенсорные способности. Чему удивляться?
— И вообще, — в непринужденной манере добавила она. — Хочешь изменить мироустройство — начни с себя.
Теора взялась за голову. Сколько раз начинала — и все разы провальные.
— Я что предлагаю, — благодушно развивала мысль Пелагея. — Искать скрытые смыслы, пробуждать сверхсилы и обращаться к истокам познания — дело, безусловно, важное и нужное. Да уж больно затратное. Уж не знаю, чем вы там с Незримым занимаетесь по ночам, но прогресса, — она произнесла это слово скрепя сердце, — не наблюдается. Я тебе так скажу: любовь любовью, а без физической подготовки согнёт тебя, что тростинку.
Внеочередной неудержимый прилив румянца не прошел незамеченным. Майя захихикала, старушка мечтательно прошепелявила: «Ах, молодость!». Но это не отклонило Теору от курса.
С лёгкой подачи Пелагеи, она решила, что больше не будет мямлей и размазнёй. И, ополоснув лицо водой из ковша, потащила подругу в город, записываться в борцовский клуб.
По улицам деловито ползали блестящие паромобили, больше похожие на жуков. Уборочная машина — единственная в своем роде — производила посильный шум, отгоняя беспризорных ребятишек к подъездам и вынуждая попрошаек втягивать голову в плечи. По обочинам живописно серели снежные навалы. Пробравшись сквозь шествие мамаш с колясками, обогнув кучки подозрительно шепчущихся студентов и чуть не пробороздив носом зеркало коварных льдов, Теора пересекла черту, за которой кончается житейская мудрость и начинается житейское безумие. В непосредственной близости от кладбища высился борцовский клуб под названием «Сотри меня в порошок», куда ее зазывали в качестве зрителя еще с памятной поры укоренения человека-клёна.
Пелагея давно балансировала на грани житейского безумия, так что пуститься во все тяжкие было для нее не проблемой.
— Пять минут — полёт нормальный, — с энтузиазмом прокомментировала она, когда массивные двери клуба распахнулись, чтобы извергнуть на свет поверженного бойца. — Только у меня вопрос, — добавила она, упёршись лбом в грудь лысому амбалу. — Твой Незримый в курсе, что ты собралась постигать азы самообороны?
— Думаю, в курсе, раз он везде следует за мной по пятам, — отозвалась Теора и попыталась проскользнуть бочком мимо охранника-здоровяка. Не вышло. Ее бесцеремонно оттянули за рукав пальто, вздёрнули за шиворот и, навскидку определив весовую категорию, промычали что-то насчет трех несчастных пудов.
Пелагея попробовала втереться в доверие:
— Так ведь мы посмотреть. Одним глазком.
Физиономию амбала, и без того асимметричную, неприятно перекосило. Если раньше он смахивал на носорога, мирно пасущегося в саванне, то теперь носорог перешел в наступление, широко раздувая ноздри. Однако он всё же соизволил довести до сведения двух настырных особ, что женщинам в борцовские клубы вход воспрещен.
— Может, ты что-то напутала и тебя приглашали в заведение «Жареный петушок»? — поинтересовалась Пелагея у Теоры, когда они засели в засаде у ломбарда, от греха подальше. — Или «Выпьем на посошок»? Мало ли, померещилось.
— И вовсе не померещилось! — возразила та. — Точно помню: женщина в маске с перьями (ее, кажется, звали Амелией) утверждала, что выпускает здесь пар, когда наваливаются жизненные невзгоды. А у меня невзгод хоть лопатой греби.
Пелагее и в голову бы не пришло, что над Теорой могли просто подшутить. Она поглубже надвинула шапку с помпоном, потеснила голубей, которые грелись у люка, и прислонилась к стене ломбарда, сложив на груди руки. А затем воинственно объявила, что с места не сдвинется, пока не увидит Амелию собственными глазами.
«И ничего, что снег валит, — добавила она, сдувая с носа снежинку. — Будем караулить, сколько понадобится».
Голуби признали в Пелагее родственную душу. Посчитав ее шубу куда лучшей грелкой, нежели люк, они пристроились у нее на плечах (один — на левом, другой — на правом), после чего принялись раздуваться, топорщить перья и страстно ворковать.
Время ползло, как пришибленная черепаха. Теора впервые проходила испытание на холодостойкость. Она переминалась с ноги на ногу, начиная, наконец, понимать, что из себя представляет лютая стужа Вааратона. Мороз выдался на редкость кусачим. Его, наверное, не переплюнули бы даже Кекс с Пирогом. Мёрзли глаза, мёрзли щёки, мёрз нос. Удивительно, как амбал у входа еще сосульками не оброс!
Пелагея стояла нахохлившись и смотрела на прохожих с видом чрезвычайно подозрительного прокурора, который в каждом жесте видит зародыш тяжкого преступления.
Кое-кто, сжалившись, бросил ей под ноги монетку. Монетка встала на ребро, описала изящный круг и, издевательски звякнув, канула в канализацию сквозь решетку люка.
Взгляд исподлобья не очень-то годился для того, чтобы вычислить Амелию среди простых смертных. Ну кто еще по доброй воле сунется в клуб, где брутальные качки с татуировками машут кулаками и горазды съездить друг другу по физиономии?!
— Зелень сушеная! — воскликнула Пелагея, распугав голубей. — Как я сразу не сообразила?!
— Сообразила что? — непослушными губами выговорила Теора.
— Она могла идти и со стороны кладбища!
— Так ведь там прохода нет.
— Прохода, прохода! — передразнила та. — Ей, может, и не нужен проход! Что если она дух или призрак? Об этом-то мы не подумали.
Призраки, духи. Мертвецы, восстающие из могил, чтобы справить день Безлистья… Кто знает, в чей фамильный склеп завели бы Пелагею домыслы, не предстань перед нею Амелия собственной персоной. Она ни капли не походила на привидение и уж тем более на покойника, который решил забавы ради проветрить свои бренные кости. На ней было шикарное платье из зеленого крепдешина, сапоги на высоченных каблуках и шубка, ради покупки которой многим пришлось бы заложить в ломбард душу. Хорошенькое личико светилось озорством. Крашенные хной кудри выбивались из-под шляпки блестящими пружинками.
— О! Старые знакомые! — всплеснула руками она.
— Не такие уж и старые, — проговорила Пелагея в сторону. — А ты чудесно выглядишь!
— Зато вы не очень, — поморщила носик Амелия, окинув их брезгливым взглядом. — Смотритесь, как нищие на паперти. Не комильфо! И кстати, почему вы мёрзнете именно здесь? Неужели… — Ее пухлые накрашенные губы сложились в проницательную усмешку. — Вас вытолкали из клуба, верно?
— Что значит вытолкали? — возмутилась Теора. — Да нас даже на порог не пустили!
— Ах вы ж мои горемычные! — переливчато рассмеялась та. — Идите за мной! Этот махровый консерватор наглухо застрял в средневековье, но сейчас-то век прогресса. Борьба за равноправие движется полным ходом. Так что выбросьте предрассудки из головы! Если толстокожему Носорогу как следует не вмазать, он вас не признает.
— Равноправие… Вмазать… — пробормотала Пелагея, улыбаясь каким-то своим крамольным мыслям. Она даже не скривилась при упоминании об ее «заклятом враге». Что называется, прогресс пошёл.
Вес Амелии едва дотягивал до трёх пудов, однако недостатком самоуверенности она из-за этого не страдала. Пелагея сразу поняла: пробираться в клуб окольными путями они не станут. Только вперед! Как там говорится? Правильно, грудью на амбразуру.
Исполненной изящества походкой Амелия подплыла к лысому амбалу и что-то мило проворковала, отчего тот растёкся похабной ухмылкой. Ухмылка поредела ровно на один зуб, когда Амелия грациозно стянула с руки перчатку и, не утруждая себя объяснениями, всадила шипы кастета Носорогу под нижнюю челюсть.
Пока он мотал головой, изрыгая потоки отборного сквернословия, острый каблук впечатался ему в голень.
— Какая жестокая дамочка! — ужаснулась Теора. — Ему же, наверное, больно.
«Жестокая дамочка» между тем закончила истязать незадачливого амбала и сделала им знак, чтобы поторапливались.
— Учитесь: сначала отвлекающий манёвр, затем внезапная атака, — сказала она, пропуская их в дымный полумрак клуба. — По-другому не доходит.
В вестибюле, вальяжно закинув ноги на стол, смолил папиросой распорядитель. Он зарос неопрятной щетиной и вечно ходил в котелке, лихо сдвинутом набок.
— А-а-а! — протянул он, даже не удосужившись встать. — Госпожа Амелия! Какая встреча! И новеньких с собой привели? Что ж, переодевайтесь, проходите в зал. Инструктор скоро придёт.
Придирчиво оглядев себя в зеркале на полстены, Пелагея скорчила страшную гримасу гармонично сложенной особе с зелеными глазами и почти детским личиком, обрамленным каштановыми кудрями. Отведя за спину копну платиновых волос, растерянное и ничуть не менее гармоничное отражение Теоры пару раз моргнуло в ответ.
В обтягивающих спортивных костюмах, без привычных юбок, обе чувствовали себя нелепо и неуютно, как если бы их раздели догола. Выпуклости, которые обычно скрывались под слоями мятого льна и хлопка, теперь были выставлены на всеобщее обозрение. И соблазн нырнуть за штору, чтобы не высовываться оттуда до конца тренировки, оказался слишком велик.
Пелагея чуть соблазну не поддалась. Но тут рядом с массивным тренажёром завязалась драка. Судя по всему, из-за Амелии. Она прохаживалась по залу, гордо задрав подбородок и выпятив грудь. Расточала ненужные улыбки, отпускала шуточки, поддразнивая атлетов. Вот они и не выдержали. Решили помериться силушкой богатырской, чтобы таким вот нехитрым способом завладеть вниманием (а если повезет, то и сердцем) барышни.
Первый атлет заехал противнику в нос. Второй сдуру двинул его кулаком в живот. Рёву третьего позавидовал бы любой бегемот. Впрочем, ни один уважающий себя бегемот не стал бы вооружаться штангой, чтобы загреметь за решетку по статье о причинении тяжких телесных повреждений. И кто знает, во что бы вся эта катавасия вылилась, если бы не подоспел инструктор.
Он оглушительно засвистел в свой кошмарный свисток, отобрал штангу у идиота под номером три и засветил по фонарю каждому, кто участвовал в потасовке.
Амелия в притворном огорчении заломила руки.
— Ухажёры так и вьются, — пожаловалась она подругам. — Просто спасу от них нет. Уверена, что слово «ухaжёры» произошло вовсе не от глагола «ухаживать» и должно писаться через «о» и через дефис. От шума, который они устраивают, у меня дико болят уши.
— Но знаете, что странно, — добавила она погодя. — Раньше ребята из клуба никогда не затевали из-за меня драк.
Интересно, как бы вытянулось ее лицо, если бы кто-нибудь сообщил ей, что местные богатыри не поделили между собой Теору и Пелагею.
Пружиня шаг, инструктор вывел дам на относительно безопасную площадку, где не наблюдалось ни гирь, ни гантелей, ни прочей тяжелой утвари, которой можно нечаянно проломить череп. Хотя отдельным индивидам подобная процедура явно пошла бы на пользу. Когда гостьям вслед полетел развязный и вполне недвусмысленный намёк об аппетитных формах, самооценка у Амелии стремительно взмыла до небес. Тогда как самоуважение Пелагеи с треском и тарахтением проделывало ровно противоположный путь к центру земли.
— Прежде чем наращивать мускулатуру, приведем себя в порядок, — бодро сказал инструктор. Он ухмыльнулся, поднял руки над головой и, сцепив пальцы, размял их с чудовищным хрустом. — Гимнастика!
Амелия захлопала в ладоши. Теора икнула. А Пелагея стала всерьез опасаться, как бы с этой гимнастикой не превратиться ненароком в горлицу. Зазеваешься, повернешься трижды вокруг своей оси — и пиши пропало. Тебя тут же занесут в книгу редчайших видов (или того хуже — редких оборотней), и вопреки всякой логике объявят охоту на ведьм, а может, просто охоту, чтобы потом поставить у себя в будуаре пернатое чучело и хвастаться им перед друзьями.
Пелагея дала себе слово, что будет предельно осторожна и ни в коем случае не повернется по часовой стрелке больше двух раз.
Когда гимнастика подошла к концу, Амелия по-прежнему была жизнерадостна и полна сил. Чего не скажешь о Теоре. Сперва она виртуозно рухнула с гимнастического бревна. Затем успешно изобразила берёзку, поваленную ураганом, и чудом не вывихнула коленный сустав, изощряясь в надругательствах над старым добрым «мостиком».
Глядя на ее потуги, от смеха давились всем залом. Вернее, той его половиной, которая была способна думать о чем-нибудь помимо аппетитных форм. Даже вторая тень начала подавать признаки жизни. Только внимания на нее обращали не больше, чем на искусственный фикус за дверью. Взгляды атлетов были намертво прикованы к Теоре и Пелагее.
За один вечер они вдвоем обзавелись воздыхателями на годы вперёд. Приглашения, визитные карточки, воздушные поцелуи и комплименты сыпались на них, как из рога изобилия. Коплименты с поцелуями Амелия проворно прибрала к рукам, карточки скормила своей прожорливой сумке, а приглашения решительно отвергла, заявив, что сегодня Пелагея, Теора и все, кто пожелает, отправляются на вечеринку к ней домой.
— Муженёк-то мой в отъезде, — лукаво подмигнула она. — Повеселимся на славу!
Вдаваться в подробности того, как именно они повеселятся, Амелия не стала. Но завсегдатаи клуба в уточнениях не нуждались. Впрыгнув в отутюженные брюки, облачившись в сюртуки и зашнуровав ботинки, пока горит спичка, цвет и гордость Вааратона двинулись через площадь под предводительством «сиятельной госпожи».
Пелагея с Теорой и рады бы тащиться в хвосте процессии, да только им не дали. И даже облезлая прабабкина шуба, куда мог запросто влезть плечистый вояка, ухажёров не отпугнула.
Утробно гудя, по небу волок плоское брюхо «воздушный кит», выкрашенный в черные и оранжевые полосы.
— Комендантский час! — гремели в рупоры постовые. — Соблюдайте комендантский час! Темнота наступит через двадцать минут!
— Через десять минут!
— Через пять минут!
— Прямо как в магазине перед закрытием! — заливисто рассмеялась Амелия. И за минуту до полного погружения города во мрак утрамбовала веселую процессию в прихожей своего гостеприимного особняка.
Пелагея недоверчиво потрогала круглую синюю лампочку и тут же отдернула руку. Стекло обожгло палец. Странно, что не лопнуло.
Она честно пыталась возразить. Оставаться на ночлег в чужом доме ей страсть как не хотелось. Но Амелия с жизнерадостным видом заявила, что возражения не принимаются, и посоветовала подумать, в какой из спален гостьи предпочитают расположиться.
Заклятый враг Пелагеи — прогресс — господствовал здесь повсюду. Синие кругляши, вмонтированные в стены и наполненные ядовитым газом, освещали коридоры. Красные лили свет в парадном зале, жёлтые безуспешно имитировали солнце на потолках. Вдоль стен, изгибаясь под прихотливыми углами, тянулись медные трубы. Вентили труб шипели, точно злились из-за вторжения, и время от времени выплёвывали струйки пара.
— Не этот ли, часом, дом показывала нам бездна? — шепотом сказала Теора и стукнулась ногой об урну. Урна стояла на кованых орлиных лапах, впиваясь в паркет острыми крючьями когтей и скорчив унылую мину из бронзы.
— Муж мой, механик-изобретатель, любит собирать разные диковины, — пояснила Амелия. — А вчера вот на конференцию укатил. Всё бьется над созданием вечного двигателя. Право слово, одно мальчишество!
Крепдешиновый наряд вместе с кастетом по приходе был без промедления сослан в бездонный шкаф. Теперь пальцы Амелии унизывали перстни с самоцветами, а пышное платье из розовой тафты, украшенное по подолу золотым шитьём, как нельзя лучше оттеняло смуглую бархатистую кожу.
— Ну а вы что как бедные родственники? — обратилась она к Теоре с Пелагеей, уперев руки в бока. — Марш переодеваться! У меня для вас кое-что припасено.
Приставив зачинщиков недавней драки к плите и разделочной доске (чтобы не скучали), Амелия потащила двух отчаянно упирающихся особ в специальную комнату для примерок.
Над длинной вешалкой с платьями всех фасонов и расцветок в латунной оправе тихо гудела калильная лампа.
— Ого! — замирая от восторга, проговорила Теора.
— Вот тебе и «ого», — сказала Амелия и повесила обеим на плечи по лёгкой собольей шубке. — Отдаю безвозмездно. Вместе с платьями и сапогами.
Ее щедрость объяснялась довольно просто: платья, шубки и сапоги уже некуда было пихать.
На фабриках обуви чего только ни изготовят. Но последний подарок Амелии превзошел все самые смелые ожидания. Пелагея никак не могла предположить, что однажды встанет на шпильки да еще и пройдётся на них до ближайшего угла, чтобы потом бесславно повергнуться к стопам одного из своих новоиспеченных поклонников.
— Закуски с коктейлями готовы, — подавив смешок, сообщил тот. И поймал Теору, пространство вокруг которой вдруг зашлось в бешеной круговерти. Нет, она вовсе не набрела на портал между мирами. И ее не стало затягивать в воронку иного измерения. Имело место рядовое крушение надежд Амелии на то, чтобы привести этих двух барышень из леса в подобающий вид.
— Вот где настоящие капканы! — прокряхтела Пелагея, стягивая с себя лакированные сапоги на дюймовой шпильке. — Да ни за какие коврижки!..
Заодно она избавилась от собольей шубы, сообщив, что ей жалко зверушек.
— Так ведь зверушки уже мёртвые.
Неуверенный довод Амелии был категорически отклонен:
— Мёртвые — не мёртвые, а отмщения жаждут.
У Пелагеи стало одним воздыхателем меньше. Он поставил Теору на ноги, украдкой покрутил пальцем у виска и скрылся за дверной створкой. Амелия шумно вздохнула.
На вечеринке под бряцающий аккомпанемент громоздкой машины-оркестриона Пелагея нагородила еще с три короба несуразностей, вынуждая хозяйку краснеть и глупо улыбаться. А Теора, малость захмелев от коктейлей, самозабвенно несла чепуху и предлагала занести остальным.
Может, именно поэтому их с Пелагеей отправили в комнату со шкафом, едва хронометр натужно пробил полночь.
Кроме шкафа в комнате имелась широченная двуспальная кровать с балдахином, нежно-розовыми простынями и одеялом в цветочек. Теора рухнула на одеяло в своем новом атласном платье и помассировала виски.
— Ой, нехорошо мне.
— Мне тоже нехорошо, — сказала Пелагея. Пускаясь во все тяжкие, она упустила из виду, что перед уходом нужно связать обережную нить. При мысли о нити ей как-то сразу поплохело. Вдруг Мерда задумает пробраться в дом именно сегодня ночью? А хранительницу очага носит невесть где.
Хотя есть ведь кот Обормот. И человек-клён. Главное, чтобы они сумели друг с другом договориться. Но если Киприан в благородном порыве защитить Юлиану прорастёт сквозь половицы, прибить его будет мало.
Размышляя в столь безрадостном ключе, Пелагея улеглась на кровать рядом с Теорой. И тут из угла, где стоял шкаф, донеслось леденящее кровь бормотание. Защёлкали замки, за створками начали гулко перекатываться какие-то шары. А на декоративной подушке с рюшами материализовался ключ. Тяжелый, из потемневшей бронзы, с головкой в виде символа бесконечности и зловещей зазубренной бородкой.
Теора встрепенулась, сгребая одеяло в кулак.
— Что это такое?
— Игнорируй, — посоветовала Пелагея. — Тогда, быть может, перестанет. И кстати, как поживает Незримый? Заигрались мы в независимость. О защитнике твоём совсем запамятовали.
— Эремиор? — вспыхнула та.
Тень шевельнулась у изножья, силясь придать себе объём. Но в рассеянном свете потолочной лампы без дополнительного источника энергии дела с перевоплощением обстояли туго.
— Так вот, каково его истинное имя! — воскликнул «источник энергии» и, приподнявшись на локтях, тряхнул волнами кучеряшек.
— А что, бывают ложные? — спросила Теора, старательно не замечая выкрутасов шкафа.
— Еще как бывают. В средних мирах, куда ни кинь, имена сплошь ложные. К примеру, Грандиоз. Думаешь, его с пелёнок так назвали? Я вот сомневаюсь. Ложным именем прикрываются, как маской на карнавале. Чтобы скрыть постыдные дела. Или наоборот, избежать славы после великого подвига. А иногда люди выдумывают себе идеальную жизнь, примеряя ее вместе с новым именем. Правда, с жизнями потом выходит путаница. Давным-давно у меня их было девять. Сейчас всего две. Но что-то я с тобой заболталась.
Теора как раз собиралась спросить, что двигало Пелагеей, когда она примеряла жизни: любопытство, желание утаить постыдные делишки или сбежать от славы? Но её отвлёк шкаф. На сей раз он разошелся не на шутку. Вместо того чтобы тихо и покорно нести бремя, уготованное ему столяром, он присоединил к своей устрашающей какофонии разудалую пляску, из-за чего сердце у Теоры начало сбиваться с ритма.
— Наверное, тот самый монстр из бездны. Помнишь, он еще под решёткой буянил? — еле слышно проговорила Пелагея и потянулась к ключу.
— Ты что, открыть хочешь?
— Ага. Надо бы поговорить с ним по душам.
С чего она взяла, что монстр именно тот самый?
Шкаф трясся и подскакивал, как если бы за лакированными коричневыми дверцами в заточении томилось не одно, а целая компания разношерстных чудищ. Что-то внутри перестукивало, подвывало, царапало стенки. В воображении Теоры живо нарисовалась картинка: Пелагея поворачивает ключ в замочной скважине, тьма сгущается, дверцы скрипят — и оттуда вырывается…
Древняя исполинская сороконожка?
Не менее древний кровожадный вампир?
Или рой смертельных болезней, которые только и ждут, чтобы подчинить город своей власти?
— Постой! — крикнула Теора, вскакивая с кровати. Если она хотела помешать Пелагее вступить в контакт с выходцем из бездны, ей следовало вскочить гораздо раньше.
Разговор по душам грозил повлечь за собой весьма плачевные последствия.
Последний поворот — и замок ужасающе лязгнул, а шкаф перестал отплясывать чечётку. Установилась гробовая тишина. Теперь Пелагея слышала собственный пульс, дребезжащее гудение лампы и, казалось, даже то, как сучит пряжу паук под кроватью. Ой, не следовало ей столь недальновидно хвататься за ключ. Она и сама это поняла. Правда, с опозданием.
Издав протяжный, ехидный скрип, дверца шкафа отворилась. И на Теору, которая в тот момент от страха медленно покрывалась инеем, из вселенского мрака вытаращилась пара маленьких смышлёных глазок.
"Так вот, каков ты, обитатель глубин!" — Эту приветственную речь Теора успешно проглотила, выдав взамен нечленораздельное: "Ы-о-у-и".
Пелагея мялась возле шкафа, не зная, то ли ей побыстрее захлопнуть дверцу и забаррикадировать монстру выход, то ли отойти да не отсвечивать.
Ждать от нее рассудительности в ответственные моменты не приходилось. Она шагнула в сторону, освобождая путь. И обитатель глубин совершил роковой прыжок.
К ногам Теоры, которая уже почти превратилась в арктический монумент, выкатился чёрный лохматый шар. Затем шар трансформировался в лохматую кляксу. И Теора изумленно воскликнула: у кляксы был хвост и лапы Пирога, не говоря уже об ушах, носе и глазах, которые также бесспорно принадлежали Пирогу.
Пелагея осталась верна своему безумству и проявила чудеса смекалки.
— Признавайся, подлое чудище! Зачем ты притворяешься нашей собакой? И куда подевало настоящего Пирога?
Подлое чудище возмущенно чихнуло. Сложило уши и чихнуло снова.
— Ну, живоглот напросился, — хриплым комичным голоском сообщило оно. — Отправлять в иное измерение из-за каких-то несчастных котлет! До чего же мелочный котяра!
Пелагея озадаченно посмотрела на ключ у себя в руках, затем на шкаф, откуда сочился мрак. Перевела взгляд на Теору, согнувшуюся пополам от беззвучного смеха. И неожиданно выдала вполне логичную цепочку умозаключений.
— Вы не поделили котлеты и Обормот использовал гипнотический взгляд?
— Вот именно, — отряхнувшись, подтвердил Пирог.
— Затем ты застрял внигде.
— Тоже верно, — тявкнул пёс. — Застрял. Как в ящике у фокусника. Духота, пылища. Жуть!
— Стало быть, я держу ключ от пограничья между мирами, — сделала вывод Пелагея. — И если бы мы вовремя не очутились в комнате, если бы я не отперла замок…
К ужасу Теоры, она залезла в шкаф и целиком пропала в первородной тьме.
— Странно, — проговорила она оттуда. — Ничего примечательного. Только на верхней полке какие-то бумаги.
Когда бумаги вынесли на свет, Теора притронулась к ним, как и полагалось, с мистическим страхом. Но разобрать, что за каракули на них нацарапаны, это не помогло.
— Мне тоже не прочитать, — усевшись на кровати, сказала Пелагея.
— Документы на мебель от иностранного производителя, — со знанием дела сказал Пирог. — Чего тут непонятного? Договор, чек с реквизитами, гарантийный талон.
— Не ругайся, — попросила Пелагея. — А то Юлиане пожалуюсь. Кстати, как так вышло, что она за вами с Обормотом не уследила?
Пирог в ответ продемонстрировал острые зубки, вывалил розовый язык и завилял хвостом.
— Она страдает. Ей не до того.
— Неужели моя мазь не подействовала?! Значит, и впрямь все надежды теперь на баню-самопарку.
Подперев подбородок пальцем, согнутым в вопросительный знак, Пелагея принялась расхаживать по комнате. Удлиненный подол, шурша, волоком потянулся за ней.
— А что за баня такая? — спросила Теора.
— Она возникает среди леса лишь ночью в день зимнего солнцестояния. Причем в строго определенное время. В два тридцать четыре, если не ошибаюсь. А через пару часов снова пропадает. Лесничие говорят: отыщешь к бане дорогу — болезнь неизлечимую как рукой снимет.
Шкаф по-прежнему зиял непроглядной теменью, когда из-под приоткрытой дверцы высунулись щупальца с фиолетовыми присосками и начали зондировать почву. Теора непроизвольно сжала кулаки. Пирог пришел в полную боевую готовность. Он ощерился и зарычал, как маленький, но очень злой электрогенератор.
А блуждающая в размышлениях Пелагея, ничего не подозревая, просто привалилась к дверце спиной. Прищемленные щупальца конвульсивно задёргались и с большим трудом втянулись назад, в тесноту пограничья.
— Вас что-то смутило? — взглянув на Теору с Пирогом, спросила она. — Платье плохо сидит, да? Так и знала. Вещи из чужого гардероба идут мне, как корове седло.
Надоедливо моргающую лампу пытались задуть, уговаривали, предлагали взятку. Но в итоге выяснилось, что выключается она хлопком в ладоши.
Теора с Пелагеей улеглись на кровати. Пирог растянулся на полу коварным ворсистым ковриком — завтра утром кто-нибудь обязательно встанет не с той ноги. А мрак у балдахина поклубился, поупражнялся в изобретении геометрических фигур и обрёл трёхмерные очертания Эремиора.
— Эй! Псст! Подпитка не нужна? — шепнула ему Пелагея, когда Теора засопела во сне.
— Смотрю, совсем меня не боишься. Вот так запросто предложить! — ответил Незримый. Его голос пересыпался, как пустынные пески.
— Не то, чтобы не боюсь. Неприятные мгновения быстро выветриваются у меня из памяти. Только и всего.
— Пойми, на сей раз я могу не сдержаться и выпить тебя досуха. Неоправданный риск.
— Значит, так и будешь обычной, бессильной тенью?
— Можно напитаться энергией вверенной мне души, если она согласится по доброй воле. Но в Энеммане этот способ под запретом. И хотя моя подопечная уже знает о нём, она никогда не осмелится…
Пелагея заложила руки за голову и неопределенно хмыкнула. Судя по тому, на что осмелилась Теора за прошедшие сутки, Незримый явно ее недооценивал.
Тем временем градус хитрости в крови у Теоры повысился до опасной отметки и достиг того уровня, когда совесть спит крепче своего хозяина. Не прекращая сопеть, девушка осторожно приоткрыла правый глаз.
"Притворщица!" — вяло вздохнула совесть.
"Не лезь", — дружелюбно посоветовала та. И тут же была втянута в гущу мелькающих видений. Они как рой назойливой живучей мошкары — не отбиться, не вытравить дымом. Вьются и вьются, жужжат над ухом, увлекая всё глубже в неосознанность.
А затем — внезапная остановка, тишина и прикосновения, подобные тому, как скользит по коже холодный шёлк. В глазах Эремиора, глубоких и чистых, точно горное озеро, потаённо горит пламя. Не ровен час, утонешь. Или сгоришь. Светлые пряди, свисая, щекочут шею. А вокруг, точно жестяные, сухо шепчутся травы. Свинцовое небо нависает с равнодушием молота, который вот-вот ударит по наковальне и разразится страшной грозой.
— Пусти! Что ты делаешь?! — вскрикнула Теора, упершись руками ему в грудь.
— Переправа в сон не всегда проходит гладко, — извинительно отозвался Эремиор. Он перекатился на спину и сел, напряженно вглядываясь в горизонт. — Скажи, что творится с тобой? Ты уже не та, что прежде.
— Ты тоже, — ответила она упрёком на упрёк, пока еще держа чувства в узде. Подтянула колени к подбородку, сцепила руки в замок.
— Клуб, непристойные наряды, вечеринка. И… Ты даже пила здешние напитки. А ведь они отнюдь не безобидны.
Теора резко встала, поражаясь себе самой и неукротимой стихии, разгулявшейся внутри. Незримый последовал ее примеру.
— Если ты притащил меня сюда, чтобы сделать выговор, напрасно стараешься. Я изменилась по твоей вине. Почему ты не заставил меня повернуть назад? Почему не запретил, не прогнал негодные мысли, в конце концов?! Но нет. Ты отступился. Я больше не ощущаю опоры и не могу рассчитывать на тебя в трудную минуту. Ты бесполезен, слаб. От тебя никакого проку!
Противоречия разрывали ее на части. Неведомая сила понуждала говорить без передышки, захлёбываясь горечью и обидой. Теора прекрасно понимала, чем чревата ее обвинительная речь, но фонтан эмоций было не перекрыть.
Глаза Эремиора опасно сузились. Лоб прорезала жёсткая вертикальная складка. В отличие от мира реального, во снах Теоры его возможности были безграничны. При желании он мог пригвоздить взглядом, лишить дара речи, ввергнуть в забытье, однако предпочел действовать в рамках физических законов.
Схватив подопечную за руку выше локтя, он буквально впечатал ее спиной в рельефную металлическую сетку. Ветер треплет подол. Лёгкие опустошены, перед глазами пятнистая пелена. Задрав голову, Теора больно ударилась макушкой и не на шутку перепугалась: над нею, утопая вершиной в тучах и уходя основанием под землю, угрожающе возвышалась башня Карема.
— Хочешь, как она? Как Антея? — спросил Эремиор с едва сдерживаемым гневом. — Еще не поздно. Давай, полезай наверх! Только тогда уж точно всё будет кончено.
Такого поворота Теора не ожидала. Лицо ее помертвело. Против воли по щекам потекли слёзы.
— Я запуталась, — сбивчиво пробормотала она под пристальным, обжигающим взглядом Эремиора. Тело сотрясала крупная дрожь. Высоко вздымалась и опадала грудь. — Мне вовсе не это нужно! Я хочу научиться любви, о которой ты говорил. Хочу преодолевать трудности самостоятельно. Потому что, сколь бы силён ты ни был, в урочный час ты не сумеешь мне помочь.
Теора знала: предсказание, настигшее ее в доме у Дорофеи, неминуемо сбудется. Она твердила себе, что барьер переступать нельзя, нельзя давать волю исступленным чувствам. Наивно полагала, что нападение — лучшая защита. Но так некстати оказалась на лопатках.
Разговор между Пелагеей и Незримым был подслушан до единого слова. Теора сразу догадалась, о каком запретном способе речь. Желание поделиться силами с Эремиором слилось с горечью и негодованием, образовав взрывоопасную смесь.
— Я люблю тебя, а ты обрекаешь меня на верную смерть. Но я уже смирилась. Защищать меня необязательно. Сделай так, чтобы я могла чувстовать тебя рядом, когда светит солнце, — жарко прошептала она. Пренебречь опасностью и поддаться мятежному порыву порой просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы потом не сожалеть.
Низкие плотные облака озарились отблеском шальной молнии. Ветвистая струя огня рассекла небо на осколки, опалив глаза. Грядущее из предсказания наступило сейчас.
Вокруг стоял невообразимый грохот, неистово полыхала гроза. Мощный дождь, точно кара небесная, обрушивался на равнину, смывая недавние слёзы и до основания снося выстроенные впопыхах оборонительные сооружения. Теора и Эремиор с упоением попирали законы верхних миров, растворяясь в шквалистом ветре и в объятиях друг друга. Неизвестно, кто первым развязал эту сладостную войну. Им было всё равно. Башня исчезла, словно ее унесло бурным потоком. Земля ушла у Теоры из-под ног. Ее корабль в кои-то веки снялся с якоря, чтобы отдаться во власть бушующих волн. Кодекс совести, несокрушимая воля, отдел неутешительных прогнозов, а также прочие составляющие трезво мыслящей натуры очутились за бортом. Хотя, может, это Теору окунули за борт, и теперь ее неотвратимо затягивало в водоворот неистового блаженства.
Спасательный круг был здесь ни к чему. Она не собиралась просить пощады. Слабея в руках Эремиора, она мечтала лишь об одном: отдать всю себя до последней капли, пусть даже придется умереть. К чему беречь силы, когда можно пожертвовать ими ради безмерно любимого создания? В груди разливалось странное тепло. Жар от ладоней Незримого проходил сквозь ткань намокшего платья, делая пытку невыносимой и вместе с тем желанной.
Опьяняющий поцелуй, выдающий абсолютную одержимость, мешал вздохнуть. Эремиор сжимал ее слишком крепко. Слишком жадно впивался губами в ее губы, как будто не мог утолить жажду, овладевшую всем его существом. Он ощущал, что крепнет с каждым мигом. Ощущал, как вливается в него иная, могучая сила, которая уже не утечёт сквозь пальцы, но срастётся с его сутью и навсегда изменит его. Безвольная покорность Теоры рождала в сердце неиспытанные доселе чувства и переполняла его невыразимой нежностью.
Эремиор пил энергию с ненасытностью, свойственной неопытному искателю сокровищ, который впервые набрел на золотоносную жилу. Впитывал до тех пор, пока Теора не задохнулась стоном и не обмякла у него на руках.
Утром, в преддверии рассвета, не с той ноги встала Пелагея. Она отдавила Пирогу лапу, извинилась и с выражением крайней досады на заспанном лице направилась к трельяжу за расческой.
Теора не встала вообще. Ни с левой ноги, ни с правой. Зато ее покровитель при свете лампы чувствовал себя довольно комфортно и исчезать не спешил.
— Стало быть, кто-то из вас двоих всё же потерял контроль, — заключила Пелагея, выдирая из шевелюры клок спутанных волос. — Вы опробовали запретный способ?
Эремиор — черный, как вестник смерти, — ограничился кивком. Для полноты образа ему недоставало разве что остро заточенной косы. А так всё при нём. Ниспадающие графитовые одежды — в наличии. Непроницаемый взгляд — есть. Напротив пунктов «загробное безмолвие» и «нагоняющая жути таинственность» тоже можно ставить по галочке.
— Ну а ее зачем до такого состояния довёл? — спросила Пелагея, указав на Теору. Пирог пробрался под балдахин и лизнул свесившуюся с кровати руку. Не подействовало.
— У нее обморок, — авторитетно заявил пёс. — Хотя не исключена и кома. В любом случае, без заседания медицинской комиссии не обойтись.
— Пойду позову Амелию, — хмуро сказала Пелагея. — Пусть пошлёт за врачом.
Но не переступила она порога комнаты, как Амелия заявилась по собственному почину. Носик напудрен, глаза подведены сурьмой, волосы забраны в замысловатую прическу. В эдакую-то рань — и при параде.
— Как спалось? Ничего из ряда вон не случилось? — полюбопытствовала она, делая попытки просочиться между Пелагеей и боковым брусом двери.
— Ничего такого. Спали как убитые, — сказала та. Прямо как отрубила.
— Что? И шкаф не буйствовал?! То есть, я имела в виду… — Амелия закусила губу, не зная, как объяснить. — Дело в том, что громадину эту мой муженек приволок из странствия по северным уделам. Вроде как раритет. Ключ от него утерян, чья работа — неизвестно. И ведет он себя чудно. Стучит, гремит, подскакивает. Особенно по ночам. Вот я и спрашиваю. Не беспокоило ли что?
— Полный штиль, — низким забавным голоском доложил Пирог, высунув всклокоченную морду из-под юбки Пелагеи.
— Ой! — взвизгнула Амелия, отшатнувшись. — Чертёнок!
— Глаза разуйте, прежде чем обзываться! — оскорбился пёс. — Может, я и черный, как головешка, но рога у меня пока не выросли.
Он в негодовании чихнул и деловито просеменил мимо остолбеневшей дамочки.
— Какой невоспитанный! — возмутилась дамочка.
Пирог чихнул снова — теперь уже на приличия. И скрылся за поворотом, чтобы покусать первого встречного. А за компанию и второго. Благо, первых и вторых встречных у хозяйки был полон дом. Они во всевозможных позах валялись там, где их настигла хмельная отключка.
Проводив удаляющиеся тылы Пирога затуманенным взглядом, Амелия дошла до кондиции и вылупилась на Пелагею, которая всё еще заграждала проём.
— Откуда у вас собака? Приходили вы без нее.
— Слыхала выражение «был да сплыл»? — миролюбиво спросила та. — Так вот здесь наоборот. Как говорится, с кем не бывает?
На эпизоде с невоспитанным псом потрясения хозяйки не закончились. Единственная ее гостья, с которой можно было худо-бедно вести диалог, посторонилась и пропустила вперёд черного человека с бездыханной Теорой на руках.
— А эт-т-то еще к-кто? Что за п-похоронная процессия? — Речь Амелии спотыкалась и хромала, как калека без костыля. — Ч-чур меня!
Она попятилась на плохо гнущихся ногах. И ее самообладание почило с миром ровно в тот момент, когда за спиной обнаружилась надёжная гладкая стена. Подходящее место для того, чтобы закатить глаза, тихонько сползти на пол и не вызвать переполоха.
Порывшись в ящике трельяжа, Пелагея на всякий случай поднесла ей флакон с нюхательной солью. Немудрено, что Амелия перепугалась. Внешность Незримого у людей непривычных и впечатлительных наутро после кутежа вызывает в лучшем случае состояние транса. В худшем — панику. И это в порядке вещей.
Машину-оркестрион заклинило. Она по десятому кругу играла один и тот же такт, икая на паузах между повторами и съезжая с тональности. Из комнат выползали вчерашние весельчаки-балагуры. Под столом и на креслах в парадном зале покоились опустошенные бутылки. А душок стоял такой, будто чью-то домашнюю живность постигла безвременная кончина. Насыщенный, тошнотворно-сладкий.
«Больше никаких вечеринок», — зареклась Пелагея и, облачившись в свою излюбленную страхолюдную шубу, вслед за Эремиором вышла на мороз.
Пирог скакал вокруг по притоптанному снегу и, разбрызгивая слюни, утверждал, что покусал он никак не меньше дюжины ее бывших поклонников.
— Теперь уже точно бывших, — добавил пёс и, воспользовавшись заминкой, упёрся передними лапами ей в ногу. — Они знают, кто я такой и где обитаю. А значит, в гости к тебе не сунутся.
На перепутье, у газового рожка, мнения разделились. Эремиор молча, но весьма упорно настаивал на том, чтобы отнести Теору в лесной дом. Пелагея ратовала за больницу. Посмотрела бы она на себя со стороны. Ведь не так давно слово «врач» было для нее сродни ругательству. Но после того как Пирог — этот маленький лохматый злодей — рассказал, что средство из котла Юлиане не помогло, семя сомнения дало обильные всходы. Уверенность в себе пошатнулась и, корчась в конвульсиях, упала навзничь. Пелагея уже не могла поручиться, что играючи одолеет любой недуг.
— Больница! — топнула ногой она. — И чтобы без возражений!
Эремиор выразительно промолчал и направился в противоположную сторону. Его обсидианово-черные одежды зашелестели на колючем ветру.
— Ладно, уговорил, — смирилась Пелагея и поплелась следом.
На шее у нее болтался ключ от пограничья.
«Диковинное дело, — думала она, перебирая в кармане крылатые соплодия липы. — Почему Амелия считает, что ключ утерян? И почему он появился именно передо мной? Может, я избранная?»
Знакомый скрип ступеньки и лай Кекса за дверью возвестил, что в пункт назначения прибыли. Вот оно, уютное гнёздышко и неприступный форт по совместительству! Эремиору даже не понадобилось касаться медной ручки. Дом послушно исполнял его мысленные приказы, распахивая перед ним двери и убирая с дороги коварных котов.
Когда Теору погрузили на диван и бережно укрыли пледом, Пелагея сняла с вешалки истошно вопящего Обормота. Однако, не удержав, тут же отправила в свободное падение, потому как кот, прекратив вопить, едва не вонзил когти в злосчастную шубу.
По гостиной, запустив пальцы в огненные кудри, кружил Киприан. С лицом как у измученного философа, который либо вот-вот раскроет тайны мироздания, либо огреет кого-нибудь по макушке толстенным трактатом о тщете всего сущего.
— Я должен. Нет. Просто обязан, — бормотал он, ходя из угла в угол.
— Что и кому ты должен? — спросила Пелагея, встав у него на пути. Киприан воздал хвалу своему проворству и отточенным рефлексам: притормози он чуть позже, и столкновения было бы не избежать.
— Хотя погоди, — сказала Пелагея и сформулировала вопрос по-другому: — Куда ты девал Юлиану?
— Восемьсот двадцать шесть ударов тому назад она заперлась в тайной комнате.
— Ударов чего?
— Сердца, — понуро ответил тот. — Она настоятельно просила оставить ее в покое. Ну я и…
— Ну ты и пень березовый! — заявила ему Пелагея и стремглав бросилась по винтовой лестнице наверх. «Умудряется размышлять и одновременно считать удары сердца, а Юлиану бросил одну в такое неподходящее время!»
Юлиана сидела, сгорбившись между сундуком и звездной пропастью. Вытянув пораженную руку и обхватив колени здоровой, она бездумно смотрела в черноту своей персональной вселенной и не замечала, как катятся по щекам слёзы. Зачем ей столько страданий? Почему их нельзя прекратить? Есть же, в конце концов, предел!
«Предел, — промелькнуло в мыслях. — Последнее пристанище. Бездна. А не попытать ли счастья в ней?»
Она осторожно протянула изъязвленную руку к зыбкой границе, за которой в бесконечном мраке тонули созвездия. Иссеченные трещинами пальцы прошли сквозь преграду, как сквозь плёнку на поверхности мутного водоема. По хребту пробежал мороз. Ухнув в пятки, душа надежно залегла на дно. И тут кто-то вздернул Юлиану за воротник.
— Ты что это? — грозно вопросила Пелагея. — Совсем рассудок потеряла?! Кто же, отчаявшись, прибегает к помощи бездны?! Потерпи до вечера. Недолго осталось мучиться.
Юлиана расслышала в ее словах смертельный приговор, помотала головой и, хлюпая носом, объявила, что согласна умереть прямо здесь и сейчас. И до вечера терпеть необязательно.
— Да кто сказал, что ты умрёшь?! — воскликнула Пелагея. — Ну точно птенец, выпавший из гнезда! Пойдем, нечего раскисать!
Пришлось повиноваться. А бездна звала, бездна манила. И Юлиана трижды оглянулась, прежде чем за спиной захлопнулась дверь с кодовым замком.
Ее по-прежнему держали за рукав, как несмышленую овечку, когда неожиданно возникла потребность в Марте.
— Та-а-ак, — протянула Пелагея, обводя взглядом пространство. — Где же она, интересно, прячется?
Сканирование местности на предмет нерадивой помощницы прошло успешно. Марта обнаружилась на канате, который вёл из библиотеки к чердачному люку, и тут же сочинила неловкое оправдание:
— Я поупражняться решила, — пропищала она, вцепившись в несчастный канат всеми ногами и руками. — В здоровом теле здоровый дух и всё такое…
— Ага, конечно, — сказала Пелагея. Врёт и не краснеет. Одному Обормоту известно, что понадобилось Марте на чердаке. — Спускайся. И будь добра, подготовь всё для бани-самопарки. Две… Нет, три льняные сорочки прогладь хорошенько да сложи в торбу.
Марта бы спустилась. Причем с великой радостью. Да только там, на верхотуре, выяснилось, что она панически боится высоты.
По ее самоуважению дважды проехались паровым локомотивом. В первый раз — когда Эремиор с позволения хозяйки силой мысли отлепил Марту от каната (она упиралась и дико визжала). А во второй — когда ее вверх тормашками спустили пред светлы очи Пелагеи. Растрёпанную, униженную и до жути напуганную.
— Утюг возьми под печкой, — сказала Пелагея. — Гладильная доска в кладовой. Поздно вечером мы отправляемся в лес на поиски бани-самопарки. Можешь пойти с нами.
Вечером Марта проявила благоразумие и сказалась больной.
К тому времени как Пелагея, человек-клён и ноющая Юлиана с Обормотом в довесок выступили в поход по заснеженному лесу, кукушка из настенных ходиков ошалело прокуковала полночь и, судя по всему, завалилась на боковую. Теора под неусыпным присмотром Незримого наконец-то пришла в сознание и открыла глаза.
Вернуться в дом Пелагеи было для нее как снова попасть в утробу матери. Тишина, глубокая и ясная, точно купол небес, обступила ее, изгоняя душевные смуты. Кто-то украдкой нажимал клавиши невидимого пианино — медленно, словно оценивая чистоту звучания нот на третьей и четвертой октавах. И казалось, будто звучат не ноты, а капли росы, которые скатываются в пруд на утреннем лугу, высвобождая таинственную музыку сфер.
Теора зажмурилась, представив, что лежит под раскидистым зеленым деревом и сквозь крону на нее падают редкие солнечные лучи. И стало вдруг так хорошо-хорошо — до слёз, до замирания сердца, до сладкой щемоты в груди.
Эремиор стоял на коленях у изголовья.
— Прости, что не сдержал порыва, — прошептал он. — Я стольким тебе обязан, но не смог тебя уберечь.
— Пустяки. Теперь всё в прошлом, — проговорила Теора и подивилась тому, насколько глух и бесцветен ее голос.
Она приподнялась, но тут же снова упала на подушку. Силы не спешили к ней возвращаться. Даже пальцы сгибались с трудом.
— Ты отважилась ступить на тонкий лёд и пожертвовать собой во имя любви. Но то был лишь первый шаг. Лежи, отдыхай, ни о чем не беспокойся. Отныне я не покину тебя ни ночью, ни днем, — склонившись над нею, сказал Незримый. Они делили дыхание на двоих. Вершители судеб из верхних миров уже наверняка уготовили им нелёгкую участь. Но сейчас Эремиора мало волновало будущее. Ему страстно хотелось обнять Теору, оградить от тревог, окутать теплом и лаской, как пуховым одеялом. Что по сравнению с этим значит трепещущий, истомленный поцелуй, робкое касание губ всего на пару мгновений?
Смежив веки, Теора ощутила прикосновение — холодное, мимолетное — словно целовал ее северный ветер, сорвавшийся с вершин неприступных гор. Скоро ей придется расстаться с жизнью ради спасения Вааратона. Но чувство обреченности не было и вполовину таким острым, как желание податься навстречу, слиться с этим ветром и никуда его не отпускать.
— Родная моя, драгоценная, — шептал Незримый, покрывая поцелуями ее лицо. — Как же я тебя люблю!
Невзирая на жгучую боль в руке, а может, как раз из-за этой боли Юлиана решила быть кристально-честной и высказать всё, что думает.
Затея с поисками бани посреди ночи попахивает бредом. Исцеление от неизлечимых хворей? Басни! Если шататься по лесу в мороз, куда проще заработать воспаление лёгких, нежели что-нибудь там излечить. Негодование срывалось с ее губ колючими льдинками. Она негодовала на болтовню деревьев. На кота, который дефилировал по нитке света, как заправский канатоходец.
Нить протянулась к земле от серпа растущей луны. В обычный вечер Пелагея могла вполне спутать ее с бельевой веревкой и развесить на ней сушиться постиранную простыню. Но только не в этот раз.
— Где Мерда? — спросила она у человека-клёна. — Не преследует?
За него ответила Юлиана:
— Мерда далеко. Опять в городе лютует. По мне, так уж лучше бы эпидемия. И скажите кто-нибудь этим ёлкам, чтобы перестали бормотать. Раздражает!
Киприан в скользящих одеяниях прокладывал путь. Он почти не говорил, будто берёг слова. Лишь изредка бросал в трескучую темноту реплики, адресованные деревьям. Дебри сгущались, тая в себе подспудную угрозу. К отрезанным от мира путникам со всех сторон угрюмо тянулись корявые лапы.
Юлиана вздрогнула, точно ее толкнули в плечо. Она замыкала строй на пару с котом, крадущимся по лучу.
— Ох, вот надо было мне обернуться! — посетовала она.
Вплотную позади нее плыло и дымилось подсвеченное желтое облако, похожее на гигантский ком грязной ваты.
— Бегите, глупцы, — сказала Юлиана тем вежливо-бесстрастным и немного усталым тоном, каким обычно обсуждают погоду. — Я его задержу. Всё равно мне умирать.
Обормот серьезностью заявления не проникся. Спрыгнул с луча на снег, повёл носом — и поминай как звали. Желтая клубящаяся масса накрыла его с усами, лапами и хвостом.
— Одним глупцом меньше, — печально подытожила Юлиана и отступила назад. — Вот до чего доводит любопытство.
Она сделала еще пару шагов и упёрлась спиной в Киприана. А Пелагея рядом воскликнула:
— Какая радость! Мы ее нашли!
— Кого нашли? — не разделяя радости, спросила Юлиана.
— Да баню же, самопарку!
— Думаешь, внутри облака баня? Я вот считаю, там огнедышащий крокодил. Или огнедышащая болотная змеюка. А может статься, вообще дракон.
Никаких плюющихся огнём рептилий на поверку в облаке не оказалось. Пелагея погрузилась в грязные клубы пара вопреки всем увещеваниям — и первым делом придавила валенком незабудки. Она проморгалась, привыкая к свету. Обормот, как ни в чем не бывало, увлеченно поедал молодую травку. А всего в нескольких дюймах от его холки над землей висела избушка. Да не абы какая, на совесть сколоченная из цельных могучих брёвен.
Пелагея вдохнула полной грудью, чтобы вместить в лёгкие как можно больше воздуха, и враз потеряла голову — от запаха свежей стружки, сеновала и только что выдоенного, парного молока (хотя коров поблизости не паслось). Она глянула выше: труба из красного кирпича в огромном количестве извергала молочно-белый дым, который окутывал баню и зеленеющий вокруг нее лужок подобно кокону шелкопряда. Дверь покачивалась и тягуче скрипела на петлях, приглашая зайти. От такого зрелища кто угодно растрогается. Особенно если за пределами кокона царит глубокая зимняя ночь.
— Нашлась, родимая, — млея от восторга, проговорила Пелагея. — А ведь я столько лет подряд прочесывала лес в день зимнего солнцестояния. И всё напрасно. Наверное, ты появляешься лишь перед теми, кого одолевает тяжелый недуг.
Обормот отвлёкся от поглощения природных витаминов и пошевелил ушами-локаторами. В толще «грязной ваты» происходила борьба.
— Пусти!
— Ай, больно!
— Укрощать огнедышащую тварь я буду без тебя!
Затем Юлиану мягко вытолкнули на зеленый островок, и она примяла ногой те же незабудки, которым досталось от предыдущего сапога.
— Чтоб тебя, редиска трухлявая! — выкрикнула она.
Киприан вынырнул следом — точь-в-точь черная дыра на пасторальном пейзаже.
— Когда ты уже станешь вести себя как нормальный человек? — в изнеможении выдохнул он.
Юлиана протёрла глаза. Огляделась, уверилась, что поблизости нет драконов, и обратила свое недовольство против Киприана.
— Да за кого ты меня принимаешь?! Какой нормальный человек будет вести себя нормально в ненормальной ситуации? Погляди, вон, на Пелагею!
Пелагея любовно поглаживала бревна летающей избушки, разговаривала сама с собой и хихикала, как безобидный, но ощутимо пришибленный псих, сбежавший из лечебницы.
Неожиданно она прекратила хихикать, повернулась к друзьям и с поразительной рассудительностью сказала:
— Как скучна и предсказуема была бы жизнь, если бы никто не отпирал таинственных шкафов, не заходил внутрь таинственных облаков и не вёл разговоров с таинственными предметами. До чего же удивительное чувство — не знать, что тебя ожидает завтра!
Она ободряюще похлопала избушку по стене, кое-как взобралась на чистое, огороженное деревянной сеткой крыльцо и встала в полный рост. Баня покачнулась. Пелагея покачнулась вместе с ней, но проворно повисла на двери. Из расширившегося проёма вырвался пар и тотчас опалил щёку.
— О! Да тут жарко! — воскликнула она. — Надо бы переодеться.
Спрыгнув на траву, Пелагея сбросила тяжелые валенки, избавилась от теплых носков в полоску и, расправившись с пуговицами на шубе, принялась поспешно стягивать юбку через голову. Не было ни единого дня, когда бы ее жизнь не протекала под девизом: «Спонтанность — наше всё».
— Погоди-ка минутку, — сказала Юлиана, хмуро глянув из-под бровей. — Раз уж ты собралась выставлять свои прелести напоказ, пусть он отвернётся.
— Что еще за прелести? — удивленно поморгала та, невзначай щёлкнув себя по носу резинкой юбки.
— Ой, умоляю! — Киприан воздел руки в патетическом жесте. — Чего вы там стесняетесь? Это же всего лишь оболочка!
— Оболочка, говоришь? — ехидно прищурилась Юлиана. — Тогда давай, сам раздевайся!
И двинулась на него. Сперва медленно, крадучись. А потом как набросится!
Киприан ловко увернулся, прошелестев полами одеяний. Юлиана повалилась на землю, подняв перед собой руки. В том числе и руку, по которой трещинами и водянистыми пузырями расползалась метка.
Хотелось рыдать с надрывом, громко, беззастенчиво. Но она стиснула зубы, терпя резко нахлынувшую боль. И даже не оказала сопротивления, когда Киприан с Пелагеей взялись переодевать ее в выглаженную, пахнущую календулой сорочку.
— Совсем скоро полегчает, — шепнул на ухо родной голос наполовину человека, наполовину Незримого. — Я посторожу снаружи.
Усадив ее на решетчатую скамью в гуще душистого тумана, Киприан вышел и привалился спиной к низко парящему срубу. Не баня, а какой-то генератор облаков. Если она не оправдает надежд, что остаётся делать? Если рухнет последний бастион, где искать прибежища?
В себе, только в себе.
Лишь бы хватило запала.
В бане одуряюще пахнет можжевельником, отчего лёгкие расправляются, как паруса, и словно становятся шире.
Босые ступни касаются нагретого дощатого пола. Где-то под центральной балкой крыши распевается соловей. И кажется, что сверху на тебя светит доброе, извечно тёплое солнце.
Она укладывается головой Пелагее на колени, придерживая запястье двумя пальцами и кривясь от боли. Под позвонками — жесткая древесина. На лбу и висках прозрачным бисером блестит испарина.
— Как думаешь, получится? — спрашивает Юлиана.
По лицу подруги блуждает обнадеживающая улыбка.
Иногда молчание лучше любых слов.
Юлиана порывается встать, чтобы позвать Киприана и задушевно помолчать с ним бок о бок. Но ее неожиданно настигает череда образов.
Поздняя весна. Зацветает сирень. Каштаны бросают под ноги пылкие признания в любви, лижут синеву небес языками белого необжигающего пламени. И он, ее Вековечный Клён, стоит рассыпав по ветвям золотые слитки листьев. Весной им не положено зеленеть.
Холмы покрываются вышивкой желтых купальниц. Где-то по прогнозу ожидается затяжной дождь из лепестков вишни.
Торжество жизни вливается в артерии подобно сияющему эликсиру, растворяя недуги и унося следы проклятия глубоко под землю, до раскаленного ядра. Нет больше ни ядовитых скорпионьих жал, вогнанных в кожу, ни отравляющей тоски. Лишь покой, безмятежность и уходящее за горизонт безбурное море. Если пуститься по морю вплавь, тебя может укачать, окатить солёными брызгами из-под китового хвоста, но ты неизменно достигнешь заветной бухты.
Юлиана причалила к каменистому берегу в волнительном предвкушении. Выбралась на песок, пристроила ялик в зарослях прибрежного кустарника и на всякий случай себя ущипнула. Сон? Что ж, так тому и быть. Благо, хоть крепкий.
Говорят, неподалеку от бухты стоит канцелярия счастья. Сарайчик на заднем дворе канцелярии облюбован термитами. За плетнем гогочет, блеет и хрюкает живность. А само заведение неказисто, кое-как прикрыто от ненастья помятой крышей и, кажется, не ровен час рухнет. В общем, хибара хибарой, видали и получше. Но если заглянуть внутрь, взору открывается убранство, достойное королей.
За изысканным столом с витыми ножками в канцелярии заседает тот, кого ты любишь сильнее всего на свете. Чаще это страж твоего сердца и властитель дум. Но иногда люди встречают своего двойника. А порой — соседского мопса в смешном комбинезоне или даже горшочек с цветущим вереском. Юлиана боится застать пустоту.
Ветер бежит по дороге, взметая желтую пыль, точно шаловливый мальчишка. Из бурьяна предостерегающе кричит перепел.
Она всходит по ступенькам, как на эшафот. Бесшумно открывает дверь — и проваливается в кромешную мглу, замешанную на вьюге и древесных стонах.
— Проснись! Просыпайся, Юлиана! Слышишь меня?! — внедряется в сознание знакомый голос.
Интересно, ей почудилось, или там, в канцелярии, на секунду действительно мелькнули чьи-то огненные вихры?
Баня-самопарка была на удивление пунктуальна и растворилась в воздухе аккурат через два часа после того, как в ее жаркое нутро ступила нога человека. Прислонившись к стене, Киприан сложил руки на груди, задумался, и едва не потерял равновесие, когда брёвна, как бруски в ксилофоне, издали звонкое «пам-пам-пам» и развеялись серебристым дымком. Облако засуетилось, пытаясь втянуть выпирающие бока. Трава подёрнулась инеем. А в центре пятачка, над которым только что парила баня, обнаружилась заразительно зевающая Пелагея и Юлиана, которая начисто выпала из реальности.
Киприан пособирал с земли теплую одежду и в два шага очутился рядом с ними. Пелагее никак не удавалось попасть в рукава шубы. А когда всё же удалось, окружавшее поляну облако рассосалось и сгинуло без следа. С бандитским свистом и воем на путников обрушилась метель.
Юлиану расталкивали, хлопали по щекам, плеснули в лицо ледяной водой (взбрело же кому-то в голову снег растопить!).
— Вставай! Просыпайся! Время вышло!
Вышло и не попрощалось. Вот ведь свинство!
Отфыркиваясь от воды, Юлиана пришла к выводу, что ее дружбе со временем настал конец. А еще чётко осознала: если она сейчас же не поднимется, то примерзнет к траве, превратится в ледышку и потом будет долго и мучительно оттаивать под издёвки верноподданных псов.
Киприан помог ей встать, обхватив за пояс. Набросил на хрупкие плечи пальто, неумело натянул шапку ей на уши и потребовал показать руку.
Юлиана до последнего не верила. Чтобы какая-то баня, пусть и самопарка, была способна принести исцеление? Да не смешите вы Кекса с Пирогом!
Однако ее скептицизм засох на корню, едва отвернули рукав сорочки. От язвы не осталось и следа. Кожа — гладкая, как у младенца, с едва заметной сетью жилок на запястье — как будто светилась.
Киприан не сдержал облегченного вздоха. Значит, скрытые резервы пробуждать не нужно. Ему не придется принимать третью ипостась — облик Незримого — чтобы вытравить метку. Преображения на грани невероятного чреваты самыми непредвиденными последствиями. Это знает любой, кто родом из Энеммана.
Он не стал противиться мгновенному желанию, поднёс запястье Юлианы к губам и поцеловал там, где ветвилось тонкое древо сосудов.
— З-з-зелень сушеная! — нарушила их идиллию Пелагея. Метель сделала из нее вылитую снежную бабу. — Домой не пора?
Помимо отменного ночного зрения и способности растапливать снег в лютую стужу, Киприан обладал еще одним замечательным даром. А именно, возводить щиты, заслоны и купола. Один такой заслон он возвел вокруг себя и Юлианы, чтобы их окончательно не замело. Пелагее повезло меньше.
Она прищурилась и задрала голову. Ни зги не видать. Вьюга проглотила луну (приятно подавиться!) и, подвывая, грызла белыми зубами лес. О щит Киприана она, ясное дело, зубы обломала.
— Извините, что вклиниваюсь в столь неподходящий момент, — сказала Пелагея. — Но не могли бы вы подвинуться?
Она влезла под защиту прикрытия между Юлианой и человеком-клёном, произвела рокировку, чтобы Киприан оказался впереди, и дала последние указания:
— Веди нас!
Увязая в сугробах, они прорывались сквозь бурю и мрак. Пелагея вслух мечтала об уютном иглу, которое бы возникало во время пурги само собой. Юлиана жаловалась, что в ее сапоги набивается снег, и возлагала надежды на то, что однажды к сверхспособностям Киприана прибавится левитация. А Киприан набрал в рот воды и был чересчур уж скуп на слова. В диком завывании метели ему отдалённо слышался чужой голос.
Они добрались до дома спустя невесть сколько времени, потому как хронометр Пелагеи резво выпрыгнул их кармана и приказал долго жить, едва она споткнулась о занесенную снегом ступеньку.
Бледная, как моль, Марта в светло-серой рубашке до пят брела из кухни, непревзойденно справляясь с ролью призрака в доме ужасов. Разве что цепью не гремела. На диване, крестообразно сложив руки на груди, спала Теора с бдящим на посту преданным Эремиором. Из кладовой доносился непонятный шум. В банке на столе бились неправильные светлячки (кто бы им втолковал, что зимой положено впадать в спячку?). Кот, малость осоловелый после метели, сверкал в полутьме глазищами, ища, кого бы отправить в иное измерение.
Юлиана поставила сапоги на обувную полку, обвела взглядом эту немую сцену и усмехнулась. Во всём теле она ощущала небывалую лёгкость. Словно заново родилась.
Пелагея на цыпочках прокралась к своему излюбленному уголку с одной-единственной целью: окуклиться в одеяло и хорошенько вздремнуть.
Только Киприана никак не оставляло беспокойство. Он застыл в сенях и прислушался: сквозь стенания бури всё отчетливее звучал звериный, леденящий душу вой. Что за окном — не разглядеть. Чахлый, водянистый свет подвесного фонаря над калиткой терялся в беснующейся стихии. Ни земли, ни неба — сплошь снежное месиво. Кого в такую погоду нелегкая принесла?
Ответом был удар и громкий возглас Юлианы. Она упала на колени посреди гостиной. Плечи разогнуты, корпус отклонен назад, суставы рук вывернуты под неестественным углом. Сознание раскраивают десятки визжащих электропил, и начинается агония.
Крик — животный, пронзительный — рвётся из груди, терзая внутренности, раздирая сведенное спазмом горло. Перед глазами разбрызганы кровавые пятна. И нет на свете иной правды, кроме этих пятен, кроме адской, разъедающей боли. Боль мечется по обрывкам нервов. Льётся наружу громкими стонами, нестерпимо пульсирует в висках.
Юлиана не слышит себя. Она уже ничего не слышит. Всю радость, которая наполняла до краёв, кто-то жадно высосал. Выпил, как воду из звёздного колодца. Смысл жизни растоптан, перечеркнут грубым росчерком.
Она знает, чей это росчерк.
Мерда зовёт ее из мрака. Нужно покориться. Нужно завершить то, ради чего она явилась сюда.
Призрачная Марта, Теора-покойница, ожившая черная статуя в лице Эремиора, кот-потрошитель. А вдобавок еще и душераздирающий вопль в ночи. Теперь дом Пелагеи мог по праву считаться домом ужасов. Никто бы даже спорить не стал.
Когда стены сотряслись от крика, когда эхо размножило этот крик под потолком, Марта приросла к месту. Покойница восстала из мёртвых, статуя-охранник пришла в движение, а Пелагея свалилась с койки и тотчас побежала зажигать лампу.
В углах шевелились текучие кляксы теней. Шевелились и вставали дыбом волосы на головах. Кекс с Пирогом, против обыкновения, не сорвались на лай, а тихо-тихо залегли за бадьёй с пшеничными проростками.
Охваченный холодной дрожью, Киприан метнулся к Юлиане. Но та уже вскочила на ноги и устремилась к дверям. Еле удалось перехватить ее у порога и оттащить назад — такую прыть она развила! Сейчас ею правило лишь одно желание: покончить с этой треклятой жизнью, положить конец страданиям, избавиться от невыносимой муки. Мерда легко исполняет подобные просьбы.
— Остановись! Не смей! — крикнул Киприан и дёрнул Юлиану за отворот сорочки. Ткань затрещала, порвалась, обнажив плечо.
В сенях клубилась темнота — хоть ложками черпай. Однако это не помешало ему увидеть, что язва появилась вновь. Прожгла кожу на предплечье, расползлась нарывами выше по локтю до самых ключиц. Сплела кроваво-бурые выросты в жуткое ожерелье на груди и неумолимо подбиралась к сердцу.
Вскипая, лилась по телу жгучая боль, и с нею наравне росла неподвластная контролю, нечеловеческая сила. Влекомая зовом Мерды, Юлиана вырвалась и бросилась к двери. С лицом, искаженным дикой гримасой. C искусанными в кровь губами, без доли разумения в глазах.
Киприан одним прыжком очутился перед выходом, заступил ей дорогу. Схватил и не отпускал, невзирая на ярые протесты.
— Никуда ты не пойдешь, — сказал он с решимостью. Юлиана шипела от боли, выгибаясь в крепком кольце рук. Времени на раздумья было в обрез.
— Пелагея! — распорядился Киприан. — Уведи их в тайную комнату! И сама уходи. Вам лучше этого не видеть. И не слышать…
Пелагее надо отдать должное. Хоть ее и клонило в сон, она не растерялась — моментально всех организовала. Можно сказать, в шеренгу построила и дружной колонной направила на второй этаж. Включая Кекса с Пирогом.
Мерда в эпицентре бури испустила яростный, оглушительный вой. Стены дома отозвались перекатным эхом. На столике близ окна раскололась ваза с сухой полынью.
— Пусти-и-и! — скорее прохрипела, нежели крикнула Юлиана. Попытка высвободиться успеха не возымела.
Ее тело горело огнём. По венам вместо крови струилась жидкая лава. Казалось, еще немного — и прожженная насквозь кожа вспыхнет, как брошенная в костёр картонка.
Странно и страшно было для Киприана смотреть, как мучается рядом любимый человек. Ее жар словно перетекал к нему, причиняя почти физические страдания.
— Я готов принять твоё проклятие в себя, если ты позволишь, — прошептал он. — Просто не сопротивляйся.
И потащил ее наверх, на огороженную парапетом площадку, где раньше содержались раненые арнии.
На площадке давно не убирали. В беспорядке валялись непромокаемые плащи, в которых Пелагея с Киприаном ходили осенью в лес. Точно отблески заката, лежали на полу светящиеся во тьме огнистые пучки птичьего пуха и широкие медные опахала перьев.
Человек-клён сгрузил Юлиану на ворох шуршащих плащей, заглянул ей в глаза и отшатнулся. Ничего не было в этих глазах, кроме желания быстрой смерти.
Мерда позвала снова. Исступленно, властно. Ждала, что жертва выйдет к ней сама. Юлиана отозвалась натужными, болезненными стонами. Изогнувшись, попыталась встать. Но Киприан резко прижал ее к неструганым доскам пола.
— Прости, — прошептал он. А затем наклонился и припал к ее губам.
Правильно ли он поступает? Не нарушится ли зыбкое равновесие? Не будет ли вреда для них обоих?
Киприан тщетно искал ответы. Он понятия не имел, к чему приведет вмешательство в процессы организма на уровне элементарных частиц. Но иного способа не предвиделось.
Юлиана оцепенела под ним, широко раскрыв остекленевшие глаза. Стоны угасли, огонь в теле схлестнулся со стеной чужеродного, живящего пламени, какое разжигают на лесной просеке, когда хотят предотвратить беглый низовой пожар.
«Просто не сопротивляйся, — звучало заезженной пластинкой у нее в голове. — Позволь принять в себя твоё проклятие».
Это что же он сейчас творит?! Очередной эксперимент у него или лечебная процедура?
Юлиана только вошла во вкус, как поцелуй неожиданно оборвался. Дом Пелагеи — от мрачного сырого подвала до пыльных недр чердака — озарился лучистым сиянием.
И прилив острого, обволакивающего наслаждения поглотил остатки разума, оголив чувства, как провода под напряжением. Невыразимо прекрасное, мучительное удовольствие заволокло глаза пеленой, угнездилось в груди слепящим солнцем и переполнило светом каждую альвеолу в лёгких.
Короткое замыкание. Юлиана разучилась дышать. Испив эссенции чистого блаженства, она в бессознательном порыве простёрла руки — и обнаружила, что обнять ей решительно некого. Пустота, противоречащая удивительному чувству наполненности. Чужое, но столь желанное присутствие в сердцевине неисправного механизма ее души.
Мир сделался для нее подобием хрустального шара, внутри которого бесконечно сыплются и порхают блёстки.
И вновь накатил приступ сумасбродного счастья. Она ощутила себя разобранным пазлом, детали которого внезапно встали на свои места. Судорожный вдох. Океан беспредельного света, вытягивающий из тела тёмные нити боли, метаний, тревог. Нити смотаны в клубок, клубок — сожжен дотла.
Пожар потушен.
Время остановлено.
Медленно осыпаются на лицо белые лепестки…
Проснувшись на заре, Юлиана задалась всего одним вопросом:
— Кто я?
Поправочка. Двумя:
— Что сегодня за день?
Хотя нет. Даже тремя:
— Какого чайного гриба я здесь делаю?
Она повернула голову, с неудовольствием отметив, что затылок ее всю ночь покоился на груде грязных плащей-дождевиков. Под боком обнаружился обессиленный Киприан. Он лежал на полу, странно вытянувшись и задрав подбородок кверху. Обманчиво-блёклый, вводящий в заблуждение своим бездвижием. Упавший осенний лист, готовый в любой момент пустить корни.
Следующий вопрос, заданный самой себе, вверг Юлиану в шок и пригнал к щекам волны рдеющего румянца.
— Что произошло этой ночью?!
— Ничего такого, о чем бы стоило сокрушаться, — измождённо проговорил Киприан и, приподнявшись на локтях, послал ей многозначительный взгляд.
Ощупав своё бренное тело, Юлиана онемела от потрясения: сорочка-то разорвана! Чем они вдвоем, интересно, вчера занимались?! Она порывисто села и, стараясь не глядеть в его сторону, заозиралась в поисках чего-нибудь, что заменило бы ей ширму. Но была вынуждена бросить эту бесплодную затею, потому как Киприан приблизился и мягко вернул ее в горизонтальное положение.
— Не суетись, — сказал он, заботливо нависнув над ней. От его одежд шла сладковатая горечь дыма. — Лучше взгляни внимательно на свои язвы.
Юлиана была не в силах противиться его непререкаемому тону и послушно осмотрела себя под уцелевшей частью ночной рубашки.
— Никаких язв нет, — сказала она.
— Вот именно.
— Что значит твоё «вот именно»? — наморщила лоб Юлиана. — Ведь они пропали после бани-самопарки!
Маска холодной сдержанности на лице человека-клёна сменилась недоумением. Неужели он перестарался и у Юлианы отшибло память? Или, может, она притворяется?
Киприан придвинулся к ней вплотную и пытливо заглянул в ее ясные очи, чтобы понять: ничегошеньки не ясно. Там отражался неподдельный испуг.
— Ты что со мной сделал? Превратился в Незримого, проник в… мое тело. Разобрал по клеточкам и снова сложил?! — осипшим от волнения голосом проговорила она.
— Значит, всё-таки помнишь, — заключил тот с тенью улыбки на устах.
— Не помню, а предполагаю, — уклончиво ответила Юлиана. Пробелы в памяти восполнялись постепенно. События прошлой ночи всплывали, как затонувшие корабли, парализуя способность к здравому рассуждению. И в один прекрасный миг у Юлианы пересохло во рту. Выходит, он ее всю насквозь рассмотрел, изучил под лупой каждый недостаток и теперь осведомлен обо всех ее потайных мыслях?! До чего же неловкая ситуация!
Она закрыла лицо руками, прекрасно понимая, что таким образом не спрячешься.
— Да перестань. Или ты предпочла бы валяться в бреду и стенать от боли? — поинтересовался Киприан, привлекая ее к себе.
— Пусти, клён бессовестный! — воспротивилась та и принялась самозабвенно лупить его кулаками.
— Отличный удар! — похвалил Киприан после седьмого по счету тумака. — А еще ты, кажется, помолодела. Морщинок вокруг глаз стало меньше. И цвет кожи — ммм…
— Чего? — опешила Юлиана. — Что за «ммм» такое?!
— Теперь будешь целых три века молодая и здоровая. А через три века повторим, — коварно подмигнул он. — Для закрепления эффекта.
Улучив миг замешательства, он не менее коварно обвил руками ее талию и посоветовал смириться с поражением. Тут-то их и застукали.
Юлиана была готова поставить горсть золотых монет против дохлой крысы, что Пелагея делает свои подмётки из бархата. По мастерству тихо подкрадываться хозяйка лесного дома побила все мыслимые и немыслимые рекорды.
— Ну что, удалось побороть недуг? — спросила она, участливо склонив голову набок.
Киприан вздрогнул, но кольца объятий не разомкнул.
— И не только недуг, — не оборачиваясь, сообщил он. — Также был побежден кое-кто вредный и злоехидный.
— Это я-то злоехидная?! — возмутилась Юлиана. — А ну, отлипни!
Она пихнула его плечом, вскочила и, требуя себе зеркало криком, переходящим на фальцет, умчалась в тайную комнату. Чудом с лестницы не навернулась. Растрёпанная, босиком, в порванной сорочке. Пелагея только усмехнулась ей вслед.
Будь воля Грандиоза, в королевском указе значился бы единственный пункт и гласил бы он: «Катитесь!». Да непременно с восклицательным знаком. Если бы к комплекту «Король Вааратона» прилагалась корона, она бы тоже покатилась. По гладкому блестящему полу. И плевать, что с бриллиантами.
Впрочем, при всём своем богатстве короной Грандиоз обзавестись не успел. В первую очередь, он человек искусства. А уж во вторую — правитель. До некоторых пор градоначальники и без него неплохо справлялись. Ключевая фраза здесь — «до некоторых пор».
Взять хотя бы старейшину Сельпелона. Ведь славный был малый: держал народные настроения в узде, за разбой и грабежи наказывал нещадно. А теперь что? Тюфяк тюфяком.
Грандиоз в который раз пожалел, что проблемы не золотые слитки и их не запрячешь в сейф. Вечно напоминают о своем существовании.
По ночам улицы с завидным постоянством патрулирует Мерда. Нанять ее, что ли, к жандармам в штат? Глядишь, зарплата с пайком сделают из нее человека. Образумится, перестанет честной народ истреблять. Хотя после того как вышел указ о комендантском часе, на тот свет с билетом в один конец путешествуют, в основном, пропойцы да продажные девки.
А честной народ, если душой не кривить, не очень-то честен. Саботаж, мелкое вредительство, забастовки…
Грандиоз припомнил, какой концерт ему недавно закатили под окнами бунтари с плакатами, и машинально потянулся за пузырьком валерианы на стилизованном под старину комоде. Собственный провал на сцене упорно не желал изглаживаться из памяти. Хоть ты лбом об стенку бейся! Убедившись, что поблизости нет слуг, Грандиоз прошелся к стене и от души приложился челом к узорным обоям. Искры из глаз, синяк наливается, позорный эпизод из прошлого на месте. Что и требовалось доказать.
Чтобы уронить достоинство, много труда не надо. А вот попробуй его потом подними из отхожей ямы, вымой да вычисти. И ведь не факт, что снова с грязью не смешают.
Грандиоз проплыл от стены к комоду, досадливо потирая синяк. После того как колесо фортуны наскочило на кочку и вылетело в кювет, он заметно убавил в весе, с гораздо меньшим грохотом бухался в кресло и не рисковал проломить пол. С одной стороны, хорошо — мебель целее будет. А с другой…
Не исхудал бы Великий, если бы изнутри его не выжирала свирепая, волчья злоба. Больно долго кормили его обещаниями. И что в итоге? Несварение, тошнота — в прямом и переносном смысле. А еще острая потребность переломить чью-нибудь шею.
Эту потребность Грандиоз удовлетворял по мере поступления в особняк сбежавших негодяев. Вчера, например, приволокли специалиста по арниям. Его уже ждала отдельная камера — с пыточными приборами, крысами и большими черными пауками. Но прежде чем подлеца бросили в подземелье, Грандиоз в пылу ярости высадил ему зуб.
Мошенник Яровед, которого изловили по горячим следам, вместо награды нарвался на мощный кулак и загремел в госпиталь с переломом.
Войдя в раж, Грандиоз с энтузиазмом отдубасил парочку неповоротливых лакеев и продолжал заниматься членовредительством до тех пор, пока не иссяк азарт.
Селена от невменяемого батюшки предпочитала держаться на расстоянии, Гедеон отсиживался в своих покоях с тромбоном в обнимку и изредка наигрывал на нем дрянные мотивы.
Вчера ему повезло: не в меру склочный папаша во время репетиции практиковал кулачные бои, поэтому до непутевого отпрыска так и не добрался. Но сегодня с утра ни визгов с топотом, ни звона столовых приборов, по ошибке принятых за метательные снаряды, снизу не доносилось. Особняк как будто замер перед бурей.
Грандиоз взял с блюдца орешек, покатал в мясистых ладонях и швырнул в горничную, которая, тоненько пискнув, скрылась за дверью. Он был готов разразиться вспышкой ярости по малейшему поводу. Нервы натянулись скрипичной струной. Подкрути колок сильнее — и струна лопнет.
Великий накручивал себя, как мог. Припоминал титулы и звания, какими его наградили в народе по вине Звёздного Пилигрима. Распалялся при мысли о государственном перевороте. Чуть ли не рвал на себе и без того редкие волосы, когда думал о Пелагее. Ведь все неудачи начались именно с нее да с ее клятых прихвостней.
"Правитель-браконьер"? "Двуличный пустобрёх"? Что ж, он заслужил эти прозвища. А к ним вдобавок так и просится "Король-тупица". Потому что проявил мягкость там, где следовало приставить нож к горлу. Предупреждал вскользь, когда нужно было ставить ультиматум.
Лесные люди дикари, намёков не понимают и в дипломатии не смыслят. Для них куда доходчивей язык ружья и секиры.
Грандиоз болезненно дёрнулся и ненавидящим взглядом едва не пробуравил кессон на потолке. На втором этаже фальшиво заквакал тромбон.
Уж в чем был хорош Гедеон, так это в умении выводить из себя. Слуги, правда, крепились, ходили с затычками в ушах и при нём неудовольствия не выражали. Зато потом со смаком обсуждали его никчемную импровизацию, и самого его немилосердно костерили за глаза.
Терпение Грандиоза лопалось сразу. Как мыльный пузырь, надутый из дешевого раствора.
Заслышав ненавистную игру, он наконец-то нашел повод, чтобы взорваться, извергнуться вулканом и выплеснуть накопившуюся злость. Ворвавшись в комнату с физиономией цвета вареной свёклы, он перво-наперво с чудовищным треском и звоном рассадил тромбон Гедеона о стену. Слуги, наполовину оглохшие от его музыкальных изощрений, торжествовали победу.
А затем начался второй акт представления под названием "Вправь сыночку мозги".
— Или ты завязываешь с музыкой, — проревел Грандиоз всем медведям на зависть. — Или ноги твоей здесь не будет!
Что ни говори, а глотка у него была лужёная. Какие данные пропали зря!
Гедеон ошарашенно выпучился на взбешенного родителя и понял: дело труба. Точнее, тромбон. За дверь он выскочил, как кролик, на которого натравили свору борзых.
— Если Пелагею не изведешь, не возвращайся! Пока не прикончишь змею подколодную, знать тебя не желаю! — громыхало ему вдогонку.
В тот же день Гедеона выставили за ворота — прямо в лапы толпе, которая выражала молчаливый протест и осаждала резиденцию Великого без перерывов на завтрак, обед и ужин. Ели бунтари, не сходя с места, всякую гадость вроде просроченных консервов, вскрытых затупившимся ножом, или зловонной луковой закуски.
— А! Зверёныш Грандиоза! — отреагировала на его появление общественность. — Вздуем-ка лодыря, братцы!
— Друг дружку вздувайте, идиоты! — огрызнулся Гедеон. Подхватил с земли заржавелый тупой нож — и был таков. Из толпы в него вяло запустили парой забористых выражений и гнилым помидором в количестве одной штуки. Помидор не долетел — шмякнулся на мостовую, прямо перед носом у Пересвета.
— Ну и ну! — присвистнул тот. — Вот он, символ народного несогласия!
Если поначалу Гедеон надеялся отсидеться в каком-нибудь кабаке или снять номер в гостинице, то теперь надежды развеялись пеплом. В лицо его знают и люто ненавидят лишь потому, что он Грандиозов наследник. Наличности из дома захватить не удалось. Всё его богатство сейчас составлял несчастный нож для вскрытия консервных банок. Кто бы мог подумать, что судьба столь подло подставит ему подножку?
— Что ж, убью Пелагею, принесу доказательства, да и дело в шляпе, — мрачно решил Гедеон. Одернул рубаху под двубортным шерстяным пиджаком, надвинул на лоб беличью шапку — и бегом к Сезерскому тракту, пока не стемнело.
Злые языки трепали о Пелагее разное. Но чаще других в разговорах проскакивали эпитеты "безумная" и "могущественная". Слейте эти качества в равных пропорциях — и вы получите взрывоопасную смесь.
Гедеон остановился на хрустящей заснеженной тропке, чтобы перевести дух. Выдохнул струйку морозного пара и почесал затылок под шапкой. Его враг невменяем, с букетом причуд и недержанием волшебной силы. Более того, этот враг — женщина. А значит, остерегаться ее следует вдвойне.
Он поискал глазами ориентиры. Ни указателя, ни зарубки на сосне. Непролазный, глухой лес. Селена пугала его страшилками о том, будто деревья глотают охотников живьём. Упоминала о каких-то призрачных арниях, в которых ни в коем случае нельзя стрелять. Что тут скажешь? Больная у сестрицы фантазия. Вот и весь сказ.
Гедеон пожалел, что не успел сменить мешковатые домашние штаны на что-нибудь поплотнее. Ветки бузины и волчьего лыка хлёстко секли по ногам. Чернели по бокам худые рёбра елей. В дупле бестолково ухал заспанный желтоглазый сыч.
Гедеон встряхнулся и прибавил шагу. Ночь спускалась слишком быстро. Слишком охотно распускала над Вааратоном свои черные крылья, словно между нею и Мердой существовал тайный сговор.
Бросив через плечо затравленный взгляд, Гедеон скрипнул зубами и подхватился бежать. Померещилось ему или за деревьями вправду мелькнул чей-то мутный силуэт?
Треск валежника под ногами, гиблая тишь за спиной. Кто-то позади со свистом втягивает воздух, и страх набрасывает на Гедеона свою липкую гипнотическую сеть — не стряхнуть, не выпутаться. Только знай, беги, пока ноги несут. И молись, чтобы тропа не заманила в западню.
Наледь, рытвина, сугроб — какие «ценные» подношения! Колотьё в боку превращается в пытку, по позвоночнику струится пот, а сердце так и норовит выскочить из груди. Ледяной воздух проникает в горло, просачивается в лёгкие. Меньше всего хочется думать о том, от кого бежишь. Но ее образ будто нарочно встаёт перед глазами: полусгнивший скелет, обросший не то змеиной чешуей, не то кожей, взятой у жертв взаймы. Мерда преследует добычу, не зная устали. И если остановиться сейчас, больше ни шагу ступить не сможешь.
В сгустившихся сумерках впереди маячат присыпанные снегом кусты. А за ними забор. С калиткой? Пожалуйста, только бы не на замке!
Гедеон подлетает к калитке, дергает изо всех сил. Удача! Застревая в сугробах, он бежит к парадному входу. И кажется, будто дом тяжелой бурой громадой зигзагом скачет ему наперерез. Но потом Гедеон вспоминает о защитной нити. Нить его нипочем не пропустит. Разрезать ножом? Шальная мысль отскакивает рикошетом, как брошенный по водной глади плоский камень.
«Вот ведь дубина стоеросовая! — шипит Гедеон. — Калитку-то не запер!»
Он спешит обратно, но там его поджидает Мерда. Рот разинут в хищном оскале, глазницы истекают лиловым светом. Воля медленно гаснет, но тело еще сопротивляется, и ноги несут Гедеона к угрюмой коренастой сосне, что растет рядом с домом.
«Съела? Вот то-то же. Не на того напали!» — нервно хохочет он, взобравшись по стволу. Дивные дела творятся! Никогда прежде по деревьям не лазил, а тут вдруг нате вам! Видно, страх не только липкими сетями разбрасывается, но и прыти прибавляет.
Мерда покружила под деревом, повыла изголодавшим койотом и согбенной фигурой удалилась кружить возле дома. Расстроилась, что ускользнул ужин? Держи карман шире! Такие, как она, расстраиваться не умеют.
Мало-помалу Гедеон успокоился, свесил ноги с крепкой сосновой ветки — и только теперь обнаружил, что кожу на руках содрал до крови, а в прорехи на штанах задувает морозный ветер. Поёжился, подышал в ладони и клацнул зубами: до чего же нынче холодно! До косточек пробирает.
Если срочно что-нибудь не предпринять, утром с дерева его будет снимать пожарная бригада — синего и окоченевшего.
Он ползком подобрался к середине массивной ветки, и, вцепившись в нее всеми конечностями, заглянул вниз. В окнах дома уютно горел свет. Эх, там топят сейчас печь и, наверное, пекут пироги. А может, блинчики или запеканку. Вон, какой соблазнительный аромат из форточки!
Конечно, кушаньям из особняка местные харчи и в подметки не годятся. Но голод товарищ непритязательный. Ему лишь бы желудок был полон. А уж чем — вопрос вторичный.
Гедеон сглотнул слюну и насторожил слух: за прочными бревенчатыми стенами лаял пёс. Безобидно спорили голоса.
Он в надежде глянул на крышу. Из печной трубы щедро валил дым. По ней внутрь не пробраться. А как насчет той, другой?
Гедеон поёрзал на ветке и стал осторожно пробираться к краю, обмирая при малейшем скрипе и шорохе. С каждым движением хвоя роняла снежные хлопья и тихонько шуршала по скату крыши. План прокручивался в голове колесом самоходной повозки. Очень тугим, сдувшимся колесом.
Спуститься по трубе, достать из кармана нож и пырнуть им первого, кто попадется под руку. Нет, провал очевиден. Судя по оживлению, в доме явно есть гости. И если он нападет на хозяйку, его непременно схватят.
Тогда можно включить режим дурака, прикинуться декорацией или спятившим трубочистом. А потом под сурдинку Пелагею и пришить. Она же не человек. Ведьма! А убийство ведьмы не преступление. Скорее, подвиг. Разве не так?
Какая-то часть Гедеона с доводами соглашалась. Но что-то внутри противно сжималось змеиными кольцами вокруг сердца, подтачивая уверенность и сбивая весь настрой.
Когда ветка одобрительно хлопнула по черепице мохнатой лапой, Гедеон изловчился, запрыгнул на крышу — и беспомощно заскользил навстречу своей погибели.
Старушка Дорофея подоткнула Майе одеяло, накрыла ее поверху цветастым клетчатым пледом и собралась уже потушить свечу. Но Майя задрыгала ногами и, сморщив носик, капризно затребовала сказку.
— Эх, избаловала я тебя! — притворно огорчилась Дорофея. — Ну, слушай. Стоит посреди леса дом. Загадочный, древний, как мир. Многие люди пытались туда проникнуть. Кому-то выпадало счастье подружиться с хозяином. А кого-то словно мощным пинком отшвыривало от крыльца. Но еще никому со злыми намерениями не удавалось переступить порог. Правда, ведет в тот дом одна тайная лазейка. Только птица ее разглядит. Говорят, если кто недобросовестный этой лазейкой воспользуется, тотчас забудет всю прошлую жизнь свою и даже собственное имя…
Трёхмерный Эремиор, черный, как мрак в шахте, стоял, прислонившись к косяку, и не мигая глядел на подопечную. Но Теора делала вид, будто его не существует. Обжигая нёбо кипятком, пила из кружки имбирный чай, болтала ногами под скамейкой и громко смеялась.
— Ни за что больше в этот клуб не пойду! — заявила она Пелагее. — Если для того, чтобы тебя впустили, нужно непременно избивать беднягу-амбала, я, пожалуй, обойдусь без уроков самообороны.
— Теперь, когда у тебя есть такой защитник, оно конечно… — протянула Пелагея.
Пока Теора сосредоточенно заливалась румянцем, ее взгляд блуждал по кухне. Скользил по горе перемытых деревянных мисок, цеплялся за бисерную занавеску и неуклонно устремлялся к покровителю. Приходилось одергивать себя, спешно переводить разговор в другое русло и изображать беспечность, хотя к Эремиору ее тянуло неимоверно.
Теору обуревал стыд. Он подкрался, едва на смену слабости пришло трезвое осознание того, что она натворила. Поделиться с покровителем силами — и каким кощунственным способом! Что бы сказал отец? Какие бы глаза сделались у матушки? А дед Джемпай? Впрочем, он бы, наверное, не осудил. Ошибки юности, снисходительно сказал бы он. Молодо-зелено.
Может, кому-то и зелено, а у Теоры лицо горит, что твой фонарь. По телу бродит странный озноб. И бьётся пульсом на виске не то сигнал тревоги, не то волнительное предчувствие: приблизишься к Эремиору — пропадёшь.
Щурясь, как кот, готовый пойти на компромисс, человек-клён с чрезвычайным усердием менял в масляной лампе фитиль. Юлиана подбежала к нему сзади и обняла без малейшего укола совести. Киприана проняла дрожь.
— Это что ж, я теперь и не умру никогда? — заискивающе спросила она, делая попытки узреть его дивный лик.
— Почему не умрёшь? Когда-нибудь обязательно, — благодушно заверил он. — Только в момент смерти ты будешь красивой и в полном здравии.
Марта подцепила от Пирога привычку осуждающе фыркать всякий раз, как события принимают неугодный ей оборот. Вот и сейчас не удержалась.
— Ох уж мне эти древние сущности! — фыркнув, сказала она. — Сбивают людей с пути истинного!
Сняла ненавистные сапоги, грохнула об пол ведром с замерзающей родниковой водой и пристроила в углу коромысло.
— Оставь мою древнюю сущность в покое, — парировала Юлиана с блеснувшей во взгляде угрозой. — А если тебе так уж не терпится сойти с истинного пути, советую поискать кого-нибудь другого.
— Да нужен он мне сто лет! — не осталась в долгу Марта. — Должна сказать, я глубоко разочарована. Глубже только колодезная яма.
В сердце Марты было сухо и пусто, как в выкипевшем чайнике. Тут и там отваливались со стенок и гулко падали на дно наросты накипи. А если хорошенько присмотреться, можно было заметить прибитую к серцу табличку с надписью «Закрыто на ремонт».
Предаться горьким мыслям относительно затрат и длительности этого ремонта Марте помешал шум. Точнее, грохот.
Что-то с силой ударило по крыше, проехалось по черепице до водосборного жёлоба и затихло, предвещая новый поворот в судьбах человечества.
— Гигантский кот? — беззаботно предположила Юлиана.
— Гигантский ком! — со знанием дела заявил Пирог.
— Ага, с неба свалился, — встрял Кекс и проклацал когтями по направлению к камину. — Скажите еще, что метеорит.
Тем временем притаившееся на крыше нечто аккуратными шажками, дабы не ухнуть ненароком вниз (а заодно и в лучший мир), стало подбираться к деревянной кровельной лестнице. Засадив несколько заноз в задубевшие на морозе пальцы, гигантский кот, гигантский ком (а может, метеорит), взобрался к каминной трубе, осенил себя знамением — и начал рискованный спуск.
«Интересно, те, кто живёт внизу, станут меня хоронить или так бросят, в какой-нибудь канаве?» — тоскливо подумал он, когда опорные стены трубы с роковым шорохом ускользнули из-под ног.
В продолжение своего позорного, но краткого полета по направлению к каминному зеву он успел подумать о том, что если Пелагея всё же решит потратиться на похороны, это влетит ей в копеечку, а сама она, вероятно, вылетит в трубу.
В какой-то миг в голове у Гедеона всё перемешалось, как в калейдоскопе, и приземлился он пятой точкой ровнёхонько на свежесложенные в камине дрова. Марта как-раз примерялась, чтобы чиркнуть спичкой. Не отскочи она в нужный момент, крику было бы вдвое больше. А так оглушительно орал только Гедеон. Едва не сорвав связки, он расчихался, пробормотал извинения и с горем пополам выполз из камина, потирая ушибленное место. Коврик испачкал копотью, на кирпичах портала оставил грязные отпечатки пальцев и ошалело повертел головой.
Пути к отступлению были отрезаны. Его окружили со всех сторон и пытались прожечь неприветливыми (точнее, просто-таки свирепыми) взглядами. Ни дать ни взять, инквизиторы при исполнении.
— Ну, что я говорил? — произнесла тонким голоском белая мохнатая собачонка. — Никакой это не кот.
Гедеон отшатнулся от собачонки, как будто та была разносчиком чумы. Cудя по всему, на его чумазом от сажи лице отразился безысходный, вселенский ужас. Потому что над ним наконец сжалились, протянули салфетку и позволили хоть немного привести себя в порядок.
— Я Пелагея. А ты кто? — спросила миловидная девушка в юбке с оборками. Деревенский стиль, доверчивый тон. Она единственная не глядела на него с подозрением и не собиралась прожигать в нем дыру.
«Стало быть, Пелагея (до чего же знакомое имя!). А я-то кто?»
Сняв беличью шапку, Гедеон почесал в затылке, напряг извилины, но не сумел вспомнить ничего, кроме ненормативной лексики. Куда подевалась его память? Неужели зацепилась за трубу на крыше и теперь реет там гордым флагом?!
Раздумывая над тем, кто он такой и чего в этом мире достоин, Гедеон поймал насмешливо-презрительный взгляд дамочки, закованной в корсет и длинную зеленую юбку. От дамочки так и веяло высокомерием. Она легонько пихнула в бок соседа — высоченного юношу с копной нечесаных рыжих волос и кое-как водруженным на голову венком из кленовых листьев. Взгляд юноши — пронзительный, дотошный — в буквальном смысле вывел Гедеона из равновесия. Он оступился, схватился за каминную полку — и был немедленно уличён в сокрытии улик. Из кармана у него выпал нож. Ножом заинтересовалась вторая собачонка — зубастая, хвостатая, чернее угольной пыли. На Гедеона утробно зарычали. Гедеона оттеснили к разверстой пасти камина и попытались укусить.
А потом какая-то остроносая, худощавая и нескладная, как циркуль, девица увела Пелагею в сторону и принялась разгорячённо перед ней жестикулировать.
По традиции, в трубу лесная дева щедро швыряла подарки на любой вкус и цвет. Но случалось это не раньше новогодья. Чумазый вихрастый паренёк с решетом вместо головы и драными штанами был явно не подарок. Стоило ему вытереть физиономию от копоти, как Марта забила тревогу. Схватила Пелагею за рукав и без всяких церемоний потащила за собой.
— Знаешь, кого к нам занесло? — зашипела она, изображая жестами не то пустынные вихри, не то буйно разросшийся папоротник. — Это — сыночек Грандиоза!
— Уверена?
— Зуб даю! О нём в газете недавно статья вышла. С портретом. — Она развела руки в стороны. — Вот такущим!
Пелагея была, как всегда, в своём репертуаре.
— Даже если сын Грандиоза, что с того? Разве он не гость?
Марта в отчаянии хлопнула себя по лбу и состроила жуткую гримасу.
— Ты когда-нибудь видела, чтобы гости приходили через дымоход? Лазутчик он! Засланный казачок. И его наверняка выгнали из дома. А таких, как он, без причины не выгоняют. Он либо кого-то заколол, либо собирается. И нож прямое тому доказательство.
Пелагея пожала плечами и сдавленно рассмеялась. Кого можно заколоть тупым ржавым ножом?!
Прошелестев юбками к тому месту, где Пирог устрашающе щёлкал на лазутчика зубами, она едва не убила друзей наповал своей очередной остроумной догадкой.
— Знаю, — заявила она до колик перепуганному Гедеону. — Ты Сенька, наш новый трубочист. А ножик — чтобы грязевые наросты соскребать. Верно?
Парень горячо закивал, рискуя вывихнуть шею. Раз его память болтается на трубе, почему бы временно не побыть трубочистом Сенькой?
Наивный. Он никак не предполагал, что ему без дальних разговоров устроят проверку на прочность. Сверкнув глазищами величиной с крупную маслину, черный кот покинул истерзанную диванную спинку, не спеша проследовал к Гедеону и уселся напротив, как полноправный хозяин.
— Котик, — неуверенно пробормотал Гедеон и протянул руку, чтобы погладить.
«Котик» одарил его высочайшей милостью, позволив с полминуты любоваться, как в бездонных колодцах глаз множатся и расцветают мерцающие галактики.
Кошачьему достоинству нанесли поистине смертельное оскорбление, когда заставили прервать игру в гляделки выверенным пинком. Обормот отскочил с шипением ракет, какие запускают в воздух во время фейерверков. Шерсть наэлектризована, вместо хвоста жезл регулировщика. Гедеон пришел в сознание, тряхнул вихрами и отполз от кота подальше.
— Не обессудь. Он со всеми так, — извинительно сказала Пелагея.
— Дашь ему себя загипнотизировать — улетишь в иное измерение, — хрипатым зловещим голоском пообещал Пирог. По всему видать: он на этом собаку съел.
Гедеон простонал и схватился за голову. Его контуженная память угодила в реанимацию. Что называется, прими и смирись. Благо, на здравомыслие пока никто не покушался.
«Говорящие псы? Cверхъестественный кот? Измерения? Крот всевидящий, куда я попал?!»
Если бы всевидящий крот взаправду существовал, он ответил бы, что в сказку. И непременно бы внёс поправку: не попал, а вляпался. Причем вляпался основательно. По самую макушку.
Решения Пелагеи — одно другого гениальнее — били на поражение.
— Сенька, будешь спать на печи, — сообщила она огорошенному Гедеону. — Там как раз лишняя подушка с одеялом. И место освободилось.
Марта еле удержалась, чтобы не взвыть от негодования.
— А мне куда прикажете? В ящик?!
— Разве что сыграть, — вполголоса сострила Юлиана и прыснула, уткнувшись Киприану в спину. Судя по всему, происходящее изрядно ее веселило.
Если однажды в ящик сыграет она, в некрологе почти наверняка напишут: «Скончалась от смеха».
Ритуал возведения лазутчика в трубочисты Теора пропустила от начала и до конца. Когда она ринулась за Пелагеей встречать незваного гостя, пространство на миг подёрнулось густой ежевичной пеленой, и она непостижимым образом очутилась в объятиях Эремиора.
Холодный, что мрамор. С виду бесстрастный, но внутри чувства так и кипят. Обжечься как нечего делать.
— Что происходит с тобой? Ты словно меня боишься.
Ожог первой степени.
— Не тебя. Себя. — Голос Теоры дрожит. Сердце стянуто острыми нитями. — Пожалуйста, отпусти…
Эремиор глух к ее просьбам.
— Почему я больше не могу читать твои мысли? — допытывается он, и клочья невидимого пламени лижут бархат ее кожи.
Ожог второй степени.
— Отпусти, — зажмурившись, молит Теора. «Никогда не отпускай!», — хочется крикнуть ей.
Пояс платья перекручен, плечо обнажено. Нити стягиваются туже.
— Ты дала мне сил. И ты же лишила хладнокровия. Теперь мне будет очень сложно отдать тебя на растерзание ей.
Теора поворачивает голову к покровителю до мышечного спазма в шее, но его взгляд устремлен за оконную раму. Там, во мраке стылой снежной ночи, ветер треплет безобразный балахон на составном, членистом теле Мерды.
Путы объятий разорваны. Теора вскрикивает и бросается к окну. Страх и отвращение борются в ней с чувством долга. Принести себя в жертву! Сейчас!
Отчего-то разговоры в гостиной делаются глуше. Тихо, настороженно стучит маятник настенных часов. Не следовало Теоре так кричать. Если б она бесшумно выскользнула во двор, никто бы и не заметил.
Только потом понимает: погашая внешние звуки, в ушах шумит кровь.
Эремиор перехватывает ее у бисерной занавески.
— Нет, — коротко бросает он на выдохе. И обруч эбонитово-черных рук вновь смыкается у нее на талии. — Не прощу себе, если ты умрёшь.
Теора чуть не плачет от безысходности и отчаяния.
— Кто, если не я?!
До чего же он холоден! И до чего же горячо находиться с ним рядом!
Она пробует разомкнуть ледяное кольцо объятий, когда ее неотвратимо настигает забытьё. Вязкое, точно трясина. Сладкое, как гречишный мёд.
Чтобы искоренить эту его привычку, Теоре понадобятся годы: истратив запасы слов, Эремиор насылает сны, противиться которым невозможно.
Граней у Марты много. И все острые. К какой ни притронься — поранишься. Пересвет науку давно усвоил, потому к Марте лишний раз не лез. Гедеона в тонкости общения с «многогранной натурой» не посвятили.
— Моя миска! Отдай! — потребовала она за общим столом.
Новоявленный трубочист возразил. Мол, миски одинаковые, друг от друга не отличить: сплошь из дерева, с зазубринами и неровными краями.
— Будешь перечить — рот зашью, — пригрозила Марта. Да с таким видом, что волей-неволей поверишь: зашьёт, не побрезгует.
Ткнула его носом в пометку на своей персональной тарелке и гордо удалилась на кухню, отстукивая марш каблучками начищенных туфель. Вернулась она с тяжелым противнем, на котором румянилась стопка ароматных блинов. Пелагее дала, Киприану дала, Юлиане дала, а его, Гедеона, обделила.
— Зачем задаром кормить? Пусть сперва себя в деле покажет, — желчно сказала Марта.
Желудок Гедеона заявление опротестовал. Громко, настойчиво. Сразу видно: голодать трубочист не привык.
Киприан укоризненно качнул меднокудрой головой и глянул на Марту с таким выражением, словно она только что утопила беззащитного котёнка. Юлиана щёлкнула языком, заметив, что это уже перебор.
— Вот мне любопытно, как бы ты запела, если б мы тебя, не покормив, после чердачного морока заставили полы натирать? — сказала она, вгрызаясь в свернутый треугольником блин.
Тот, кто думал, что Марта устыдится, пребывал в глубоком заблуждении. Она с ненавистью шмякнула Гедеону на тарелку причитающуюся порцию и едва туда же не плюнула. Ее так и подмывало крикнуть: «Я знаю, кто ты! Убирайся, и чтобы духу твоего здесь не было!». Кулаки воинственно сжимались и разжимались, а в своих остросюжетных фантазиях Марта уже вовсю метала в самозванца молнии вперемешку с колюще-режущими предметами.
Останавливало лишь то, что у Пелагеи на Гедеона имелись какие-то свои, туманные и весьма неоднозначные планы.
Перед сном Марта вновь попыталась воззвать к ее рассудительности. Напевая невнятную песенку и подогнув под себя ноги, Пелагея сидела на кухонной лавке за выщербленным столом и тщательно протирала тряпкой пузатые бутылки с законсервированными внутри хвощами.
— Давай начистоту, — сказала Марта. Уселась напротив, отодвинула локтем масляную лампу и выдернула бутылку у Пелагеи из рук. Разлапистый стебель хвоща выпустил в зеленоватую воду несколько пузырьков. — Зачем тебе понадобился вражеский потомок? Уж не собираешься ли ты его перевоспитать?
— Не такой уж и вражеский, — примирительно отозвалась та. После чего занялась новой бутылкой, выуженной из-под лавки. За желтым стеклом бултыхалось продолговатое корневище неведомого предназначения. — Перевоспитывать не буду. А выгонять его сейчас во тьму кромешную — последнее дело. Ты уж потерпи.
— Значит, завтра выгонишь? — не скрывая облегчения, спросила Марта.
Пелагея вздохнула и зябко повела плечами, ёжась под шерстяной шалью.
— Он всё забыл, понимаешь? А ведь явно шел сюда не с благими намерениями. Надо дать ему шанс исправиться, начать жизнь с чистого листа.
Марту прорвало на сарказм:
— Какой-то дом благотворительности, честное слово!
— Очень верно сказано. Меж бревен дома заложены особые чары. И от нас ничего, кроме доброты не требуется.
— Однажды, — пасмурно предрекла Марта, — твоя доброта вылезет нам боком.
Грохнула бутылкой о столешницу, с трудом удержалась от соблазна опрокинуть лампу и быстрым шагом вышла из кухни, оставив Пелагею одну в зыбком коконе света.
В своих предположениях она еще никогда не была так близка к истине.
— Исчезни, заморыш! — угрожающе процедила Марта и, рассевшись на полатях, запустила в Гедеона подушкой. Следом за домотканым снарядом полетело свернутое валиком одеяло. — Печь моя!
— Да что ж ты за жадина?! Заладила, моё да моё! Мне, может, и не надо. Я, может, и на скамейке улягусь, — выдал Гедеон, исправно ловя подачу. — Лучше объясни, за что ты на меня так взъелась?
— А не догадываешься? — прошипела Марта с высоты своей неприступной цитадели. — Я о тебе всё знаю!
Плюнула сквозь зубы и осеклась.
— Какая досада! — воскликнул тот. — А я вот совсем ничего. Даже, как зовут, не помню. Сделай милость, расскажи.
Вооружившись подушкой, он шустро обогнул стол, прислонился к оштукатуренному печному боку и, минуя глаза, заглянул Марте прямо в душу.
— Не расскажешь?
Она отшатнулась, ощущая, как играет на щеках краска. Со свистом втянула воздух сквозь заложенный нос. Враг! Перед врагом нельзя давать слабину! Иначе недалек тот день, когда в бутылке из цветного стекла окажется замаринованным кто-то вроде Марты.
Спохватившись, она изо всех сил ударила Гедеона зажатой в руках подушкой. Из них двоих сорная трава — именно он. Сын главного мошенника в стране, пусть и из знатного рода. Выполоть и бросить в компостную яму!
Битва с сорняками на ночь глядя не лучшая из затей. Ответный удар прилетел Марте, когда она была уверена, что враг свернёт знамёна. Подушкой по лицу — какое гнусное злодейство! Надеешься избежать наказания? Трус! Возмездие не замедлит.
— Кусок гнилого мухомора! Получай!
— Вобла вяленая!
— Осьминог тушёный!
— Скользкая каракатица!
А вот это уже обидно.
Помянутых всуе моллюсков наверняка извела бы икота, умей они икать.
Переход на более едкие метафоры был заглушён треском рвущейся наволочки. Что там внутри? Лебяжий пух? А чердак Пелагеи знает толк в набивке!
Позорно хохоча, Марта метнула в противника останки павшей в бою подушки, отгородилась занавеской — и не заметила, как заснула. Всю ночь ей снились тушеные осьминоги с каракатицами, заспиртованная в банке голова Гедеона с ухмылкой от уха до уха и Пелагея в образе морской владычицы, которая эту банку по доброте душевной включила в свою коллекцию хвощей и корневищ. Ближе к утру туда же затесалась шкатулка с блуждающими огнями. Она стояла среди склянок, озарённая таинственным сиянием. А ключ от нее плавал в банке с головой.
На рассвете Марта проснулась с четким осознанием того факта, что вчерашняя «прополка» завершилась со счетом один-ноль в пользу злополучного трубочиста. По крайней мере, его подушка была цела.
Он сидел на импровизированном ложе из составленных рядом скамеек и пялился на Марту сквозь зеленое стекло бутылки, где мариновался хвощ. Занавеска над печью почему-то была отодвинута.
Всё шло замечательно, пока Гедеон молчал. Марте спросонок даже подумалось, что он мог бы вполне осилить ремонтные работы в ее сердце. Но стоило ему заговорить — и мираж рассеялся.
— Ну как? Удалось проучить каракатиц? — без задней мысли спросил он. — Ты ночь напролёт ворочалась и проклинала глубоководных обитателей так, словно они обобрали тебя до нитки и порешили твою семью.
— Ни слова о семье, — металлическим тоном оборвала его Марта. От ее взгляда в забытой на столе кринке с молоком образовалась простокваша, окно вмиг покрылось изнутри морозными узорами, а берёза за оградой раскололась надвое, как от удара молнией. Во взгляде Марты пульсировал гнев.
«Мама, сестрёнки, не падайте духом! Я отомщу тому, по чьей вине вы попали в рабство, и обязательно вас спасу».
Если скатать в пальцах тополиный пух, на ощупь он будет столь же нежным, как кожа Юлианы. Человек-клён осторожно коснулся изгиба ее шеи и пожалел, что не может навсегда запечатлеть в памяти этот трогательный профиль. Губы приоткрыты, над едва приметными тенями у глаз трепещет бахрома ресниц, а на щеках румянятся утренние грёзы.
Она выглядит такой слабой и по-детски милой, когда спит. Но впечатление обманчиво. Второе имя Юлианы — непредсказуемость. Она обожает влипать в истории, из которых ее потом приходится вытаскивать. Чтобы отбить у нее вкус к авантюрам, нужно приложить немало сил.
Впрочем, не будь она магнитом для неприятностей, не нашлось бы места и подвигам. Если бы не та страшная язва, Киприан не стал бы перевоплощаться, чтобы ее вылечить. И тогда процессы увядания в организме Юлианы не пошли бы вспять.
Всё в мире взаимосвязано, как звенья цепи, которая непременно будет выкована в срок. Любовь дарует бессмертие тому, кого любят, и сотни тонн тихой, драгоценной радости — тому, кто служит ее источником.
В радости Киприана, как в глыбе прозрачного арктического льда, отражается по всем направлениям утреннее солнце.
Внизу хлопнули дверью, впустив в сени морозный воздух. Швырнули шапку — и опять мимо вешалки. Пересвет. Ему навстречу, потягиваясь и разминая спину, вышла Пелагея.
— Новости! — с интонацией прожженного журналиста объявил он. — Рина наконец-то прислала письмо!
— И что пишет? — осведомилась Пелагея.
— Нашла себе жильё и работу. Недавно переболела какой-то дрянью, но теперь идет на поправку.
— Надеюсь, ничего серьезного.
— Хочу ее навестить, — сказал Пересвет и двинулся на кухню. — Ну его к лешему, этот домик в горах! Возьму отпуск за свой счет и поеду…
Пройдя сквозь бисерную штору, он запнулся на полуслове. От натопленной печи исходил жар, однако что-то заставило его примерзнуть к половицам. Пространство полнилось едва уловимым гулом, словно кто-то до предела натянул в воздухе невидимые струны.
На полу безуспешно прикидывался снегом лебяжий пух. Скрываясь за плетями нечесанных волос, Марта мимикрировала под печную занавеску — бледно-кремовую с черными полосами.
Игру в молчанку прервал Гедеон.
— Задел-таки за живое, — буркнул он. — Прощеньица прошу.
Пересвету хватило лишь одного беглого взгляда, чтобы понять, что перед ним за фрукт.
— С ума сойти, какие люди! — воскликнул он с неприязнью. — А я-то думаю, отчего такой затхлый запашок!
Пелагея задвинула вьюшку печи, ткнула его пальцем меж ребер, чтоб помалкивал, и вытолкала в гостиную.
— Чего пихаешься?! — напустился на нее Пересвет.
— У нас уговор, — объяснила Пелагея шёпотом. — О прошлом не заикаться. Сведения о новом госте держать в секрете. Он память потерял.
— Так ведь это ж Геде…
— Сенька. Трубочист, — отрезала Пелагея. — Еще вопросы?
— А ты испортилась, — с натянутой улыбкой отозвался тот. — Больно деловая стала. И резкая.
Списав ухудшение характера на тлетворное влияние Гедеона, он заявил, что опаздывает на работу и что в газетном опусе у него еще конь не валялся.
А затем ядовито добавил: дескать, ноги его здесь не будет, покуда приживала-трубочист не уберется восвояси. И ушел — разве что прах со стоп не отряс.
— Что с людьми зима делает! — вставила ремарку Юлиана, неслышно материализовавшись рядом с вешалкой. — На себя не похож.
Во взгляде Пелагеи промелькнула искра лукавства.
— Уж кто бы говорил!
Ветер перемен определенно крепчал. Если раньше Юлиана вечно хмурилась и вспыхивала из-за пустяков, как порох, то теперь ее словно заменили на новую, усовершенствованную модель. Выражение «светится от счастья» в полной мере отражало ее нынешний настрой.
Прошлой зимой она непременно бы заявила, что жаждет весны и что, если весна не придёт по расписанию, она обидится и придёт сама. Вековечный Клён сотворил чудо. Метель на улице, промозглая сырость или проливные дожди — отныне Юлиану это не заботило. Ее грела любовь, и любовь же делала с нею странные вещи.
Юлиане как будто вставили батарейку с неиссякаемым зарядом, встроили в ткани вечный двигатель, над которым столько лет бесплодно бились ученые. Она порылась в зловещих недрах кладовки, откопала там груду металлолома с инструментами и, лязгая железяками, принялась мастерить посреди гостиной какую-то кошмарную конструкцию. Ее горячо любимые отвертки с зажимами, медные шестеренки и шурупы можно было обнаружить где угодно. Например, в котелке из-под каши, в горшочке с вереском. А иногда даже под подушкой.
По вечерам она с особым тщанием распевалась в ванной. Во весь голос, с душой. Если Мерда и наматывала вокруг дома круги, истекая слюной в надежде слопать свою неуловимую жертву, то наверняка обзавелась глухотой. Глох кот Обормот, осовело восседая на «царском троне». Ломались, едва возникнув, напряженные паузы между Мартой и Гедеоном. Пелагея изобретала затычки для ушей. Кекс с Пирогом перед началом концерта наперегонки мчались в тайную комнату, где Незримый чах над Теорой. Киприан же только посмеивался.
Счастье Юлианы было поистине громким и беспредельным.
По тонким стенкам фужера расползлась сетка трещин.
— Значит, говоришь, я сжёг королевский дворец, чтобы занять трон? Убил приближенных короля и учинил кровопролитную расправу над слугами? — приторно осведомился Грандиоз, приближаясь к старику.
В отличие от лгунишки-Яроведа, этот не дрожал кленовым листом, хоть и стоял на коленях. Не был похож на желе, которое вот-вот растечется по тарелке. Взгляд — пара потухших угольков — не бегал, рот над окладистой бородой сжался в упрямую тонкую линию.
— Значит, утверждаешь, Звездный Пилигрим — ты? — язвительно спросил Грандиоз. А потом вдруг разразился истеричным хохотом и швырнул фужер на пол перед стариком. Тот не шелохнулся. Ни единого звука не слетело с губ. Похоже, он совершенно добровольно выдал себя властям. Только вот ради чего? Неужели Звездному Пилигриму опостыла жизнь и он решил свести с нею счеты? Не-е-ет. Один мерзавец прикрывает другого. Только и всего. Но откуда вдруг такая преданность?
Грандиоз вырвал шашку из ножен у жандарма-конвоира и, переплавив нервную улыбку в оскал, приставил лезвие к горлу старика.
— Я за голову канальи не затем цену назначал, чтобы мне липовых преступников подсовывали. На площадь его! Нашпигуйте пулями у всех на виду. И пусть знают, что охота на пилигрима продолжается.
Если сравнивать зимнее солнце с ягодой, то по утрам оно было бы сладко-горьким паслёном, а днем — неспелой крушиной. В обоих случаях — несъедобным и бесполезным. Слушая, как Гедеон (то есть, конечно, трубочист Сенька) с переменным успехом карабкается вверх по каминной трубе, Пирог ударился в философию, развил свою запутанную мысль насчет солнца и встретился со стеной непонимания.
— Ты ведь ягоды на дух не переносишь, — сказал Кекс.
— Это всё предчувствие, — пояснил Пирог и чихнул. — У меня острый нюх на сомнительные делишки. А наш новый скалолаз доверия не вызывает.
Кекс плюхнулся на коврик и принялся с остервенением драть лапой за ухом. Он мог почуять запах воска от свечи, тонкий аромат проклюнувшейся на кочкарнике березки. Но что касается делишек (особенно сомнительных), здесь он чувствовал себя полнейшей бездарностью.
Из-под шаткой железной конструкции, которая теперь всё больше приобретала сходство с летучей кроватью, подала голос Юлиана.
— Пелагея говорит, так надо. Не вам, малявкам, рассуждать, кто плох, а кто хорош, — произнесла она, стараясь не проглотить зажатый в зубах болт. — Подайте-ка мне лучше гаечный ключ!
Летучая кровать — далеко не такая эстетичная, как ее предшественница, — родилась на свет ближе к вечеру. Но первым достижением Юлиана решила не ограничиваться. Встроенный в организм вечный двигатель сподвиг ее на раскопки завалов в кладовой.
Порядком наглотавшись пыли и измазав подол потусторонней грязью, она обнаружила месторождение подозрительных книг. Автор одного из талмудов (его имя было заляпано потусторонними чернилами) глубокомысленно рассуждал о проверке истинных чувств.
«Заставьте его ревновать, — настоятельно советовал он. — Кто не ревнует, тот не любит. Любовь и ревность ходят рука об руку».
«Так-так, — смекнула Юлиана. — Значит, ревность?»
В тот же вечер она нарядилась в своё самое красивое платье и отправилась вызволять Гедеона из дымохода. Впрочем, Гедеон и без нее благополучно справился. Свалившись в золу, он крепко задумался, за какие грехи страдает, но ответа так и не получил. В его памяти по-прежнему зияла дыра размером с отверстие трубы.
— В ванную проводить? — участливо спросила Юлиана и протянула руку помощи. Помощь бессовестно отвергли.
— Сам доберусь, — криво улыбнулся Гедеон. — Тут ползком всего-то десять минут.
До скрипа отмывшись от сажи бруском чабрецового мыла, он вышел из ванной и сразу понял: что-то здесь нечисто. Юлиана ждала его, приткнувшись в углу. А глаза так и сияли.
— Хочешь, — сказала она, — сундуки покажу?
Любопытство затянулось на шее у Гедеона тугим узлом. От сундуков грех отказываться. Мало ли что там хранится? Вдруг пиратские сокровища, которые достали с морского дна? Или богатая одежда?
Утратив всякую осторожность, он двинулся за шуршащей юбкой Юлианы вверх по винтовой лестнице, где в некоторых местах уже отслаивалась голубая краска. Не почуял неладного, когда его заманили в тайную комнату. Со спокойствием ленивца пронаблюдал, как защелкнулся на двери механический замок. И запоздало насторожился, лишь когда Юлиана нагло вторглась в его личное пространство.
— Сундуки справа, — вкрадчивым голосом сообщила она, выдохнув ему в ухо.
Гедеон ничего не имел против подобных «вторжений». Юлиана девушка приятная, обворожительная. Образно говоря, черемуха в цвету. Но одно дело поотрывать с черемухи соцветий, пока никто не видит. И совсем другое — безобразничать в открытую.
В тайной комнате обреталась уйма народу.
Вытянув на полу ноги и закусив губу, Марта ожесточённо драила песком чайник. Почти прозрачная беловолосая девушка в ситцевом платье до пят — тихая, как мышонок, — нанизывала на шнурок деревянные бусины. Притаившись в дальнем темном углу, с нее не сводила глаз облитая мазутом одушевленная скульптура. Скульптуру в доме называли Незримым и старались с ней лишний раз не пересекаться. Понятно, почему. Исходила от Незримого какая-то иномирная мощь. Сила, которой покоряешься безоговорочно и всецело.
Был в комнате еще один кандидат на роль надсмотрщика. Опершись плечом о филенчатую дверцу шкафа, он неотрывно сверлил взглядом северную стену, покрытую обоями звездной ночи.
Юлиана чуть ли не на привязи подтащила Гедеона к шкафу и беспардонно дёрнула «кандидата» за рыжий завиток волос.
— По какому поводу собрание? — поинтересовалась она. — Впрочем неважно. Мы тут на сундуки пришли посмотреть. Верно?
В последнее слово она вложила столько засахаренного сиропа, что Гедеону немедленно захотелось его чем-нибудь запить.
Юлиана всячески изображала неумеренное дружелюбие: трепала парня по макушке, хватала за руку без веской причины, шутила напропалую и слишком уж заливисто смеялась.
Когда она подвела Гедеона к сундукам, мужчина в кленовом венке нахмурился и одарил его столь колючим взглядом, что казалось, этот взгляд впился между лопаток лесной ворсянкой. Завести бы пятерню за спину да отодрать.
Гедеон как раз намеревался избавиться от назойливой колючки. Но на смену неловкости неожиданно заступил замешанный на страхе восторг. Северная стена вовсе не была оклеена обоями. Космическая бездна предстала перед трубочистом во всём своем пугающем великолепии. Подмигнула жёлтым карликом, заволновалась и ненароком выплеснула на черный холст звездное молоко. Молоко тотчас растеклось мерцающей бледной спиралью. Новая галактика.
Юлиане не понравилось, что всё внимание Гедеона достаётся бездне. Она потормошила парня за рукав и приподняла крышку первого сундука.
— Ой, что-то мне тяжко, — с мастерством заправской актрисы соврала она. — Будь другом, помоги.
Гедеон пришел на подмогу — и тут же отскочил в сторону. Из сундука на него таращилась жуткая обезьянья морда, обросшая коричневым мехом.
— Надо же! Маска! В прошлый раз был снегострел, — сказала Юлиана и вновь заразительно рассмеялась. — А тут у нас что?
С показным спокойствием она обвила рукой шею Гедеона, как делают закадычные приятели, и повела его к соседнему сундуку.
Позади, у шкафа, раздался долгий раздраженный вздох, вслед за чем зашелестели, разгоняя воздух, черные одеяния. Хлопнула механическая дверь.
Юлиана возликовала: неужто проверка истинных чувств удалась?!
Она была несколько озадачена, когда за ужином Киприан повел себя холодно и отстраненно. Сел с противоположного края, на нее — ноль внимания. Ну точно пень бесчувственный! Пока Пелагея, Теора и Марта дружно расправлялись с мясным пирогом, он без энтузиазма ковырял ложкой свою порцию и не удостоил Юлиану даже мимолетным взглядом. Вот как это называть? Притворством? Если Вековечный Клён начинает притворяться, пиши пропало. Или, как бы сказал Пирог, не за горами конец света.
Версия вторая: Киприан настрадался в прошлом. Испытал столько боли и разочарования, что теперь его ничем не проймешь. Допустим. Но как, в таком случае, объяснить недавний всплеск молчаливого негодования? Он в самом деле хлопнул дверью или всему виной сквозняк?
Юлиана окончательно запуталась в рассуждениях. Утопив ложку в пироге, она подпёрла ладонью висок и закатила глаза. До чего же накладно плести интриги! Сперва навяжешь морских узлов, а потом поди распутай.
Что если Киприан и впрямь к ней равнодушен, а все эти поцелуи с объятиями были нужны лишь затем, чтобы подтвердить какие-то его псевдонаучные гипотезы? Вдруг он заботился о ней исключительно из чувства долга? Пригрел, приютил под кроной, как бездомную зверушку. Свыкся…
Беспорядок в мыслях у Юлианы нарастал со скоростью штормового ветра. Глупый, заляпанный чернилами автор-без-имени! Настрочил никчёмных советов, отнёс книгу в печать, а сам сидит в сторонке и в ус не дует. Хотя, может, уже и не сидит, а лежит да остывает. В каком-нибудь сыром, наглухо заколоченном гробу.
Юлиана опомнилась, когда остыл ее ужин. Аппетит сбежал и обещал не возвращаться, а Гедеон свою порцию давно умял.
— Добавки не желаешь? — вяло поинтересовалась она. И не раздумывая сгрузила ему в миску почти нетронутый кусок пирога. Отечески похлопала парня по плечу, отодвинула табуретку и ушла в ванную. Что странно, привычной распевки за сим не последовало.
Время текло, как густой мёд.
Погрузившись в родниковую воду, Юлиана ощущала, как под кожу медленно проникает косяк ледяных серебристых рыб, и не гнала от себя это чувство. Собственное притворство изрядно ее вымотало. Когда делаешь вид, будто тебе нравится совершенно чужой человек, усталость приходит быстрее, чем рассчитываешь.
Утешало одно: вскоре Юлиану постигнут все доступные степени разочарования, и ее тоже будет ничем не пронять.
Пелагея проводила ее растерянным взглядом. Одобрительно кивнула Марте, которая взялась пособирать пустые тарелки. Велела Гедеону отдыхать, и вполголоса намекнула Теоре, что хочет переговорить кое с кем наедине.
Как только Теора покинула их хмурую компанию, Киприан в сердцах вогнал вилку в столешницу.
— Ты чего это? — удивилась Пелагея.
— Я в полном порядке, — заверил ее Киприан, скручивая мельхиоровую ложку в кольцо.
— Да уж вижу. Сила есть — ума не надо.
Она вытащила вилку из крышки стола и без труда вернула ложке прежний вид. Киприан сдавил пальцами переносицу.
— Что между вами двумя творится? Вы же вроде заключали перемирие.
— Знаешь, — упавшим голосом ответил тот, — прорасти и навеки укорениться в земле иногда представляется мне вполне разумной идеей. Столько с людьми мороки!
Имей Пелагея деловую хватку, она бы давно брала деньги за сеансы психотерапии. Когда Киприан закончил гнуть столовые приборы, из закутка под лестницей вынырнула Теора. Скользнула на лавку, пылая от пяток до корней волос, и ухватила Пелагею за руку.
— Эремиор, — сказала она шепотом, — повсюду меня преследует. Еле упросила оставить нас одних.
Поёрзав на месте, Теора выпустила руку Пелагеи из плена и попыталась излить душу.
— Всё, что мне до сих пор удавалось, так это создавать проблемы и путаться под ногами, как слепая овца, — призналась она со скорбным выражением на лице. — Чувствую себя обузой. К Мерде идти боюсь, ничего полезного сделать не выходит. Какая из меня спасительница мира?!
Пелагея подтянула к себе корзинку с вязанием и глянула в окно. Зависнув над зубчатым краем леса, в узком просвете между тучами истлевала алая заря.
— Если боишься идти к Мерде — не заставляй себя. В конце концов, не всем же становиться героями. Порой достаточно просто приготовить на завтрак каши и рассказать ребенку добрую сказку на ночь. Это дает куда больше, чем потуги спасти целый мир в одиночку.
Она поддела пальцем начатую нить-оберег, выудила из корзины крючок с серебряным наконечником и неожиданно протянула Теоре.
— Хочешь, научу маленьким премудростям? Держи его, как карандаш: большим и указательным пальцем. Теперь набросим рабочую нить, вот так…
Уют прокрался в дом на мягких лапах и случайно смахнул хвостом дремоту с Гедеона. Спрыгнув с печи, парень на цыпочках подошёл к бисерной занавеске и высунул голову. Чёрная лохматая собачонка (та самая, что чуть не съела его с потрохами) со скуки жевала под столом конец длинной нити, которую вязали Пелагея с беловолосой девушкой. Дрожал огонёк масляной лампы. Пламя в камине за обе щеки уплетало поленья, отбрасывая на стены и пол причудливые зыбкие отсветы.
Занесло Гедеона в сказку, и вроде бы надо делать ноги, а не хочется. Хоть память и зацепилась за трубу, он мог бы поклясться: еще никогда не было ему так спокойно.
Спокойствие продержалось в нём до утра. Он пребывал в глубокой безмятежности, когда вооружался ёршиком для чистки дымохода. Насвистывал под нос беззаботную песенку, карабкаясь наверх. И был весьма неучтиво вытянут из трубы грубой сестрицей. Селена больно дёрнула его за чуб.
— Прохлаждаешься? — прошипела она.
Гедеон сестру не признал. Начал вывёртываться, огрел ее ёршиком — и мгновенно получил сдачи. После чего ему зажали рот крепкой ледяной рукой. Селена — резкая, быстрая и ловкая — вызывала ассоциации со стрелой, смазанной ядом.
— Чем ты тут занимаешься, телепень?! Отец велел тебя разыскать и кое о чём напомнить.
Она брезгливо отняла руку от его рта и вытерла ладонь о плотную ткань штанины.
— Напомнить?
Гедеон нутром чуял: утраченная память развевается невидимым флагом где-то на крыше. Однако никак не мог ее поймать.
— Книга Звездного Пилигрима с каждым днём завоевывает всё больше популярности, — быстро зашептала Селена. — Создаются подпольные организации молодёжи, у наших ворот не смолкают демонстрации протеста. Всё чаще поговаривают о сверженном правителе. Понимаешь, что это значит?
Гедеон ошарашенно кивнул, силясь припомнить, кто его отец и как он связан со сверженным правителем.
— Убьёшь Пелагею, — продолжала между тем Селена, — и арнии снова будут наши. Возобновим выступления. А там и народ утихомирится. Глядишь, позабудут о Пилигриме. Впрочем, даже не в нём дело. Грандиозу нужна месть.
Гедеон был прав, когда сравнил ее с ядовитой стрелой. С собой она действительно принесла яд. Зеленоватую жидкость в граненом флакончике без этикетки.
— Пелагея не будет долго мучиться. Главное, не перепутай и не выпей сам.
Тут только до Гедеона дошло: особа, зовущая себя его сестрой, толкает родного брата на убийство. А что насчет свидетелей? Вдруг его выдаст вон та белка? Или ворон, нахохлившийся на ветке? Или белая горлица, которая присела отдохнуть на коньке крыши?
Когда Гедеон сунул склянку с ядом в карман, горлица поднялась в воздух, шумно хлопая крыльями. Еще секунда — и она оказалась у Селены над головой.
— Кыш! — замахала руками Селена. — Проклятая птица!
Она бы с радостью подстрелила «проклятую птицу» из лука, но балансировать на двускатной крыше, натягивая тетиву, удовольствие сомнительное. Вероятнее всего, стрела пролетит мимо цели, а Селену обнаружат на мёрзлой земле с переломом шеи. Она и без того не очень горела желанием снова идти в лес после неудачной стрельбы по призрачным арням. При воспоминании о том, как деревья душат охотников корнями, ее начинала бить дрожь.
Одно Селена усвоила твёрдо: если твоя дорога вымощена яростью, далеко по ней не уйдёшь.
Взяв с Гедеона слово, что приказ будет исполнен, она спустилась по кровельной лестнице, перебралась на сосну и мягко спрыгнула в снег.
Сегодня судьба вела ее довольно странным курсом. Не успела она отойти от ограды на порядочное расстояние, как нос к носу столкнулась с Мартой. Отдуваясь, Марта волокла за собой санки с хворостом и пустое жестяное ведро. Ни свет, ни заря — а уже впряглась в работу.
Селена издала ехидный смешок и подбоченилась. Видок у работницы-крестьянки был явно не для первой полосы: запачканные грязью валенки, потрепанный жизнью овечий тулуп. Неужели такие еще существуют в природе?!
— Эй, замарашка! Уйди с дороги!
Как всякая порядочная крестьянка, выпад Марта проигнорировала и двинулась напролом.
— Сгинь, кому говорю! — взвилась Селена.
— Сама сгинь, — тусклым голосом ответила та. — Зачем припёрлась в нашу глухомань? Забери братца и проваливайте оба. А то взяли моду.
Внезапно Марта остановилась и вздёрнула подбородок с таким выражением, словно только и делала, что ставила всех подряд на место. Убрала волосы со лба, окинув Селену уверенным, оценивающим взглядом.
— Хотя ты, наверное, не из-за него пришла. Из-за Киприана. Я угадала? Вся вылизанная, в этом своем обтягивающем скафандре. Смех один…
Обычно в таких случаях говорят, что на лицо наползает тень. Вот и у Селены на лице сделалось хмуро, как перед грозой. Тень наползла жуткая, зловещая. Того и гляди, разразится буря.
Марте было всё равно.
— Только знаешь что, — сказала она, — Киприан тебе не ровня.
— С чего взяла, что не ровня? Сама ведь глаз на него положила!
— Как положила, так и сняла, — с ледяным спокойствием парировала Марта. — Он из верхних миров, будущего у вас с ним быть не может.
— Чушь!
— Своими ушами слышала. Не заглядывайся на него, если не хочешь потом сердце по лоскуткам сшивать. Впрочем, дело твоё.
Она собралась обойти Селену, потому что та по-прежнему стояла поперек протоптанной в снегу тропы. Следовало бы обходить за версту. А еще вернее — бежать от нее со всех ног.
В Селене весьма некстати проснулась дурная наследственность. Из поколения в поколение в роду Грандиоза незадачливым отпрыскам передавалась способность взрываться не хуже динамита. Хорошие манеры, вбитые в голову установки и принципы слетали, как луковая шелуха.
Не до конца отдавая себе отчёт в том, что творит, Селена приподняла Марту за облезлый ворот тулупа и швырнула в ствол сосны. Дерево оскорбленно скрипнуло полой сердцевиной.
— Будет мне тут всякая шваль советы раздавать! — прорычала обидчица (точь-в-точь как ее досточтимый батюшка).
Марта избежала серьезной травмы исключительно благодаря своему допотопному тулупу. Поднялась на ноги, отряхнулась от снега и прицельно выстрелила взглядом. Выстрел отрикошетил. Губы Селены сложились в косую однобокую ухмылку.
— Меня не проведешь, — процедила она, вновь сгребая соперницу за воротник. — Можешь сколько влезет твердить, будто он тебе не нужен. Так я и поверила. Небось, вертишься вокруг него, стараешься угодить. Последнее предупреждение: отцепись. Он будет принадлежать мне — и точка.
— Многоточие…
Марта высвободилась и нагнулась за ведром. Раз пустое, значит, сулит несчастья всем, кроме его владельца. Почаще, что ли, таскать с собой пустые вёдра? Специально для тех, кому не хватает острых ощущений.
Не разгибаясь, она огрела Селену по ногам жестяным разносчиком бед. И это было ошибкой. Ловко завладев ведром, Селена надела его Марте на голову и ударила сверху, не жалея сил.
Голова вмиг налилась чугунной тяжестью. Уши как будто заложило ватой. Волны резонирующего гула прокатились и затихли, уступив место странному оцепенению.
«Не сработала примета, вот досада!» — подумала Марта, прежде чем провалиться в глубокий колодец беспамятства.
Отправив противницу в нокаут, Селена выместила остатки гнева на ни в чем не повинной вязанке хвороста и сгоряча опрокинула санки.
Сейчас не помешало бы взять курс на родные осины, да только что с дурёхой этой делать? Сознание померкло и включаться, судя по всему, не планировало. А еще столько гадостей хотелось ей наговорить! За волосы, как следует, оттаскать. Прошлого раза в «Едальне» было явно маловато.
Селена, всегда такая рассудительная, допускала промах за промахом. Сперва схватка врукопашную, затем прогулка на поводу у желаний. Временное помутнение рассудка, не иначе.
Когда Марта разлепила глаза, ей было на что посмотреть. Одни прутья решетки чего стоили. Жесткая койка на ввинченных в пол железных ножках. Отхожая яма — «дайте-прищепку-для-носа». Кандалы на ногах. И клопы будто нарочно самые кусачие.
В общем, полный набор арестанта, приговоренного к смертной казни.
— Ай-яй! — пискнула Марта и вскочила с койки, гремя кандалами. Разбуженное эхо недовольно заворочалось под потолком.
На свечи и лампы для заключенных здесь не тратились. Если бы не свет, сочащийся из зарешеченного окошка-бойницы, блуждать Марте во тьме предположений и домыслов. А так сразу понятно, что к чему: одиночная камера, сырая стена коридора по ту сторону неволи, вдоль стен шныряют крысы.
Страх лизнул спину холодным липким языком.
— Где я?
«Где я, где я…» — передразнило эхо.
В камере по соседству завизжал сипухой невидимый механизм. Вслед за чем раздался натужный хрип, переродившийся в стоны и безумные, нечеловеческие крики.
Пелагея открыла дверцу подвесного кухонного шкафчика и развела руками, чтобы хлопнуть в ладоши.
— Какая прелесть! — восхищенно произнесла она. И обратилась к «прелести» со странной речью:
— Скажи-ка, долго ли до весны?
То ли до весны было как до Энеммана пешком, то ли существо в шкафчике испугалось громкого голоса, но на свой вопрос Пелагея ответа так и не дождалась.
Юлиане стало любопытно: с кем это она там разговоры ведет? Кто из предполагаемых обитателей шкафчика в принципе может претендовать на роль достойного собеседника? Уж точно не пищевая моль.
Пелагея частенько болтала сама с собой. Иногда — со светлячками в банке, реже — с предметами мебели. Юлиана не представляла, какое непоправимое чудо должно произойти, чтобы подозрительные разговорчики прекратились.
Когда кухня опустела, она прокралась к шкафчику, нарушив все правила настоящего шпиона. Скрипнула дверца, и на голову Юлиане свалился местный регистратор вторжения — красный пластиковый дуршлаг.
Она тихо выругалась и водворила дуршлаг на место — до следующего вторжения. Поначалу ничего сверхъестественного замечено не было. Ну, сохнут после мытья наваленные друг на друга тарелки. Ну, торчит из резной ступки пестик.
Объект обнаружился над всем этим безобразием. Вверх тормашками на ажурной паутине висел откормленный тонконогий паук.
Посмотрите, каков наглец! Отказался выдавать Пелагее сводку погоды! Дави его!
Юлиана как-то нехорошо рассмеялась. Сняла с ноги изящную туфельку, изящно замахнулась — и была отброшена назад нечеловеческой силой.
Нечеловеческая сила принадлежала Киприану.
— Не дело, — сказал он, — маленьких паучков обижать. Они пользу приносят.
И сомкнул руки замком у нее на талии.
— Ничего себе, маленький! — оторопела Юлиана. Попыталась вскрыть замок — глухой номер.
На кухню, подражая ведьме с помелом, влетела Пелагея. Вместо помела — измочаленная швабра, жуткому колпаку на замену подобрана не менее жуткая косынка.
Где-то за бисерной занавеской кипела работа — не ровен час, испаряться начнет. Следовало выгрести мусор из углов, почистить кладовую с подвалом и вымыть перед новогодьем полы.
— Кто обижает моего друга? — осведомилась Пелагея, на всякий случай становясь между шкафчиком и захваченной в плен Юлианой. — Паучки, — назидательно добавила она, — друзья. Это на юге они, может, и жалят до смерти. А в наших широтах сама доброта.
Обормот на паука шипел, угрожающе выпускал когти, когда тот выбирался из убежища, чтобы сплести сеть в стратегически важном углу. Но трогать — не трогал. Уважал.
Заручившись помощью веника, совка и марлевой маски, Пелагея двинулась на обход «владений». При инспекции кладовой выяснилось, что половина солений протухла, а в мешках с зерном кое-где прогрызены дыры. Пучки каких-то забытых реликтовых растений рассыпались в труху, стоило вынуть их из коробки. Единственное утешение: шубы на границе между измерениями чувствовали себя как дома и в ремонте не нуждались.
Веселье началось, когда из параллельной реальности навстречу Пелагее выехал пресловутый робот-уборщик.
— Брысь! — приказала ему Пелагея и подключила к делу метлу.
Робот-уборщик механическим голосом изрёк: «А вот шиш вам!», растопырил руки-щётки и, воинственно размахивая ими во все стороны, устремился к выходу из чулана.
Когда робот вырвался на волю, а следом за ним вырвалась взъерошенная Пелагея, Теора едва успела подобрать с пола крошечную бутылочку. В бутылочке плескалась жидкость фисташкового цвета. И уж очень она напомнила Теоре чистительный бальзам бабушки Медены. Когда кому-то в их семье нездоровилось, бабушка растворяла содержимое точно такой же склянки в кубке с ключевой водой.
Впопыхах сунув склянку за пояс, Теора убралась с пути робота и вместе со своим извечным спутником-тенью благоразумно затаилась на лестничном витке.
Гедеон проявил меньшую расторопность. С криво приклеенной улыбкой, которая выражала скорее испуг, нежели радость, он встретился с грозой всех окрестных пылевых клещей — и был тотчас помечен как главный рассадник загрязнений. Ну еще бы! Столько сажи на нем одном!
Робот жужжал, щёлкал, шуршал щётками и старательно пыхтел паром, будто хотел доказать: без него уборка не состоится. Но Пелагея была настроена решительно.
— Или я, — заявила она, — или это исчадие прогресса!
Кекс, Пирог и Обормот мгновенно ополчились против «исчадия прогресса». Псы залились яростным лаем. А кот запрыгнул на блестящую плоскую спину робота и попытался вонзить в нее когти. Кто ж знал, что у этой адской машины на такие случаи припасена когтеточка!
Пара мгновений леденящего душу скрежета — и кот остался без незаменимого инструмента. Трагедия века: как теперь, спрашивается, драть обивку? (Мышей-то мы всё равно не ловим).
Пока Кекс и Пирог загоняли робота назад в кладовую, Обормот топорщил шерсть и с истошным мяуканьем катался на нем верхом. Соскочил он в последнюю минуту, когда за уборщиком захлопнулась дверь. Пелагея с серьезным и хмурым видом дважды повернула ключ в замочной скважине. А Юлиана, давясь от смеха, пообещала, что внесет этот инцидент в свою копилку забавных историй, от которых стынет кровь.
Пелагея поскребла по сусекам и сделала неутешительные выводы: в доме завелась особо прожорливая зверушка. Липкие банки из-под варенья пустовали. В рассохшейся бочке что-то одиноко перекатывалось и стучало. Сперва Пелагея грешным делом подумала на привидение. Но если это и было привидение, то вселилось оно в неупокоенный картофельный клубень.
С яблоками дела тоже обстояли плачевно.
— Яблочко наливное, одна штука, — обреченно сказала Пелагея, высунувшись из погреба. — Здесь явно побывали налётчики. Умяли всё подчистую!
Она выбралась наружу целиком, наступая на запылившиеся края юбки. Раздобыла огрызок карандаша и принялась составлять список покупок. Выглядел он внушительно.
— Квашеной капусты, — бормотала Пелагея, — нет. Картошка закончилась. Еще неплохо бы разжиться сухофруктами и рыбой. Мука, гречка, ячмень… Соль на исходе. Кого бы на базар послать?
Задумчивый взгляд задержался на Юлиане.
— Почему, чуть что, сразу я?! — попыталась откреститься та. — Разве поход за продуктами не обязанность Марты?
Пелагея заозиралась, обследовала комнаты, выглянула во двор, после чего для очистки совести отрядила на поиски Киприана, Кекса и Пирога. Но Мартой даже и не пахло.
— Я ее с утра не видела, — призналась Теора.
Вручив Юлиане авоську и кое-какую мелочь, Пелагея с притворным сожалением вздохнула.
— Придется тебе, душенька, идти. На носу новогодье, а у нас шаром покати. Лесная дева не должна остаться без угощения, сама понимаешь. Правда, мелочи, боюсь не хватит. Нашла бы ты себе какую подработку, а?
Вот так поворот! Чего-чего, а такого коварства Юлиана не ожидала. Устраиваться на работу посреди зимы, мёрзнуть в унылых очередях у контор вербовщиков и пополнять толпы безработных, когда со дня на день звёздная бездна, возможно, выплюнет денежный сундук?
Пелагея имела все шансы стать ходячим олицетворением закона подлости.
Обернув шею колючим шарфом, Юлиана напялила сапоги и втиснулась в пальто, которое еле застегивалось на кофтах, надетых в два слоя.
— Ладно, — сказала она. — Пойду. Всё равно собиралась свистнуть у одного изобретателя пару винтов для кровати. Но если меня сцапает Мерда, будешь ты виновата.
Она вышла на крыльцо, содрогаясь при мысли, что Мерда в самом деле может ее сцапать, если закат отцветёт раньше, чем она, Юлиана, вернется домой. И куда, собственно, запропастилась Марта? Жить ей, что ли, надоело?
За порогом густела киселём таинственная тишина. Деревья втихомолку держали совет, и Юлиана отчетливо слышала отдаленные причитания сосны, к которой, видите ли, недавно припечатали человека. Остальные деревья тактично помалкивали. Лишь какой-то невоспитанный ясень бубнил под нос цветистые выражения, которые Юлиана побубнила бы с ним дуэтом. Иногда она была не против того, чтобы ей вскрыли мозг и отключили функцию считывания древесных мыслей.
Называется, связалась на свою голову с изгнанником из верхних миров. Нет, вечная жизнь штука, бесспорно, полезная. Но от бессмертия мало радости, если у тебя медленно съезжает крыша.
С Киприаном они разминулись. Когда Юлиана двинулась в город по узкой тропке, петляющей между молодыми елями, человек-клён вышел к дому Пелагеи широкой тропой, которая стелилась под старыми соснами.
В лесу Киприан обнаружил разбросанный хворост, санки и взрытый снег со следами борьбы. За пределами леса Юлиана обнаружила, что город готовится к новогодью — причем весьма странным образом.
Тяжелое серое небо обагрилось отсветами огня. Похоже, кто-то перепутал здание магистрата с гигантской праздничной свечой — оно было охвачено ревущим пламенем. В окнах лопались стёкла, валили седые клубы дыма. А вокруг суетились бригады пожарных в красных шлемах и защитных костюмах.
Чуть поодаль пасся рогатый первобытный ужас. Стоило его спугнуть — и под диафрагмой у тебя сворачивался противный горячий клубок. Жёг изнутри, как вынутая из костра головешка, гнал в гущу событий и толкал на необъяснимые поступки.
На Юлиану налетел какой-то чумазый паренёк — в прожженной до дыр одежде и c горящим взглядом.
— Да здравствует революция! — хрипло возвестил он. Отдавил Юлиане ногу и даже не извинился.
«Вот и свершилось, — подумала она. — Всё как предрекла Пелагея, основываясь на показаниях бездны».
— Эй! — Она ухватила паренька за дырявый рукав куртки. — Там внутри что, Грандиоз?
— Ага. Заседает, — подтвердил тот и оскалился сумасшедшей улыбкой в двадцать семь с половиной зубов. — Точнее, заседал. Хе-хе! Славные выйдут окорочка!
Выдернув рукав из окоченевших пальцев Юлианы, парень побежал прочь. По воздуху от здания пронеслась жаркая волна, и в нос ударил запах гари. Под ногами, на люке канализации, таял побуревший снег.
Юлиана приставила ладонь козырьком ко лбу, силясь разглядеть базарную площадь. От дыма слезились глаза, но ей всё же удалось увидеть, что площадь оцеплена вместе с ближайшими к магистрату постройками.
Другой на ее месте уже повернул бы назад, доложил Пелагее обстановку (мол, продуктов не достать, пожар) и завалился на печку, баклуши бить. Но Юлиана решила, что класть зубы на полку рановато. Не настолько она безответственная и черствая, чтобы обрекать друзей на голод в морозную пору.
Что если попытать счастья в городских лавках? Вдруг посреди всех этих массовых волнений и беспорядков удастся урвать бесплатной снеди?
— Что ж, сделаем крюк, — сказала она прыгающему по насту воробью. — Вперед! Где наша не пропадала!
Воробей лозунга не оценил. Издав пронзительное «чирк-чирик!», он взмахнул крылышками и улетел по направлению ветра. Туда же, подальше от горящего магистрата, текли потоки людей.
Где-то гудели колокола. Неуклюжие дирижабли волокли по небесной тверди свои раздутые животы. Серый город, грубо отшлифованный напильником, никак не мог прийти в себя и поверить в происходящее.
Ветер донёс до Юлианы обрывки встревоженных речей, криков и подпаленных газет. На один газетный обрывок она наступила нарочно: под сапогом бумага тотчас намокла и потемнела, мелкие буквы слились с фоном. Только уверенный жирный заголовок по-прежнему гласил, что Сельпелон охвачен серией забастовок и возмутительных поджогов. Ниже красовалось черно-белое объявление о скидках на овощи.
Юлиана двумя пальцами брезгливо подняла обрывок из лужи, кое-как разгладила и прищурилась: улица Фабричная, дом пять, корпус «А».
— Думаю, разберусь, — сказала она себе. — А если не выйдет, спрошу направление у добрых людей.
Вопрос состоял лишь в том, кого считать добрыми людьми. В их число явно не входили водители пароэкипажей. Как только Юлиана выскочила на проезжую часть в неположенном месте, дорожку на ту сторону ей вымостили многоэтажной руганью и рассерженным кряканьем рожков.
Отирающихся по углам попрошаек в вонючих лохмотьях также следовало исключить. Они смотрели голодными глазами, протягивали грязные трясущиеся руки и производили впечатление полной невменяемости. К таким только подойди: на клочки порвут. Чем не последователи Мерды?
Перепрыгивая через подтаявшие сугробы, Юлиана чувствовала себя невероятно самостоятельной и отважной. Казалось, ей по плечу любая преграда. Как будто не за овощами — на великий подвиг идет.
Стрелка внутреннего компаса сбилась и начала дико вращаться, едва Юлиана очутилась на Фабричной улице. Вырвавшись из потаенных глубин сознания, страх впился в сердце иглой ехидны. Язык пристал к нёбу, а затылок точно тисками сдавило.
Концентрация агрессивно вопящих людей на метр квадратный здесь прямо-таки зашкаливала. Рабочие пришли в ярость и разбушевались. Несложно догадаться, по какому поводу: жалованье им сократили, количество трудовых часов увеличили, а обеденный перерыв урезали до получаса. Тут и от меньшего рассвирепеешь.
Но ладно бы они бастовали, как порядочные граждане. Скромненько, с плакатами, озвучивая условия по громкоговорителю. Так нет же: в ход пошла грубая сила. Без жандармов не обойтись.
Выстроившись в шеренгу, потные усатые жандармы сдерживали рабочих щитами и дубинками. А затем грянул взрыв.
Вспышка ударила по глазам, и Юлиана, скрипнув зубами, зажала уши. Вдоль позвоночника прокатились импульсы сильного жара.
Это ведь сон, всего лишь кошмарный горячечный бред, разыгравшийся на почве авитаминоза! На самом деле она лежит под пледом, в теплой кроватке, а рядом Киприан. Он защитит, отведет беду, развеет глупые сны…
Малодушная попытка бегства от правды была обречена на неудачу. Плоды фантазии перезрели, треснули и закапали кровавым соком, бросив Юлиану в объятия жестокой, неприветливой действительности.
Кто-то чересчур сообразительный швырнул в толпу дымовую шашку, и улицу мгновенно заволокло непроглядной завесой грязно-желтого слезоточивого тумана. Туман протянул свои уродливые лапы к Юлиане — она отступила на шаг. Затем еще на шаг. Пойдешь вот так за овощами, зазеваешься — и сам ненароком превратишься в овощ.
Судя по всему, бунтующая народная масса в облаке тоже во что-то превратилась. Если точнее, в слепое многоглавое чудище. Оно загрохотало по мостовой десятками кованых подошв, заголосило на разные лады — и Юлиану пробрало до дрожи. Да ее же сейчас затопчут!
Страх сомкнулся над головой, как толща мутной болотной жижи. Гул всё нарастал, а ноги сделались ну точно ватные: не двинуться, не сойти с места.
Киприан возник из ниоткуда. Черные полы одеяний рассекли воздух, отгородив Юлиану от обезумевшего мира. Запах корицы и опавших листьев, крепкие руки, близкое дыхание, от которого вот-вот утратишь рассудок.
Ей достало сил, лишь чтобы оттолкнуться от дна и выплыть на поверхность своего страха. Дома, тротуар, фонари, еще не проглоченные туманом, — всё смазалось, крутанулось волчком и замерло.
Их глаза очутились на одном уровне: прозрачно-янтарные напротив замшево-серых. За спиной у Юлианы деревянная стена какой-то хлипкой пристройки. В груди печёт. Толпа — яростная, шумная — проносится мимо, не разбирая дороги. Острая резь в глазах, веки сжимаются, и слезы начинают против воли литься бурным потоком.
— Ну что? Домашний арест закончился и пришла пора влипнуть в новый переплет? — с горчащей насмешкой поинтересовался Киприан, вжимая ее в стену.
Прослойка воздуха между ними наэлектризовалась и завибрировала от напряжения. Сердце Юлианы тревожно толкнулось в ребра. А в следующий миг обоих с треском и скрежетом поглотила пыльная тьма.
— Где это мы? — спросила Юлиана у гулкого мрака. Он навалился и никак не желал слезать. А еще, похоже, на запястье от его жесткой хватки у нее останется синяк.
— Переждём, пока не рассеется газ, — произнес мрак раздосадованным голосом человека-клёна.
Юлиана втянула носом воздух — и, чихнув, зашлась кашлем. К ароматам листвы и корицы теперь примешивался запах пыли и чего-то гнилого.
— Не двигайся, — добавил Киприан. — Здесь вокруг ящики. Еще навернешься. Или засадишь занозу.
Заботливый какой! Ему хорошо, видит в темноте. А точно только ящики? Дохлых крыс не наблюдается?
Озвучить Юлиана решила более насущный вопрос:
— Значит, ты уговорил доски, чтобы они нас впустили?
— Да их и уговаривать особо не пришлось. Слушаются с первого раза, в отличие от некоторых…
Собираясь всласть повозмущаться, Юлиана приподнялась на локтях и стукнулась лбом о лоб человека-клёна.
— Ай!
— Вот тебе и «ай», — мягко выговорил Киприан. — Отправилась в одиночку, не предупредила, а мне переживать.
— Я не маленькая, отчитываться не обязана, — буркнула Юлиана. — И чего переживал, спрашивается? Всё равно ты меня не любишь.
Судя по ответному тону, ее слова изрядно Киприана развеселили.
— Откуда такие выводы?
Она всё-таки встала. Мало кому понравится лежать на грязном полу, по которому некогда ползали неведомые твари (да-да, те самые, что откинули концы и сейчас расточают убийственные ароматы где-то за нагромождениями ящиков). Расстегнула пальто — в двух шерстяных кофтах попробуй не спекись. Привела шевелюру в более или менее приличный вид, распутав пальцами колтуны. Придет домой — отмоется до скрипа.
— В книге говорилось, что по-настоящему любит тот, кто ревнует, — обиженно заявила она. — А ты не ревновал.
Киприан усмехнулся, обхватил ее за плечи и притянул к себе. Она чувствовала, как поднимается от дыхания его грудная клетка, как громко и неритмично стучит собственное сердце.
— Что за книга?
— Да так, ерунда, — преувеличенно бодрым голосом ответила Юлиана.
— Ты безмерно мне дорога, — отозвался человек-клён, целуя ее в макушку. — И ревность не имеет к этому никакого отношения. Не читай, что пишут всякие шарлатаны. Они и понятия не имеют, что такое настоящая любовь.
В небе над пристройкой что-то отрывисто загрохотало, словно на оцинкованный жестяной лист просыпался гигантский горох. После чего воцарилась чреватая сюрпризами тишина.
— Мне бы глазком взглянуть, — шепотом сказала Юлиана и нехотя отстранилась.
Стоять бы так целую вечность, пропадая в омутах его сияющих глаз! Но увы, время не терпит. Да и желудку вдруг вздумалось побунтовать. Вон, какие рулады выводит с голодухи!
— Зар-раза! — прошипела Юлиана и согнулась в попытке прекратить его виртуозные пассажи.
Любопытно, сумеет ли Киприан во время следующей «омолаживающей процедуры» одарить ее еще кое-какими полезными качествами? Скажем, способностью обходиться без пищи?
Отогнав мысли, от которых тело обволакивала сладостная истома, Юлиана двинулась к стене. Она уже приспособилась к темноте и заметила между досок крохотную брешь, сквозь которую тонким лучом пробивался дневной свет. Если неприятный сюрприз и поджидал снаружи, то, определенно, набрал в рот воды.
— Ну-ка, покажите, что у нас там, — пробормотала она, приникнув к отверстию. Неожиданно брешь расширилась. Деревянные края начали плавиться, как воск, к которому поднесли зажженную спичку. Отпрянув, Юлиана уставилась на человека-клёна. Ее губы искривила улыбка.
— Спасибо, конечно, на добром слове. Но помогать мне необязательно. Верни, как было, пока стена совсем не расползлась.
— Я-то здесь при чем? — озадаченно пожал плечами тот. — Твою волюшку исполняют. Не мою.
Юлиана с минуту стояла, не моргая и не шевелясь. На ее лице отражался усиленный мыслительный процесс. А дыра тем временем приобретала всё более внушительные размеры. Теперь туда мог бы при желании пролезть даже медведь.
— Стоп! — приказал дереву Киприан и потеснил Юлиану в образовавшемся проёме.
Едкий туман убрался с улицы вместе с ордой мятежников. Кое-где на брусчатке валялись треснувшие щиты, бесхозные дубинки и пустые мятые баллончики. С крыш свисали сосульки. В подворотне прятался и жалобно мяукал драный помойный кот.
Что ж, можете вздохнуть свободно, господа авантюристы! Опасность миновала.
Юлиана вышла на тротуар, пошатываясь и бездумно глазея по сторонам. Сейчас ее можно было бы привлечь к суду за создание аварийной ситуации: проносясь со свистом и воем, мысли в ее бедном, травмированном мозгу закладывали крутые виражи, выписывали в полете затейливые фигуры и после краткой передышки вновь пускались в головокружительную гонку.
— Это что выходит? Я теперь повелительница природы? — осовело спросила она.
— Сила, которой ты не в состоянии толком управлять, не делает тебя повелительницей, — ответил Киприан. Надо же, как грубо! Мог хотя бы подбодрить, вселить надежду. А он вместо этого: «Результат неудачного слияния, утечка дара…» Да тьфу! Жалко ему, что ли?
Пусть еще предложит провести операцию по изъятию суперспособностей! Раньше Юлиана, может, и хотела от них избавиться. Но теперь, когда выяснилось, что к умению слышать древесную болтовню прилагается власть над органическим миром… Ха и снова ха! Ищите дурака! Или, как говорят в определенных кругах, только через мой труп.
Подумаешь, неконтролируемая сила! Обуздать ее наверняка проще пареной репы. Главное, чтобы она распространялась не только на сухие доски. Укротительница сухих досок — так себе титул, прямо скажем.
Судя по всему, Киприан как раз намеревался исправить досадное упущение и приступить к изъятию незаслуженных способностей. От его прикосновения тело точно электрическим разрядом прошило. Юлиана на удивление проворно отскочила, спугнув помойного кота, и заняла оборонительную позицию.
— Без боя не дамся, — предупредила она, сжав кулаки. — Или ты научишь меня пользоваться даром, или я сама научусь. Да так, что мало не покажется.
Человек-клён примирительно выставил вперед ладони.
— Что ты там себе надумала? Конечно же, я тебя научу!
— А слова насчет неудачного слияния и утечки?
— Беру назад, — с готовностью отозвался тот.
«Слишком быстро согласился», — подумала Юлиана и решила на всякий случай остерегаться. Вдруг однажды под покровом ночи он осмелится воплотить свои коварные планы в жизнь и наутро Юлиана проснется со стандартным набором качеств «женщина земная, заурядная»?
— Значит так, — сказала она с расстановкой. — Приключения приключениями, а кушать хочется. После моего ухода бездна деньжат не подкинула? Нет? Тогда слушай. — Она огляделась и понизила голос. — Я собиралась без тебя лавку ограбить. Но раз уж ты здесь, предлагаю объединиться.
Киприан заговорщически сверкнул глазами.
— Подстрекаешь на воровство?
— На войне как на войне, — развела руками та.
Промчавшаяся мимо шумная ватага беспризорников, какой-то тощий, роняющий каску жандарм в хвосте и голодные завывания ветра придали ее доводам убедительности.
— Мороз, а ты в пальто нараспашку. Застегнись, — сказал Киприан и потянулся к фиолетовым пуговицам-конусам. Юлиана отступила. И без него управится. Не хватало, чтобы ее, как дитя малое, одевали.
— Да ладно уж, — проявил настойчивость Киприан и приблизился на шаг.
А через мгновение им пришлось в срочном порядке бежать в укрытие. Их едва не задело взрывом, прогремевшим в соседнем переулке.
— Бардак, — высказалась Юлиана, уткнувшись носом в плечо своего телохранителя. — Давай побыстрее обчистим закрома и вернемся в лес.
Киприан, как ни странно, возражать не стал. Всё-таки прогуливаться под аккомпанемент грохочущих снарядов — удовольствие на большого любителя.
Заброшенный магазинчик через дорогу, как выяснилось позднее, не был таким уж заброшенным. За ним приглядывал тщедушный глуховатый пенсионер в компании радикулита и лающего кашля. За оградой на привязи растерянно сидел бульдог. И вот он-то как раз не лаял.
Пёс и ухом не повёл, когда, слабо звякнув колокольчиком, через порог переполз увесистый мешок картошки.
Мука грубого помола оказалась куда менее сговорчивой. Сколько Юлиана ни напрягала фантазию, в какие уговоры ни пускалась, а бумажный пакет на полке ни на йоту не сдвинулся.
Киприан (как обладатель чрезвычайно острого зрения) со своего наблюдательного поста лично подтвердил: мука — товарищ крайне тяжелый на подъем.
— Будем довольствоваться тем, что имеем, — вздохнула Юлиана.
А имели они четыре пуда картошки, пуд немытой моркови, столько же репчатого лука и один несчастный корень сельдерея. Чтобы выманить овощи, им даже не пришлось заходить за ограду.
— Тот случай, когда ученица превзошла своего учителя, — усмехнулся Киприан. — В тебе явно что-то есть.
Ага. Вот в точку. Лучший комплимент за всю историю человечества!
— В следующий раз потренируемся со стеблями трав, — пообещал «учитель», взваливая себе на спину незаконную добычу.
Глядя ему вслед, Юлиана невольно заулыбалась. Посланник небес, весь такой благородный, статный, навьючил себя под завязку и, наплевав на гордость, тащит мешки с провизией, как рядовой обитатель срединного мира.
— Знаешь, — сказала она, догнав Киприана. — Тебе всё-таки нужен слуга. Неправильно это, самому тяжести тягать.
И тихонько вытащила из связки морковку с луком.
Грубая девица, выдающая себя за сестру, пузырек с ядом, наказ отравить Пелагею — всё это стёрлось у Гедеона из головы, едва он спустился в гостиную. Два белых крыла горлицы распростерлись над ним, заслонив прошлое от внутреннего взора, как луна заслоняет солнце в час затмения. Нагнёшься подсмотреть, что же там, за крыльями, — мешают маховые перья. А раз мешают, может, и неважно совсем? Может, он забыл о каком-нибудь пустяке, который и внимания-то не стоит? Например, о том, что у него дырявые карманы.
Теора, как увидела пузырёк, сразу подумала, что его обронила Пелагея. Никто, кроме хозяйки лесного дома, не мог знать секретных рецептов Энеммана. Пелагея — единственный человек из средних миров, кто тесно общался с Незримыми. Вполне возможно, ей удалось воспроизвести состав лекарства, которое некогда использовала бабушка Медена.
Наконец-то Теора сможет принести хоть какую-то пользу! В пузырьке ведь целебный настой. Если влить его в глиняный кувшин с водой, хорошенько размешать, а потом дать выпить каждому по стакану, голод еще долго не даст о себе знать. А болезни, если какие и подбирались, чтобы ударить исподтишка, сгинут безвозвратно.
Пелагея вышла из кухни, бросила на стол подгоревшие прихватки и села, подперев кулаком щёку.
— Слышали, что Киприан сказал, перед тем как в город уйти? Марту похитили.
— Правда, что ли? — ахнула Теора, вливая в кувшин содержимое флакончика. — Но кому вдруг понадобилась наша Марта?
Пелагея горько вздохнула, уставившись в пространство отрешенным, невидящим взглядом. Без верной помощницы по хозяйству дом опустел наполовину. А вместе с ним опустела и душа. Пелагея вдруг поняла, как сильно будет скучать, если Марта не вернется. Пусть она порой и брюзга, зато трезво смотрит на жизнь, не строит иллюзий и прочно стоит на земле.
Позывные из-за двери — два коротких «тяв!» и одно завывание — возвестили о прибытии Кекса с Пирогом. Пелагея помчалась отворять.
— Ну, что?
— Следы, — сказал Пирог, — ведут к особняку Грандиоза. — И прошмыгнул в сени, где в миске его ждала обглоданная куриная косточка.
— Изгородь каменная, перелезть можно, — высунув язык, добавил Кекс. — Но похоже, там имеется потайная дверца. У меня чутьё.
Не успел он устроиться на коврике перед камином, как в прихожую ворвались с морозным ветром Юлиана и человек-клён. Сгрузили у входа добытое неправедным трудом добро и, как угорелые, бросились к столу.
— Во мне, оказывается, дремал нераскрытый талант! — объявила Юлиана. — Выжата, как лимон! — Выпалила она. И опередив Пелагею, которая потянулась было к кувшину, залпом его ополовинила. После чего напиток перекочевал к Киприану.
Киприан сделал всего два глотка, вытер губы тыльной стороной ладони и поставил кувшин на место.
— С тобой кто угодно отпетым негодяем станет, одаренная ты моя, — сказал он, смеясь. — Первое практическое занятие — и то, представьте, оказалось кражей!
«Кому кража, а кому благое дело», — собралась возразить Юлиана. Но тут по лестнице ссыпался взволнованный Гедеон.
— Бездна, — сообщил он, — сундук с золотом прислала!
— А собачьи сухарики там, случайно, не завалялись? — спросил, облизываясь, Кекс.
— Так или иначе, на это стоит взглянуть, — сказала Пелагея и двинулась наверх. За нею в сопровождении Незримого отправилась Теора. Уж очень ей было любопытно, похоже ли золото средних миров на драгоценную проволоку, в которую она переплавляла солнечные лучи. Гедеон, Кекс, Пирог и даже Обормот всерьез заинтересовались подарком бездны.
Только Юлиану вдруг замутило.
— Погоди, — попросила она, хватаясь за Киприана, когда тот направился за остальными. — Что-то мне нехорошо. И страшно.
Подошла к дивану на подкашивающихся ногах, тяжело опустилась на подушки. Состояние было такое, словно ее выпотрошили. Словно вывернули наизнанку, вытряхнув чувства, как увядшие полевые цветы. А сердце придавили неподъемным вековым грузом.
— Что-то мне нехорошо, — повторила она и свернулась на диване клубком. Перед глазами пульсировали и разрастались тёмные пятна.
Киприан лёг подле нее, обняв со спины и упершись подбородком ей в макушку.
— Думаю, ты просто устала. Пройдет, — проговорил он, не веря собственным словам. В горле у него внезапно сделалось сухо, как в пустыне. Мир истлел за мгновение. Восторженные голоса, доносящиеся из тайной комнаты, слились в сплошной гул. Он с силой сжал кулак, да так, что на ладонях проступили следы от ногтей. Внутри болезненно натянулась невидимая нить.
Видно, у них с Юлианой на роду написано жить счастливо, но недолго и умереть в один день.
— Кувшин, — запекшимися губами пробормотала она. Бледная, как пергамент, с испариной на висках. — Там еще осталось…
Киприан понял ее с полунамёка. Больше никто не выпьет отравленную воду. Никто не пострадает.
Цепляясь за ускользающее сознание, он титаническим усилием воли заставил себя протянуть руку к злосчастному кувшину, чтобы смахнуть его со стола.
Когда на звон разбитой посуды прибежала Пелагея, оба уже не дышали.
Любые утешения были бы напрасны. Гедеон стоял истуканом и ошеломленно хлопал глазами, переводя взгляд с глиняных черепков в луже на бездыханные тела. Теора жалась к своему покровителю — ее сотрясали немые рыдания. Жалобно поскуливали Кекс с Пирогом. Им не верилось, что хозяйка могла вот так запросто взять и бросить их на произвол судьбы. Кто теперь будет водить их на прогулки? Кто задаст показательную взбучку, когда они провинятся?
Почти ослепнув от слёз, Пелагея тщетно металась по дому в поисках чулков, которые уже несколько раз спасали Киприана от неминуемой гибели.
— Где же они? Где?!
Спокойствие изменило ей. Не осталось в душе ни единого солнечного островка. Словно запертый в бутылке смерч внезапно вырвался на свободу через узкое горлышко, разом обесцветил всё, что наполняло жизнь смыслом, и запустил необратимый процесс опустошения.
Отчаявшись, Пелагея схватилась за спицы, чтобы связать новые чулки. Спицы выскользнули из похолодевших рук. Звякнув, упали на пол. Опрокинулась корзина с пряжей, и клубки, прочерчивая нитями тонкие разноцветные дорожки, покатились в разных направлениях.
— Как же так? Как я допустила?.. — всхлипнула Пелагея и, запустив пальцы в волосы, запрокинула голову в попытке остановить слёзы.
На первый взгляд могло показаться, что Юлиана и Киприан мирно дремлют на диване в объятиях друг друга. Вот только лица чересчур осунулись, а кожа стала как мрамор.
Пелагея сделала всё, чтобы мальчишка не сделался убийцей. Очистила ему память после встречи с Селеной, подговорила нитки, чтобы разошлись швы и в кармане образовалась дыра. Однако склянка с отравой всё равно попала в дом. И кто-то ею воспользовался. Но кто?
Под гнётом невыносимого горя ныло сердце. Резко присев на корточки, Пелагея подавилась всхлипом и уронила голову на ладони. В виски ввинчивалась неотвязная мысль: «Я должна была умереть вместо них. Яд предназначался мне!» Мысль нечаянно облеклась в слова, осотом продравшись сквозь горло.
— Яд?! — вскричала Теора, отделяясь от Незримого. — Хочешь сказать, в кувшине был яд? Но как такое возможно?
Ее вопрос пропустили мимо ушей. Пелагея была сама не своя.
— Я за доктором, — сказала она и ринулась в сени. В левый сапог попала с третьего раза, криво обмоталась шарфом и, в чем была, выскочила за дверь. Судя по всему, она собиралась схватить воспаление легких.
Невзрачный, блёкло-серый день швырнули на землю, как половую тряпку, и даже не удосужились выжать. На взгорках, обнажая щетину прошлогодних трав, таял снег. Таяли призрачные надежды. Сурово и одиноко темнели сосны. С веток капала вода. А Пелагея бежала, не разбирая дороги, по льдистым тропкам. Поскальзывалась, падала, но каждый раз вставала и продолжала путь, ловя ртом холодный воздух. Если прогресс вернет друзей к жизни, она примет его с распростертыми объятиями. Лишь бы их еще можно было спасти…
Теора заламывала дрожащие руки, не находя себе места. Да ей и не было места в этом доме. Ни в доме, ни во всём Вааратоне. Кто кроме нее способен перепутать яд с целительным бальзамом?! Нет второй такой дурёхи на свете, как ни ищи.
Она подошла к дивану и нагнулась, проверяя у Юлианы пульс. Робея, попыталась нащупать ритм сердца на шее у человека-клёна. Вдруг он сейчас очнется, глянет с укором ей в глаза? Сладко потянется спросонья Юлиана? А потом они примутся опять о чем-то весело спорить, подначивать друг друга, продолжат мастерить летучую кровать. И окажется, что ничего Теора не перепутала и в склянке действительно было снадобье из верхних миров.
Нет, сердца не бились. По сосудам не бежала кровь.
Хрупкий стержень внутри у Теоры надломился. Таким, как она, нельзя ходить по земле. Умереть, чтобы искупить вину? Чем не выход!
Она склонилась над осколками кувшина. Обмакнула пальцы в лужицу, растекшуюся на полу. Ей наверняка хватит и нескольких капель.
Эремиор перехватил ее руку, когда она чуть было не совершила последнюю в жизни глупость.
Неотвратимо сгущалась тьма. Перепрыгивая с ветки на ветку, потерянно пищала синица. И как-то очень уж похоронно звучало в вершинах деревьев воронье карканье.
Холод пробирал до костей, и казалось, лесу не будет конца. Но вот впереди замаячила опушка, зажглись по ту сторону тракта первые фонари. Задыхаясь от бега, Пелагея едва не наскочила на Мерду, которая несла караул в ожидании очередной заблудшей жертвы.
— У-у-э-э-ы! — выдала Мерда и растопырила руки с узловатыми скрюченными пальцами. Мозаичное лицо-образина выражало тупую, бычью ярость. Из провала безгубого рта, как из зияющей раны, на Пелагею дохнуло смрадом застойных болот.
— Уйди, не до тебя сейчас, — устало отмахнулась она и обогнула нечистоплотное чудище. — Когда ты в последний раз зубы-то чистила?
Оставив ее размышлять над столь прозаичным вопросом, Пелагея припустила через тракт по растаявшей грязи.
В больнице, где работал доктор, керосиновые лампы чадили всего в нескольких окнах. Разбредались по домам последние пациенты: одни резво ковыляли на костылях, другие, бодро прихрамывая, при ходьбе опирались на клюку. А кто-то даже катил в дорогущем самоходном кресле на паровом приводе. Никому не хотелось стать ужином для Мерды.
Когда Пелагея, придерживаясь за бок, добежала до дверей госпиталя, небо над Сельпелоном огласил трубный глас неизбежности. Комендансткий час!
Если бы несколько полнолуний назад кто-нибудь сказал ей, что она по доброй воле отправится в больницу, где царствует прогресс и врачи в халатах, Пелагея непременно наградила бы «прорицателя» крепким словцом. Где же это видано, чтобы потомственная травница обращалась за помощью к отсталой медицине, которая вместо причин лечит следствия?! Да ей такая медицина как козе подкова!
Но сейчас в помощи нуждались ее друзья. Почва уплывала из-под ног и надеяться было не на кого.
Когда Пелагея вломилась к доктору в кабинет, тот как раз намыливал руки над раковиной и, насвистывая в усы, улыбался себе в овальном зеркале.
— Добрый вечер! На что жалуетесь? — дружелюбно поинтересовался он. Но стоило ему обернуться — и самодовольная улыбка мигом упорхнула. Теперь Пелагею сверлили взглядом заправского хирурга и патологоанатома по совместительству, который на досуге развлекается тем, что зверски расчленяет трупы. Она не удивилась бы, обнаружься в его саквояже мясницкий нож или парочка пыточных орудий.
Сомнений не возникало: доктор затаил обиду размерами с неприступный утёс. Сам он был столь же неприступен и суров.
— По какому поводу снизошли? — неприязненно осведомился он. Перекрыл кран, бросил в саквояж нераспечатанные пачки шприцов и с вызовом нацепил котелок на плешивую макушку.
— Я это… — Пелагея боролась с неловкостью и не знала, с чего начать. — Простите меня за всё! — неожиданно для самой себя выпалила она. — За то, что выставила вас за дверь. За то, что оскорбляла и назвала медицину никуда не годной.
Выжимать слезу не понадобилось. Дамочка неопределенного возраста с невыносимым характером и в крайней степени отчаяния разрыдалась прямо там, на коврике, обхватив оторопевшего доктора за ноги.
— Не представляете, сколько всего навалилось! — вдрызг расклеившись, причитала Пелагея. — Марту похитили, Юлиана и Киприан при смерти-и-и!
Она решила не тянуть и покаяться сразу во всех злодеяниях. Будто перед ней не доктор — судебный пристав.
— Пустила в дом трубочиста. Думала, исправится. А он меня отравить хотел. А я не усмотрела и…
— Трубочист-отравитель? Звучит оригинально, — отозвался эскулап и дернул жесткой щеткой усов. — Полно, вставайте уже! И прекратите плакать. Не выношу, когда при мне ревут!
— Как же так? — с детской непосредственностью поразилась Пелагея. Чтобы подняться с колен, ей пришлось дюйм за дюймом цепляться за его брюки. — Вы же врач! Разве не ваша обязанность принимать пациентов в любом состоянии?
— Не спорю, — ответил тот и скривился в неудачной пародии на улыбку. За много лет работы у него выработалась стойкая аллергия на капризы, истерики и скандалы. — А чего ж вы вся в грязи? И эти ссадины… Может, хоть средством каким обработаем?! — непритворно обеспокоился доктор.
— Там друзья мои умирают, — снова захлюпала носом Пелагея. — Умоляю, давайте поторопимся!
Врач засуетился. Скормил саквояжу какие-то настойки в блестящих пузырьках, схватил со стеллажа справочник и накинул на плечи мятый халат, впитавший неопознанные медицинские запахи.
— Пешком долго будет, — сказал он. — Поедем на больничном паромобиле.
Заметив, что Пелагея без верхней одежды, он подумал-подумал, сжалился и пожертвовал ей своё старомодное пальто с тремя рядами пелерин.
В кои-то веки Пелагея была вынуждена поступиться принципами и загрузить свое бренное тело в безлошадный экипаж с открытым кузовом. Отныне это железное крупногабаритное чудище на колесах будет посещать ее в кошмарах. Ведь вот он, тот самый дракон, с которым стоило бы сразиться и вонзить ему в брюхо копьё. Изрыгает черный вонючий дым, рычит под стать цепному церберу средней категории зубастости и жутко трясётся на колдобинах.
Впрочем, тряска еще предстояла.
— Пристегнитесь, — сказал доктор настороженной Пелагее и в считанные секунды обмотал ее ремнями.
— Я что, в заложниках? — пискнула та.
— Для вашей же сохранности, — ответили ей.
Ну вот. Мало того, что рычит, воняет и подскакивает. Механический «динозавр» по-настоящему опасен для общества, раз при обращении с ним необходимы столь ужасающие защитные меры.
В подтверждение этих безрадостных мыслей на голову Пелагее надели шлем. Гладкий, твердый и, она надеялась, непробиваемый. Деваться было некуда. Вперед, только вперед!
Но едва паромобиль, попыхивая выхлопными газами, двинулся с места и принялся месить остатки снега на мостовой, все просроченные страхи дружно заявили о себе.
— Дайте-ка догадаюсь, — разглагольствовал доктор, крутя рулевое колесо. — Считаете, мы, городские, все такие душные, изнеженные, изысканно-замкнутые? И кроме собственной персоны, ни до кого нам дела нет? Должен разочаровать: отпетых негодяев хватает и в городе, и на селе. И даже у вас в лесу.
Намертво вцепившись в пассажирский поручень, Пелагея пищала на крутых поворотах, слёзно просила притормозить и с одинаковой частотой боялась врезаться то в столб, то в дерево, то в дорожный указатель.
Указатели со столбами кончились. Подскакивая на ухабах, тарантас вторгся в темный лес. Примял колёсами чахлые кустарнички, героически проложил колею в объезд вековых сосен, воинственно пророкотал — и надежно завяз в густой грязи. Дыми — не дыми, рычи — не рычи, а колеса буксуют. Вот вам и грозный зверь. Лес таким не покоряется. Он любит тихих, вдумчивых и обстоятельных. А наглецов гонит прочь.
В вышине насмешливо закаркали вороны. С некоторой долей облегчения Пелагея избавилась от шлема и принялась распутывать ремни безопасности.
— Вместе толкать будем? Вот это правильно! — одобрил доктор и открыл дверцу со своей стороны.
— Толкать вашу колымагу? — переспросила та. — Нет времени.
Чавкая сапогами по грязи, Пелагея оббежала паромобиль, извлекла доктора на свет (а вернее, во тьму непроглядную) и вместо колымаги стала толкать его.
— Тут совсем рядом. Не успеете оглянуться, как придём! — взволнованно-бодрым голосом сообщила она и в последний раз оглянулась на застрявшую громадину.
Что ни говори, а нервы у городских на порядок прочнее. Явно цельнометаллические, из специального нержавеющего сплава. Мало того что их агрегаты извергают пар, страшно ревут и пыхтят. Эти сумасшедшие люди готовы терпеть испорченный воздух и мириться с постоянным шумом ради мнимого удобства. Они хотят тратить на дорогу меньше времени. Они вечно куда-то спешат.
Летом их громыхающие конструкции распугивают птичек и букашек. Зимой паромобили приходится частенько откапывать из-под завалов снега. За ними нужно следить. Вдруг сломаются? Вдруг кто угонит?
А что в итоге? Маховик жизни вращается вхолостую.
Пелагея поняла: еще немного — и она начнет занудствовать вслух. Доктор, чего доброго, услышит и сбежит. А ведь, между прочим, почти пришли.
Теора с превеликой охотой согласилась бы заменить вешалку в сенях, покипеть на огне раскаленным чайником или на часок-другой превратиться в швабру, которой драят полы. Всяко лучше, нежели сносить убийственный взгляд Эремиора. Ну зачем он нависает над ней, словно черный коршун из нижних миров? Придавил к бревенчатой стене и не пускает. А смотрит так, точно вот-вот собственными руками придушит.
Прежде он без труда читал ее мысли. Теперь же ум подопечной стал для него непроницаемым матовым стеклом. Быть может, в этом дело? Или Незримый зол оттого, что она покушалась на свою жизнь? Сама вынесла приговор. Сама приступила к исполнению. Но разве она в любом случае не должна умереть? Разве Эремиор не готовил ее к жертвенной смерти?
Отдать себя ради чужого мира. Сейчас эта мысль казалась Теоре дикой и лицемерной. Почему бы не покончить с нелепым существованием без принесения всяких жертв?
— Они по моей глупости погибли! — крикнула она и вырвалась, поднырнув заступнику под локоть. Но не успела ступить и нескольких шагов, как вновь очутилась в кольце холодных рук.
— Ты опять чуть не совершила глупость, — хрипло, с натугой проговорил Эремиор. — С чего ты взяла, что убила их?!
Он крепко сжал предплечья Теоры, чтобы хорошенько ее встряхнуть.
— Очнись! Ты становишься столь же одержимой, как твоя подруга! Мы до сих пор не выяснили ее судьбу. Подумай, что случится, если ты продолжишь в том же духе!
Теора просьбе не вняла.
Ее щеки опаляло жаром. По нервам рвалось слепое отчаяние, истоков которого она не осознавала. Слёзы катились без конца, словно какой-то растяпа забыл закрутить вентиль. Будь дом Пелагеи одним из тех старинных сооружений, что стоят в историческом центре города, от сырости в нем уже рухнул бы потолок.
Корут Эремиора бесполезно висел на поясе. Какой от меча толк, если после той ночи ум Теоры словно поместили в глухую камеру и замкнули на замок?
«Остановиcь! Прекрати!» — просилось наружу. Да только пользы от таких увещеваний, что плодов от срубленной яблони.
Как достичь равновесия в этом безумном, несовершенном мире?
Как утихомирить боль любимого существа?
И как унять свою?
Теора сделалась совершенно неуправляемой. Она громко и отрешенно рыдала, уткнувшись в ворот его графитового плаща. Не отдавая себе отчета в том, что творит, Эремиор отстранился и через миг запечатал ее губы грубым, требовательным поцелуем.
Безрассудно. Катастрофически неправильно. Но может, хотя бы это ее образумит?!
Кого образумило, а кого ввергло в шок. Ввалившись в прихожую и запачкав грязью ковры, доктор с Пелагеей разом обмерли от неожиданности.
Кекс, Пирог и Обормот аккуратным рядком загораживали камин. Гедеон силился слиться с окружающей средой. На диване в обнимку без малейших признаков жизни лежали Юлиана и Киприан. А иномирная (если не сказать аномальная) парочка была настолько увлечена друг другом, что хоть ты «пожар» кричи, хоть в бубен бей.
— Кхе! — обозначила свое присутствие Пелагея. — Кхе-кхе!
Сгорая от стыда, Теора отпрянула от Незримого. А доктор между тем энергично прошаркал к дивану, водрузил на стол безразмерный саквояж и извлек оттуда крохотное предметное стёклышко.
Стёклышко он поднёс сперва к носу Юлианы, затем протёр и проделал те же манипуляции с человеком-клёном.
— Рано хоронить собрались, — причмокнув, удовлетворенно заключил он. — Дышат ваши друзья.
И нагнулся, чтобы исследовать разлитую на полу жидкость с помощью какого-то навороченного приспособления.
— Алотрициум, — порывшись в справочнике, сообщил он. — Безболезненный и чрезвычайно сильный яд. Действует в течение нескольких минут. Хм… — Он потрогал запястье Юлианы и озабоченно пошевелил усами. — А вот и пульс! Странно-странно. За всю практику с таким отродясь не сталкивался. Исключительный случай! Я бы даже сказал, феноменальный! Ну, и они-то ребята непростые, верно? — Хитро подмигнул Пелагее доктор. — Нужно будет понаблюдать. Сделаем анализы, созовем врачебный консилиум…
Он еще не закончил говорить, а Пелагея уже повисла у него на шее. Где-то что-то хрустнуло. Вероятно, подал голос артрит (верный спутник пожилых докторов).
— Они живы! Какое счастье! — пролепетала Пелагея.
Ее переполняло облегчение.
И теперь ничто не мешало ей выйти из берегов.
Доктора уговорили остаться на ночь. То есть, уговаривала-то, конечно, Пелагея. Гедеон неподражаемо вошел в образ декоративной домашней статуи. Теора продолжала заниматься самоедством и с переменным успехом репетировала погребальный плач (хотя похороны вроде отменили).
Кекс с Пирогом сговорились притворяться обычными, ничем не примечательными псами и действовали строго по шаблону. Когда положено, лаяли, виляли хвостами и пускали слюни. А Обормот с важным видом тёрся о все доступные выпуклости, включая ноги светоча прогрессивной медицины.
Забравшись на чердак по лестнице из лунной пыли (да-да, под положенные восклицания непосвященных и в сопровождении скрипа отвисающих челюстей), Пелагея добыла для доктора подушку с одеялом. А потом вспомнила о Марте. Воспоминание отозвалось под сердцем тягучей болью.
Из-за отравления инцидент с похищением благополучно улетучился из памяти. А ведь бедняжка сейчас страдает где-то там в застенках. Кому и, главное, для чего понадобилось ее похищать?
Устроив доктора на полатях, Пелагея решительно подозвала Гедеона, собираясь его отчитать. Она была убеждена: ее усилия пошли прахом и парень крепко усвоил наказ Селены, несмотря на отвлекающий чародейский манёвр.
— Прежде чем ты покинешь этот дом, — строго сказала Пелагея, — от тебя потребуется кое-какая помощь. — И глянула — всё равно что стрелой пронзила.
Брови Гедеона вопросительно поползли вверх.
— Я в чем-то провинился?
— А ты, смотрю, искусный притворщик. Скольких ты уже убил? Небось, исполнял распоряжения папаши, как верная собачонка.
Гедеон снова порылся в завалах воспоминаний и в который раз был готов поклясться: он понятия не имеет, о каком таком папаше рассуждает Пелагея. И вообще, когда это он кого убивал?!
Мелкие грешки за ним, бесспорно, числятся. Ну, было дело, таракана тапком придавил. Ну, умерла по вине Гедеона вера в чудеса. Вера, и без того хилая, принадлежала Марте. Она скончалась от тяжких увечий, воскресла и поменяла полярность, после того как трубочист без злого умысла вытер с лица сажу чистым сменным платьем этой склочной остроносой воблы.
Но если уж тут за такие проступки линчуют, доказывать свою невиновность смысла нет.
Пелагея пробуравила его взглядом, случайно просверлила стену за его спиной на дюйм в глубину и всё это время молча копила негодование, чтобы излить его в следующей нравоучительной тираде.
Впрочем, услышать тираду не пришлось. Теора самоотверженно загородила собой Гедеона, как будто боялась, что его расстреляют. Бухнулась на колени перед Пелагеей, сложила ладони в просительном жесте и залилась горючими слезами.
— Это не он! Это я! Меня прогоняй! — выпалила она.
Неужто трубочиста покрывает? Зачем бы ей?
Пелагея вгляделась в безоблачное лицо предполагаемого убийцы, распознала в интонациях Теоры подкупающую честность — и поняла, что попала впросак. Следствие свернуло не туда и на всех парах неслось на встречу с беспощадной действительностью.
— Ты ведь не специально, да?
— Я думала, в пузырьке чистительный бальзам, какой готовила моя бабушка в Энеммане. И по цвету, и по запаху — всё сходилось, — всхлипнула Теора, вытирая сопли рукавом.
— Ох, видно, не тому я тебя учила, — вздохнула Пелагея. — Надеюсь, Юлиана и Киприан скоро поправятся.
И, желая утешить, погладила Теору по волосам. Волосы оказались жесткими и желтыми, как старая слежавшаяся солома. Сквозь тонкую кальку кожи на висках просвечивали сосуды. В запавших глазах сквозила беспросветная тоска.
Пелагея инстинктивно схватила девушку за руку и в смятении уставилась на кольцо: зеленый камень потускнел, а на ощупь сделался шершавым, словно его долго держали в колбе с химикатами.
— Деточка, что с тобой?! Ты сама, часом, яда не хлебнула?
Нет. Теора хлебнула кое-чего похуже. Если точнее, лиха. Из склянки, именуемой «неотвратимость».
Она ахнула, вырвала руку и воззрилась на камень круглыми глазами. Настало время признаться себе: тянуть больше нельзя. Мысли, над которыми Эремиор утратил контроль, начали разрушать ее изнутри. И если она не исполнит предназначенного, то либо умрет, либо станет подобием Мерды.
Кот с неожиданно свирепым «Мряв!» проскочил под ногами быстрым мазком кисти. Теору повело в сторону, по шее скользнул холодок, словно коснулись кожи влажным пером арнии. А уже секунду спустя ее удерживал Незримый.
Пелагея помотала головой, отгоняя морок. Жизненные неурядицы топтались поодаль и скромно ожидали, когда же она примется их разгребать. Пришла пора взять быка за рога.
— А ну-ка… — Она подвела Гедеона к столу, за которым прежде проходили многочисленные тайные совещания, и усадила на табурет. — Прогонять тебя, так и быть, не стану. Но кое с чем ты обязан мне помочь. Нужно вызволить Марту из одного неприступного особняка.
Гедеон решил проявить несговорчивость:
— Почему именно я?
Из кухни доносился раскатистый храп доктора. В тайной комнате о чем-то горячо и непримиримо спорили Теора с Эремиором. Лениво потрескивая, огонь в портале камина обгладывал поленья.
Пелагея озадаченно поскребла подбородок и посмотрела на Гедеона, как удав, который ищет, кого бы ему слопать. Гедеон сглотнул и затравленно улыбнулся.
— У меня доброе предчувствие, — поведала Пелагея, даже не думая прятать всколыхнувшееся в глазах лукавство. — В общем, слушай сюда. Выдвигаемся завтра затемно. В особняке веди себя как полноправный хозяин. Перед лакеями не лебези и спину… — Пелагея весьма ощутимо провела ребром ладони ему по хребту. — Спину держи ровно. Встретишь грубиянку с веснушками, отвечай, что дело сделано. Наткнешься на толстяка с непомерным гонором, говори то же самое. А потребуют доказательств… — Она усиленно потерла переносицу. — Скажи, что неподалеку от лесного дома застряла карета скорой помощи. И что врача вызвали, как только Пелагея приказала долго жить.
— Ты, что ли?! — Взвился на ноги трубочист.
— Сядь, сядь. Ядом хотели отравить меня. Но сейчас важно другое. Твоя задача — проникнуть туда, где держат Марту.
— Тухлая затея, — высказался Гедеон. — Пока я буду шататься по особняку в поисках места заточения, меня кто-нибудь сграбастает и устроит допрос с пристрастием. Неа, я отказываюсь.
Кекс и Пирог, которые всё это время добросовестно подслушивали под столом, вылезли под дрожащий свет масляной лампы и, ничтоже сумняшеся, поставили Гедеона в безвыходное положение.
— Мы, — объявил Пирог, довольно повиливая хвостом, — оказываем широкий спектр услуг: разнюхиваем пропажу, вычисляем преступника, помогаем с поисками катакомб, подземелий…
— А также выводим из лабиринтов! — жизнерадостно дополнил Кекс.
Гедеон испустил обреченный вздох: попал — так попал. Нипочем не отвертеться. А Пирог вздумал взять реванш за прошлое и сообщил мохнатому приятелю, что на шпионское задание его не возьмут.
— Это почему? — обиженно тявкнул Кекс.
Пёс не растерялся и привел железный аргумент:
— Ты белый, а сейчас оттепель, и земля сплошь в черных пятнах. Вдруг тебя рассекретят и операция провалится? Да и Юлиану надо кому-то сторожить. На случай, если очнётся.
Всю ночь по черепице гремел унылый ливень, которому, по-хорошему, полагалось быть снегом и тихонько оседать на крыше. Гедеон до утра проворочался без сна. Он грыз ногти под виртуозный храп, доносившийся с печи. Его грызли сомнения относительно его дальнейшей участи, а под составленными вместе скамейками приблудная домовая мышь догрызала дыру в чьем-то тапке.
Подавленность. Тоска. Безысходность.
Тем более странно было видеть Пелагею воодушевленной и излучающей боевой дух.
Она подняла его, как и было договорено, ни свет ни заря. Оставила доктору записку на столе, облачилась в непромокаемый плащ и запалила фитиль в переносном фонаре.
Выдвинулись они втроем, в составе двух человек и одного ужасно вредного скотч-терьера.
Он прыгал из лужи в лужу и, включив режим ночного видения, поглядывал по сторонам с оттенком лёгкого превосходства. Пока всякие там белки, лисы и зайцы влачат жалкое существование да только о том и думают, как бы прокормиться, он, Пирог, не обременен решительно ничем, кроме своей важной миссии.
Его плотным хороводом окружали запахи сырой земли, запревших листьев и трав. Пахло медведем, залёгшим в берлогу. Арнией, которая чистила на ветке перья. Свежим невезением (впрочем, это как посмотреть: кто-то кого-то сцапал и втихомолку доедал под кустом).
А потом запахло оградой, высокой — в два человеческих роста. О том, чтобы через нее перелезть, не стоило и мечтать.
Пелагея ступила на ломкий снежный настил, прислушалась к посланию, которое тарабанили на азбуке Морзе капли по ее капюшону — и обратилась к Пирогу с просьбой отыскать в стене тайную дверь.
— Ты говорил, она где-то здесь.
Пёс ткнулся носом сперва в один камень, затем в другой и наконец отыскал метку, которую они с Кексом оставили в прошлый раз. Помеченный булыжник "гулял" в кладке и легко вышел из углубления, когда Пелагея попыталась его вынуть.
Часть стены тут же отъехала в сторону, являя шпионам-спасателям мутное марево тумана, наползшего на неухоженный дворовый фасад. Ночь заметно побледнела, и Гедеона на какую-то крошечную долю секунды пронзило узнавание, словно он уже не единожды бывал в этом особняке. Но потом странное ощущение испарилось, уступив место привычной подавленности и страху угодить в лапы дозорных.
— Я т-точно должен т-туда?.. — сбивчиво пробормотал он.
— Погоди. Сначала разведка, — ответила Пелагея.
Ее глаза блеснули хитрецой. Взмахнув руками (ну точно невидимую скатерть стелет!), она стала крутиться на месте, изображая не то озабоченного тетерева на токовище, не то подстреленного лося. Миг — и Пелагеи след простыл. А вместо нее — горлица, белая, как сахар в сахарнице. Гедеон, само собой, челюсть уронил. Помянул всуе хохлатую стерлядь, лешего, кусачий чертополох, и лишь тогда угомонился, когда горлица отправилась в разведывательный полёт.
Пирог просеменил к трубочисту и дважды с осуждением чихнул. Парень, вроде, нормальный, а всё туда же: чуть что выйдет за рамки повседневности, так сразу паниковать. Тверже надо быть, устойчивее.
— Эй, верстовой столб! — обратился пёс к Гедеону. — Если доложат, что всё чисто, я пойду первым. Ты на подхвате. Усёк?
— Усёк, малявка, — буркнул тот. — Как будто у меня выбор есть.
Превращение Пелагеи в горлицу произвело на него неизгладимое впечатление. Стоило ей вернуться и превратиться назад в человека, как Гедеон затрепетал и едва не пал ниц, чтобы крикнуть: "Повелевайте, я весь ваш!".
Хорошо, что сдержался. Уже спустя пару минут он короткими перебежками следовал за Пирогом и поражался тому, насколько сильны могут быть чары оборотней и хитросплетения их замыслов. Как только он отдалился от Пелагеи (можно сказать, вышел из зоны неблагоприятного влияния), воспоминания начали медленно всплывать на поверхность затуманенного рассудка и выстраиваться в хронологическом порядке. Всплывали они избирательно.
Какой-то обрюзглый тип в дорогом сюртуке орет на него, брызгая слюной.
Провал.
Грязный консервный нож на брусчатке.
Провал.
Погоня. Душа бултыхается в пятках.
И снова провал.
Нет, ну невозможно! Эдак голова вот-вот лопнет!
Обшарпанная стена особняка, вдоль которой он крался, внезапно оборвалась. Гедеон увидел дорожку, отороченную погасшими факелами, смутно знакомые барельефы и угол фронтона. Ага, парадный вход!
Любой другой на его месте уже задал бы стрекача. Но Пирог, как маленькая заводная машинка, принюхиваясь, потрусил вперед, и Гедеону пришлось плестись следом.
"Что я делаю?" — с ужасом подумал он, взойдя по ступеням и взявшись за позолоченное дверное кольцо.
В богато обставленный холл первым проскользнул пёс. При виде черного лохматого Пирога, который точно из преисподней выскочил, с дворецким чуть не приключился инфаркт. Правда, затем появился Гедеон, и бедняга в предынфарктном состоянии был вынужден отвешивать учтивый поклон. Да еще и молвить любезным тоном:
— С возвращением, молодой господин!
Ого! Так Пелагея не соврала, и Гедеон здесь далеко не на птичьих правах! Зачем ему, в таком случае, спасать какую-то Марту? Ей с ее скверным характером только в темнице и куковать.
А Гедеона пусть отведут в роскошные апартаменты, накормят роскошным обедом и пожалуют в личное пользование роскошную служанку, с которой можно поразвлечься.
Кем бы он ни был, к нему явно относились с почтением. Правда, как выяснилось, не все.
Сперва на пути ему повстречалась девица с веснушками и крашеными патлами, а наглая — словами не передать. Стала посреди дороги, зыркнула, как на плебея, и без стеснения уточнила, какой химеры Гедеон здесь делает.
Гедеон не стушевался и, копируя ее тон, дерзко заявил, что задирать нос и источать подозрительность незачем, потому как задача выполнена. Между тем подтянулся надутый пузырь (или индюк, тут уж как угодно). С маленькими воспаленными глазками и чрезмерным самомнением. Тот самый, о котором предупреждала Пелагея. После поджога магистрата он пребывал в скверном расположении духа. И хотя личная охрана позаботилась, чтобы извлечь его из здания невредимым и доставить в персональный дирижабль, настроение ему подпалили изрядно.
Пузырь сгрёб Гедеона жирной лапищей за воротник и ядовито осведомился о причине прибытия. Парень и тут не сплоховал: вывернулся, повторил заученную назубок легенду и, войдя во вкус, приукрасил историю вымышленными деталями, которые, по идее, должны были в глазах недоброжелателей сделать его героем.
Но вышло так, что Гедеон предстал перед ними полнейшим олухом. Пока наглая девица поражалась его беспутности, а заносчивый пузырь надувался и сопел, демонстрируя скорее недовольство, нежели одобрение, Гедеону удалось улизнуть и задаться вопросом, где носит Пирога.
А Пирог решил, что шпионское задание не коза и с привязи не сорвется. Его внезапно одолел голод. И надо же было случиться такому совпадению, что стряпчий Грандиоза не позаботился запереть дверь на кухню!
Пирог проник в святилище гастрономических изысков, потянул воздух влажным подрагивающим носом и сфокусировал взгляд на миске с котлетами, заботливо поставленной на краю стола.
Однажды в какой-нибудь захудалой желтой газетёнке напишут о том, как столичные соблазны сгубили великого сыщика всех времен и народов. А пока…
Пока что Пирог охотно поддавался искушениям и, расправившись с котлетами, переключился на мясное рагу, так недальновидно оставленное стряпчим на низеньком столике. Он взбирался на стулья, чтобы достать до стола, который ломился от угощений. Громко чавкал, вылизывал миски, и о том, что делается этажом ниже, думать ему было недосуг.
А в подземелье сидела Марта и пыталась переварить услышанное. Но судя по всему, ей грозило несварение.
Когда к ней в камеру заявилась Селена, чтобы преподать урок повиновения и заодно отыграться за драку в "Едальне", было еще сносно. Ну, потаскали Марту за волосы. Ну, попинали ногами в живот. Физическую боль терпеть для нее не впервой. Но затем Селену что-то здорово напугало, и она, загнанно озираясь, покинула застенки, напоследок велев Марте проглотить язык.
Когда эхо от шагов истязательницы раздробилось и стихло в отдалении, кто-то грузно протопал к соседней камере. Вероятно, второй истязатель. Куда более жестокий и безжалостный. Он не гнушался даже самыми изуверскими пытками.
Марта уже слышала этот крик раньше. Так мог кричать разрываемый на части олень, заживо жарящаяся над огнем свинья, но никак не человек.
Она съёжилась в углу своего вынужденного пристанища, зажала ладонями уши и в продолжение всей экзекуции тихо плакала, до крови кусая губы.
Крики оборвались, как перерубленный топором канат. Вслед за чем последовал монолог, которого лучше бы Марте не слышать.
— Молчишь? Не признаёшься, кому продал информацию? Ну, молчи. Всё равно твои родственнички у меня в руках. Две дочки-лапочки, сынуля-кроха, жёнушка-красавица. Ничего не упустил? Хм, дай-ка подумать, сколько я выручу за них, если выставлю на торги? А? Что? Не посмею? Отчего же? Мне уже не раз приходилось проворачивать подобные сделки. Помнится, лет десять назад я недурно сторговался с одним перекупщиком живого товара. Отец семейства задолжал мне кругленькую сумму, но вместо того, чтобы вернуть долг, предпочел удариться в бега и сгинуть в море. Как же его звали? Игнат Столетов, если не ошибаюсь…
На этом месте слёзы у Марты моментально высохли, а в груди зародилась знойная, изнуряющая волна ненависти, как если бы из далеких пустынь налетел самум, неся с собой сушь и песчаные вихри.
Игнат Столетов — ее отец!
Значит, по вине этого тирана, этого людоеда он вынужден был скрываться, терпеть лишения и, в конце концов, утонул в пучине? А ее мать, сёстры? Значит, вот, кто продал их в рабство! Нажился на чужом горе, растоптал судьбы, лишил будущего…
Наплевав на собственную безопасность, Марта разъяренной тигрицей подскочила к тюремной решетке и вцепилась в прутья до боли в фалангах пальцев. Увидеть рожу этого мерзавца! Увидеть — и отомстить.
Всё в ней взывало о возмездии. Небывалая по силе злоба сжигала внутренности диким, разрушительным огнём. Лишь благодаря чуду Марта не выдала своего присутствия, когда мимо ее камеры промчался пыхтящий, разгневанный Грандиоз.
Теперь она знает, кому и, главное, как мстить. Чердак. Блуждающие огни. Она доберется до них, какие бы каверзы ни планировал Обормот и как бы ни ополчалось против нее провидение.
Совесть Пирога, в отличие от самого Пирога, отказалась вздремнуть после сытного обеда и уверенными пинками погнала его на шпионское задание, едва пёс прилёг отдохнуть в закутке.
К этому времени Гедеону удалось безнадежно заблудиться и больше ни разу не натолкнуться на веснушчатую девицу, а также на ядовитого толстяка, чье имя упорно не желало восстанавливаться в памяти.
— Вот ты где! — тявкнул Пирог, опознав Гедеона в скучающей взъерошенной фигуре, которая размышляла о тщете всего сущего среди таких же задумчивых скульптур мраморного ансамбля.
— Вот ты где! — обрадовался Гедеон и вскочил с бортика отключенного фонтана. — Выведи меня поскорей из этого музея-лабиринта!
Хорошенько поразмыслив, он отказался от идеи вкусно поесть и поразвлечься в стенах особняка. Было очевидно, что толстяк с садистскими наклонностями и крашеная грымза развлечений ему не предоставят. В лучшем случае ему грозил ушат помоев. В худшем парень рисковал угодить под перекрёстный огонь, после того как раскроется его обман. Поэтому бежать, только бежать. И желательно без оглядки.
— Линять намылился? — дотошно уточнил Пирог своим хрипатым голоском. — Как бы ни так. Нам еще Марту спасать, дырявая ты башка!
Прежде чем вычислить местонахождение пленницы, Пирог спугнул двух слабонервных служанок своим низким рычанием. Еще один лакей, явно принявший на грудь больше положенного, шатался по цокольному этажу и неудержимо икал. Он спутал пса с нечистой силой, отскочил и тотчас завалился в обморок.
— Ну вот, — огорчился Пирог. — Только хотел спросить, где тут у них держат узников.
— А нюх тебе на что? — прошипел Гедеон.
К великому сожалению, нюх всё еще улавливал манящие ароматы с кухни, поэтому Пирог был не в состоянии сконцентрироваться на запахе Марты. Только кому охота в этом признаваться? Мохнатый сыщик предпочел затронуть тему ключей.
— Чего? — вылупился на него трубочист.
— А чем ты камеру отпирать будешь? — прорычал пёс. — Отмычек-то у нас нет.
— Ключи — у охранника, — резонно заметил Гедеон. — Другой вопрос, как к нему подобраться?
— Используй то, что под лапой. То есть, под рукой, — сказал Пирог и просеменил к валяющемуся в обмороке лакею. — Фи! Ну и запашок!
Уже через пару минут на Гедеоне, словно на вешалке, болталась потёртая мешковатая форма прислуги. Его лицо вряд ли было знакомо подземной страже. А костюм доверие внушал. Сострой серьезную физиономию, сочини пару умных объяснений — и связка ключей у тебя в кармане.
— Мда. Великоват размерчик. Не был бы ты худющим, как жердь, пришлось бы впору, — высказался Пирог, глянув на него снизу вверх. У Гедеона мелькнула шальная мысль наподдать этому паразиту носком ботинка или чем потяжелее. Но судьба распорядилась иначе и придала парню ускорение, когда со стороны картинной галереи внезапно раздались шаги.
Тот, кто проектировал особняк, судя по всему, на своей шкуре испытал весь ужас безвыходных ситуаций, в которых оказываются взломщики и прочие незаконно проникшие в дом лиходеи. Иначе он не создал бы того бесчисленного множества ниш и спасительных углублений, где можно переждать бурю. Как раз одна такая буря едва не застала врасплох Гедеона с Пирогом.
— Куда вы меня тащите?! — сипло вопил заросший щетиной дед. Он извивался ужом, сучил ногами по паркету и корчил при этом такие гримасы, что жуть берет. — Я ничего плохого не сделал!
— Оправдываться будешь перед Грандиозом, — громогласным басом заглушил его верзила-наёмник и поволок незадачливого арестанта прочь по коридору.
— В застенки, — безошибочно определил Пирог, выглянув из-за угла. — За ними!
А Гедеон вдруг заартачился. С меня, говорит, хватит. Я, говорит, на такое не подписывался. Слыхано ли дело — тащить честного человека в места содержания преступных элементов?
— Главный преступный элемент здесь ты, — рассерженно сообщили ему. — А они без вины обвинённые.
Но Гедеон настаивал на своём. Не пойду, говорит, и баста. Сушите сухари. А ему если что в голову втемяшится, нипочем не переубедить.
Пирог ощерил пасть и приготовился кусать, дабы снизить уровень упрямства в крови отдельных несговорчивых личностей. Но трубочист продемонстрировал чудеса акробатики и взобрался на ближайшую скульптуру с ловкостью макаки.
А потом что-то пошло не так.
На половине пути к гипсовой голове изваяния Гедеон замер и весь превратился в слух. Но лучше бы он этого не делал. Порой прислушиваться не стоит ради своего же блага. А уж прислушиваться к себе и подавно.
Кто-то умелой рукой отключил в нем инстинкт самосохранения, выкорчевал трусость и наделил львиной отвагой. После чего в водоворот беспорядочных мыслей Гедеона вклинился внятный приказ:
«Спускайся. Возьми у стражников ключи. Открой камеру и выведи Марту из здания».
Его глаза остекленели. Ноги нащупали крепкую опору и, не согласуясь с волей хозяина, начали движение к исходной точке. Гедеон в одночасье сделался послушной марионеткой. Даже возмутиться не мог. Что-то неподконтрольное руководило им изнутри, дёргало за ниточки, рассматривало, как букашку под увеличительным стеклом, и любое сопротивление было бесполезно.
Не приведи небо кому-нибудь столкнуться с Пелагеей и ее подлыми приёмчиками! Это она только с виду простушка и паинька. А познакомишься поближе — и всем твоим замыслам конец.
«Считай, что отрабатываешь маленький должок, — ехидно звучал в голове голос Пелагеи. — За то, что пришел ко мне со злыми намерениями».
Когда он без принуждения слез со статуи, Пирог от удивления даже пасть захлопнул. Откуда ему было знать, что Гедеоном на расстоянии управляют?
Трубочист, как миленький, двинулся за только что угрохотавшим верзилой. Не вякнув, спустился в мрачные переходы подземелья и потребовал от стражника ключ, сославшись на приказ Грандиоза.
— Хочет лично девку допросить, — войдя в роль, мерзко хохотнул Гедеон.
Пирог считал, что его удивление имеет границы. Оказалось — нет.
Завладев ключом, парень легко отыскал камеру Марты. Без помощи всяких помешанных на еде хвостатых козявок, как с досадой отметил про себя пёс. Дверь камеры сварливо проскрипела.
— Выходи по-хорошему! — донеслось до него гулкое обнаглевшее эхо. — Давай, не упирайся! Сам Великий (хе-хе) пригласил.
Послышались шорохи, лязг кандалов. Звякнули цепи. Затем Пирог, поджидавший за поворотом, различил неразборчивое шипение, сдавленные проклятия и вполне отчетливый зубовный скрежет. Как ногтем по стеклу провели.
Марта поступила мудро, передумав устраивать сцену. Она затолкала желание убивать в неисследованные глубины подсознания, оставила про запас жажду крушить всё без разбора и, скрепя сердце, позволила Гедеону отконвоировать себя подальше от сырого подземелья.
Минуя покои Великого, вышли под мелкий моросящий дождь, от которого хотелось чихать. Землю развезло невозможным образом. Когда добрались до потайной двери в ограде, грязь с каждого можно было лопаткой соскребать.
— Помято выглядишь. Тебе, небось, досталось, — предположил Гедеон без малейшего намерения обидеть.
И вот тут-то Марту прорвало. Гнев перелился через край и приобрел ужасающие масштабы. Сперва она разразилась потоком нецензурных эпитетов в адрес своего спасителя, а потом как развернется — да как врежет! Нос, живот, солнечное сплетение. В Марту словно злой дух вселился. Лупит и лупит без остановки. Будто перед ней не трубочист — боксёрская груша.
Гедеон был так ошарашен, что забыл, как надо защищаться. Экая шмакодявка — а сколько силищи! Расквасила ему нижнюю губу, приложила кулаком по ключице и, тяжело дыша, зарядила напоследок в челюсть.
— Что, полегчало? — с укоризной прошамкал Гедеон, не досчитавшись одного зуба. На подбородке у него наливался синяк внушительных размеров.
— Чтоб у тебя подсолнух в желудке проклюнулся и на косую сажень вымахал! — не поскупилась на пожелания Марта.
— Ну всё, всё, — сказала Пелагея, появляясь из тени и беря девушку под локоть. — Выпустила пар — и будет.
То есть, она до сих пор просто стояла и смотрела?! Клятая женская солидарность! Гедеон даже не успевал все ушибленные места потирать — рук не хватало. Кого тут, спрашивается, жалеть нужно?
Но Пелагея его словно и не замечала вовсе. Сплошь Марта да Марта. Несчастная, жизнью потрепанная, в кандалах побывавшая.
А ему — безвольно за ними следом плестись. Потому как приказ: в лесной дом вернуться. И не ослушаешься. Не попрёшь против чужой воли. Воля эта накрепко засела у него в голове. А расплатой за сопротивление — приступы сверлящей боли.
Сосульки, еще сутки назад празднично поблёскивавшие на водостоках, растаяли без следа. Пахло чем-то горьким и пряным. А под дверью душещипательно мяукал Обормот. Выяснилось — неспроста. Стоило хозяйке-узурпаторше эту самую дверь открыть, как кот опрометью ринулся в промозглую ветреную сырость.
«Неужели призраки завелись? — устало подумала Пелагея. — Или Юлиана с человеком-клёном не выдержали борьбы?.. Ах, нет! Что за глупости!»
Она поскорее отогнала тревожные мысли и бросилась в гостиную.
Слишком много неприятностей свалилось ей на голову за последние дни. Честное слово, могли бы уже поодиночке падать, а не всем скопом.
Пелагея замерла на середине пути и попыталась протолкнуть воздух в перехваченное спазмом горло. Из ступней лежащего на диване Киприана тянулись толстые сучковатые корни. Они оплели ножки стола, опрокинули скамейку, насквозь продырявили спинку кресла и, попутно расколотив фарфоровую вазу, доставшуюся Пелагее в наследство, разбили окно, которое выходило на березовую рощицу.
В объятиях кленового оборотня крепко и безмятежно спала Юлиана. Ее совсем не волновало, что обнимают ее теперь не руки, а их жутковатые одеревеневшие подобия. Бурые и широкие, сплошь в бороздах, с длинными почерневшими когтями.
— Перерождение не удалось, — шёпотом констатировала Пелагея.
С дрожью в подгибающихся коленях она отправилась вызволять Кекса, который тоненько тявкал и подвывал, беспомощно барахтаясь в бадье для проращивания пшеницы.
Марта перевела одичалый взгляд с идеальных, малость заострившихся черт лица человека-клёна (единственного, что во всем этом безобразии не претерпело изменений) на корни и разбитое окно, откуда брал начало коварный сквозняк.
— Чтоб меня в баранку скрутило! — высказалась она совершенно замогильным голосом и побледнела сразу на несколько тонов (хотя бледнеть дальше было уже некуда). Осесть на пол ей с неожиданно трогательной заботой помешал несостоявшийся убийца. — Что с ними? Спят? Умерли?
— Ни то, ни другое, — сказала Пелагея, достав из бадьи насмерть перепуганного и насквозь промокшего Кекса. — Можешь объяснить толком, что здесь произошло? — спросила она у пса.
Вместо ответа Кекс расчихался. С трудом держась на четырёх лапах, кое-как отряхнулся, обрызгав хозяйский подол. И ткнулся носом в бок облепленному грязью Пирогу. Судя по всему, грязь произвела на Кекса лечебное действие, потому как он наконец сумел связать слова в преложения.
— Доктор «витаминный укольчик» вколол, — сипло сказал он. — А потом началось…
О том, что конкретно началось, можно было догадаться по развороченной мебели, живой экспозиции под названием «красавица и чудовище» и, разумеется, панике кота Обормота, который так до сих пор не вернулся со двора.
Витаминный укольчик сделал свое гнусное дело. Превратил ничего не подозревающего Киприана в древесное страшилище из легенд и сказаний. И, видимо, до колик перепугал бедного врача. Всё, что осталось от деятеля современной медицины, могло запросто уместиться в кармане: резиновая перчатка, клетчатый шейный платок да игла, которая осталась торчать чуть выше одревесневшего локтя Киприана. Самого доктора как ветром сдуло.
Иглу Пелагея предусмотрительно решила не вынимать. А шейный платок отправился в лохань для стирки, потому как от него нестерпимо разило мужским одеколоном.
Перед кражей блуждающих огней следовало немного усыпить свою совесть, а также чужую бдительность. Поэтому Марта, как истинно преданная помощница, в первую очередь занялась окном, пока никому не надуло мышечное воспаление. Сгребла в кучку попадавшие на пол засушенные травы, раздобыла досок с гвоздями и сунула молоток подвернувшемуся под руку Гедеону.
— Заколачивай. Да смотри, чтобы без щелей.
На удивление, обошлось без капризов, ёрничанья и закатывания глаз. Гедеон даже воздержался от колких реплик. Как шарахнет молотком по гвоздю — на весь дом грохот слышен. Вот где настоящий пример для подражания! От следующего ожесточенного удара гвоздь зашёл в древесину вместе со шляпкой. А затем молоток без предупреждения полетел под ноги Марте.
— Эй, чего швыряешься? Совсем страх потерял?! — взвилась та.
Гедеон посмотрел на нее так, словно она не Пелагею — его обокрасть вздумала. И он только что об этом узнал.
— За что ты меня ненавидишь? — свистящим шепотом спросил он. Вид у него был, мягко говоря, нездоровый. По всему видать, крыша от усердия набок съехала.
Марта выставила руку в упреждающем жесте и попятилась.
— Да что с тобой не так?!
Гедеон не дал ей далеко уйти. Подскочил — да как вцепится в плечо нечищеными ногтями.
— Объясни, отчего взъелась с первого дня? Что от меня скрывают? Неужели я настолько плох?
— Рассказать?! Ты действительно хочешь знать, почему тебя презирают?! — перешла на фальцет Марта. Ее взгляд обжигал, как расплавленное олово. — Так вот знай: ты сыночек Грандиоза. А он, изверг, мою семью на корню срубил. В рабство нас всех продал! И ты еще смеешь претендовать на любовь окружающих?
«Так ведь я не он!» — хотел возразить Гедеон. Марта возражения предвидела. Поэтому любезно напомнила ему, что наследственность не таракан, пальцем не раздавишь.
Издалека они напоминали двух умалишенных, которым вздумалось устроить разборки.
— Прекратить сейчас же! — топнула ногой Пелагея. — Не в моем доме!
Она сердито свела брови — и на зачинщиков раздора в тот же миг свалился увесистый, невесть откуда взявшийся пук сушеного зверобоя.
— А что делать с корнем, который из окна торчит? — как ни в чем не бывало, невинно поинтересовался Гедеон. — Выпилить в доске выемку, да?
— Ага, выпилить, — рассеянно отозвалась Пелагея. Она только сейчас поняла, что чего-то (вернее, кого-то) не хватает. — Теору не видели?
— Она еще раньше доктора ушла, — подал голос Кекс. — Сначала хотела запереть свою ожившую тень в тайной комнате. Я ей сказал, что затея провальная. Да она слушать не стала. Заперла, значит, а потом взяла да сбежала. Незримый-то, конечно, сквозь стену прошёл. И за ней погнался. А перед этим они долго ругались за закрытой дверью. Вот такие пироги.
— Да-а-а, — протянула Пелагея. — Что-то будет…
Переступив через бугорчатый корень, ползущий в сторону кухни, она двинулась ко второму, целому, окну и раздвинула висящие связки трав. Шубу зиме подпалили знатно. Куда ни кинь — сплошь в прорехах. Но похоже, зима опомнилась и взялась за ум. Включила вьюгу на полную мощность и принялась тщательно залатывать дыры. Как бы с Теорой в такую метель беды не случилось…
Сердце заходится в чудовищном ритме. Почти невыносимо колет в боку.
«Как ты спасёшь мир, если не можешь спастись от себя самой?»
Давний сон Теоры сбывался наяву. Она снова бежала от своей тени, и перед глазами, за снежной завесой, мелькали чёрные стволы деревьев.
Она познала всю палитру чувств, недоступных ей в Энеммане. Научилась любить до потери сознания, научилась лгать и притворяться. Поручите ей написать статью о видах страха — и вы получите исчерпывающий обзор со шкалой и всевозможными классификациями.
А теперь она убегала и от страха, и от любви, чтобы наконец принести себя в жертву. Ее волосы cтали ломкими и сухими, пожелтели, как старая бумага. Кожа утратила былую упругость, покрылась тонкой сетью морщин. Кости сделались хрупкими, точно у дряхлой старухи. Дунь — рассыплются в порошок.
Такова плата за промедление.
Таково наказание за нерешительность.
Зачем Эремиор гонится за ней? Разве он способен остановить тление? Нет, повлиять на проклятие воспитанницы ему не под силу. Она исчезнет, развеется пеплом по воздуху, если не выполнит того, что ей предназначено в средних мирах.
Искушение замедлить бег велико. Мечты очутиться в объятиях Незримого вновь завладевают умом. Но, опережая заступника, за Теорой мчится сама смерть. Вот уж в чьи костлявые ручищи не хотелось бы угодить!
Эремиор быстр и ловок, несмотря на свою земную, материальную оболочку. Погоня скоро закончится, и Теоре даже не нужно оглядываться, чтобы предсказать ее исход. Вон как ветки хрустят — заслушаешься! В уши задувает морозный ветер. Зима ледяными иглами вонзается в грудь и спину, выстужает лёгкие, напускает тумана в глаза.
Теоре всё равно. Она так или иначе обязана умереть.
Эремиор настигает девушку именно в тот момент, когда тропа вероломно бросает ей под ноги корягу. Отчего его руки так теплы? Или Теора уже настолько замёрзла?
— Ты наделила меня почти человеческим телом, однако не учла, что мои силы по-прежнему сверхчеловеческие. Так недальновидно! — шепчет Эремиор, согревая ее щеку своим дыханием.
С уст Теоры рвутся странные слова:
— Пусти! Времени мало. Камень растрескался, и моя красота увядает. Видишь, что мы натворили?
— Как же я отпущу, когда ты стала мне дороже всего на свете?
Теора поднимается на цыпочки и заглядывает ему в глаза — непроницаемые, затянутые черной плёнкой. Но она-то знает, что за этой плёнкой, за мрачной оболочкой скрывается ее сияющий, светлый, бесконечно любимый покровитель.
— Рядом с тобой… — произносит она, стараясь унять дрожь. — Рядом с тобой мое сердце бьется чаще и мёрзну я меньше. Но тебе не изменить того, что со мной происходит. Помешаешь встретиться с Мердой — и мне конец. Понимаешь?
— С чего ты взяла? — не сдаётся Эремиор. — Вдруг это всего лишь недомогание? Вдруг ты просто-напросто заболела?
Теора с грустью качает головой:
— Природа дала сигнал. Ее не обмануть.
Поддавшись неосознанному порыву, Эремиор порывисто притянул ее к себе и сжал — крепко-крепко — словно его объятия могли придать Теоре сил.
— Как спокойно! — выдохнула она, уткнувшись ему в плечо.
Мир вдруг сжался до размеров игольного ушка, замедлился, затих. И не было в нем того надрыва, тех страданий и боли, что пережила и готовилась пережить Теора.
А вокруг бушевала вьюга. Воздвигала и рушила сыпучие белые стены, слизывала цепочки следов, швырялась в лицо горстями снега, выла и стонала от неизбывной тоски. Дымчатые дирижабли туч нескончаемой чередой тянулись по небу, напарываясь основаниями на верхушки могучих сосен.
— Ты сделал всё, что мог, — сказала Теора, отстраняясь. — Дальше я пойду сама.
— Разве не нужно дождаться ночи?
— Ночь наступает, когда Мерда выходит из своей хижины, — отчуждённо ответила она. Сделала шаг назад и двинулась в беснующееся чрево метели — навстречу тёмной колышущейся фигуре.
Сколько человеческих жизней Мерда погубила, чтобы перестать бояться солнца? И как много людей убила после этого?
Теора внутренне сжалась: она следующая.
Метель забавлялась с пропахшим кровью, изодранным балахоном, вторила голодному вою монстра, заполучившего чужие образы. Слив их воедино, Мерда вместо долгожданной красоты обзавелась уродливым мягким панцирем.
Новый шаг навстречу. Нога погрязает в снегу, и страшная фигура отчетливее проступает за колкой пеленой бури. Крик липнет к гортани, сердце, как сумасшедшее, скачет на батуте. Вверх — и пульс набатом стучит в ушах. Вниз — и обрываются нити, связывающие Теору с реальностью. Теперь происходящее кажется ей лишь кошмарным сном. Может, оно и к лучшему.
У Мерды на безобразном студенистом лице застыло выражение растерянности. Так выглядит апатичная, печальная рыба-капля, что обитает в океанских глубинах. Ядовитый аметистовый взгляд как будто просит о спасении, умоляя подойти ближе. Ее гнетет проклятье десятков и сотен людей, из чьих тел она сложила себя.
Еще шаг — и Теору покидают остатки радости. Сокровища светлых воспоминаний похищены. Вместо них — жалкие, выцветшие подделки, сизый дым и густая, как сбитень, тоска. Мерда протягивает руки, накрывает костлявыми кистями плечи жертвы и в попытке улыбнуться разевает безгубый рот с акульими зубами. Скоро ее голод будет утолён.
Гнилостное дыхание смерти отравляет воздух, и колени Теоры норовят подломиться. Завывания бури почти что оглушили ее. Ноздри забивает тошнотворный запах, глаза залепляет тьма. Заключить Мерду в ответные объятия? Почему бы нет? Глупо прятаться от неизбежности. Обезвоживание души не обратить вспять.
— Моя жизнь сплошные дебри непролазные. Она тебе нужна? Тогда бери.
В артериях вместо крови пульсирует разъедающая кислота, пульсируют и множатся метастазы удушливого мрака. Нет больше ни леса, ни холодных ветров. Не шумят кроны сосен. Теора ощущает лишь близкое колыхание суставчатого тела и то, как из нее медленно высасывают соки.
Удручающее, должно быть, зрелище. Как, интересно, вернула себе разум та старушка, Дорофея? Ведь она, вроде бы, стала вменяемой как раз после появления внучки. Не любовь ли излечила ее? И не говорил ли Незримый, что Теора будет разить любовью?
Незримый… Видно, сокровищницу опустошили не до конца. Последний крошечный бриллиант схоронился на задворках памяти. И при мысли о нем в груди разлилось странное тепло, еле заметной белой звездочкой засияла в сознании радость. Как же его звали? Имя, нужно лишь вспомнить имя… Эремиор.
— Эремиор, — повторила Теора одними губами. Бережно, чтобы не уронить, не расплескать чашу нежданно нахлынувшего счастья. И вспомнила поцелуй.
В той яви, куда унёс ее сон, небо гремело грозами, низвергало водопады дождей, а они с Эремиором стояли, стиснув друг друга в жарких объятиях, и весь свирепый, неукротимый мир был им родным домом.
Теора призвала воспоминания о заступнике — и звезда вспыхнула, как бенгальский огонь. Разгорелась слепящим пламенем, вытеснила серое безразличие, затопила ее целиком. И в этот миг Мерда разразилась страшными криками.
Ее мотало из стороны в сторону, точно согнутую иву, которую вот-вот выдернет из земли ураган. Ржавые нечесаные пряди выбились из-под капюшона, ногти до мертвящей боли вонзались Теоре в плечи. Мерда, может быть, и хотела, но никак не могла ее отпустить. Вперив жуткий взгляд в побледневшее лицо своей жертвы, она вдруг сотряслась всем телом, обмякла и, как напившаяся крови пиявка, отвалилась, исходя смрадным чадом.
Метель, точно по команде, прекратила завывать и убралась восвояси, забрав с собой клочья уродливого балахона, чад и ледяную пробку, которая всё это время закупоривала вход к сердцу Мерды.
Самой Мерды нигде не было видно. На руках склоненной, но не сломленной Теоры без чувств лежала ее давняя подруга Антея.
Откуда ей взяться в этой глуши? Как она здесь очутилась? Не может быть, чтобы она попала в Вааратон раньше Теоры! Разве тогда не погас бы ближний зеленый маяк в небе над Энемманом?
— Антея, Антея! Очнись!
Тормошить подругу было бесполезно. Ее губы отливали синевой, из-под полуприкрытых век блестели белки. Под тонким рубищем (хватило единственного прикосновения, чтобы убедиться) сильно выпирали рёбра.
Теору царапнула тревожная догадка, от которой следовало бы сразу отмахнуться: Антея и Мерда… Нет, просто невозможно! Немыслимо. Дико.
Теора потрясла головой. Ее зазнобило. Руки и ноги покрылись гусиной кожей. Она не замечала, что волосы ее стали, как прежде, струиться белыми волнами, кожа потеряла сходство с мятым пергаментом. А камень на кольце, хоть и не засиял, приобрел первоначальную структуру.
Она сидела на снегу, баюкая тщедушное, почти невесомое тело Антеи, широко раскрытыми глазами вглядывалась в ее веснушчатое окаменевшее лицо со впалыми щеками и не ощущала, как собственное сердце пропускает удар за ударом.
— Не думай, не надо думать. Всё позади, но еще ничего не кончено, — вытряхнул из мучительного оцепенения голос Незримого. Он словно доносился сквозь толщу воды.
Теора встрепенулась, будто ее кнутом хлестнули, и вскинула голову. Плотно сомкнутые губы дрожали, подрагивали крылья носа, а в уголках глаз затаились горячие слёзы.
— Антея ведь замерзнет! Помоги ей!
— А ты не замерзнешь? — с бесконечной теплотой отозвался Эремиор.
Но голосом, сколь бы теплые интонации в нем ни звучали, всё же не согреешь.
Без церемоний оторвав клок от своих черных одежд, Незримый сжал его в пальцах и провел рукой по воздуху, выхватив из пустоты широкий длинный плащ на ватной подкладке.
— Не проси помочь ей. Как только я послужу кому-то из смертных, тотчас сделаюсь его хранителем, и нам с тобой придется навсегда расстаться. Поэтому не проси.
Плащ лёг Теоре на плечи, но она с необъяснимым упрямством отшвырнула его в сторону. В ее глазах полыхнула вспышка, словно там, на самом дне, пробудился и задышал вулкан.
— Отлично. В таком случае, будь добр, помоги мне. Бросать человека на морозе посреди глухого леса…
Оставив при себе невысказанные слова, она поднялась на ноги, расстелила плащ на заснеженной земле и перетащила на него Антею.
— Я одна не донесу.
Сооружать носилки было некогда. Цепляясь подолом за густой подлесок, она взялась за передний край плаща и поволокла его по снегу. Эремиор поспешил на подмогу, дивясь тому, сколь самоотверженна, тверда и непреклонна сделалась его воспитанница. Она выжила, несмотря на то что собиралась вручить свою никчёмную жизнь Мерде. Заново родилась. И в этом ее втором рождении не было места ни страху, ни малодушному эгоизму. Похоже, она бы согласилась насмерть окоченеть, но любой ценой доставить подругу домой.
Эремиор вырвал из своих текучих одеяний еще лоскут, соткал из воздуха новый плащ и заставил подопечную одеться, прежде чем она заработает обморожение.
В очаге на кухне угли светились еле-еле. Камин тоже пыхтел на последнем издыхании. Сегодня все так любили друг друга, что готовы были убить.
От души поскандалив с Гедеоном, Марта отправилась отмокать в ванную после пережитых стрессов. А Гедеон, начхав на свои прямые обязанности по чистке дымоходов, принялся зудеть над ухом у Пелагеи. Как выяснилось, он тот еще любитель поныть.
Пелагея кропотливо вывязывала петельку за петелькой у догорающей масляной лампы — к вечеру нить-оберег должна быть закончена. Только бы кот далеко не убежал. Устав от нытья, она резко развернулась к трубочисту и многозначительно сверкнула на него глазами.
— Не принимай за чистую монету всё, что говорит Марта. Она тебя побольнее задеть хотела, только и всего.
— Выходит, я вовсе не сын душегуба?
— Неважно, чей ты сын. Наследственность роли не играет. Даже если в твоей родне были отпетые мошенники, это не значит, что твоя песенка спета.
Она встала и, прихватив лукошко с вязанием, ушлёпала в тапках на кухню. Причиной ее «бегства» из гостиной был не только Гедеон. Сердце изболелось глядеть на заснувших бессрочным сном друзей. На тени, которые заложил вокруг глаз робкий, дрожащий свет. На печальные морщины у рта Юлианы и совершенно восковое, посеревшее лицо ее диковинного стража.
Обормот вбежал в сени, когда снаружи толкнули входную дверь. Теора притащила кого-то на черном покрывале, сама укутанная в такое же. Ох и вспылила бы сейчас Юлиана при виде нового постояльца! Лишний рот, кормить нечем, дом милосердия… И всё в том же духе.
Потому как ее излюбленным увлечением было делать из мухи слона, устраивать бурю в стакане и, конечно же, сгущать краски.
«Поскорее просыпайся, дорогая. Без тебя тут сплошная драма», — со вздохом пробормотала Пелагея и бросилась помогать Теоре и Незримому с их загадочной ношей.
Овсянку щедро сдобрили сливочным маслом, но это не помогло. Антея есть отказалась, хотя была невероятно тощей (как только пополам не переломится?). Она бродила по дому сомнамбулой, останавливая мутный опустошенный взгляд то на Кексе, то на Пироге. Псы разбегались от нее кто куда. Тазик с высохшими проростками стал любимым укрытием Кекса. Пирог, в основном, прятался под диван.
Теора порывалась подойти к ней, но Незримый удерживал ее на расстоянии. Словно Антея после всего еще могла причинить ей вред.
Впрочем, она и сама обходила Теору по дуге. То ли не узнавала, то ли стыдилась. А на десятом по счету круге споткнулась о корень Киприана и устремила пространный выцветший взгляд в сторону спящих.
— Правильно смотришь, — с упрёком проговорил Эремиор. — Это он. Его сослали в средние миры, после того как ты забралась на башню Карему и сорвала звезду.
Пелагея предпочитала держаться от иномирного собрания подальше. Она штурмовала дверь ванной, где заперлась Марта, и уговаривала ее поскорее вылезать.
А Гедеон всерьёз решил стать хорошим человеком. Верно: нет разницы, кто его отец. Важно, каков он сам. Не откладывая в долгий ящик, он устроил образцово-показательную чистку камина с бередящим душу скрежетом и жуткими звуками из трубы, какие обычно издают заботливые привидения, чтобы их хозяева не померли со скуки. Порядком извозившись в саже, он присоединился к Пелагее, и они общими усилиями таки изгнали Марту из ванной.
К тому времени паника сделалась осязаемой и приобрела формы шипящего, отчаянно царапающегося кота Обормота в руках у Теоры.
— Отвечай, куда ты дел мою подругу! — с пристрастием выпытывала она. — Признавайся, в какое измерение отправил!
Гедеон и Марта, не сгорвариваясь, покрутили пальцем у виска и выдали в унисон:
— Совсем ку-ку.
Кота с Теорой пришлось разнимать, как бойцов на ринге, чересчур увлёкшихся поединком.
Пелагея воззрилась на Эремиора с непониманием. Тот, имитируя человеческое поведение, пожал плечами и сообщил:
— Антея долго смотрела коту в глаза. И вот, что вышло.
— Так надо ее вернуть! Я мигом, я сейчас!
Она засуетилась в поисках ключа и лишь спустя пару минут сообразила, что ключ болтается у нее на шее.
— Сбегаю к Амелии и вызволю бедняжку из междумирья. Там это… Шкаф! — выпалила она с совершенно безумным видом и ринулась за шубой. Эремиор вытянул руку, как шлагбаум, преграждая ей путь.
— Оставь пустое. Если ты ее вернешь, нет гарантий, что она не станет прежней и не примется за старое.
Пелагея с тяжким вздохом опустилась на табуретку.
— Что же получается? Конец?
Конец — не конец, а изумруд на кольце оповещать Теору о завершении миссии не спешил. Она вертела его и так, и эдак. Без толку — не зажигается. Тут следовало хорошенько пораскинуть мозгами. Поэтому, смирившись с исчезновением подруги, Теора отправилась в небезызвестное идейное место. То бишь в ванную.
Ей нужно было много о чем подумать. Много что переосмыслить. Словом, одного часа явно недостаточно. Да и двумя навряд ли обойдёшься. Вдобавок у нее обнаружился упадок сил, что неудивительно, учитывая недавние обстоятельства.
Пелагея, Марта и Гедеон не в самых приглядных позах по очереди осаждали вход в ванную. Сначала они мечтали стать созданиями высшего эфира, как Незримый, чтобы не испытывать нужды в удовлетворении низших потребностей. Потом жалели, что не залегли в спячку за компанию с Юлианой и человеком-клёном. Но, в итоге, не вытерпели и отправились во двор — протаптывать в свежевыпавшем снегу тропинку к летнему скособоченному туалету.
Мерда исчезла навсегда. Этот факт никак не мог уместиться у Теоры в голове. Да и остальным верилось с трудом.
За уродливой оболочкой Мерды скрывалась Антея — вот что поистине чудовищно и невероятно! Антея, чьей целью было покорить башню и достать звезду без помощи покровителя, попала в Вааратон незащищенной и полностью утратила себя.
Выжав волосы, Теора выбралась из бассейна с родниковой водой на решетчатую деревянную подставку. Под досками зашипели от капель горячие камни.
Она не собиралась выносить из этой истории уроков, слишком уж всё было неоднозначно и запутанно. Внутри у нее никак не мог улечься колючий сгусток эмоций, названия которому не придумали ни в верхних, ни в средних мирах. Он ворочался с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее, но только больше царапал душу своей шероховатой поверхностью.
До красноты растерев кожу полотенцем, Теора облачилась в чистое платье и вышла в гостиную. Эремиор мастерски притворялся вытесанным из шингиита памятником. Справа от него, на стене, умиротворяюще тикали ходики (чем не снотворное средство?).
От стола плыл запах липового сбора с едва уловимыми медовыми нотками. Пелагея обсуждала рецепты блюд для новогодья сама с собой, потому как Марта, которой адресовалась ее прочувствованная речь о картофельных оладьях, снова начала цапаться с Гедеоном.
Теора приложила руку к груди: шершавый ком никуда не делся. Но его медленно обволакивало что-то сладкое, янтарно-солнечное, отчего хотелось улыбаться и делить свою маленькую радость с другими.
Марта была из тех людей, к которым при всём желании не приклеишься. Чужое обожание (в основном, спонтанное и непродолжительное) липло к ней, как малярная лента к точильному камню из породы песчаников. То есть совсем никак. Чего не скажешь о чужих распоряжениях.
Когда объявили о подготовке к новогодью, на ум, в первую очередь, пришли наряды, ёлочные игрушки и сладости. Но не тут-то было.
Диктатура Пелагеи приобрела поистине широкий размах. На Марту без зазрения совести повесили стряпню. Причем блюда (целую кучу блюд!) полагалось вынести на крыльцо для некой лесной девы, которую никто и в глаза-то не видел. Якобы ровно в полночь дева взамен вывалит туда же, под навес, гору подарков. Ну не стыдно потчевать байками взрослых людей?!
Пока Марта приходила в замешательство и к убеждению, что Пелагея в детстве сильно ударилась головой, ей вручили ведро картофеля, кабачок с морковью, нож и наставления, от которых сделалось кисло.
— Всё на мелкую тёрку. Много не соли, чесноку клади побольше.
Нет, ну в самом деле. От вампиров, что ли, спасаемся?!
Марта собиралась высказать накопившееся негодование вслух, но тут ее точно электрическим разрядом прошило. О ногу потёрся ненавистный Обормот. Ох уж этот маленький царапучий генератор тока! И ведь будет ей докучать, масло взглядом опрокидывать, разбрасывать картофельные очистки. Сущий ад!
Всё в Марте созрело для бунта. Свергнуть диктатуру! Совершить переворот!
…Переворот овощных лепешек на сковороде, двадцатый по счету, навел ее на мысль, что без блуждающих огней из шкатулки она пустое место, тефтеля и мямля. Ни дать отпор, ни за семью отомстить не может. Вертят ею, как хотят.
Пелагея проснулась посреди ночи от чьего-то присутствия, даже не пытаясь унять бешеное биение сердца. В него колотили нещадно, как в африканский барабан. А вблизи — пожалуй, даже слишком близко — шевелилась скользкая тьма.
— Кто здесь? — не отличилась оригинальностью Пелагея. Ее голос украли, оставив в качестве компенсации придушенный хрип. — Эремиор, ты?
Тьма откликнулась на обращение язвительно посмеивающимися шепотками и заструилась с противным шелестом, обвив ее руку мокрым чернильным выростом. Как будто куском шёлковой тряпки обмотали.
— Ты нужна мне…
Во мраке проявились пунктиром серебрящиеся контуры лица. И лицо это, без сомнения, принадлежало Незримому. Только вот, по логике вещей, он не должен был смотреть так плотоядно. Его глаза всегда выглядели как глаза незрячего, затянутые мутной пеленой. А теперь вдруг две черничины на фоне желтоватых белков.
Выбив остатки храбрости, молотом на Пелагею обрушилась страшная догадка: дух Мерды был изгнан неправильно. Вместо того чтобы исчезнуть, он вселился в Эремиора. И теперь этот дух вздумал покуситься на ее персону.
В плотном, словно начиненном взрывчаткой воздухе вслед за лицом соткалась фигура. Ее очертания мерцали и подрагивали, как звёзды в ясную ветреную ночь.
— Дай мне частицу себя, — подавшись вперед, алчно заявил Эремиор. Влажная плеть сжала запястье до режущей боли. — Хочу свой прежний блистательный образ. Теора не видит меня в этом жалком подобии человеческого тела.
Его одежды скользили с отвратительным змеиным шорохом. Голос пересыпался песками пустынь.
Пелагея оторвала плеть свободной рукой и отскочила к камину. Уповать на здравомыслие, когда его кот наплакал, — верная гибель.
— Это может быть опасно! Помнишь, что случилось в прошлый раз?
— Дай мне свою энергию, — настаивал Эремиор. — Я знаю, что получу образ и не обращусь в земное существо. А даже если стану человеком… Всё равно камень на кольце Теоры не загорелся. Возможно, мы навсегда застрянем в средних мирах. Я не хочу ждать.
Предвестие катастрофы грянуло в голове пожарным колоколом, и Пелагея, не успев влезть в тапки, в одной ночной сорочке подхватилась бежать.
Грохот при отступлении можно было сравнить с канонадой. Падали скамейки, опрокидывались стулья. С похоронным звоном окончил земное поприще прабабушкин чайный сервиз. И дело не в том, что Пелагея была неуклюжей. Основам гибкости (дабы не сшибать на своем пути всё подряд) следовало поучиться кое-кому другому.
— Далеко не убеж-жиш-ш-шь, — заботливо сообщили ей у порога. В распахнутую дверь ворвался морозный ночной воздух. Сверкнув в небе, ковш луны испуганно скрылся за тучей.
Пелагея приняла вызов и обернулась горлицей. Преследователь тоже сменил обличье, взмыв в небо чудовищной крылатой тварью с желтыми глазищами и крючковатым клювом.
Уже в полёте Пелагея засомневалась: «Что-то здесь не сходится. Трёх оборотов вокруг своей оси не сделала, а превратиться смогла. И Незримый… У них что, так принято — гоняться за кем ни попадя? Сон. Чистой воды сон».
Подумала — и с колотящимся сердцем стряхнула с себя липкую паутину дрёмы. По гостиной разлит мрак высшего сорта. А тишина — хоть бери да в банку впрок закатывай. Тикают часы. Пирог свистит носом. И никаких кровожадных теней поблизости. Хотя погодите-ка… Кто это там крадется в темноте кромешной? Неужто неопознанная потусторонняя нежить?!
— Стой, кто идёт?! — командным тоном осведомилась Пелагея. О! И голос на месте. Да какой звучный!
Потусторонняя нежить красться перестала и притворилась частью обстановки — этаким скульптурным сооружением в честь перворазрядных простофиль, пойманных на воровстве. На ней был колючий тёплый свитер до колена и толстые вязаные носки, потому что кое-кто наивный, до сих пор верящий в сказки наотрез отказался топить камин новогодней ночью. Ну как зашвырнет лесная дева подарки, а они возьмут да сгорят?
Пелагея отбросила край одеяла, нащупала ногами тапки и прошаркала к нежити, прихватив с собой набитую лузгой подушку в качестве щита.
— Кому в поздний час не спится? Кто все подарки присвоить решил?
Затеплив огарок свечи на латунном подсвечнике, она поднесла огонёк к нарушителю тишины и издала торжествующее: «Ага!».
Нарушительницей была Марта. И она не собиралась присваивать подарки. Ей бы до шкатулки добраться да лестницу из блестящей пыли организовать. А там до чердака рукой подать. Правда, Пелагею в план кражи блуждающих огней посвящать не стоит. Как бы с наименьшими потерями выкрутиться?
— У меня, — Марта сглотнула слюну, — обострение лунатизма… В особо критические дни.
— И что за критические дни, позволь спросить? — Пелагея прямо-таки источала подозрительность.
— Ну, по большим праздникам, — ляпнула Марта. — Готовка, уборка, перегрузка…
— Ага. Перегрузка, значит. А ну, марш на печку, и чтоб до утра не высовывалась! — шепотом гаркнула Пелагея. — А то ходят тут, пугают, понимаешь.
В объятиях Вековечного Клёна наверняка было страх как уютно. Иначе Юлиана ни за какие коврижки не проспала бы день вручения подарков.
Лесная дева проявила недюжинную щедрость и понимание. Похоже, оценила старания (а точнее, страдания) Марты. На рассвете камин был битком набит коробками, а коробки — крест-накрест перевязаны цветными лентами.
Марта фыркала, твердила, что никакой лесной девы и в помине не существует, а подарки были заранее припасены, поэтому ей досталась самая маленькая картонка, а в ней какой-то хилый, якобы очень полезный для пищеварения корешок.
Гедеон получил шуршащие утепленные штаны, Теора — диадему с каменьями. Впавшей в летаргию Юлиане, скорее всего, предназначался набор инструментов и запчастей, каких в городе не достать. Пелагея заполучила новенькую сковородку (ту, на которой жарились подношения для девы, безбожно спалили).
А Киприана с Эремиором обделили. То ли оттого, что они не совсем люди, то ли оттого, что ни в чем не нуждаются.
С тех пор утекло немало воды. Марта совершила еще несколько неудачных вылазок за шкатулкой. Гедеон исправно чистил дымоходы, обзывал Марту «худосочной воблой» и грызся с ней по любому незначительному поводу. Теора с Эремиором излучали безоблачное счастье и всё чаще оставались наедине. Судя по всему, в их жизни наконец-то наступила белая полоса. А Пелагея, что ни день, в обличии горлицы отправлялась на разведку в город.
Народные настроения оставляли желать лучшего. Терпение горожан давным-давно зачахло от истощения.
С высоты птичьего полета можно было наблюдать, как на разбитых черепичных крышах бараков прячутся мятежники в серых лохмотьях и передают друг другу какие-то замотанные в парусину свёртки. По вымощенным брусчаткой кривым улочкам к очагам восстаний неслись с оружием озверевшие жандармы. Слышались выстрелы и крики, откуда-то валил чёрный дым, воняло горелым пластиком.
Как-то раз Пелагею едва не задело шальной пулей. Может, образ горлицы и безупречная маскировка с точки зрения шпионажа, но от случайностей никакая горлица не застрахована. Поэтому разведывательные полеты пришлось свернуть. К тому же оказалось, что есть дела и поважнее.
В воздухе запахло весной. Пелагея объявила, что ей срочно нужно уйти в себя, и неизведанными тропами сбежала в лес (Марта надеялась, не затем, чтобы вывести зверушек из спячки).
У Пирога с Кексом началась весенняя линька, у Теоры — весеннее обострение. Она вдруг поняла, что в ней дремал первопроходец, и вместе со своим покровителем отправилась исследовать места не столь отдаленные. А Пересвета настиг приступ весенней забывчивости. Он как-то упустил из виду, что поклялся не казать в дом носа, покуда не исчезнет трубочист. Ему позарез требовалась одна из библиотечных книг.
Громыхнув парадной дверью и сбросив тёплый бушлат, он по-свойски протопал в бурках на середину гостиной (нарочно грязи нанес, чтобы Марте было больше убирать), проскочил мимо контрастной парочки на диване. И вынужден был обернуться, чтобы остолбенеть от шока.
Юлиану сграбастало кошмарное лесное пугало (разве что лицом вполне благообразное), а ей хоть бы что. Но мало того что сграбастало, так еще и листьями обросло.
— Эй! — завопил Пересвет и, размахивая руками, кинулся в кухню. — Эй, люди добрые! Что у вас там за невидаль?
Остановился у занавески, как вкопанный, глянул на скучающего Гедеона, который сидел на скамейке в обнимку с ёршиком, и сам вмиг поскучнел.
— А, это ты, зараза лохматая? — буркнул Пересвет. — Прижился, значит? А где все?
Все были где угодно, только не дома. Пелагея так и не вернулась из лесу, Марта затеяла поход по дрова, Кекс и Пирог развернули подпольную деятельность в березовой рощице и увлеченно разрывали прошлогодние кротовые норы в размокшей земле. А Теору с ее второй тенью, как всегда, носило невесть где.
Поэтому когда Киприан вступил в пору цветения и, как все благовоспитанные клёны, покрылся мелкими жёлто-зелёными цветками, в немой сцене участвовали только Гедеон да Пересвет.
Как вскоре выяснилось, на цветение Вековечного Клёна у Юлианы была аллергия. Она вдохнула насыщенный пыльцой воздух, наморщила нос — и чихнула с такой силой, что с букетов засушенных трав на притолоке посыпалась пыль.
А чихнув, открыла глаза.
Впрочем, дело обстояло несколько иначе.
Накануне первого весеннего дня Юлиану вытряхнуло из летаргии и тут же затянуло в сон. Сон рядовой, ничем не примечательный… Кроме кое-какой детали: он был один на двоих.
— Вылезай оттуда, — сказал Киприан в своем привычном обличье и с горем пополам отвоевал край черной мантии у особо цепкого куста.
— А вот не вылезу! — В своих снах Юлиана всегда была на порядок вреднее. А уж в чужих и подавно. — Гляди, сколько украшений! Не успокоюсь, пока все до последнего не соберу.
Она сделала еще несколько шагов по направлению к галечной косе, и море ласково облизнуло ее ноги. Спланировала на искрящуюся гладь желтоклювая чайка. А впереди, среди гладких валунов, сияли нитки розового жемчуга, под прозрачной толщей воды переливались браслеты и перстни с драгоценными камнями небывалой красоты. Продашь на аукционе один такой перстень — и можешь жить припеваючи всю оставшуюся жизнь.
— Иди сюда, — настойчиво позвал Киприан.
— Сам иди! — смеясь, предложила Юлиана. — Или тебе соленая среда противопоказана?
Стоя в море по щиколотку, она наклонилась и, зачерпнув в ладонь воды, брызнула на Киприана.
— Эй, ну в самом деле! — расхохотался тот.
— Не торопи меня. Я собираюсь покончить с унылыми рабочими буднями и превратиться в великосветскую даму.
— Ты их всё равно с собой не унесешь, — ответил Киприан. — Я про украшения. А у меня всегда будет шанс отыграться…
Его глаза зажглись безбашенным озорством, губы растянулись в хитрой улыбке — и вот уже Юлиана с визгами улепетывает от него по линии прибоя. Но куда там! На своих двоих далеко не убежишь. А от рекордсмена по преодолению дистанций тем более. Киприан в два счета нагнал беглянку и заключил в крепкие объятия.
Первым желанием Юлианы было просклонять его на все лады и, в угоду устоявшейся традиции, окрестить напоследок трухлявым пнём. Но потом она принюхалась. Что это? Никак женские духи! (И ведь до чего вонючие!) Когда, спрашивается, успел?
Даже во сне за ним нужен глаз да глаз.
Она дёрнулась в захвате рук, надеясь обрести свободу. Не тут-то было. Держит, словно они вдвоем зависли над пропастью и вот-вот рухнут на дно ущелья.
А запах между тем усиливался.
— Ты что, разбрызгал на себя аэрозоль против моли? Хочешь, чтобы я от удушья умерла?!
— Просыпайся, — настойчиво и деликатно прошептали ей на ухо.
— Чего? — не поняла та. Да как расчихается на всю пустую бухту!
Истошно вопящие чайки попадали, уткнувшись клювами в песок. Небосвод дрогнул, свет померк.
И путы сна лопнули, как золотая цепочка у Юлианы в руках.
Пробуждение ознаменовалось тихой, но весьма проникновенной тирадой в адрес всех кленовых поленьев в округе, а также их невозможного парфюма.
— Какая жалость. Только я собиралась разбогатеть и стать знатной дамой, — добавила она погодя. Ощутила на поясе стальной зажим — и медленно повернула голову.
На нее с бесконечной нежностью взирали глаза с огненно-жидкой магмой вокруг зрачков, обрамленные густым веером ресниц. Стоило ей обернуться, и лицо Киприана расцвело в улыбке. Сам он тоже, как выяснилось, расцвёл. Покрылся корой, распустил листья, отрастил мощную корневую систему и чувствовал себя просто великолепно.
— Так мы того… Уже разбогатели. У нас сундук наверху с монетами, — лупая глазами, невпопад брякнул Гедеон.
Его реплику проигнорировали. Юлиана не знала, плакать ей или смеяться. Внутри у нее коренилось чувство невероятной защищенности, глубокое осознание того, что ее любят, несмотря на все недостатки и безумные капризы. Любят и никогда не предадут.
Ее тревоги вышли на прогулку и навсегда забыли путь домой. Она потянулась, насколько это было возможно в объятиях родного кленового оборотня, и, аккуратно перевернувшись на другой бок, закинула руки ему за голову.
— Ты такой красивый, — сказала она и насмешливо закусила губу. — Даже в этой пугающей ипостаси.
— Наконец-то услышал от тебя хоть одно доброе слово! — усмехнулся тот. — Не находишь, что для вечной жизни их как-то маловато?
— Добрых слов маловато? Ну ты и привереда!
Дабы не нарушать их идиллию, Пересвет с Гедеоном в едином сплочённом порыве убрались от дивана подальше. Вернулась с дровами Марта, прибежали с высунутыми языками перепачканные Кекс и Пирог. Обормот вынырнул из-за угла и требовательно потерся о погнутую диванную ножку, как будто она задолжала ему корма.
— О! Уже цветочки, — саркастически прокомментировала Марта, взглянув на Киприана. Удивить ее чем-либо было практически невозможно. — А ягодки когда?
И, помедлив, добавила:
— Хорошо, что вы проснулись. Наша Пелагея не ровен час умом тронется. Столько всего за последнее время случилось. Вы хлебнули яда, меня похитили, а еще…
Она сняла кожух, уселась на покосившейся лавке и печально поведала историю о том, как на днях убежало молоко. Каша тоже вот-вот собиралась дать дёру, но Пелагея ее задержала и провела с ней нравоучительную беседу. Сделала, так сказать, внушение.
— Это вам не с котом разговаривать и даже не самой с собой, — вздохнула Марта. — Понимаете теперь, каковы масштабы бедствия?
Юлиана кивнула, но в положение не вошла. Ей ли не знать, что каждый в этом доме страдает разной степенью помешательства? У кого слабая, у кого средняя, а у кого запущенная.
— Вставай давай, — сказала она Киприану. — Хватит бока отлёживать. Пора бы разрядить здешнюю атмосферу. А то затхло как-то у вас.
Киприан не заставил себя уговаривать. Как скрипнет с непривычки да как сбросит листву вместе с цветками. Бороздчатая кора разглажена, волосы — рыжий огонь, корни втянуты. А Марта занята вопросом о смысле жизни: неужели смысл ее жизни состоит в том, чтобы вечно убирать?! Или куда прикажете деть весь этот органический мусор?
Ее размышления о вечности прервал оклик Юлианы.
— Где тут метла? Прибираться буду я. Наотдыхалась, надо бы и косточки поразмять.
Залихватски орудуя веником, она жизнерадостно распевала куплеты какой-то старой заунывной песни — да так, что дрожали стёкла и звенел хрусталь, запертый в недоступном для Обормота месте. Кекс и Пирог помогали на свой лад: они с воинственным лаем бросались на метлу, когда та оказывалась слишком близко.
— Эх, до-о-люшка горькая ты моя! — ничуть не стесняясь, горланила Юлиана. — Посреди степей сокол крылья сложил. Там, в глухом бурьяне, путник лежал. О-ой, кровушкой истекал!
Распахнув дверь, она выгребла листья Вековечного Клёна за порог и чуть не опрокинулась навзничь от неожиданного столкновения. Теряя перья, в нее с разгона врезалась горлица.
— Смотреть надо, уважаемая! — нараспев произнесла Юлиана и собралась прочесть горлице мораль. Но потом глянула на сиротливые небеса, на волглый туман, разлитый среди сосен, — и передумала. С такой скверной погодой ни птиц, ни людей лучше лишний раз не трогать.
Одно радовало: снег почти сошёл и, судя по высоте столбика на термометре, возвращаться не собирался.
Влетев в сени, горлица спикировала на половик и, прежде чем ее сцапал кот-потрошитель, превратилась в Пелагею.
— Ах, ну наконец-то! — вскричала она. — Я уже вся извелась. Гадала, когда ж вы проснётесь! — И, бесцеремонно оттолкнув кота ногой, с распростертыми объятиями двинулась на ничего не подозревающего Киприана.
Юлиана вклинилась между ними, когда расстояние сократилось до опасных величин. Бить взглядом на поражение она еще не разучилась.
— Да-да, — с холодком сказала она. — Проснулись. Подумаешь, великое дело! Лучше выкладывай, что у вас новенького.
Пелагея демонстративно обошла Киприана стороной (мол, на чужое не претендую) и принялась собирать со стола миски.
— Из новенького будет набор инструментов, который прислала тебе на новогодье лесная дева. А еще восстания. Хоть Мерды уже нет, народ всё равно чем-то недоволен.
— То есть как Мерды нет? — не поверила ушам Юлиана. — До сих пор, вон, была, исправно отравляла нам жизнь. А теперь взяла да сплыла? Я так не играю.
— Она это в шутку, — поспешил объяснить Киприан.
— Разумеется, в шутку! Как будто вы меня не знаете! — воскликнула та и с видом собственницы приблизилась к человеку-клёну, одарив его многозначительным томным взглядом из-под бровей.
Тем временем на кухне полным ходом шла игра в гляделки. Да не на жизнь, а на смерть. Гедеон и Пересвет примерзли к покосившимся лавкам с противоположных сторон стола и доедали позавчерашний ужин, сосредоточенно ворочая челюстями.
Молчание так загустело, что было слышно, как где-то глубоко в лесу вышедший из спячки барсук наводит порядок в норе.
А немые дуэлянты, безнаказанно вывалив локти на щербатую столешницу, гипнотизировали друг друга с затаённой враждой.
Впрочем, неподдельная неприязнь читалась лишь во взгляде Пересвета. Гедеон вражду имитировал, чтобы, чего доброго, не проиграть. Его спасение явилось в лице Пелагеи, которая принесла грязную посуду, чтобы сгрузить ее в раковину.
— О! — обрадовалась она. — Пересвет! Или, правильней сказать, Звездный Пилигрим? Какими судьбами? Обещал ведь, что ноги твоей здесь не будет.
Пересвет состроил кислую мину и сел вполоборота.
— Обещал. Да вот дельце появилось. Хочу поскорей книгу правды дописать, а материалов не хватает. Видел у тебя в библиотеке исторические хроники. Не одолжишь?
— Бери, конечно. И знаешь… — Пелагея задумчиво почесала подбородок. — Что-то в городе всё бунтуют да бунтуют. Может, пора заканчивать? — предложила она, уступая помощнице место у раковины. — Написал бы опровержение. Дескать, виновата бурная фантазия автора и к правде книга отношения не имеет. Заступились за меня разок — и хватит. Грандиоз ведь тоже человек. Ему сейчас, небось, не до смеха.
— Ну, нет! — хором возразили Марта с Пересветом. В их исполнении это прозвучало как приговор. Будто Грандиоз нелюдь, каких поискать. И заслуживает он худшей кары, какую только может изобрести извращенное воображение.
Марта была готова проголосовать за любую форму бунта, лишь бы эта разжиревшая державная бочка сполна расплатилась за свои злодеяния. А Пересвет подумал, что давно уже не защищает Пелагею. Книга правды — его личная месть за Рину.
Полнолуние спустя Пересвет практически в той же позе грыз сухари, забывая макать их в чай, и тоскливо наблюдал, как Обормот точит когти о ножку стола. Ножку, конечно, обмотали жгутом, чтоб уцелела древесина. Но скрежета от этого меньше не становилось.
Вдохновению не способствовали ни звучные рулады арний за окном, ни первоцветы, проклюнувшиеся на грядках вместо ожидаемых тюльпанов. Лесные тропы успели несколько раз раскиснуть из-за оттепелей, затвердеть и порасти мелкой зеленой травкой. Но сей факт радости не прибавлял.
Известные дезертиры Кекс и Пирог, скрываясь от праведного гнева Юлианы, избрали кухонный стол в качестве бункера, за что их хотелось перекрутить на фарш.
А мельтешение Марты, которая каждую минуту бегала проверять кашу на огне, так и вовсе вызывало дикое желание превратить в жгут ее саму да обмотать вокруг когтеточки Обормота.
Последняя глава книги никак не шла. Вдобавок (что гораздо хуже) в городе открыли охоту на голову Звездного Пилигрима. Соваться туда было опасно для жизни. Поэтому Пересвету не оставалось иного выхода, кроме как завязать с работой в «Южном ветре», прятаться в доме у Пелагеи и при малейшем признаке опасности сломя голову мчаться в подвал. В общем, ничто не мешало ему дойти до ручки и стать неуравновешенным психом, который может запросто швырнуть в обидчика писчим орудием.
— Я должен тебя дописать. Должен дописать… До чего же ты мне осточертела! — бормотал он, склонившись над рукописью, как забулдыга над последней чаркой.
— Муки творчества? — беззлобно поинтересовался Гедеон, входя с гигантским скребком наперевес и сгружая его у печи.
— Заглохни, — с нездоровой весёлостью поприветствовал его тот. — Эх, и почему ты до сих пор не убрался? Что тебя здесь держит?
— Может, чувство невыполненного долга? — недобро сострила Марта, пробуя кашу на вкус. — Небось, пока приказ батюшки-отца не выполнит, в хоромы ему путь заказан. Скажешь, не права?
Знала бы, насколько близки ее слова к истине, молчала бы в тряпочку.
Когда Юлиана выловила мелких мохнатых паразитов и вывела их на воспитательную прогулку, а Теора упросила Незримого сходить с нею в сосняк за очередным букетиком подснежников, в игру вступили силы, с которыми Пелагее не тягаться.
Память Гедеона по-прежнему была насквозь дырявая. Восстанавливалась она выборочно, урывками, как мозаика, половину деталей которой растеряли во время глобального переезда. В эти дыры отлично могли поместиться чужие письма и шифровки с командами. Вставил шифровку в пустую ячейку мозга — и, считай, дело в шляпе. До адресата дойдет.
Но Гедеону-то было невдомёк. Он не смог бы толком объяснить, что заставило его вынуть из камина горящую головешку. Однако со дня, когда закончились весенние ливни, навязчивое послание занозой засело у него в голове и не давало покоя. А было оно примерно следующего содержания:
«Выпусти нас на свободу. Подпись — Огни».
Фамилию «Огни» указать не удосужились. Поэтому логично было считать, что свободы требует пламя в камине. Ну да, разумеется, ему тесно за решеткой в несчастных трёх стенах. И дров для утоления голода явно недостаточно.
…Резиновый коврик Кекса упорствовал и дымился. А вот подстилка Пирога занялась сразу. Дальше пламя без труда перекинулось на хлипкий березовый табурет, на котором сиживала еще прабабка Пелагеи. Загорелись салфетки на стене, скатерть и занавески. Белый цилиндр в углу, где остались сухие васильки с прошлого лета, почернел и вспыхнул, будто его предварительно облили маслом.
«И как я докатился до жизни такой?» — подумалось Гедеону. Вместо того чтобы паниковать и метаться с криками «Пожар!», как все нормальные люди, он просто стоял в сторонке и, словно зачарованный, наблюдал за хищным танцем огня. Опомнился лишь, когда ему чуть не прожгло рубаху.
Пелагея и Киприан выбежали из тайной комнаты слишком поздно. Выход из дома был полностью отрезан ревущей завесой и клубами дыма.
Марта шлифовала пол на крыше тайной комнаты, готовя его для покраски. Пересвет погряз в рукописи, получив сомнительную дозу вдохновения (Обормот погнался при нем за мышью и со всей дури впечатался мордой в стену). Как они проморгали начало пожара, оставалось только гадать.
Когда бисерная занавеска растаяла в оранжевых языках, как льдинка на солнцепёке, Пересвет уже взлетел на второй этаж. Он прижимал к груди книгу правды, точно ценней нее не было ничего в целом мире.
— Как же так? — испуганно бормотал он. — Что же это творится?
Марта, ясное дело, обработку пола отложила и перебралась поближе к остальным.
— Дундук несчастный, — буркнула она Пересвету. — Недосмотрел.
— Кто недосмотрел? — взвился тот. — Я что ли, по-твоему, виноват, что этот олух за углями не следит?!
Пелагея прервала их перепалку нетерпеливым жестом.
— Ругаться будете, после того как выберемся отсюда.
— Ты имела в виду «если выберемся»? — проблеял Пересвет, еле держась на ногах.
Пелагея не ответила. Поджала губы, подвернула юбку, чтобы не мешался подол, и, прежде чем кто-нибудь догадался ее остановить, рванула по лестнице вниз.
Где-то со стороны кухни вспыхнул огромный сноп искр — от взрыва заложило уши. С треском косо рухнула балка в сенях. Пелагея рывком выдвинула ящик комода, схватила шкатулку и заметила кота, который зловеще восседал на кресле, встопорщив шерсть. В его огромных черных глазищах плясали яростные блики.
— Обормотище ты моё ненаглядное! — невесть чему обрадовалась Пелагея. Живо сгребла «крушителя» в охапку и, чудом перепрыгнув через полосу огня, вернулась к друзьям. Кот сопротивления не оказывал. Видно, понимал, что его ждет. А главное, что ждет этих беспокойных людишек.
Сотни лет одно и то же: когда выхода нет и не предвидится, вся надежда на Обормота.
Пламя охватило гостиную и лихо переметнулось на столик для газет. Граммофон Юлианы — раритетная вещь и, можно сказать, единственное ее сокровище после летучей кровати — обрёл голос и включил разудалую джазовую композицию, как всегда, никого не спрашивая. Но не проиграл он и двух тактов, как пластинка расплавилась от сильного жара.
Плавилась Марта. Плавился Пересвет. Киприан почувствовал, как потекли по спине струйки пота, и вцепился в поручень балюстрады. Счастье, что Юлиана ушла в лес. Немыслимое счастье.
— Огнем управлять умеешь? — обратилась к нему Пелагея. — Жаль. Но не беда.
Она достала из-за пояса шкатулку, произвела магические действия с облупившимся золоченым ключиком, что болтался у нее на шее, и высыпала на ладонь горсть лунной пыли. Гедеон не впечатлился. Он наконец-то пришел в себя и затрясся, как пудинг на тарелке.
— Сейчас мы все умрём! Спасайтесь, кто может!
Марта попыталась ему втолковать, что никто не умрёт, если будет слушаться Пелагею. Призывала проявить выдержку. Но, похоже, его выдержка была настолько хлипкой, что при всяком удобном случае хлопалась в обморок.
Гедеон словно с катушек слетел. Никого не слышит, мечется, как угорелый. А потом возьми да сбежи в тайную комнату. Споткнулся о порожек (хотя не исключено, что о своё бездыханное самообладание), а дверь захлопнул. Пока в воздухе из лунных пылинок составлялась лестница, Марта трижды ввела секретный код. Замок не открылся.
— Что ж, моя совесть чиста, — заявила она. Умыла руки и последовала за Киприаном, чья черная мантия стелилась по ступеням из сверкающего хрусталя. Кто знает, вдруг у звездной бездны на трубочиста имеются какие-то свои планы? А Марте надо спешить.
Она замыкала строй. Возможно, именно благодаря этому ей удалось осмотреться на чердаке. Через открытый люк пыльную тьму разбавляли отблески шального пожара. А сквозь заросшее паутиной круглое окошко сочился свет с улицы. Достаточное освещение, чтобы как следует всё рассмотреть.
Одеял здесь было видимо-невидимо. Они громоздились друг на друге, как пласты земной коры. Образовывали горы и впадины. Складывались в замысловатые каньоны, пробираться по дну которых мог бы только самый отважный путник. Всем, кто рискнёт задержаться на чердаке больше пяти минут, грозило вечное забытьё.
— Скорее! — поторопила Пелагея. — Возьмитесь за руки. Здесь небезопасно!
Она посадила перед собой кота — невозмутимого, как начальник охраны, — и с надеждой заглянула ему в глаза (не забыв, конечно, схватить за руку Киприана).
Пересвет смял край чёрных одеяний в потной ладони, поплотнее прижав к себе исписанные листы. Ему очень не хотелось потеряться в ином измерении, оставшись без проводника.
А Марта в одной из «впадин» между пластами одеял углядела ларец. Он светился мутно-жёлтым светом и чуть-чуть подпрыгивал, словно ему не терпелось избавиться от своего содержимого.
Сердце замерло от будоражащей догадки.
«Неужели огни?»
Какая-то подушка алчно раззявила пасть и пожрала ее ногу. Но Марта оказалась не робкого десятка: стряхнув подушку, она двинулась к ларцу напролом. Она имела на него полное право, и ничто во вселенной не могло ее удержать.
— Эй, ты куда, дурында?! — хрипло окликнул ее Пересвет. — Умом, что ли, тронулась?…
Остаток фразы — надо полагать, не самый благозвучный — всё равно как отрезало. Пелагею, Киприана и писателя-сквернослова вместе с его сомнительным вдохновением утянуло внутрь кошачьих глаз.
— Мр-р-мяу, — удовлетворенно промурлыкал Обормот. Он никогда не был так доволен. Даже после сытной кормёжки в свой день рождения.
Пожар буйствовал внизу, хрустя досками и ломая укрепления, как спички. Не погнушался он ни вереском, который Пелагея выращивала в горшке, тщательно оберегая от сквозняков. Ни пучками сухого зверобоя, шалфея и мяты. Попробовал на зуб новую сковороду, за милую душу сжевал любимый плед Юлианы и ведьмовскую островерхую шляпу, которой так гордилась Марта.
Но Марте было не до шляп. Светящийся ларец мерцал, приплясывал у нее на руках, и из него лились леденящие кровь шепотки:
«Выпусти нассс… Сссвободы! Сссвободы!»
Прямо какая-то революционная демонстрация в особо мелких масштабах. Кто там внутри? Тараканы-диссиденты? Угнетенные клопы на митинге?
Чушь какая! Блуждающие огни, вот кто! И сейчас Марта станет их законной обладательницей.
Запор на ларце оказался прост до безобразия. Крючок на гвоздике. Нелепо, как деление на ноль. Откинув крючок пальцем, Марта приподняла крышку — и от потрясения выронила ларец.
Из него во все стороны, словно осы из гнезда, стали разлетаться заостренные кверху искрящиеся шары. На чердаке сделалось светло, как днем. Но Марта была уже не рада. Потому как источники этого света принялись агрессивно носиться вокруг. Даром что не жужжали.
Зубастые, глазастые, с вертикальными зрачками цвета красной фасоли. Пиявки, грубо слепленные из эфира. Бурые штрихи, наподобие сведенных бровей, придавали их крошечным физиономиям поистине хищное выражение.
Марта дёрнулась, и огни учуяли выброс адреналина. Теперь они кружили, ритмично клацая зубами и вспыхивая, точно лампы проблесковых маячков.
Уж лучше сотня разъяренных Кексов с Пирогами, чем такая «радушная» компания.
Марту пробрал озноб, хотя пот лил с нее ручьями. Она вздрогнула, попятилась — и совершила роковую ошибку. Огни набросились на нее осиным роем. Забились в ноздри, хлынули потоками в уши, выжгли глаза и затопили бронхи удушливыми волнами жара. Дикая, безудержная жажда опалила горло, высушив его до саднящей корки.
Никто не видел, в какой чудовищной агонии корчится она на полу.
Никто, кроме нее, не чувствовал, как сгорают и заново рождаются из пламени внутренние органы. Ее ломало и корёжило, а в области солнечного сплетения пекло так, словно туда ложками навалили горчицы.
Марта не заснула вечным сном, как того опасалась Пелагея. Одеяла и подушки не погребли ее под собой.
Когда блуждающие огни перекроили ее тело и завладели разумом, оболочка Марты поднялась на ноги и, прожигая босыми ступнями дыры в наволочках с пододеяльниками, направилась к отверстому люку.
Тропинка увела Кекса, Пирога и Юлиану слишком далеко от дома. Она подсовывала им то живописный муравейник на краю оврага, то миниатюрный водопад среди камней, то поляну подснежников, где Юлиана строго-настрого запретила псам помечать территорию.
Запах они почуяли лишь спустя некоторое время. Откуда-то тянуло дымом. Да таким, что Кексу и Пирогу сразу стало ясно: не костёр палят. Горят чьи-то мечты о безоблачной жизни.
Юлиана как раз закончила любоваться проклюнувшимися на ольхе листочками, когда Пирог потянул ее зубами за юбку.
— Чуешь, гарью воняет? Как раз со стороны, где наш дом стоит.
— Так то Пелагея, наверное, мусор жжёт, — отмахнулась Юлиана, взглянув на столб дыма. — Или лесники по весне распоясались…
— А вот и не мусор, — встрял Кекс. — Да и лесники навряд ли. Пойти бы, посмотреть.
И тут Юлиане как-то нехорошо сделалось. Прокралась в грудь беспричинная тревога. А ноги сами повернули назад.
Тропа криво ложилась между деревьями и, как назло, виляла, удлинняя обратный путь. Приходилось то карабкаться по песчаным косогорам, то сбегать с холмов по выпуклым корням. А внутри нарастало и крепло скверное предчувствие. Словно прямо сейчас происходит что-то ужасное, неизбежное и горечь невосполнимой утраты вот-вот заплещется на языке.
Юлиана бежала несмотря на то, что ноги отзывались ноющей болью. Впереди с ушами по ветру мчались Кекс и Пирог. И сонные птицы на вершинах леса с недоумением наблюдали за ними.
По мере приближения к дому всё отчетливей становился запах гари и всё больше росла уверенность: это не лесники и никакой не мусор.
В жилах вскипал и взрывался протуберанцами неуправляемый страх.
А потом замаячил конёк крыши с вороньим глазом чердачного окна, показалась березовая рощица и местами обуглившиеся бревенчатые стены. Дым валил из всех отверстий, неудержимо полыхало пламя.
Оступившись, Юлиана, как подкошенная, упала на подстилку из сосновых иголок, содрала кожу на ладонях, ударилась коленом о камень.
Она до последнего отказывалась верить, но беспощадная реальность предоставила факты, от которых было не откреститься: горел дом. Ее пристанище и кров ее друзей.
Сердце вдруг потяжелело, как чужое, будто его прикололи кнопкой к изнанке груди. Кнопка отскочила — и сердце провалилось в пропасть. Киприан! Что если он там, внутри? Что если он…
Нет, о таком даже думать нельзя. Этого просто не может быть.
Стиснув кулаки, она побежала к забору. Толкнула калитку, и та распахнулась с пронзительным скрипом.
«Я ведь могу повелевать мёртвым деревом!» — промелькнула обнадеживающая мысль.
Дом дохнул на Юлиану невозможным жаром. Опалил спадающие на лоб пряди.
«Я могу!»
Она подошла ближе, насколько было возможно. Простерла руку и зажмурилась.
«Погасните! — велела она брёвнам. — Впитайте влагу! Сделайте хоть что-нибудь!»
Глаза набухли слезами, которые тотчас испарились от иссушающего дыхания пожара. Влаге в воздухе взяться было неоткуда.
— Прекрати немедленно! — прокричала Юлиана огню, словно бы тот был способен ее понять. — Прекрати, или я за себя не ручаюсь!
Кекс и Пирог правильно расценили ее слова. Они впились зубами в окантовку понизу ее юбки, уперлись передними лапками в землю — и надо сказать, весьма вовремя.
Юлиане на полном серьёзе снесло крышу. Она вознамерилась войти в горящую избу и ломанулась было по ступенькам на крыльцо. Не удержавшись на месте, Кекс заскользил по грязи. Пирог проехался по дорожке и угодил в лужу, накапавшую из шланга после планового полива грядок.
До парадной двери оставались считанные шаги, когда ее вдруг сорвали с петель и с силой швырнули в Юлиану.
На пороге стояла Марта. Стояла и дымилась. А позади… Пирог, которому удалось избежать столкновения с дверью, неожиданно понял, что никакой стены огня позади Марты не наблюдается. Густыми клубами валил серый дым. Да так, что не продохнуть. Но ревущего пожара, съедающего всё на своем пути, не было и в помине.
Душу Марты выжгли дотла. Она пропиталась огнём. Вобрала его до последней искры. Увидав ее белесые глаза, куда налили сырой утренней мглы, Пирог заскулил и торопливо отполз под куст можжевельника.
Ее прикосновения обжигали. Где бы она ни прошла, повсюду тянулись цепочками следов горелые пятна. Под ногами шипела и испарялась вода. В развевающихся на ветру волосах, точно истлевшие угли на пепелище, проступила седина.
Марта имела сходство с непропорционально длинной тряпичной куклой, которую сшили спустя рукава, на отвяжись. Поместили за грудину часовой механизм и завели. По коже вместо вен тянулись ветвистые черные трещины. А изо рта с дыханием вырывались языки пламени.
Она произнесла всего одну фразу. Но столько вложила в нее гнева и ненависти, что Пирогу захотелось забиться поглубже под куст и немедленно окопаться.
«Недолго тебе осталось», — извергая пар, прорычала Марта. И двинулась прочь.
Когда затихли в отдалении грузные шипящие шаги, а ветки трещали уже где-то в глубине леса, Пирог выбрался из-под куста с прижатыми к голове ушами и трусцой побежал к Юлиане.
Та потирала здоровенную шишку на лбу левой рукой, умудряясь одновременно разглядывать пальцы на правой руке и ошарашенно моргать.
— Ничего не сломала. Ну и дела, — бормотала она.
Обугленная дверь валялась рядом. А еще дальше валялся Кекс. Точнее, прятался. Он отлетел вместе с Юлианой, под шумок заполз в бездонный резиновый сапог Пелагеи и затаился там, пока не отбушует буря.
Пирог деловито просеменил к сапогу и сказал приятелю, чтоб не надеялся: отсидеться не выйдет.
— Марта ушла, — добавил пёс. — Она была на взводе и, кажется, собиралась надрать кому-то уши.
— А пожар-то закончился, — тоненько тявкнул Кекс, высунув нос из голенища.
— Точно, закончился! — спохватилась Юлиана. И, взвившись на ноги, бросилась к зияющему проёму.
Ветер в сердцах хлестал ставнями. Стёкла в окнах треснули и превратились в одну сплошную крошку. Над полом в солнечных лучах курилось зыбкое марево. И ни души. Только кот Обормот, неведомо как спустившись с чердака, равнодушно наблюдал картину разорения с прожженной до дыр громадины, что осталась от дивана.
Юлиана вбежала на кухню и угодила в капкан из проломленных половиц. Стены почернели, стол наполовину сгорел, часть табуретов рассыпалась в пыль.
Пока она вызволяла свою ногу из дыры в полу, пришло страшное осознание: в воздухе витает смерть, никто не выйдет навстречу. И внутри внезапно сделалось одиноко и холодно, как в лачуге без очага.
— Киприа-ан! — нерешительно позвала она. Никто не отозвался. Но куда все пропали? Не превратились же они в пепел, как кулинарная книга, которую Пелагея всегда держала на видном месте!
А что если друзья задохнулись где-нибудь на чердаке?
Юлиана метнулась к комоду и выдвинула почерневший ящик: шкатулки внутри не обнаружилось. Стало быть, они наверху. Но что означает эта гробовая тишина?
— Киприан! Клён Вековечный! Ответь!
Всколыхнулась слабая надежда: может, он всё-таки выжил? Кота же пламя не коснулось, он разве стал чуть чернее. Но ведь он необычный кот! Марта вышла из огня живой, но у нее явно прибавилось сил и помутился рассудок. Иначе зачем бы ей высаживать дверь? С ней наверняка произошло нечто сверхъестественное — иначе было не спастись.
Паника подступила комом к горлу, а в голову бесцеремонно заплыла чья-то яхта и принялась яростно хлопать парусами, словно очутилась прямо против ветра.
Юлиана ощутила себя корабликом из коры, который заперли в бутылке. Есть клочок моря, но по нему не поплывёшь. И сквозь узкое горлышко, как ни бейся, не просочишься.
Сердце сделалось камнем, и этот камень бесконечно падал в морскую пучину, в самую глубокую впадину, какая только существует на свете.
Мысли теснились, встревали без очереди, затапливая разум. И Юлиана не думала им сопротивляться.
Разве Киприан, умерев, уже не должен был воскреснуть?
Нет, он не придет. Не утешит, когда будет горько. Не улыбнется своей беззаботной, сводящей с ума улыбкой.
Неужели бессмертие даровано ей затем, чтобы мучиться на протяжении всей вечности? Мучиться, вспоминая танец на площади под дождем, снежные баталии, сладостные «эксперименты» и трепетные объятия, в которых любая боль исчезала, словно надоедливый мираж.
«У нас и правда всё не как у людей. Но это не отменяет возможности единения душ», — говорит он и наклоняется, чтобы ее поцеловать.
Подходит, ложится рядом, пока она чинит летучую кровать.
"А что если так?"
Рыжие волосы завиваются в веселые спирали. Хочется утопить в его шевелюре пальцы, прижаться к нему всем телом и никуда не отпускать. А пахнет от него солнцем, дикими ветрами с вересковых пустошей и еще чем-то неуловимым, столь же прекрасным, как небесная лазурь…
Ах, ну почему сейчас? Почему картины из прошлого встают перед глазами именно сейчас, когда мир рушится и расползается, как песчаный замок во время прилива?
Юлиана прислонилась к печи и тяжко осела на пол, пряча лицо за рукавами холщовой куртки.
Он столько всего показал ей, столькому научил. А она вела себя, точно избалованный капризный ребенок, не ценила его заботы и ничего не дала взамен.
Юлиана рыдала, уже не таясь. Не перед кем было сдерживаться. Кекс и Пирог, тонко поскуливая, лизали ее руки. Как тут еще утешить?
Слёзы лились неиссякаемым потоком, выворачивалась наизнанку душа.
Нет, он не мог умереть. Вот сейчас Киприан спустится, погладит ее по голове и скажет, что все страшное позади…
Она просидела без движения час. Сердце замирало от малейшего шороха. Но никто так и не спустился. Оттолкнув Кекса и Пирога, которые задремали у ее ног, Юлиана бросилась на крыльцо. Прочь из этого дома! К природе, к деревьям. Они помогут, утолят печаль, не дадут навеки сгинуть в пучине беспросветного отчаяния.
— Если это и есть междумирье, здесь довольно мило, — хихикнул Пересвет. — Жаль, наша ворчунья-Марта не видит.
Излучая нездоровый оптимизм, он прошелся по радуге, которая мостом перекинулась через холмы, уселся там, где на радугу падал солнечный луч, и вынул из-за уха карандаш — набросать заметки о дивном пограничье.
Киприан взял на себя смелость озвучить мысль, которая волновала остальных:
— Марта не бросила бы нас, не найдись для этого повод. Уверен, она невредима.
В таких вопросах он полагался на чутьё. А чутьё еще никогда его не подводило.
Приставив ладонь козырьком к глазам, Киприан являл собой саму безмятежность. Перед ним простирался пейзаж, где на славу поработал художник с полным отсутствием эстетического вкуса. Вразброс наляпаны крупными мазками фиолетовые горы, циановое озерцо, ярко-зеленые луга с грубо понатыканными красными точками маков. В синем небе (ну очень синем) загогулинами зависли облака.
Пелагея заторможенно озиралась и никак не могла взять в толк, куда это ее занесло. Черные глазищи кота и провал в шкафу Амелии заставили свыкнуться с мыслью, что на пограничье царят мрак и пустота. К тому же, ей было страх как неуютно в месте, где нельзя без последствий что-нибудь учудить.
Покончив с заметками о дивном новом мире, Пересвет вспомнил, что есть еще книга, которую срочно надо завершить. И тут хозяин междумирья (если таковой имелся) задумал сотворить пакость и немного пошалить.
Горы, озёра, луга и маки с облаками попали под невидимый гидравлический пресс и ужались до размеров юрких цветных червячков. Червячки расползлись кто куда. А затем радуга под Пересветом решила размять ноги и, аки норовистая лошадка, сбросила его со спины.
Скатившись кубарем вместе со своей ненаглядной рукописью, Пересвет начал изъясняться на редкость витиевато: выступления таких «краснобаев» не раз слыхивали в портовых кабаках.
Солнце удрало за горизонт, подальше от всего этого светопреставления, стянув заодно синюю скатерть, которая прикидывалась небосводом.
И воцарилась ослепительная темень со вкраплениями звезд, похожих на далекие сияющие самоцветы. Ветры завыли, как изголодавшиеся псы.
Пелагею взяла оторопь.
Пересвет исчерпал весь свой запас зубодробительных выражений.
А Киприан пригнулся. Над ним со свистом пронеслась загипнотизированная Обормотом свеженькая мышь. Судя по всему, кот в отсутствие хозяйки вконец обнаглел и разорвал всякие контакты с совестью.
Между тем звезды замерцали ярче, сбились в группы и образовали перед гостями пограничья три сияющие дорожки.
На перекрестье дорог бухнулся сверху межевой камень.
Пелагея, которая к перекрёстью стояла ближе всех, испуганно отскочила. Но потом наклонилась и прищурилась: на гладкой поверхности камня проявились невнятные чернильные закорючки.
Надо думать, тот, кто их нацарапал, с чистописанием был не в ладах.
— Не трудитесь, — издевательски промурлыкал кто-то. Причем промурлыкал громогласно и, как положено, с эхом. Не то голос звучит, не то галька по берегу перекатывается. — Язык кошачий. Вам всё равно не разобрать, — добавил обладатель странного голоса.
— Так с нами Обормот разговаривает? — первым догадался Киприан.
— Какой я вам Обормот?! — взвыл от негодования хозяин пограничья. — Я — Граф Ужасный!
— Ась? Граф ушастый? — переспросила Пелагея.
— Ай, всё. Неважно, — сварливо ответили ей. — Вам, между прочим, нелегкий выбор предстоит. А вы тут языками чешете. Видите три дороги?
— Ну и? — нетерпеливо уточнил Пересвет.
— Что «и»? Каждый может выбрать только одну, — в тон ему пояснил кошачий голос. — По первой пойдешь — смерть свою найдешь. По второй пойдёшь — вечную любовь обретешь. А третья ведет туда, откуда пришёл. Чтоб кое-кто смог свои делишки обстряпать, — снизив уровень пафоса, закончил он.
— Ага, — сказал Киприан. — Раз я всё равно бессмертный, мне по первой дороге и идти.
Поначалу никто не возражал. Колупая мрак носком сбитого ботинка, Пересвет нечаянно отковырял бледно-желтую приблудную звезду. Пелагея загибала пальцы, сопоставляя в уме какие-то факты. И Киприан решил, что путь открыт.
Но, как выяснилось, он глубоко заблуждался. Пелагея уступать не собиралась. Она всерьез полагала, что смертоносная дорожка предназначается ей.
Не успел Киприан занести ногу, чтобы шагнуть в пугающую неизвестность, как его повалили на лопатки, применив чрезвычайно коварный маневр.
— Я пойду, — очутившись сверху, на выдохе сообщила Пелагея. Пахло от нее чесноком и недавними котлетами. — Меня никто не ждёт. А у тебя Юлиана. Поди, исстрадалась, пока гадала, в какую ты угодил передрягу.
— Исключено! — воскликнул тот. — Ты нам нужна. Тебя мы ждём. Так что прекрати немедленно этот балаган.
С такими словами он скрутил ей руки лоскутом от своих одеяний и попытался наставить ее на путь истинный.
Надо было ноги связывать. А еще лучше — целиком спеленать.
Вырвавшись, Пелагея покрутилась на месте, превратилась в горлицу и, клюнув Киприана в лоб, улетела по направлению к верной смерти. Обратный путь за горлицей запечатала тьма.
— Вот зачем она так?
— Глупая, — согласился Пересвет.
Теперь у межевого камня фосфоресцировали только две дорожки.
— Давай скорей выбираться, — сказал Киприан и шагнул на ту, что вела к вечной любви. — Надо защитить ее, во что бы то ни стало!
Пересвет кивнул и двинулся по третьей. Перспектива закончить книгу правды манила его, как никогда.
Киприан очень спешил. Но путь к вечной любви оказался долог и тернист. А на встречу со смертью опоздать было невозможно. Стоило Пелагее миновать созвездие скрещенных костей, как ее окружили вооруженные люди Грандиоза.
Марта проложила в лесу тропы, каких ни охотники, ни грибники протоптать не успели. Выпустила из ноздрей струю серого пара, раздвинула молодые побеги (они тотчас истлели) — и вышла на Сезерский тракт.
Она выгорела изнутри, как южная степь в разгар лета. В бронхах клубилась и поднималась по трахее одна лишь опаляющая ярость.
Прохожие смотрели на Марту круглыми от испуга глазами. Завидев ее, дети начинали плакать. Собаки давились лаем и, приседая на задние лапы, со скулежом уползали в будки. На балконах вяли цветы, кошки прятались по подворотням. Даже безоблачное небо будто бы стало хмуриться.
За поворотом притихли забастовщики с кирпичного завода. Сразу смекнули: таких, как она, лучше не провоцировать.
Марта же двигалась выверенным курсом. А именно, курсом на особняк Грандиоза.
Случайно увидав ее из окна, Грандиоз ощутил страх, всколыхнувшийся, как муть на дне стакана, и покрылся испариной с ног до головы. Под толстым слоем кожи и жира заледенела кровь: девчонка явилась по его душу, пряниками да кренделями не откупишься.
— Заприте ворота! — визгливо прокричал он охране. Но ворота и без того были уже заперты.
— Никого не пускать! — распорядился он, не помня себя от ужаса.
Будто его жалкие потуги спасти свою шкуру могли Марту остановить!
Она, как нечего делать, прожгла в воротах дыру размером с ладонь. Следующая дыра была больше. Оттуда высунулась рука (точь-в-точь пластина раскаленная) и знатно проредила кудлатую шевелюру одному из стражников. Тут-то бравые молодцы Грандиоза и подорвались бежать. Ну точно в воду глядели.
Стоило охране отдалиться от ворот, как створки — массивные, прочные — разлетелись облаком щепок. К щепкам прилагалась железная стружка и наспех сотворенные металлические иглы — острые, как колючки ежевики.
Марта была готова крушить всё без разбора. Но перво-наперво следовало заняться Грандиозом.
Тот уже ждал в холле — поразительно, какое гостеприимство! — с мечом в трясущихся руках.
— За всё ответишь, ничтожество! — прорычала Марта, извергая тучу пепла.
— Да что я тебе сделал?! — взвизгнул Грандиоз и покрепче перехватил рукоять меча.
— Игнат Столетов. Припоминаешь? Я его дочь.
— Вот напасть! — хлопнул себя по лбу великий инквизитор. — Та самая семейка. Надо было не перекупщикам вас сдавать, а прикончить, как поганую саранчу.
Сказал — и смачно сплюнул на мраморные плиты. В какой только канаве манеры потерял? И язвительность вдруг проснулась. Никак осмелел, жирный тюфяк?
Набросив узду на свою ярость (чтобы почем зря паром не исходить), Марта в считанные секунды сократила расстояние, отделявшее ее от противника, и схватила Грандиоза за горло.
Тот без дальнейших разговоров отрубил ей руку по локоть.
Было больно. Ровно настолько, насколько больно сухому дереву, когда у него спилят ветку.
Отрубленная рука вмиг посерела и осталась висеть, сомкнув пальцы на горле Грандиоза. А Марта расплылась в безумной улыбке, которая заставила противника содрогнуться. После чего отрастила себе новую конечность, не моргнув и глазом.
Выхватив меч, она согнула его пополам, как соломинку, и отбросила в сторону. Меч лязгнул о плиты. А Грандиоз улучил момент и с немыслимой для своей комплекции прытью пересек зал, очутившись в противоположном конце. Там он гадливо стряхнул с себя злополучную отрубленную руку и вооружился канделябром.
— Ты не посмеешь! — пробулькал он.
Как Марта и предсказывала, оставалось ему недолго.
Напрасно Пелагея превратилась из горлицы в человека. Оборвавшись, звездная дорожка вывела ее прямиком к соглядатаям Великого. Соглядатаи свистнули жандармам, и те взяли Пелагею в кольцо. Стремительно светало.
— Ну, здравствуй, неизбежность, — вздохнула она и глянула на потные рожи жандармов с вялым безразличием. — Что на этот раз?
Вперед выступила Селена — в блестящих ботфортах и прямом черном платье чуть выше колена. Не самый подходящий костюмчик для захвата пленных. Сплошной выпендрёж.
За спиной она держала хлыст, каким понукают строптивых лошадей.
— Куда ты дела моего брата?! — грозно рыкнула она. — После пожара он так и не вернулся.
Отпираться в таких случаях бесполезно. Поэтому Пелагея предпочла включить "дурака":
— А! Значит, Сенька-трубочист был твоим братом?
— Не Сенька, а Гедеон! — взорвалась Селена и топнула ногой, разбрызгав воду из лужи. — Если он задохнулся в дыму, ты мне дорого поплатишься.
— А если поджарился, как окорок в печи? — выдвинула вариант та.
Бледное веснушчатое лицо Селены пошло пятнами.
Нет, всё-таки отрицательный персонаж из нее никудышный, подумалось Пелагее. Вроде и оружием владеет, и дерется отменно, а чего-то не хватает. Ей бы взять пару уроков злословия, чтобы вести себя как настоящая злодейка. Хотя зубы Селене, сколько ни старайся, все равно не заговоришь.
— Хватайте ее, — сдавленно распорядилась она. — Ведите на площадь. Скажем, что она и есть Звездный Пилигрим. Как раз виселица простаивает. А этим бунтарям давно пора преподать урок.
Ну да, конечно. Не получилось обвинить в колдовстве — обвинят в измене и казнят на виду у честной толпы, как в дремучем средневековье.
Пелагее на запястья культурно нацепили наручники, вежливо так подтолкнули в спину: мол, ступай по-хорошему, не то будет по-плохому.
Она смиренно зашлепала по грязи. На что подписалась, то и получила. Теперь уж зачем на дыбы вставать? Главное, что Юлиана и Киприан в безопасности. Да и парень этот, Пересвет — у него светлое будущее. Незачем молодому погибать. Вот Пелагея — другое дело. Настоящее ископаемое. Ей уже три тысячи лет, если не больше. Даром что выглядит, будто только третий десяток разменяла.
В небе сгустились черные тучи — не то пепел клубится, не то носятся стаи ворон. Лес заколыхался, зашумел в знак протеста. С чириканьем пронеслись мимо воробьи.
А Теора зажала руками рот и тихо застонала.
— Что там? — Эремиор нахмурился и раздвинул ветки ольшаника.
Они вернулись из похода по предгорьям, даже не подозревая, какой кошмарный случился пожар и что за участь уготована Пелагее.
— Она не должна вот так, — пролепетала Теора. — Не должна… Я же знаю…
И, не договорив, бросилась к тракту.
Пелагею вели жандармы — их было человек десять. Шагали размашисто — и все на одно лицо: красные шишковатые носы, нафабренные усищи, потертые униформы с галунами.
— Стой! Ты не имеешь права сдаваться сейчас! — задыхаясь, крикнула Теора, едва достигла опушки. — Беги!
Пелагея мысленно отвесила себе оплеуху. Действительно, кто сказал, что она должна покорно соглашаться на казнь? Разве от ее решения зависят судьбы друзей? Нет. Так зачем обрекать себя на столь бесславный конец?
Какое бы решение она ни приняла, любое будет правильным.
Быстро обернувшись три раза вокруг своей оси, Пелагея приняла вид горлицы и взмыла в небо над головами стражников. В птичьем сердце взыграла радость. Одобрительно зашелестели сосны. Вот она, волюшка вольная! Поля-луга бесконечные! Дали бескрайние!
Что? Стрела?
Просвистев, она вонзилась в крыло точно посередине. Помутилось сознание, перед глазами разлили тьму. Боль накрыла Пелагею глухим, непробиваемым колпаком.
Очнулась она уже в клетке. Вместо обещанной площади с виселицей — какой-то подвал. Воняет пылью и застарелым потом. Помещение разгорожено на отсеки металлическими стеллажами до потолка. А в кирпичную кладку по периметру вбиты ржавые кольца с обрывками цепей.
— В обязательную программу это не входило. Но так и быть, сделаю исключение. — Голос Селены звучал гулко и резко. — Верни мне брата, выдай себя за Звездного Пилигрима перед народом — и тогда мы, может быть, пощадим твою подружку, — усмехнулась она, указав подбородком на Теору, привязанную к опорной балке. Ее голова безвольно склонилась на грудь, спутанные волосы свисали до пояса, скрывая лицо.
Пелагея, заточенная в теле горлицы, заметалась в поисках выхода, но неизменно наталкивалась лишь на боль. Кровоточащая рана в крыле не давала ей обернуться человеком.
Как могло случиться, что Незримый не защитил Теору? Почему он позволил этим сатрапам ее обездвижить? И где, собственно, он сам?
Горлица взглянула туда, где от несущей колонны падала тень. Тени было две. И одна из них принадлежала Эремиору.
А на пальце Теоры, болезненно пульсируя, зажигался и гас изумруд.
«Очнись, милая! Приди в себя!» — прозвучал внутри взволнованный голос Эремиора.
Теора содрогнулась всем телом, словно ее окатили водой со дна колодца, и открыла глаза. Ее беспардонно взяли за подбородок большим и указательным пальцами, резко откинув голову.
— А вот и барышня наша оклемалась. Как спалось? — Селена не упустила случая позлорадствовать. — Узнаёшь птичку в клетке?
Теора попыталась ослабить путы на затекших руках — и тотчас поморщилась от боли. Тонкие веревки оказались необычайно прочны: впиваясь в запястья, они резали кожу до крови, как осот.
Заметив клетку боковым зрением, она оцепенела. Заплясали от озноба побелевшие губы, изо рта вырвался всхлип.
— Пелагея!
А в следующий миг Теора упёрлась взглядом в массивный агрегат, где в центральной части располагалась темная зарешеченная камера. Шло от него какое-то жуткое, невидимое глазу излучение.
Пленницу заколотило.
— Что-то не хочет твоя подруга с нами сотрудничать. Никак не станет человеком. Видно, не по силам ей, — с издёвкой произнесла Селена. — Так что придется переиграть. Ты, — она ткнула пальцем в Теору, — выдаёшь себя за Звездного Пилигрима, и взамен горлица остаётся жить. Ну как, по рукам?
— Зачем вам это? — простонала та.
В самом деле, зачем? Не признаваться же Селене, что ее венценосный папаша совсем сдал позиции и повесил на дочь обязанности по усмирению мятежников?
Нет. Она лишь криво усмехнулась. Пришла пора продемонстрировать жёсткий нрав.
— Показать, что случится с Пелагеей, если ты вздумаешь артачиться? — медоточиво спросила она и, сорвав клетку с полки, вытряхнула горлицу прямиком в агрегат. — Механоглот. Дивное устройство, — пояснила она. — Выжимает душу из птиц всех мастей. А «желудок» у него, так сказать, с сюрпризом.
Она мерзко рассмеялась и надавила на какой-то рычаг.
Теора закричала от ужаса: из прутьев клетки к центру «желудка», где трепыхалась Пелагея, разом выдвинулись десятки игл. Перестав хлопать крыльями, горлица вновь обмякла под гнетом боли. А затем что-то гадко проскрежетало, и иглы с мерными щелчками стали двигаться внутрь.
Сбоку зажегся свет, ослепляющий до рези в глазах. Наклонившись к уху Теоры, Селена зашипела, как гусыня, которой захотелось рассказать своему выводку страшную сказку на ночь:
— Скоро они начнут медленно вонзаться в ее плоть, пока не проткнут сердце. Готова смотреть, как умирает твоя подруга?
Теоре на миг показалось, будто пронзили ее собственное сердце. Будто выпили из нее всю кровь до последней капли. Есть, наверняка есть брешь в броне у этой жестокой женщины. Но искать ее некогда. Глубинное чутьё Теоры било тревогу: любое неосторожное движение или слово подтолкнёт убийцу к последней черте.
И тогда она мысленно воззвала к своему заступнику.
— Эремиор! Слышишь меня? Где ты? Что произошло?
Она не помнила, как у лесной опушки в нее пальнул из ружья жандарм. Хотя целился он в одушевленную черную статую позади Теоры.
Не помнила, как Незримый самоотрешенно поделился с нею силой, которую она однажды ему отдала. А поделившись, вновь превратился в тень, неспособную защитить.
Теора выжила лишь благодаря ему, но оставалась без сознания, когда ее поволокли в подвал.
Она могла бы умолять, согласиться на любые условия и признать себя Звездным Пилигримом, чтобы пойти на бессмысленную казнь. Но где гарантия, что Пелагею пощадят? Она ведь и так уже истекает кровью.
«Что делать? Что же делать?» — забилась в сознании безысходная мысль.
Озарение не пришло. Оно обрушилось, как скала, подорванная динамитом.
— Эремиор! — тихо позвала Теора. — Ты же можешь… Спаси ее! Прошу, спаси!
Услыхав, что пленница что-то отчаянно шепчет, Селена наморщила лоб и предприняла попытку пригвоздить ее к колонне жестким взглядом. Но на нее не обращали никакого внимания. Теора целиком сосредоточилась на беседе с невидимкой.
«Знаешь ведь, — возразил ей Эремиор, — если я спасу Пелагею, сам рок разделит нас навсегда. И ты не сможешь этого изменить».
— Мне всё равно! — с надрывом выкрикнула Теора. — Я не переживу, если она умрёт!
Наблюдая, как она разговаривает сама с собой, мечется и кричит, Селена едва удержалась, чтобы не покрутить у виска. Как пить дать, сбрендила девица. Не вынесла напряжения и съехала с катушек. Интересно, что у нее там происходит в ее травмированном мозгу?
Выяснить, что за тараканы завелись в мозгу у пленницы, ей было не суждено. Потому что мимо нее вдруг метнулась к горлице длинная тень с мечом, а затем весь подвал наполнился ослепительными сполохами.
Селена пропустила миг, когда горлица превратилась в человека. Механоглот лопнул, как бешеный огурец. Во все стороны полетели куски пластика, болты и шестерни.
А Пелагея свалилась на пол и потёрла ушибленный копчик, дивясь тому, насколько быстро зажила ее рана. Подле нее — величественный и суровый — высился юноша неземной красоты с остро заточенным мечом наготове.
Черная непроницаемая оболочка Незримого рассыпалась в прах. Пелена больше не застилала его дивные лучистые глаза. Лицо и волосы очистили от мазута, выбелили и расшили золотом ниспадающие одежды. Эремиор был как бриллиант, завернутый в дерюгу, который вдруг в одночасье явили всему миру.
При взгляде на него у Теоры занялось дыхание. А затем в ум закралась досада: почему Незримый не мог обрести свой истинный облик, находясь рядом с нею? Почему именно Пелагея?
Селена качнулась вбок и, чтобы устоять на ногах, была вынуждена ухватиться за одного из жандармов. Ее прагматизм трещал по швам, скепсис грозил рассохнуться, как непросмоленная бочка.
«Чудеса в повседневности? Какая блажь!» — заявила бы она днём ранее. Теперь из нее было не вытянуть ни слова. Кроме следующих двух:
— Убейте их!
И те произнесла, не подумав. Куда жандармам одолеть Незримого, который может без труда изрубить их в капусту?
Задвинув Пелагею за спину, он выставил перед собой сверкающий корут. А Пелагея вдруг обнаружила, что на нее падает солнечный луч. Только вот откуда ему взяться в мрачном подвале? Поразмыслив, она скромно отошла в сторонку. Но луч переместился следом и вновь принялся светить ей на макушку.
— Не порти момент! — бросил Эремиор через плечо. — Сейчас наши энергии соединяются, и отныне я буду защищать лишь тебя.
Право слово, лучше б молчал. Щеки Пелагеи обдало жаром смущения. Отчаянно запылали уши. Вот, наверное, каково было Теоре. Неудивительно, что она постоянно краснела.
Ход ее размышлений прервал нетерпеливый выкрик Селены:
— Что стоите, растяпы?! Убейте же их!
Незримым из своих вышних сфер не помешало бы иногда заглядывать в средние миры, чтобы узнать, до чего дошел прогресс. Корут, пусть и сверкающий, и острый, для боя уже не годился. Им, разве что, и правда, капусту рубить. О чем только думали старейшины Энеммана? Всем Незримым давно было пора переходить на огнестрельное оружие.
Эремиора и Пелагею не просто обступили — их взяли на мушку. Эти ухмыляющиеся жандармы повидали слишком много. Их было не пронять никакими превращениями. Пристрелят, как перепелку. Не успеешь и глазом моргнуть.
— Э… Эремиор, — пискнула Пелагея. — А ты уверен, что сможешь меня защитить?
— Уверен, — без колебаний отозвался тот. — Я непобедим.
— Вот как?
Она неопределенно хмыкнула. Когда кто-то заявляет, что он непобедим, тут явно кроется подвох.
Их продолжали оттеснять к стеллажам. Стволы ружей могильно поблескивали, отражая сияние корута. Где-то над головами шла ожесточенная борьба: слышался лязг металла и приглушенные возгласы.
Теора тем временем не придумала ничего лучше, кроме как в очередной раз потерять сознание. Правда, теперь до нее никому не было дела.
Пересвет надеялся на большее. Он ожидал встретить хотя бы одного зубастого кровопийцу. Или оборотня. Или, на худой конец, сбрендившую старую каргу в избушке на курьих ножках. Но нет. Как и было обещано, третья дорожка привела его туда, откуда он пришел. И без всяких сюрпризов.
Ну, реют себе по обочинам метелки безымянных трав. Ну, несутся по небу безымянные созвездия. Сплошная скукотища.
Взойдя на смутно знакомое крыльцо, он заглянул в проем, где раньше стояла дверь, и застал жуткий разгром. В черном-черном доме не на шутку разгулялись сквозняки. Ища, чем бы поживиться на пепелище, в разбитые окна залетали черные-черные вороны. Каркали они хрипло и так заунывно, что казалось, будто где-то поблизости бродит костлявая смерть с косой на изготовку.
От любимого лоскутного одеяла в горошек Пересвет нашел лишь обрывок. За печкой, на которую было больно смотреть, робко потрескивал сверчок. Как будто извинялся за ущерб.
А потом из черного-черного угла выпрыгнул кот. Разумеется, тоже черный-пречерный. Он собирался сцапать ворону, но его постигла неудача.
— И ты здесь! — облегченно воскликнул Пересвет. Он обрадовался коту, как старому другу, хотя тот не раз делал попытки отправить его в иномирье.
Мысль о том, что он побывал внутри этого самого кота, несколько его отрезвила.
— Как тебе удаётся всякие такие штуки проворачивать, а? — спросил он, стараясь не смотреть Обормоту в глаза. — Впрочем, забудь. Ты же волшебный кот. Граф Ушастик, кажется?
В ответ недовольно зашипели.
«Делом зззанимайссся-мяу», — промяукал кот.
— Точно! Книга! — спохватился Пересвет. — Закончить надо. А как?
Вопрос растворился в пустоте выгоревшего дома. Замолкли вороны, притих сверчок. Вот всегда так: стоит заикнуться о проблемах на творческом поприще, и все от тебя отворачиваются.
Он почесал карандашом за ухом, пристроился на обломке скамьи и пролистал рукопись от начала до конца, вчитываясь в отдельные абзацы. Грандиоз — убийца арний, Грандиоз — обманщик и плут. Грандиоз — король-самозванец и много кто еще. Завел Пилигрим волынку — не остановить. Прямо тошно.
Может, действительно, написать опровержение? Глядишь, и народные волнения улягутся, город нормальной жизнью заживет? Ведь из-за кого весь сыр-бор? Из-за Пересвета, вестимо. Он кашу заварил — ему и расхлёбывать.
— Эх, была не была! — вздохнул он. Расположил рукопись поудобнее на обуглившемся столе и аккуратным почерком вывел:
«Звездный Пилигрим глубоко извиняется за свою постыдную выходку. Всё, что было написано прежде, чистой воды вымысел и клевета. На самом деле Грандиоз добрейшей души человек и ко всему перечисленному непричастен».
Обслюнявив кончик карандаша, Пересвет придирчиво перечитал отрывок и вынес вердикт в духе своей бывшей начальницы:
«Слишком официально. Переписать!»
Переписывал он еще раза три, не меньше, время от времени затачивая карандаш ножом. А после подсунул рукопись Обормоту. Специально на последней странице открыл.
— Ну как, котяра? Думаешь, сгодится? Это тебе не «тяп-ляп».
Кот лениво приоткрыл глаза и столь же лениво поднялся на лапы. Вишь, какое пузо отрастил! До земли провисает.
— Не книга правды, а бурда какая-то, — проворчал Пересвет. Как будто мысли Обормота прочел.
И тут, откуда ни возьмись, примчался сильный ветер. Страницы под его порывами зашелестели, начали переворачиваться одна за другой. Ветер так и не нашел в книге того, что искал. Поэтому от расстройства громко ее захлопнул.
Переплет мягкий, потрепанный, кое-где подпаленный на краях. Не очень-то подходящая замена подстилке.
Обормот считал иначе. Как только книга захлопнулась, он водрузил сверху свою мохнатую тушку и махнул хвостом.
— Эй! Ты что, котяра, творишь?! — взвился со скамейки Пересвет. Но было поздно.
Книга под Обормотом стала быстро таять, пока окончательно не растворилась в воздухе.
— Труд всей жизни! — простонал Пересвет и схватился за голову.
А следовало бы радоваться.
Силища в Марте бурлила нечеловеческая. С такой силищей не то, что баржи — ледоколы можно тягать, не надорвешься.
Грандиозу по габаритам до ледокола было далеко. Когда Марта подняла массивный дубовый стол, рассчитанный на три дюжины персон, а потом швырнула этот стол в стену, к которой жался Великий, вся жизнь пронеслась у него перед глазами.
Вот он клянчит у родителей игрушечную лошадку на ярмарке, вот топает с ранцем в школу. Доля секунды — и он уже выпускник, целуется в парке со своей первой любовью. Стройный, подтянутый. Когда только разжиреть успел?
Еще доля секунды — и он любуется грандиозным пожаром во дворце, который сам же и устроил. Король Вааратона мертв. Наследников нет. На троне — отгадайте кто.
Пронестись до финальной точки жизнь Грандиоза не успела. Летящий в него стол вдруг ни с того ни с сего исчез. А затем выяснилось, что в стенах резиденции всё это время прятались призрачные арнии. Словно чьей-то команды ждали.
Не то птицы, не то медузы, они стали просачиваться сквозь декоративную плитку, с хлюпаньем и чавканьем подтягивая за собой склизкие хвосты. А выплыв из стен, устремились к Грандиозу сплошными потоками прозрачной слизи.
Канделябр выпал у него из рук уже без участия Марты. Она стояла, из ушей у нее валил дым. В зрачках плясало дикое смеющееся пламя, а в голове кто-то торжествующе хохотал на сотни разных голосов.
А потом Грандиоз заорал. Да так, что волосы у жандармов в подвале дружно встали дыбом. Он орал не прекращая, словно его по живому режут. Замолк лишь, когда слизь облепила его целиком, перекрыв доступ к воздуху. В лёгких установился вакуум, глаза полезли на лоб. И кто знает, чем бы всё обернулось, если бы Грандиоз, точно как книга Пересвета, не растворился до последней пуговицы на жилете.
Селена проявила куда большую выдержку, когда призрачные арнии взялись за нее. Вынырнув из кирпичной кладки и задевая тягучими «хвостами» стеллажи, они полетели к ней, теряя по пути части своих скользких желеобразных тел. Селена остолбенела, сжав губы до белизны. Жандармы попятились. Кто-то даже бухнулся в обморок. Не тронув Эремиора с Пелагеей и обогнув привязанную к колонне Теору, призраки окутали людей плотными слоями слизи, растворив их точно так же, как мыло растворяет пятна на одежде. Вместе со всей их амуницией.
Навалилась густая тишина. Слушать ее совершенно не хотелось. Поэтому Пелагея решила поделиться впечатлениями:
— Вот так жуть, — потрясенно высказалась она. И подергала Незримого за рукав. — Интересно, они навсегда пропали? Или, может, в иное измерение угодили?.. Ну, как с Обормотом.
Эремиор продолжал молча сиять. Похоже, явление призрачных арний произвело на него ошеломляющий эффект.
— А что теперь станется с Теорой? — не унималась Пелагея. — Ты вроде говорил, что будешь защищать меня. Это лишнее. Возвращайся лучше к ней.
У Незримого наконец-то прорезался голос:
— Я бы и хотел, да не могу. Закон верхних миров, — печально ответил он.
— Ах… Ну да, закон, — кивнула та. И крепко задумалась.
Такой задумчивой Пелагея давно не была. Она не выказала эмоций, когда Теору отвязали от столба и без препятствий вынесли из особняка.
Встретив Марту, которая по-прежнему дымилась и бездумно смотрела перед собой, Пелагея сочувственно похлопала ее по плечу — и источник дыма словно перекрыли. Из зрачков убрались восвояси отсверки блуждающих огней. Да и сами огни как будто сгинули. Точно залили их водой.
Пелагея более или менее пришла в себя, когда Марта принялась горячо трясти ее за руку. Так горячо, что кое-где на пальцах даже появились красноватые ожоги.
— Ты меня спасла! — без умолку тараторила помощница. Похоже, она где-то подхватила вирус многословия. — Меня изнутри словно ржавчина разъедала. А теперь всё прошло! И ведь что удивительно: я до сих пор полна сил! Раньше убить была готова. Кого угодно убить. А теперь какой-то живительный источник во мне открылся! Знаешь, я должна отправиться на поиски матери и сестер. Прямо сейчас. Думаю, быстро их отыщу. Не поверишь, предчувствие!
Закончив говорить, Марта наконец-то отпустила ее многострадальную руку и, помахав на прощанье, двинулась вдаль по каменистой дороге.
Солнце вызолотило верхушки сосен и подобралось к верхушкам берез, когда Пелагея увидела дом. Он был как подбитый ворон, с клювом, направленным в небо. О том, сколько предстоит работы, лучше было не думать. Стены обновить — раз, выпилить новую мебель — два, переложить половицы — три… Пелагея тряхнула кудрями. Сейчас не это важно.
Как Теору в чувство привести? Вон она, горемычная, на руках у Незримого. До сих пор без сознания. Голова откинута, волосы струятся долу белопенным каскадом. На пальце блистает чистый изумруд. Но Незримый на нее и не смотрит совсем. Ведь души в ней не чаял. А теперь как будто подменили его. Ох, наплачется девочка, когда очнется…
За изгородью обнаружилась дверь, которую нещадно выдрали вместе с «мясом» и швырнули в траву. Ведущая к дому тропа была исхожена вдоль и поперек. Мелкие следы, вероятнее всего, принадлежали Кексу и Пирогу. Отпечатки туфель — без сомнения, Юлиане.
Не успела Пелагея оторваться от изучения следов, как ей навстречу по ступенькам слетел взмыленный Пересвет. По его виду было похоже, что он то ли убегал от кого, то ли, наоборот, гонялся, забыв обо всем на свете.
— Крушитель! — вскричал он и бросил кепку-восьмиклинку в клумбу, разбитую под маргаритки. — Толстый увалень! Рукопись мою уничтожил!
Потом он долго, не мигая, глядел на Пелагею и в итоге выдал:
— О! А ты жива! Что было-то?
Пелагея ничего объяснять не стала. Всё равно не поймет. Просто указала взглядом на Эремиора. Преобразился он до невозможности. Точь-в-точь ангел, спустившийся с небес, невозмутимый и собранный, готовый по первому зову примчаться к новой хозяйке.
Пелагее слово «хозяйка» как-то резко разонравилось, а Эремиор едва ли мог сойти за верную собачонку на поводке. На весу он держал свою возлюбленную. Судя по выражению лица, бывшую возлюбленную. Впечатление создавалось такое, словно у него на руках не Теора, а какой-нибудь закоренелый пропойца, от которого за версту разит перегаром и которого слезно попросили доставить домой.
Пересвет Эремиора, конечно же, не узнал. Это вам не графитовое изваяние в неверном свете коптилки. Ни дать ни взять блистательный паладин при благородной даме. Что именно требуется «благородной даме», парень сразу сообразил. И ринулся в сени. Спустя некоторое время он выволок гамак — на удивление целый. Огонь к нему даже не притронулся.
— Винтовую лестницу перекрасить придется, — доложил Пересвет, завязывая узел на стволе. — Да несколько ступенек поменять.
Пелагея только отмахнулась.
Когда гамак общими усилиями закачался на легком ветерке, туда уложили Теору, накрыв ее курткой Пересвета.
А Пелагея уселась на пенёк и, подперев кулаком подбородок, впала в прострацию. Мысли ей в голову приходили, каких прежде думать не доводилось.
«Эремиор, ты что, в самом деле, чурбан бесчувственный? Куда делся твой внутренний стержень? Где ты, в конце концов, посеял свои жизненные ориентиры? Не может же быть, чтобы ты взял и вот так запросто разлюбил Теору? Нет. Наверняка ты мастерски прячешь свои чувства. Но зачем? Какой закон запрещает любить?»
За размышлениями Пелагея не заметила, как Эремиор пристроился позади нее. Дитя эфира, чтоб его!
— Меня больше спасать не надо. Уйди, а? — миролюбиво, насколько это было возможно, попросила она.
— На пять шагов. Дальше нельзя, — отозвался Незримый. Убрал сияющие волосы в хвост, расправил полы сияющих одежд и увеличил дистанцию до вышеозначенных пределов.
Пелагея испустила вздох умирающего. Она-то привыкла к одиночеству. Для нее телохранитель тот еще балласт. И ведь не отвяжешься.
Правила у него. Против правил не попрёшь.
Или, может, попытаться?
— Да говорю же, там кто-то есть! — раздался в коридоре громкий шепот. — Сходи, проверь.
— Можете меня уволить, госпожа, — прошипели в ответ, — но проверять я не стану. У меня трое детей по лавкам сидят. Им нужна живая мать!
— Ах ты, трусиха! — в сердцах топнула ножкой Амелия. — Всё самой!
И настороженно приоткрыла дверь.
В комнате для гостей трясся и подпрыгивал тот самый шкаф.
— Ну же, не шали. Хороший мальчик… А не то я тебя лаком покрою.
«Хороший мальчик» увещеванию внял: он подпрыгнул в последний раз и зловеще замер. Изнутри что-то со скрежетом повернулось в замке.
Выбравшись из колючего лабиринта, Киприан отодрал прилипший к плащу репейник и оглянулся: последний рубеж пройден. Но куда завела его дорожка любви? Неужели в тупик?
Он уже и забыл, что собирался вырвать Пелагею из лап смерти. Теперь задача представлялась непосильной. Первым делом следовало найти выход из заколдованного круга.
Со стороны тупика во мраке что-то блеснуло. А потом опять и опять. Лучик надежды? Держи карман шире! Или, как бы сказала Юлиана, долой сентиментальную ересь.
Поблескивала никакая не надежда, а заурядная замочная скважина. Аккурат для старого бронзового ключа, какими, должно быть, пользовались в незапамятную старину. Где бы его раздобыть?
Когда мысль Киприана, тяжелая и неповоротливая, перетекла от ключей к отмычкам, что-то вдруг стало оттягивать шею. Рука сама метнулась к воротнику. Там, под одеждой, обнаружился шнурок с ключом. Откуда? И почему Киприан его раньше не замечал?
Он лишь однажды мельком видел ключ на шее у Пелагеи. Точно такой же, с зазубренной бородкой и выкованной из железа ажурной головкой. Но не могла же Пелагея тайком передать его Киприану? Или могла?
Во время рукопашной у межевого камня — вполне. Ух и хитрюга!
Вставив ключ в скважину, Киприан повернул его до упора. Что-то щелкнуло, и дверца отворилась без посторонней помощи. Снаружи на него во все глаза таращилась Амелия.
От страха она утратила дар речи и даже выронила топор, едва не отбив себе палец на ноге. Затем испуг у нее на лице сменился благоговением. Амелия обмерла от восхищения. В конце концов, не каждый день к тебе из шкафа выходит прекрасный принц в струящейся мантии да кленовом венке.
Смущающий момент Киприан благополучно прозевал. Нет, чтобы извиниться за вторжение, отвесить учтивый поклон, расшаркаться — или что там еще полагается делать в высшем обществе? Он вынул из-за пазухи красный бархатный футляр и с места в карьер протянул его Амелии.
— Не подскажете, что это? В лабиринте нашел. Хотел выкинуть, а оно… Будто клеем намазано.
Та захихикала и обворожительно похлопала ресницами.
— Оригинально. Если вы таким способом хотели сделать мне предложение, мне очень приятно. Только вот незадача: я замужем.
Киприан вздохнул, передернул плечами и зашагал по ковровой дорожке прочь.
— Отдайте его той, кого любите! — крикнула вдогонку Амелия. — Она точно оценит! Ах да, парадная дверь вперед и направо! Там внутренний запор!
"И где только таких дремучих индивидов берут? По почте, что ли, выписывают?" — подумала она, глядя ему вслед.
А обернувшись, застала свою служанку за неблаговидным занятием.
Трусиха, у которой трое по лавкам, неудержимо и заразительно зевала. Никто не мог в точности установить, сколько ночей она не спала, убирая бардак после бесчисленных вечеринок госпожи. Но вот что она проворонила явление прекрасного принца, это как пить дать.
— Эй! — окликнула ее Амелия. — Я, конечно, обладаю кое-какими познаниями в медицине. Но челюсть вправлять пока не умею. Ты уж поаккуратнее, ладно?
Юлиана долго лежала без сна на моховой подстилке. Сосны шепотом спорили в вышине, скрипя от натуги, но ничего, решительно ничего из их спора было не разобрать.
Слёзы давно высохли — больше ни капли не выжать. На душе было тяжко и муторно, словно придавили ее гранитной плитой.
Сколько часов прошло? Сколько дней миновало? Юлиана потеряла им счет.
Она лежала, безучастно глядя на извилистое течение далёкой галактики над головой. Слушала, как цокочет на ветке белка, как трещит в глубине леса валежник. Где-то ухал беспокойный филин. И казалось ей, будто в сумраке, напитанном сыростью, сквозь кожу медленно прорастает трава.
Кекс с Пирогом сбежали в неизвестном направлении. Когда хозяйка впадала в уныние, они предпочитали держаться от нее как можно дальше. Юлиана была и сама не прочь в такие минуты приобрести раздвоение личности и куда-нибудь от себя улизнуть. Но она подозревала, что даже в случае раздвоения личность-беглянка еле переставляла бы ноги.
Берестяной короб луны напрасно расточал свет — его красотой некому было любоваться. Ветер льнул к коже, ластился, точно невидимый ручной зверь. Но Юлиане было не до нежностей. Она предпочла бы всё забыть, затеряться среди природы и начать жить заново — без груза памяти, без сожалений, без страданий. Только вот образ Киприана — такой притягательный, тёплый и родной — никак не шел из головы.
— Ты ведь не умер… Не умер… — бормотала она, прикрыв веки.
Так, незаметно, наступило утро. На поляне в росе покачивались стебли сорных трав, а где-то в ветвях распевалась перед концертом арния.
Юлиана разлепила глаза и поняла, что совершила роковую ошибку, задремав в лесу. За ночь она продрогла до костей. Ткань на спине впитала сырость мха, по телу гулял озноб.
— Вот я дура, — сказала себе Юлиана. — Кто меня теперь вылечит?
В глазах защипало от слёз. И она непременно бы расплакалась снова, если бы перед нею не спустился с неба рыжий кленовый лист.
— Что еще за дела? — встрепенулась она. И явственно расслышала, как на древесном языке кто-то произнес:
«Иди по листьям».
Она порывисто обернулась и вскочила на ноги. Жутко ломило спину. Мышцы и кости болели так, словно Юлиана ночь напролёт таскала пудовые гири и занималась тяжелой атлетикой.
Она наплевала на боль. Впереди багрянцем и янтарём пестрела тропинка, усеянная палой кленовой листвой.
Пусть говорят, будто счастье как блики на воде. Будто не поймать его, не запереть в сундуке. Юлиана подбирала каждый лист, как сокровище, — со сладостным замиранием сердца, с какой-то смутной волнительной радостью. И это было сродни счастью. Счастью, которое можно осязать.
Только что она блуждала одна в целом мире, покинутая, забытая, с громадной пустотой там, где раньше жила любовь. А пройдя по тропе до конца, вдруг потерялась в круговерти чувств.
Перед нею на поляне высился Вековечный Клён. Он стоял весь в золотом шелесте, распространяя вокруг слабое свечение. Его крона касалась небес, корни проникли глубоко под землю. По стволу змеились сияющие ленты аквамарина.
У Юлианы занялось дыхание. А в следующий миг лес залило неправдоподобно алой волной рассвета.
Рассыпав собранные листья, Юлиана со всех ног бросилась к дереву. Неумытая, растрепанная, с усиливающимся ознобом, она спотыкалась о кочки, падала в грязь и снова вскакивала, не в состоянии поверить в то, что с нею происходит.
А добежав до ствола, обняла его, насколько хватало рук, и сияние с коры перетекло на ее кожу. Привело в порядок волосы, стёрло следы грязи, залечило синяки с царапинами и прогнало лихорадку.
— Клён ты мой родимый, — всхлипнув, пробормотала Юлиана. — Вернулся, живой… Как же я рада!
Птицы, которые только-только начали свою утреннюю симфонию, почтительно замолкли. Засияла вокруг роса. Ветер сдул облака, предоставив солнцу светить в полную силу.
И вот уже ее пальцы касаются не древесного ствола, а Киприана — настоящего, невредимого, самого-самого дорогого. И вдруг оказалось, что Юлиане так много нужно ему сказать, что не хватит и дня. Поэтому она лишь крепче обняла его и, резко выдохнув, уткнулась лицом ему в грудь.
Он нежно гладил ее по голове, по плечам, говорил какие-то слова, и слёзы лились у нее из глаз полноводными ручьями.
— Что ты сделал со мной? — глухо произнесла Юлиана, когда ручьи иссякли. И мстительно высморкалась в рукав его мантии. — Раньше я была свободной и независимой, по пустякам не расстраивалась, ничего не боялась. А сейчас? Без тебя моя жизнь выцветает, как старый фотоснимок.
— Обещаю, что больше не уйду. И никуда тебя не отпущу, — ответил Киприан. — Наши злоключения позади.
— Злоключения-то, может, и позади. А приключения только начинаются. Верно говорю?
К кому конкретно обратилась Юлиана, было непонятно. Она отвлеклась от созерцания милых сердцу черт и, повернув голову, долго вглядывалась в недостижимую даль за кадром.
— Да, — заключила она, наконец. — Приключения будут. Нестрашные. Это я как знаток утверждаю.
Она закруглилась с созерцанием горизонтов и приступила к допросу с обыском.
— Где ты был? Где Пелагея? Цела? Отлично. А тут у нас что за вещица?
Она без разрешения пошарила у него в кармане и достала красный квадратный коробок.
— Это, вообще-то, тебе, — сказал Киприан. — Вроде бы, у людей так принято.
Юлиана не сдержала эмоций и в очередной раз набросилась на него с объятиями, зажав футляр в руке. Но потом на всякий случай решила проверить: вдруг под бархатной крышкой прячется какой-нибудь толстый противный паук?
Предосторожности были излишни: внутри обнаружилось кольцо, да не лишь бы какое, а с бриллиантом.
— На подделку не похоже, — сказала Юлиана. — Хотя всякое может быть.
Она покрутила кольцо в пальцах: от граней бриллианта отражалось весёлое весеннее солнце. Сверкало так, что приходилось щуриться.
— Говоришь, в бездне достал? — прищурилась она. И, замахнувшись, как зашвырнёт кольцо за горизонт. — Туда ему и дорога.
Киприана всё равно что в прорубь окунули. Он озадаченно переводил взгляд с Юлианы на ту точку, куда улетел его бесценный подарок. Ну что за импульсивный характер? Она ведь обожает драгоценности. Зачем же ими швыряться?
— Знаешь, что означает кольцо? — выдержав паузу, спросила Юлиана. — Это символ верности. Доказательство, что человек твой и никуда от тебя не денется. Но мне доказательства ни к чему. Да и тебе навряд ли нужны. Пусть люди морочат друг другу головы своими символами, раз уж им хочется. Я верю тебе просто так. Я всегда буду тебе верить.
— Еще не поздно создать собственные традиции и символы, — тепло улыбнулся Киприан. — Но давай договоримся: никаких недомолвок, никакой ревности. Будем жить по законам верхних миров.
— Согласна, — прошептала Юлиана и неожиданно сорвала с его губ мимолетный пылкий поцелуй.
Киприан жест оценил. Но посчитал, что секунды будет маловато.
То ли дело три минуты без единого вдоха!
Юлиана продержалась всего две.
— Ты что творишь, клён безмо…
— Я ведь уже говорил, что не отпущу тебя?
Ну, и третью — после незначительного перерыва.
Кекс с Пирогом подглядели за ними из кустов, после чего, высунув языки, примчались к Пелагее и радостно доложили, что их хозяйка занимается в лесу не пойми чем в компании Вековечного Клёна.
Пелагея с улыбкой покачала головой, навалила псам вчерашней овсянки, на которую больше никто не польстился, и погрузилась в домашние заботы. Дел был непочатый край, а единственная помощница удалилась в закат на поиски семьи. Как не вовремя!
Сначала пришла идея запрячь в уборку Пересвета. Он праздно шатался по двору и, засунув руки в задние карманы брюк, с прищуром посматривал в небо. Но потом Пелагея вспомнила о том, кто томится у нее в кладовой, и поспешила ее отпереть.
Из-за гор рухляди с жужжанием выехал робот-уборщик. Потрясая всеми своими механическими конечностями, он прожужжал что-то насчет "деревенщины неблагодарной" и принялся за дело с таким рвением, что даже Марта разинула бы рот.
Поэтому Пелагея со спокойным сердцем отправилась по обгоревшей лестнице на второй этаж — совершать великое открытие. Точнее — открытие тайной комнаты.
Но тут весьма некстати очнулась Теора. Сначала она попросила пить. А затем увидела Эремиора и, путаясь в складках юбки, бросилась к нему. Тот лишь вздохнул, когда в нескольких шагах от него Теора натолкнулась на незримый щит.
— Я, что же теперь, и приблизиться к тебе не могу? — воскликнула она. Побледнела, задрожала и, судя по всему, вознамерилась вновь свалиться без чувств.
— Пойдем, пойдем. — Пелагея поспешно подхватила ее под локоть и вывела во двор.
Эремиор, как преданный слуга, держался позади.
Пелагею так и подмывало крикнуть:
"Скройся! Тебя здесь только не хватало".
Не позволяло воспитание.
Она прекрасно понимала, что случай Теоры далеко не прост. Это не пустяковая царапина и не с ушиб, который можно подлечить за пару дней. Речь шла о ране душевной. Подобраться к ней было куда сложнее, чем к пуле в огнестрельном ранении. И от прогрессивной медицины помощи ждать не приходилось.
Оставалась медицина природная. Но и здесь действовать следовало очень аккуратно.
Выращивая на ветвях молодые листочки, у забора шумела березовая роща.
— На пять шагов! — повернувшись к Эремиору, сурово велела Пелагея. А затем взяла растерянную Теору под руку и подвела к деревьям.
— Когда на сердце тяжело, березка поможет, — сказала она. — Обними ее. И подумай о самом плохом, что тебе довелось пережить. Прочувствуй заново обиду, отчаянье, ненависть. Не прячь их в глубине. Они все равно рано или поздно прорвутся.
Теора обхватила руками белый, с черными штрихами ствол, прижалась к нему, как прежде прижималась к Эремиору. Крепко зажмурилась. И слёзы побежали по щекам, как бежит из отверстия в коре березовый сок.
Гнойный нарыв вскрыли. Чувства выходили из нее грязными кляксами. Просачивались наружу через поры, стекали к земле. Короста прошлого отваливалась, неся исцеление. И в уме мало-помалу устанавливался покой.
А в вышине ветер гнал вереницы облаков. Возвращались из южных стран клинья аистов. Ласково перешептывались кроны.
"Ты уйдёшь с первой грозой, уйдёшшшь…" — слышала в их шепоте Теора.
Ей, и правда, надо уйти. Делать в Вааратоне больше нечего. Да и камень на кольце зажегся. И днем, и ночью сияет, как испытательная лампа.
Теора вернется в Энемман, чтобы сделаться одной из незримых. Другого пути нет.
Лучшая подруга превратилась в чудовище и хотела ее убить. Но оказалась бессильна перед любовью, что подарил Теоре ее хранитель.
А теперь они с Эремиором вынуждены стоять по разные стороны, на параллельных прямых, которые никогда не пересекутся. И вечно мучиться из-за неразделенной любви.
"Может ли быть, что однажды боль пройдет и шрамы затянутся?" — задалась вопросом Теора.
Затянутся, да не пропадут. Так и будут напоминать об ошибке, которую она совершила.
— Скорее бы гроза, — проговорила она, прислонившись щекой к прохладному стволу березы. И медленно открыла глаза.
После всего, что на нее обрушилось в чужом мире, она по-прежнему дышала, по-прежнему была жива. Горе в ней притупилось, уступив место холодной решимости.
"С грозой, — сказала себе Теора, — уйду. Постараюсь начать сначала. Забуду Незримого. Даже имя его забуду".
Она обернулась. За березами ждал Эремиор. И как же горько было сознавать, что ждёт он не ее, не Теору. А Пелагею, которая едва ли достойна его любви.
А тут еще вернулись из леса Юлиана и Киприан. Счастливые, смеющиеся, лучезарные, словно им досталось наследство от богатого дядюшки. Хотя на самом деле… Теора без труда догадалась, что послужило причиной их счастью.
И новое, неприятное чувство кольнуло ее болезненной иглой. Что это? Зависть?
Она зажмурилась и прижалась к стволу в последний раз.
"Не хочу завидовать, не хочу ненавидеть! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! У меня своя судьба, у них — своя".
Боль отпустила, непрошеные чувства растворились в пустоте, и Теора ощутила на поясе необычную тяжесть. Отпрянув от березы, она приподняла край платья. Под тканью, в драгоценных ножнах, скрывался корут. Ее собственный меч. Символ ее новой жизни.
Теора бережно погладила пальцами резные узоры в мелких самоцветах, запахнула одежды, которые вдруг сделались многослойными, как у Эремиора.
— Скорее бы гроза, — вполголоса повторила она. И со странным блеском в глазах двинулась к дому.
А Пелагея, глянув на березу, тихо ахнула. Дерево засохло и почернело до основания, точно сотню лет назад в него ударила молния.
С исчезновением Грандиоза восстания в городе сами собой прекратились. Жители Вааратона озадачились другой проблемой: где взять нормального короля?
Стали подыскивать подходящих кандидатов: чтоб обязательно без темного прошлого и нездоровых амбиций. Посчитав, что терять нечего, Елисей втихаря нашептал сестрице, что Пересвет и есть тот самый Звездный Пилигрим. У Василисы на этой почве сорвало крышу, и она, оседлав чей-то безлошадный экипаж, сломя голову помчалась в мэрию — выдвигать кандидатуру Пересвета на выборы. Она собиралась сделать ему предложение, когда он с почестями взойдет на престол.
Пересвет долго и сердечно прощался с обитателями лесного дома. Сетовал на то, что его тайну раскрыли, и обещал, что будет писать письма инкогнито. За границей его ждала Рина.
— Чтобы меня — и в короли?! — со смехом возмущался он. — Чего только не придумают!
Тайная комната упорно не желала отпираться. Заклинило замок — и ни в какую.
— Неделя прошла, — качала головой Пелагея. — Надеюсь, Гедеон все же догадался шагнуть в пропасть. Иначе он уже умер бы от голода.
— А в пропасти что? — скакали вокруг Кекс с Пирогом. — Сосиски? Колбаса? Тогда мы тоже туда хотим! Вызывай, скорее, мастера по дверям!
… - Ау! Есть здесь кто?!
"Кто-кто-кто!" — передразнили затихающие голоса.
Гедеон сделал еще несколько гулких шагов по черной мерцающей тверди и пнул с досады огромную звезду из рахат-лукума. Звезда отскочила, как резиновый мячик, и резво унеслась в бесконечное пространство вселенной, расталкивая по пути другие звезды.
— Сил моих больше нет. Объелся, — простонал он. — Уй, как живот-то болит!
"Болит-болит-болит!" — насмешливо отозвалось эхо.
Тьма поблескивала вокруг, словно нарядный театральный занавес. Ни неба, ни земли. Сплошной космос с зефирными планетами и ненавистными приторно-сладкими звездами. Хорошо хоть воздух имеется. А вот источника воды пока не нашлось.
— И здесь меня не ценят, — вздохнул Гедеон, присев на гигантский сахарный куб. — Потому что некому.
Отломил кусочек сахара, машинально сунул в рот и с отвращением выплюнул.
— Может, чаю? — ехидно поинтересовался кто-то у него за спиной. Кто-то очень знакомый. Гедеон нервно обернулся и отскочил, словно этим "знакомым" был голодный питон.
— С-сестра? Папа? К-какими судьбами?..
Первая весенняя гроза над Сельпелоном разразилась не по прогнозу и до икоты напугала Юлиану. Она жалась к человеку-клёну, пока сверкали молнии, и даже пыталась на него залезть.
Пелагея убирала на чердак ненужные подушки и одеяла, которые не сгорели при пожаре. Она перетаскивала их по лестнице из лунной пыли, держа в зубах фонарик со светлячками.
А за окнами бушевал ливень невиданной силы. Он громко стучался в стекла, требуя впустить. Плясал по черепице, как заядлый танцор. А потом черное клубящееся небо нет-нет да и раскалывалось от оглушительного грома.
Сияя, как ночник, Эремиор стоял навытяжку и слушал раскаты с невозмутимостью охотника за скальпами.
— Может, присядешь? — предложил ему Киприан. Ноль реакции.
— Да сядь уже, дылда блестящая! — гаркнула между раскатами Юлиана. Вздрогнули оба. Однажды Эремиора уже награждали таким прозвищем. В другом мире, при других обстоятельствах.
Нет, лучше не вспоминать.
Эремиор посмотрел на Теору. В отблесках шальных молний ее лицо оставалось как камень. Ни тени эмоций, ни малейшего следа смятения.
Положив корут на колени и заправив за ухо белые пряди, она задумчиво оглаживала навершие рукояти и изредка бросала взгляд в сторону своего бывшего заступника.
Эремиор думал, что взгляд обращен к нему. Но на самом деле Теору интересовал кот, который занимал спинку нового дивана.
Диван, к слову, приволокли профессор погоды и доктор, что осматривал Юлиану. Они вообще что-то зачастили к Пелагее в последнее время. То лестницу покрасить, то мусор вынести, то мясорубку починить. Годился любой предлог.
Молния ослепительно сверкнула, разрезав небо на куски. Юлиана издала пронзительное "ай!". Пелагея уронила фонарь, и тот покатился по прозрачным ступенькам. А Теора сорвалась с места и, подлетев к Обормоту, заглянула ему в глаза.
— Ну, давай же! Сейчас! — с мольбой прошептала она.
Эремиор произвел жест, призванный ее остановить. Киприан удивленно изогнул бровь. Пелагея ринулась вниз — и не успела.
После очередной вспышки от Теоры не осталось и следа.
— Кекс, Пирог, ко мне! — зычно скомандовала Юлиана. — Мы уходим!
— Как так уходите? — спохватилась Пелагея. — Печенье хоть захватите!
Стоял погожий день. В траве трещали кузнечики, с сосен сыпались облака пыльцы. На клумбах вовсю цвели тюльпаны и нарциссы. А градусник за окном показывал все двадцать два. Юлиана сочла, что нет лучшего времени, чтобы вернуться домой. К себе домой. На Звездную поляну.
— О нет. Только не мучное, — проворчала она.
Киприан вернулся к калитке и без разговоров принял у Пелагеи накрытый вафельным полотенцем противень с печеньем.
— Предатель! — буркнула Юлиана. — Вот сам лопать и будешь. А я на диете. Усёк?
Тот лишь рассмеялся. Заразительно так, солнечно. Хочешь — не хочешь, а улыбнешься в ответ.
— Ну, до встречи, что ли! — улыбнулась Юлиана и помахала Пелагее рукой.
— Еще увидимся! — крикнула та.
Кекс и Пирог с задорным лаем унеслись в глубь леса — искать дупло, которое ведет к ним в страну. Скрылись за стеной деревьев Юлиана и человек-клён. Их ждут новые невероятные приключения. А с Пелагеи, пожалуй, хватит. Пора на покой.
Только она повернулась, чтобы пойти к крыльцу, как взгляд зацепился за сияющего Эремиора. Как был статуей, так и остался. Разве что цвет поменял.
— Что, так и будешь блюсти мой покой? — поинтересовалась у него Пелагея. — Может, иди-ка ты тоже… лесом. А?
Завуалированная грубость не сработала. Эремиор настаивал на своем. Правила у него, видите ли. Никак не нарушить.
— Что ж вы живете вечно, а ведете себя, как дети малые?! — не выдержала Пелагея. — Счастье само в руки разве что везучим плывет. Иногда за счастье бороться надо. Понимаешь?
Эремиор огорченно кивнул. Всё он прекрасно понимал. Только, похоже, сдерживающий его закон был сродни закону природы.
— Закон природы, говоришь? — переспросила Пелагея. — Так знай: я — природа.
Ее взгляд вдруг сделался глубоким и пронизывающим. Коричневый цвет кудрей за мгновение выела седина. Засвистел в дудку шаловливый ветер — юбки так и полощутся. А на макушку привычно лёг солнечный луч.
— Тихо! — нахмурившись, сказала Пелагея ветру. — Кыш! — Это уже в адрес солнечного луча.
Затем провела ладонью по голове, чтобы закрасить седину насыщенно-шоколадным пигментом.
— Так на чем мы остановились? Ах, да, — припомнила она. — Я — природа, а природа — это я. И вот тебе мой приказ: уходи. Возвращайся в Энемман. Теоре без тебя, должно быть, сейчас очень худо.
Эремиор никогда еще не чувствовал себя настолько сбитым с толку. Он протер глаза, даже на уши надавил. Померещилось или взаправду?
— Что, не веришь? — проницательно прищурилась Пелагея. — Иди за мной!
Потянув его за рукав, она прошла по узкой каменной дорожке мимо нарциссов, завернула за угол и пригласительным жестом указала незадачливому телохранителю на плакучую иву.
— Проходи под ветви, не стесняйся. Здесь портал.
Эремиор отчего-то мялся. Ой, намучается с ним Теора. Вон какой нерешительный!
— Ну давай уже! — не вытерпела Пелагея и легонько подтолкнула его в спину.
Странное дело: под иву он полетел чуть ли не кувырком. И исчез аккурат у самого ствола. Еще бы немного — и впечатался.
Пелагея поглядела по сторонам с чувством глубокого удовлетворения. Отряхнула руки, оправила рубашку с замысловатой вышивкой — и бодрым шагом отправилась назад.
Разыскав в чулане потрепанный жизнью котёл, Пелагея подвесила его над огнём и всыпала в воду каких-то трав.
— Ловко я от него отделалась? А, Обормот? — крикнула она из кухни. Разъяренное "Мр-ряв!" и треск диванной обивки возвестили о горячем недовольстве мохнатого сожителя.
— Ну да, конечно. Граф Ужастик, — со смехом поправилась Пелагея. — Знаешь что, Граф, пока к нам больше никто не нагрянул, предлагаю провернуть что-нибудь эдакое. Например, создать новый закон природы. Чтобы по четвергам дождь всегда шел снизу вверх. Как тебе?
То ли идея была чересчур гениальной, то ли попахивала откровенной глупостью. Кот ничего не ответил.
В глазах кота рушились и созидались миры.
Конец.