В настоящей сказке о Красной Шапочке не было маленькой девочки, которая несет бабушке пирожки, и уж тем более – не было охотника-спасителя, и не ожили бабушка и внучка, когда волку вспороли живот…

Нет, все было не так.

В те времена, когда сочинили эту сказку, люди вообще не тешили себя сладкими иллюзиями.

Была девочка, тоненькая и нежная, только недавно созревшая, впервые узнавшая, что такое ежемесячное кровотечение, еще слишком юная для брака, но уже не совсем дитя. В знак того, что она находится в возрасте переходном между детством и юностью, мама сшила ей красный плащ с капюшоном.

Был волк-оборотень, страшный французский луп-гару: от прочих оборотней они отличаются тем, что умеют ходить на задних лапах и разговаривать, находясь в волчьем облике. И тем, что их любимое лакомство – юные девственницы, которых луп-гару сначала насилуют, а потом пожирают.

Пробравшись в дом бабушки и прикончив старушку, луп-гару переоделся в ее рубашку и чепец и уговаривал Красную Шапочку лечь рядом с ним, и под его уговоры она снимала с себя, один за другим, детали своего наряда, пока не осталась обнаженной. Да, вот такой средневековый стриптиз, немного пикантности в страшной сказке.

А когда девочка легла рядом с луп-гару, он сначала лишил ее невинности и только потом начал ее пожирать, еще живую.

Но разве она не поняла, что перед ней – не ее бабушка? Почему она разделась перед луп-гару? Почему легла рядом с ним? От отчаяния, понимая, что ей не убежать, и раздеванием отдаляя неизбежный ужас? Или – она на самом деле хотела близости с этим чудовищем и надеялась, что ее-то он не съест, ведь она – особенная?

Все девушки, во все времена, считают себя – особенными.

И влюбляются в волков.

Боль.

Боль была всюду.

Она больше не помнила своего имени. Именем ее стала Боль.

Она пыталась открыть глаза, но веки были неподъемными, чугунными. Она хотела шевельнуть губами, позвать на помощь, попросить хоть каплю воды на пересохший язык, хоть каплю милосердия истерзанному телу… Но губы ей не повиновались, голоса у нее не было. В огненном коконе боли она парила между небом и землей. Небо тянуло ее к себе, но она знала: если поддаться этой тяге – ей придется пережить еще более сильную боль, когда плоть ее будет уничтожена небесным светом. Земля была привычной, земля готова была ее принять, – но слишком жестко, страшно даже помыслить о том, чтобы коснуться земли, ощутить обнаженными нервами все песчинки, травинки, все, что будет ранить и резать ее, когда как ее уже так много ранили и резали…

Когда? Кто?

Она не помнила.

Важнее всего было вспомнить свое имя – но и этого она не могла сделать.

Она бы хотела перестать чувствовать, перестать думать, погрузиться в небытие… Но тело мешало. Тело не пускало ее – ни на небо, ни к земле, ни в небытие, никуда…

– Сандугаш, – послышался голос откуда-то из окружавшего ее ничто.

И она с радостным узнаванием поняла: это ее имя!

И голос ей знаком.

– Сандугаш, девочка, иди ко мне. Иди ко мне, пожалуйста. Иди ко мне!

Родной, любимый голос, она помнит его с младенчества.

Она. Сандугаш. Это ее имя. И этот голос принадлежит ее… Кому? Кем ей приходится этот человек?

«Иди к нам, не слушай его, к нам, к нам, к нам!» – вдруг обрушились на нее со всех сторон голоса. Одни были нежны, и хотелось с рыданием кинуться в объятие к тому, кто пел так сладко. Другие были странные, свистящие, так могли бы произносить слова говорящие змеи. Были голоса бархатистые, текучие, как сотовый мед, и хотелось отдаться их зову…

Но родной голос побеждал.

– Сандугаш, иди ко мне!

Она собралась, пересилила слабость и боль и рванулась… И упала крошечным комочком в подставленные теплые ладони. Рядом защебетал, заплакал соловей, и быстрые движения крыльев обдували лицо Сандугаш, остужая его, смягчая боль. А теплые ладони, в которых она лежала, медленно, по капле, боль вытягивали, пока боль не ослабела настолько, что к Сандугаш вернулись силы и она смогла открыть глаз. Только один. Левый. Правый не открывался.

Зато она вспомнила, кто она.

Сандугаш Доржиева. Девушка из поселка Выдрино, стоящего на берегу озера Байкал. Дочь шамана, которую отец отказался учить своей магии, потому что людям нужен сильный шаман, а ее дух – слабый: соловей.

В своей предыдущей жизни она была шаманкой по имени Алтан и дух ее тоже был соловей. Слабый дух, нежный дух, способный исцелять, а не защищать. И, когда понадобилось защитить жителей поселка от русского жандарма, одержимого демоном, от оборотня, которого она звала «Белоглазый», не зная ее имени, от чудовища, истязавшего и убивавшего, – Алтан принесла себя в жертву и умерла… Чтобы возродиться в ней, в Сандугаш.

Но если в том веке, когда жила Алтан (Сандугаш не была сильна в истории и не очень понимала, какой это был век – прошлый, позапрошлый или еще раньше?), ее дар, пусть и слабый, ценился превыше ее красоты, то в нынешние времена Сандугаш ценили за красоту. И она поставила все на свою красоту, когда отправилась в Москву на конкурс «Мисс Страна». Ей во что бы то ни было надо было победить. Ей нужна была не корона и не слава, а приз – миллион. Именно столько ей нужно было, чтобы вылечить от страшной болезни своего возлюбленного, Костю.

Только болезни не было… Костя солгал, чтобы избавиться от Сандугаш, напугать ее, отгородиться от нее.

И любви, наверное, тоже не было…

И победы на конкурсе не было…

А миллион был. Миллион ей вручили, как приз жюри. И Сандугаш знала, кто выплатил эти деньги: Федор Птичкин. Богатый любитель юных красоток. Мужчина со скверной репутацией. О нем говорили, что наслаждается он, только причиняя боль. О нем говорили, что некоторые женщины после свидания с ним исчезают без вести, и никто никогда их не ищет.

Федор.

Сандугаш стала его любовницей. Потому что он поверил в ее дар: она могла видеть преступления глазами жертв, она могла опознать преступников… Никто ей больше не верил. Только Федор. Он охотился на тех преступников, которых она находила в своих видениях. Он наслаждался этой охотой.

Он был – Белоглазый.

Ей следовало бежать от него как можно дальше, едва она поняла, что он – Белоглазый, что он вернулся, что он снова преследует ее…

Но Сандугаш подумала, что теперь все будет иначе. Что теперь он познал ее силу и будет искупать свои былые грехи. Глупая девчонка!

А еще, конечно, ей понравилось, что надменная Марианна, хозяйка модельного агентства, предложила ей работу. Ей понравилась красивая и роскошная жизнь в особняке Федора Птичкина. Весь этот фальшивый, благоухающий дорогими духами, сверкающий бриллиантами мир, в котором было хорошо и комфортно, в котором ею восторгались и ей завидовали, и в котором она была менее заметной, менее особенной, чем в Выдрино, где дочка шамана была такая одна…

Одна – и одинока.

Всего несколько месяцев прошло, а кажется – целая жизнь. Настолько все изменилось, настолько все стало другим.

Несколько месяцев назад Сандугаш сошла с трапа самолета с небольшой тряпичной сумкой через плечо. В новую жизнь она взяла только самое необходимое – несколько комплектов одежды, обтягивающее простое платье и купальник для модельных кастингов, электронную читалку и пакетик сушеных трав – это был для нее и самый вкусный чай на свете, и воспоминание о родном доме, и универсальное лекарство. Отец Сандугаш говорил, что кто каждый день такие травки пьет, никогда не простудится.

Сандугаш наивной не была – несмотря на то, что хозяйка модельного агентства кормила ее приторными обещаниями о звездном будущем, девушка понимала, что в реальности ее ждет тяжелая работа. На конкурсе «Мисс Страна», участие в котором и привело ее в модельный мир, были девушки, живущие за счет показов и съемок. Они и рассказали Сандугаш, насколько непроста жизнь модели и что добиться успеха может только рабочая лошадка, готовая рано вставать, много бегать и никогда не позволять проснуться чувству жалости к себе.

В ее первый же московский день хозяйка модельного агентства, Марианна, пригласила девушку на обед.

– Ты не стесняйся, милая, заказывай все, что захочешь, – промурлыкала Марианна, – На меня не смотри. Я уже старая кошелка и полнею от одного взгляда на пирожное.

Конечно, это было кокетство – потому что выглядела Марианна ослепительно, и ни один придира не дал бы ей ее настоящего возраста, сорок с небольшим. Сандугаш все время ловила себя на том, что исподволь любуется собеседницей. На конкурсе «Мисс Страна» она видела самых разных красоток – и ярких южанок с глазами как черные дыры и буйными шелковыми кудрями, и северянок-нимф, как будто бы акварелью нарисованных, и андрогинных инопланетных существ – настолько необычных, что смутно верилось в их человеческую природу. Но все это была красота юная, дикая. Драгоценные камни без оправы. Марианна же была как произведение искусства. Кожа такая гладкая, как будто бы ее круглосуточно полирует отряд невидимых эльфов. Легкий намек на загар – скорее золотистое свечение. Брови выщипаны в идеальную широкую дугу – ни одного лишнего волоска. Зубы белые – но это была не искусственная унитазная белизна, как у немецких стареющих мачо, а цвет морского жемчуга. На Марианне было простое платье из тонкой шерсти и золотая цепочка с большим бриллиантовым кулоном. Ее идеальная фигура не требовала сложных фасонов. А как она держалась, как разговаривала! Как будто бы не живой человек, а актриса, которая круглосуточно играет леди из высшего света. Невозможно было поверить, что иногда она плачет, или сморкается, или давит прыщи. Она была неземная, ненастоящая. И прекрасная.

Сандугаш никогда не была завистлива или не уверена в себе, но рядом с Марианной ей хотелось втянуть голову в плечи и спрятать руки в карманы.

Марианна ела салат, состоявший из одних зеленых листьев, немного спрыснутых бальзамическим соусом и пила белый пуэр (Сандугаш даже постеснялась спросить, что это такое). Для своей спутницы она заказала стейк и тирамису в огромной креманке.

– Я думала, все модели сидят на диете, – немного смутилась Сандугаш.

– Тебе это точно не понадобится, – немного грустно улыбнулась Марианна, – У тебя будет такой плотный график, что в некоторые дни вообще поесть не успеешь. Поэтому наслаждайся, пока можешь. Запомни этот день. Твой первый московский день.

– Звучит зловеще, – Сандугаш ответила на улыбку. Ей хотелось подружиться с этой женщиной, узнать о ней больше, о ее прошлом, о ее сложном пути, который привел Марианну ко всей этой роскоши. Но она понимала, что это едва ли возможно. Сандугаш слишком молода, неопытна, другого круга. Просто деловой контакт. Девочка, которая, возможно, принесет агентству Марианны деньги.

– Ну а что поделаешь. Привыкай. Тут либо играешь по общим правилам, либо тебя перестают иметь в виду. В модельном бизнесе ведь главное не внешность. Внешность – это просто входной билет.

– Сильный характер?

– Да. И привычка к длинной дистанции. Что значит – не обращать внимания на неудачи. Которых будет у тебя не одна и не десять. Они будут каждый день, и ты должна будешь относиться к ним как к части своей работы.

Марианна рассказала ей о кастингах, о модельной квартире, в которой предстояло поселиться Сандугаш. Каждый вечер, перед сном, она должна проверять электронную почту – кто-нибудь из менеджеров агентства пришлет ей расписание кастингов на следующий день. Она также никогда не должна выключать мобильный, потому что среди дня все десятки раз меняется.

– Да не нервничай ты так! Привыкнешь. Почему-то я в тебе уверена.

– Мне неудобно спрашивать, но… А я же смогу посылать деньги семье? Я неприхотлива, но какой-то доход у меня будет?

– На твоем месте я бы на роскошь не рассчитывала. На кусок хлеба с твоей мордочкой точно заработать сможешь уже в этом месяце. Но, в конечном счете, все зависит только от тебя. У меня были девочки, которые хорошо начинали, а уже через пару недель выматывались, уставали. Начинали пропускать кастинги. И даже отказываться от работы. Конечно, ни к чему хорошему это не приводило. Всех их я отправила обратно. Потому что каждая модель – это мои расходы. Я должна оплачивать квартиру, обновлять портфолио. Раз в месяц я устраиваю регулярно работающим девочкам поход в СПА. График напряженный, а выглядеть надо каждый день на все сто. Поэтому мне интересны только те, которые готовы отдаться работе на сто процентов.

– Я как раз такая! – заверила Сандугаш.

Марианна рассматривала ее с задумчивым прищуром.

– Мне вот интересно, а почему тебя вообще интересуют деньги? У тебя же были отношения со спонсором конкурса, насколько я помню. Федором Птичкиным. Неужели он тебе не даст денег, чтобы ты могла отправить семье?

– Да что вы! Нет никаких отношений, – рассмеялась Сандугаш, – Это было… Странный формат. Он мне очень помог, и я ему благодарна, но…

– Тебе совсем необязательно отчитываться, – мягко перебила Марианна. – Твоя личная жизнь – совершенно не мое дело. Конечно, пока она не начинает мешать нашему общему делу. Это, кстати, второй дракон, с которым мне все время приходится сражаться. Первый дракон – лень девушек. Второй дракон – их шашни.

– Да какие уж там шашни, – развела руками Сандугаш. – Если кастинги в семь утра начинаются и поздним вечером заканчиваются, негде время взять на все это. К тому же, что касается меня… Мне сердце разбили.

Почему-то последняя реплика девушки рассмешила Марианну. Сандугаш впервые видела, как она смеется. Искренне, по-детски, запрокинув голову и широко открыв набитый жемчужными идеальными зубами рот. До слез, заблестевших в уголках ее умело подведенных глаз.

– Ох, не могу… Кто-то в этом мире еще верит в любовь. Кому-то еще можно разбить сердце. Не обижайся на меня, девочка, не принимай на свой счет… Но просто это действительно очень трогательно…

– Я буду очень, очень стараться, – серьезно сказала Сандугаш. – Понимаю, что так говорят все начинающие. Но вы сами увидите. Вы никогда не пожалеете о том, что поверили в меня и дали мне этот шанс.

– Ну, время покажет… Да ты ешь свой тирамису. В этом ресторане итальянский шеф-кондитер. Лучшие десерты в городе… Ты ешь, а я хотя бы полюбуюсь.

Всем девушкам, только подписавшим контракт с агентством, Марианна говорила примерно одни и те же слова. Но на обед приглашала только тех, лица которых лично ей казались перспективными, продаваемыми. Тех, в кого верила лично она. Хотя в реальности это все равно была лотерея. Крысиные бега.

Марианна любила и эту часть своей работы – внутренне делать ставки, а потом наблюдать, добьются ли чего-нибудь ее фаворитки. Был у нее принцип – не облегчать никому из начинающих моделей жизнь. Когда-то давно она позволяла себе такие ошибки – девушек с «модными» лицами отправляла на лучшие кастинги, создавала им особенные условия, выбирала для них квартиры получше – чтобы было меньше соседок, чтобы ее «ставка» могла лучше высыпаться, быстрее восстанавливаться. Но потом поняла, что это порочная практика. Каждая модель должна пройти через этот квест – выживание в мире, который тебя не принимает. Школа воина. Это было как первое задание для сказочного Иванушки-дурачка. Не справишься – головы тебе не сносить. Справишься – царская дочь тебе в жены.

Марианна хорошо помнила первую девушку, на которой она так вот обожглась. Знойная восточная красавица, Гульфия, для своих – просто Гуля. Ей было уже двадцать лет, когда она приехала в Москву и была замечена букером агентства. Критический возраст для начинающей модели. Большинство успешных моделей начинают работать в четырнадцать-пятнадцать, а к двадцати имеют уже солидное портфолио, раскрученное имя и кучу приглашений от западных агентств. У Марианны было большое агентство, она могла себе позволить работать с самыми разными типажами, а в будущем вообще мечтала создать отдельную базу «возрастных» моделей, и моделей-толстушек, и моделей с нетипичной внешностью. Однажды она видела документальный фильм про лондонское агентство «Безобразные», в котором работали с моделями странной наружностью. Люди с татуировками на лице и килограммами пирсинга, старушки с внешностью развратных леди, трансвеститы, карлики и гиганты. Проект очаровал Марианну, это было так в духе времени! Так смело и красиво! Однажды она сама мечтала устроить что-то подобное – но в будущем, когда она еще больше раскрутится и будет больше свободных денег. Пока она была вынуждена следовать правилам.

Так что обычно Марианна если и работала с начинающими двадцатилетними, то исключительно с москвичками, которые готовы были сами вкладывать деньги в свое модельное «образование». Хотя бы оплатить фотографии и уроки подиумной походки.

Но Гульфия, Гуля, – это был особый случай. У нее было лицо кинозвезды. И совершенное тело. Рост почти метр девяносто и редкие пропорции – короткое тело и километровые ноги. Гладкая азиатская кожа. Большие раскосые глаза, пушистые, как будто бы накладные, ресницы, густые волосы до талии, пухлые губы. Никаких инъекций и операций, все натуральное, все свое. Она была рождена, чтобы блистать. Но сама этого не понимала. Ужасно стеснялась роста, даже немного сутулилась. Училась в каком-то заштатном институте, собиралась стать товароведом, ютилась в общежитии и звезд с неба не хватала.

Такая красота не осталась бы незамеченной в Москве. Рано или поздно мир моды обратил бы внимание на скромную Гулю. Но Марианне повезло, что именно ее букер первым заметил девушку – просто подошел к ней на улице, сфотографировал, всучил свою визитку, с трудом выпросил номер ее телефона.

Марианна сразу вцепилась в Гулю. Поначалу работать с ней было очень сложно – подозрительная сельская девушка все боялась, что ее собираются продать на органы или в бордель. Марианна с ней как с маленькой нянчилась. Водила ее на Неделю моды, где они рядом сидели в самом первом ряду. На какие-то банкеты, где Гуля робела в присутствии звезд эстрады. Подарила ей несколько своих платьев. Без всяких кастингов устроила так, что Гулино лицо появилось в рекламе косметологической клиники. Сняла для нее однушку почти в самом центре, оплачивала ее такси. Почему-то она верила, что это настоящий клад, находка и звезда. И Гульфия постепенно оттаяла, научилась доверять. Написала заявление об академическом отпуске и с головой погрузилась в модельную жизнь.

И поначалу все шло хорошо. Все-таки вкус у Марианны был отменный. И чутье на лица – почти на ясновидческом уровне.

У Гули было много работы, ее охотно снимали журналы, модельеры выпускали ее в самом финале показа, в платье невесты, как экзотическую птицу.

Но чем успешнее становится модель, тем больше вокруг нее соблазнов. Марианна не могла все это контролировать. Гуля начала неплохо зарабатывать, сняла себе квартирку получше и зачем-то сделала силиконовую грудь. Прошлый век! У топ-модели не может быть силиконовой груди. Но Гульфие и это сошло с рук – ее лицо было уже узнаваемым, ее имя было уже на слуху, ей продолжали доставаться хорошие контракты. Она вошла во вкус красивой жизни. И стала жадной. Простая деревенская девочка, которая еще недавно отмечала день рождения в пиццерии и копила на новые сапоги. А теперь ей хотелось всего и побольше! Она общалась со знаменитостями, у которых были совсем другие гонорары и уровень жизни. Ей тоже хотелось и Бентли с личным водителем, и шубку из соболя (а лучше – две), и проводить унылые зимние месяцы на острове Сен Барт, и с легкостью покупать платье за несколько тысяч долларов, и завтракать с розовым брютом, и каждый вечер расслабляться в СПА. Даже успешная московская модель не может себе позволить такой роскоши. Но выход все-таки есть. Мужчины. Мужчины, охочие до экзотической красоты.

И они, конечно, появились в Гулиной жизни. Марианна сразу поняла, к чему все идет. Пробовала серьезно поговорить с девушкой – но все без толку.

Сначала был какой-то французский издатель, потом – сибирский чиновник, потом еще кто-то. Мужчины оплачивали все прихоти Гульфии, но взамен требовали ее время, ее энергию. Если очередной любовник говорил ей: «А давай завтра утром отключим телефоны и поспим до полудня, а потом поедем вместе завтракать в Сити» – она не могла отказаться. Боялась, что мужчина такого уровня найдет кого-нибудь более удобного. И Гульфия начала игнорировать утренние кастинги. А потом и съемки срывать. Например, была у нее назначена съемка модной истории для популярного глянца. А накануне любовник с улыбкой предложил улететь на его частном самолете в Лондон на уик-энд, вот прямо сейчас. Гуля позвонила, извинилась и улетела. Это была катастрофа – утвержденная модель пропадает за несколько часов до начала работы. Марианна пыталась выкрутиться, но в итоге журнал затребовал девушку из конкурирующего агентства. А Гуля потом с невинным видом хлопала ресницами:

– Да ладно тебе, я же нечасто так поступаю! Ты меня тоже пойми! Этот мужчина – большой куш. Может быть, он на мне и женится. Мне уже двадцать четыре, через пару лет ты сама пошлешь меня нафиг, и что мне тогда делать?

– Не женится, – вздохнула Марианна, – Знаю я этого мужика. Многие модели его знают.

– Он мне не изменяет! – надулась Гуля.

– Так и есть. Но все его романы длятся ровно два года. Такая вот серийная моногамия. В начале – люблю, слона куплю. И он сам искренне в это верит. А потом – найдется новая муза.

– У нас все по-другому. А ты просто завидуешь! Я не хочу всю жизнь пахать!

– Время покажет… – вздохнула Марианна.

И, конечно, она оказалась права. Два года Гуля тратила все свое время и все свои энергетические ресурсы на ублажение любимого. Она старалась стать максимально удобной, его музой, вдохновительницей и идеалом. И вроде бы все действительно шло к свадьбе. Но ровно спустя два года мужчина встретил какую-то Юлю из Липецка. Колесо сансары.

Гульфия осталась ни с чем.

Много их было, таких девушек. Которые предпочли соблазны легкой красивой жизни безрадостной модельной пахоте. Каждая из них могла бы стать звездой.

Поэтому Марианна, наученная горьким опытом, теперь предпочитала не организовывать ни для кого особых условий. Пусть девушка карабкается сама. Пусть она на собственной шкуре осознает цену успеха.

И пусть она в Сандугаш верила, но и для нее делать исключение не собиралась.

Все, что Сандугаш когда-то читала в глянцевых журналах о моделях, оказалось красивой сказкой. Беззаботная жизнь, бонусом выдающаяся к смазливому личику, светские рауты на роскошных яхтах, тысячедолларовое шампанское, дизайнерские платья и ощущение избранности. Ты – любимица вселенной, поцелованная судьбой. Ты родилась с уникальной внешностью, и простые смертные видят в тебе чуть ли не отдельный биологический вид. Ты – право имеющая, и все золото мира будет брошено к твоим ногам, и никто даже не посмеет этому завидовать. Потому что ты так прекрасна, что все, что дарит тебе судьба, воспринимается как справедливый расклад.

Бред, бред, бред. Сказочка для наивных подростков, читающих глянец как библию.

Кто это любимица вселенной? Шатающаяся от хронического недосыпания девица, вынужденная подкрашивать маркером разваливающиеся туфли, чтобы не осрамиться на очередном кастинге?

Кто это – избранная? Она, которой на прошлой неделе три или четыре агента в лицо сказали: «Надо худеть, не бедра, а сплошное сало!»

Кто – принцесса? Неужели она, восемьдесят процентов времени работающая без оплаты?

Кстати, последнее оказалось для Сангудаш самым неприятным удивлением. Она и не ждала, что начинающая модель будет получать миллионные гонорары. Но и работать по десять часов в день, ничего за это не получая, казалось странным.

Удивительно, но больше всего на московские модельные будни похожа работа курьера. Жизнь модели – это беготня по бесконечным кастингам. Иногда бывает и семь кастингов в день – и все на разных концах города. Попробуй успей. Носишься по метро, потеешь в переполненном автобусе, и при этом ты вынуждена оставаться красивой. Никому не интересно, что за час ты примчалась из Бутово на Сретенский бульвар и поэтому на твоем разгоряченном лице красные пятна, на лбу – бисеринки пота и колготки порвались. Если ты не будешь идеальной, работа уплывет к другой. Закон джунглей.

Когда-то конкурс «Мисс Страна» казался Сандугаш чуть ли не школой выживания. Но по сравнению с будничной работой московской модели это был рай. Маленькая сладкая иллюзия.

Вот типичный день ее новой жизни.

Половина седьмого утра. В морок рассветных снов бесцеремонно врывается сирена будильника. Надо обязательно встать по первому звонку, ведь Сандугаш в комнате не одна. Модельное агентство арендует большую квартиру, в которой живет девять девушек. То ли пионерский лагерь, то ли серпентарий. Соседки ее все разные. Самой молодой – пятнадцать лет, самой старшей – двадцать семь, и товарки шушукаются за ее спиной: мол, бедненькая, скоро на пенсию, а так ничего и не добилась. Пошатываясь от усталости, Сандугаш ползет в душ и конечно, обнаруживает, что ванная занята. Утренние кастинги – общая беда, и аргумент «мне через сорок минут надо быть в Гольяново с чистой головой» тут не работает. Кто первый встал, тот и в дамках. Наконец, отвоевав пространство, она наскоро приводит в порядок лицо – увлажняющий крем, немного консилера на залегшие под глазами тени, гель для бровей, гигиеническая помада, прозрачная пудра. На кастинги модель должна являться с чисто умытым лицом, чтобы заказчик лучше рассмотрел холст, с которым ему предстоит работать.

Обнаруживается, что целых колготок нет – заначку растащили соседки. В модельных квартирах царит коммунизм – если особенно дорожишь какой-нибудь помадой или даже бюстгальтером, лучше купи себе сейф. Все воспринимается как общее.

На завтрак времени уже нет, но она все-таки выпивает обязательный большой стакан воды с лимонным соком.

Не забыть собрать сумку. Обтягивающее платье мини и туфли на каблуках, термальная вода, расческа, блеск для волос, пудреница и – самое главное – ежедневник, в который занесены все адреса сегодняшних кастингов. Целых семь адресов.

В ожидании троллейбуса она покупает в палатке два банана – это будет ей и завтрак, и обед.

Первый кастинг в самом центре, на Большой Никитской. Съемка для какой-то упаковочной коробки. Задача – быть милой «хорошей девочкой» и улыбнуться в камеру так, чтобы всем захотелось задержать взгляд на твоем лице. Заказчица – капризная дама, волосы которой выкрашены в электрически розовый цвет. «Будь естественно! Будь доброй!» – как Баба Яга кричит она и выдыхает в лицо очередной модели вонючий дым сигары. Видимо, ей кажется, что с сигарой она выглядит более солидно и богемно.

В этом кастинге участвует толпа – несколько десятков девушек из разных агентств. «Дохлый номер, – молча вздыхает Сандугаш. – Зачем меня вообще позвали. На роль «хороших девочек» обычно берут курносых блондинок». Однако отказываться от кастингов она не имеет права – агентству это не понравится. Агентство в нее поверило. Ей дали шанс, в нее вложили деньги. Бесплатно сделали ей портфолио, обеспечили жилье. Будет капризничать – ей укажут на дверь. А если не будет капризничать, но не понравится заказчикам, – тоже рано или поздно укажут. Проходит почти два часа, прежде чем Сандугаш приглашают к фотографу. Она старается быть милой. Когда улыбается в объектив, вспоминает мамино лицо. Заказчица устало зевает. «Может хватит на сегодня, я уже отметила трех подходящих!»

Второй кастинг, Мосфильм. Там нужна красивая девушка для эпизода сериала. Играть предстоит манекенщицу, которую убивают прямо во время показа. От исполнительницы роли требуется не так много – отточенная подиумная походка и умение правдоподобно упасть по знаку режиссера. В кастинге участвует всего шесть моделей – шанс получить работу велик. Правда, платят сущие копейки. Сандугаш идет по импровизированному подиуму. Режиссер поднимает руку, она падает. Немного не рассчитала – сильно ударилась ногой. Ничего серьезного, но, когда от нее требуют второй дубль, она осознает, что идти на каблуках больно. Показывать этого нельзя. Никого не волнует твое самочувствие. Аренда студии – это деньги. «Мы потом просмотрим пленку и сообщим результаты вашему агентству! Но вы молодец».

Третий кастинг, Сокольники. Реклама паркового кафе.

Сандугаш сажают за уставленный яствами стол. Все еще горячее, и от этих запахов у нее кружится голова. Она старается не смотреть ни на пышные сырники, припудренные сахарной пылью, ни на горячий шоколад, который пахнет как колдовское зелье и как будто бы человеческим голосом говорит: «Плюнь на всех, есть только ты и я, выпей меня, важно только это!» Рядом с Сандугаш сидит модель-мужчина, который играет роль ее мужа. Красивая молодая пара пришла в модное кафе. Им хорошо и вкусно, у них такая сытая буржуазная и беспроблемная жизнь, что скопировать ее желает каждый. И первый шаг к такой жизни – заказать сырники в парковом кафе. Вот что должна транслировать Сандугаш. Мужчина отчего-то раздражен и не удостаивает ее приветливую улыбку даже легким кивком. Его уже утвердили на роль, ему волноваться не о чем. Сандугаш старается излучать благополучие и счастье. Старается быть милой со всеми – от официантки, не имеющей отношения к съемочному процессу до кастинг-менеджера. Хотя вряд ли из этого что-то получится, потому что она слышала, что арт-директор сказал о ней «слишком молодая».

Четвертый кастинг, офисный центр на Павелецкой. Нужны девушки для работы на презентации. Ходить среди гостей в струящихся шелковых платьях цвета пера Феникса и с интеллигентной улыбкой предлагать всем рекламные брошюры. Сандугаш выдают платье – оно пахнет ядреным потом, а на подоле – жирные пятна. Хорошо, что Сандугаш с детства умеет абстрагироваться от неприятных ощущений. Если надо, она отключит и чувство голода, и ревность, и даже боль. Что уж говорить о какой-то там брезгливости. Вроде бы она нравится организаторам вечеринки. Ее долго фотографируют, а какой-то мужчина в синтетическом полосатом костюме даже пытается выудить номер ее личного мобильника. Кажется, она получила работу. Радость и ликование – а речь-то всего о сотне долларов за пять часов на каблуках. Иные скажут – вот фифа, ста долларов за вечер ей мало, а делать-то ничего и не надо, ходи да улыбайся. Но вряд ли они продолжат завидовать легкому заработку, если Сандугаш сообщит, что это всего лишь третья работа за месяц. И весь этот месяц она каждый день, без выходных, бегала по кастингам. И была вынуждена вкладывать деньги в свои главные рабочие инструменты – лицо и тело. Сделать пилинг у косметолога – чтобы измученная недоеданием и недосыпанием кожа смотрелась посвежее. Сходить в салон красоты на ламинирование волос. Волосы – богатство Сандугаш. Тяжелая густая волна. Она должна уделять им повышенное внимание, ведь на кастингах это ее козырная карта. Пройти курс медового массажа – на спорт времени нет, а тело должно быть в тонусе. Как говорится, худая корова еще не газель.

Пятый кастинг, телецентр Останкино. Выбирают модель, которая вынесет приз победителю популярной телеигры. Заказчик предупредил, что нужна девушка одновременно очень сильная (предполагается, что на ней будет платье-кольчуга из латунных пластин и зеркал) и субтильная (иначе эта кольчуга будет сильно полнить). Весит платье семь килограммов, поэтому каждой модели надевают на руки и на ноги спортивные утяжелители. И в таком виде надо красиво пройти, повернуться, улыбнуться. У Сандугаш в животе урчит. Ноет ушибленная нога. Холодно и сонно. Хочется забиться под одеяло, выпить горячего какао с жирными сливками и смотреть бессмысленные сериалы. Расчесывая в гримерной волосы, она обнаруживает, что глаза ее нездорово красные. Хорошо, что в ее сумочке есть специальные капли. Какая-то девушка, которая идет перед Сандугаш, падает в обморок. Совсем молоденькая, астеничная, бледненькая. Видимо, тоже живет в модельной квартире, собиралась впопыхах и не успела позавтракать. Ее уносят со сцены, вызывают врача и тут же забывают о ней. Шоу маст гоу он.

Шестой кастинг. Уже темнеет. В метро опять давка – час пик. Фотостудия на Соколе. Выбирают девушку, лицо которой появится на упаковке крема. Сердобольная визажистка замечает, что Сандугаш бледненькая и дарит ей батончик гематогена, который девушка с благодарностью принимает. Здесь все спокойно и не по-московски сонно. Все доброжелательны, никто не называет тебя ни прыщавой пигалицей, ни кривоногим орком (да, в ее пока короткой модельной карьере бывало и такое). На веках Сандугаш рисуют красивые стрелки, а к уголкам ее глаз приклеивают пучок шелковых ресниц. Это хороший знак – столько внимания обычно уделяют моделям, которые понравились. Забегая вперед, так и вышло – для рекламы крема выбрали именно Сандугаш. В агентстве были счастливы – молодец, девочка, обошла шесть десятков претенденток, выиграла гонку. И деньги неплохие – пятьсот долларов. Ну то есть, Наталья Водянова наверняка за такую сумму даже на смс не ответила бы. Но Сандугаш была довольна – тратила она немного, и эта съемка обеспечит ей целый месяц безбедной жизни. А то и два.

На седьмом кастинге, до которого Сандугаш доезжает уже к одиннадцати вечера, случается неприятность. Это съемка для каталога белья, заказчик желает видеть моделей топлес. Это нормальная просьба. Тело модели ей не принадлежит, в наготе модели нет ничего сакрального, а кто с этим не согласен – вон из профессии. Четыре десятка девушек привычно раздеваются, встают в шеренгу. Штатная ситуация, ей приходилось уже бывать на таких кастингах. Никакого сексуального подтекста в этом нет. Те, кто работает в мире моды, привыкли к женской наготе, и едва ли этих закаленных можно возбудить демонстрацией голой груди. Но в этот раз у нее нехорошее предчувствие, для которого вроде бы нет никаких оснований. Но интуиция редко ее обманывает – вот и в этом раз один из кастинг-менеджеров будничным тоном попросил ее подойти. И сначала записал в блокнот ее данные, а потом оттеснил Сандугаш в соседнюю комнату, опрокинул на стол и, удерживая ее руки, припал губами к груди. Ей едва удалось вырваться. От мужчины пахло виски и копченой колбасой. Она никому не стала рассказывать об этой ситуации. За несколько недель модельной работы уже успела немного сориентироваться в этом мире и понять, что прав тут всегда тот, у кого выше ранг.

Домой она возвращается ближе к полуночи, шатаясь от усталости. В метро буквально на одну минуту закрывает глаза, и в итоге поезд уносит ее на конечную станцию. Сама добавила себе лишних полчаса пути, дурочка.

Сандугаш голодна как дворовый пес, однако настроение у нее хорошее. У нее есть работа – два удачных кастинга в один день. Соседки ревниво расспрашивают ее об успехах. Сандугаш хочется рухнуть в постель и забыться – ведь завтра будильник снова зазвонит в половину седьмого. Но не получается – у одной из девушек радость, ее утвердили на обложку журнала о здоровом образе жизни. По этому поводу все пьют шампанское и едят запретный торт «Прага».

Сандугаш тоже перепадает кусочек – это будет ее ужин.

Примерно в таком темпе и проходили ее будни. И кто бы ей раньше сказал, что работа модели настолько нелегка.

Но Сандугаш знала, что ее ждет нечто большее. Кому-то показались бы наивными такие амбиции, ведь девяносто процентов моделей верят, что однажды их лица украсят американский Вог. Это пахота ради мечты, ради улыбки фортуны и одного шанса на миллион. Но вера Сандугаш больше напоминала не фантазию, а предчувствие. И потом, объективно она вполне годилась на роль той самой избранницы, которая поднимется на Олимп и сорвет большой куш. У нее было необычное лицо, нештампованная яркая красота. В агентстве верили в нее. Она даже слышала, как один из букеров сказал о ней: «Это наша ставка! Типаж в тренде – инопланетянка». Кроме того, с ней было удобно работать – она никогда не опаздывала, ни на что не жаловалась, не требовала специальных условий, была приветлива и мила. Старалась вести себя как профессионал, а это в модельном бизнесе очень ценится. Из сотен девушек, попавших в агентство, только десятки способны месяцами выдерживать такой ритм жизни. Для этого требуются не только работоспособность и умение играть на длинной дистанции, но и холодность к искушениям. Юной красотке иногда бывает трудно отказаться от вечеринки на яхте с участием звезд эстрады ради очередного кастинга в восемь утра. Сандугаш была рабочей лошадкой – ровный характер, привычка к труду и талант верно расставлять приоритеты.

В тот день была съемка для каталога интернет-магазина. Такая работа известности не принесет и портфолио не украсит, зато платят за нее достойно. Сандугаш досталась эта работа чудом – ее внешность считалась слишком яркой для «каталожной» модели. Для таких съемок обычно выбирали типаж «девчонка из соседнего двора» – лицо модели не должно было отвлекать внимание от платьев, которые она представляла. Но ранним утром в день съемки выяснилось, что одна из моделей ночью попала в больницу с приступом почечных колик, и менеджер агентства позвонил Сандугаш, точно зная, что она способна мгновенно собраться, приехать без опозданий и никого не подвести.

К девяти утра модели собрались в гримерной арендованной фотостудии.

Их было четверо. Юленька, похожая на русалку – русые волосы ниже пояса, бледное лицо с огромными серыми глазами и маленький рот сердечком, – ей было всего шестнадцать лет, и это была ее первая модельная работа. Волновалась она так, как будто бы снималась для календаря Пирелли.

Алла, модель плюс-сайз – надменная шатенка с недовольным выражением лица. В России не так много профессиональных плюс-сайз моделей, и требования для них жестче, чем для остальных. У плюс-сайз модели должно быть маленькое худое лицо без намека на второй подбородок, крепко сбитое тело – пусть сорок восьмой размер, но никаких бугорков и жировых валиков, и подиумные пропорции. Это физиологическая редкость, поэтому у таких девушек всегда было много работы. Учитывая, что в последние годы в моду вошел боди-позитив – культура принятия своего тела вместе со всеми его несовершенствами. В случае с плюс-сайз моделями это было откровенное лицемерие, потому что их тела были как раз совершенными. Тела богинь. Роскошные формы, длинные ноги и прекрасные лица. Однако мир, столько лет культивировавший анорексию, продолжал считать несовершенством все то, что отличалось от подросткового нулевого размера. Алла участвовала в лучших показах, снималась для обложек и собиралась переезжать в Нью-Йорк, где ее уже ждал жирный контракт, поэтому к каталожной съемке она относилась как к досадной необходимости, вынужденному реверансу в сторону агентства, слепившего из нее звезду.

Валерия, мулатка с кошачьими скулами и выкрашенными в платиновый тугими колечками жестких волос.

И Сандугаш.

Гримера выделили только одного – предполагалось, что пока будут ставить свет и нумеровать платья, он успеет поработать над лицами всех четверых. Звали его Тимофей, и Сандугаш радостно с ним поздоровалась – им приходилось пересекаться на других съемках. Тот тоже преувеличенно обрадовался и на европейский манер трижды поцеловал воздух возле ее блестящих от крема щек.

Тимофей был чем-то похож на нее саму – тоже рабочая лошадка. Несколько лет в мире моды не испортили его характер, не раздули его эго. Он брался за любую работу, которую предлагало агентство, не отказывался ни от рассветных, ни от многочасовых, ни от натурных (даже на двадцатиградусном морозе) съемок, и никакие обстоятельства не могли его заставить попросить прибавку к гонорару. Поэтому его ценили, приглашали часто, и в иные месяцы он зарабатывал больше звезд профессии.

И он казался немного странным, как и сама Сандугаш. Тихий, малоразговорчивый, задумчивый. В перерывах все время читал в уголке. Одет был скромно – темные джинсы и серый свитер. Отросшие светлые волосы собирал в хвостик простой аптечной резинкой. У него был высокий лоб и ясные зеленые глаза, и было в нем что-то мальчишеское, нежное, наивное, и лицо его располагало к улыбке. Внешне он напоминал скорее студента философского факультета – разве что любовь к селективной парфюмерии могла выдать в нем служителя культа моды. Но не у всех было настолько тонкое и обоняние, чтобы обратить внимание на сложносочиненное облако ароматов, его обычно окружавшее – ветивер, сандал, гваяковое дерево, горький шоколад. Это был запах путешественника – выжженные солнцем степи, тропические леса, морской ветер, мокрый песок. Запах человека, который ищет свободу.

А ведь он мог стать звездой – настоящей звездой. У него был талант преобразить любое лицо, почти не внося в него изменений. Он не рисовал на лицах моделей маски – нет, Тимофей несколько секунд изучал холст, с которым ему предстояло работать, потом закрывал глаза, как будто к чему-то прислушиваясь. А потом, трогательно закусив нижнюю губу, несколькими взмахами многочисленных разнокалиберных кисточек делал из обычной красивой девушки произведение искусства.

Ходили слухи, что Тимофею много раз предлагали перебраться на Рублевку штатным визажистом к то одной, то другой светской львице. Деньги сулили баснословные, но всегда получали отказ. Ему нравилась именно та жизнь, которую он для себя и выбрал. Сандугаш его за это уважала. За то, что в таком юном возрасте – а ему едва ли было двадцать пять – не был готов продать обретенное счастье.

Девушки относились к Тимофею как к мебели – не стеснялись обсуждать при нем свои дела, сплетничать об интимном. Во-первых, в шоу-бизнесе сильно нарушены личные границы – эта вечная толкотня тесных гримерок, все друг при друге по сто раз переодеваются, одалживают друг у друга бритвенные станки и тампоны, обмениваются координатами пластических хирургов и гинекологов, какой уж тут интим. Во-вторых, он настолько редко подавал голос, что воспринимался почти другим биологическим видом. Можно ли сплетничать при слоне? А почему нет, кому он передаст, он вообще не умеет разговаривать!

Вот и сейчас Алла и Валерия наперебой хвастались остальным своими новыми любовниками (впрочем, все это было небрежно оформлено в виде жалоб – так им казалось приятнее), Юленька смотрела на них снизу вверх, как служительница культа на кровожадное божество, Сандугаш с интересом слушала, складывая эти диалоги в копилку модельных московских впечатлений.

– Мой-то итальянец, – лениво тянула Валерия, потряхивая своими кудряшками-пружинками. – Хочет, чтобы я насовсем перебралась. А я ему такая – ну не зна-а-аю, мне слишком мало лет для того, чтобы осесть в замке на Сицилии.

– В замке? – простодушно ахнула Юленька, еще не привыкшая к декорациям безумного модного мира и к сложносочиненному, как платье Марии Антуанетты, красивому вранью.

– Ну да, – повела шоколадным плечом Валерия, довольная тем, что ее небрежная реплика произвела столь шокирующее впечатление. – Он из древнего аристократического рода. Такие люди не могут жить в обычном доме, зов крови же. У него свой пляж, яхта, вертолетная площадка и оливковый сад – целый гектар!

– А жена у него есть? – по-кошачьи потянулась Алла, которая была в этом бизнесе настолько давно, что знала все о точечных ударах в слабые места соперника.

– Он скоро разведется, – немного потухла мулатка. – У них всех там есть жены. Традиции. Толстая итальянская жена.

– Как же он зовет тебя жить на виллу, если там она? – не унималась Алла.

– Она в другом доме живет, в Риме. С детьми. Ладно, что мы все обо мне, да обо мне. Расскажи, подружка, как у самой-то с личной жизнью, – Валерия вдруг вспомнила о том, что и сама является опытной пираньей. – Тут сплетничают, что Вася-нефтяник тебя бросил. Я, конечно, не поверила.

– Кто кого еще бросил, – процедила Алла, подставляя свое гладкое розовое лицо пушистым кисточкам гримера. – Да и на кой он мне. Деревенщина. На прощание пытался отобрать Порш, который мне подарил.

– Пытался? – почти смеялась Валерия.

– Да я швырнула ключи ему в лицо! Мне не нужны его жалкие подачки. Но я уже и забыла обо всей этой истории. Ой, девочки, я так влюблена, так влюблена!

– И кто новый герой? – Валерия насмешливо подняла бровь, которую за несколько минут до того Тимофей покрыл специальным гелем и обсыпал красными блестками так, что теперь девушка была похожа на райскую птицу.

– Ну я не могу сказать пока. Не последний человек в шоу-бизнесе, – кокетливо потупилась Алла. Как любая профессиональная модель она была неплохой актрисой, но эмоция «застенчивость» давалась ей с трудом. Сытая домашняя кошка, давно забывшая о том, что где-то есть и мерзлые крыши, и клыки диких собак, и вонючая метла дворника.

– Женат, что ли? – бесхитростно отомстила мулатка.

– Нет! – рявкнула Алла. – Мы просто хотим проверить серьезность наших отношений! Если хочешь знать, он мне уже подарил кольцо.

– Ладно, ладно, что ты так злишься, – Валерия отвлеклась от диалога на свое зеркальное отражение. Залюбовалась собой. – Тимофей, ты у нас гений все-таки! Кожа какая… Будто бы и вовсе без пудры, а как светится изнутри. Как будто бы у меня солнечный свет вместо крови… Ладно, с Аллой все понятно, а у вас-то как, юное поколение?

Сандугаш вздохнула – ей не очень нравилось поддерживать пустопорожние разговоры о том, какой мужчина кому что подарил. Квартира на Патриках vs Лексус с именными номерами, шопинг в Милане vs трехмесячный отдых на Мальдивах, колье с черными бриллиантами vs продюсирование музыкального клипа с ней, местечковой королевой, в главной роли.

– У меня тишь да гладь, – честно призналась она. – Да и со временем беда. Кастинги спозаранку начинаются, прихожу домой к ночи и падаю, как кегля. Вот и вся моя дольче вита.

– Ну нельзя же так, девочка, – Алла одарила ее покровительственной улыбкой. – Работа – это хорошо, но надо себя и баловать. Если женщину не баловать, она быстрее старится. Поверь мне.

– А мне вот нравится один молодой человек, – вмешалась Юленька. – Только я не уверена, что это взаимно. Он фотограф, довольно известный… И красивый такой! Но он каждый день с первыми красавицами города работает, куда уж мне…

– А кто, а кто? – у жадной до сплетен Валерии заблестели глаза.

– Да вряд ли ты его знаешь. Имя раскручено, но не суперзвезда… Пока.

– А он знает, что нравится тебе? – роль мудрой советчицы делала Аллу добрее. Кошкой-соперницей она была только для таких же амазонок, как она сама, остальным же вполне могла протянуть руку помощи.

– Если бы… – смутилась Юленька. – Ему нравятся совсем другие девушки, не такие, как я.

– А какие же? Ты очень… хм… миленькая.

– Вот именно! А ему нравятся такие, которые на куколок похожи. Чтобы носик был тоненький, губки полные, скулы. Куколки. Я его видела с несколькими. Они даже не похожи на людей.

– Что же в этом хорошего? – нахмурилась Сандугаш. – У тебя такая самобытная красота. Для модели лучше отличаться, чем быть куколкой… Да и для всех остальных тоже.

– Мне кажется, у меня нос картошкой. Я даже ходила к хирургу на консультацию… Только вот пока нет денег на такую операцию. Да и страшно, все-таки лицо.

– И правильно! Тем более, что у тебя прекрасное лицо, – поддержала Сандугаш.

– Да ну… А я считаю, что ничего страшного в таких операциях нет, – Алла осторожно коснулась наманикюренным пальчиком кончика своего совершенного, точно лучшим скульптором вылепленного, носика. – Я в восемнадцать лет нос сделала. Ни разу не пожалела. Природа не умеет делать так красиво, как истинный мастер. И если современные технологии позволяют, вай нот?

В этот момент Тимофей закончил работать над лицом Сандугаш. Она привычно полюбовалась на себя в зеркало – как на произведение искусства. Без эгоистичного самолюбования, но, скорее, в восхищении перед даром Пигмалиона, одним взмахом кисточки превращающего смертных женщин в богинь. Ее позвали на съемку. И начался обычный рабочий день – за четыре часа необходимо отснять пятьдесят платьев. На каждое – всего несколько ракурсов. И модель, как сапер, не имеет права на ошибку.

Сандугаш открыла правый глаз и увидела отца, склонившегося над ней.

Увидела белый потолок.

Увидела белую стену и оправленный в рамку пейзаж.

Увидела трубочку капельницы, идущую куда-то к ней, к ее телу, и прозрачный мешок на штативе.

Она поняла, что находится в больнице. И почему-то отец рядом, хотя он должен быть в Выдрино. Или она должна быть в Москве. В общем – они должны быть в разных местах. А он тут, рядом.

Выглядел отец измученным, лицо какое-то мятое, небритое, черные тени залегли под глазами. Но он улыбался ей ласково и счастливо.

– Все-таки удалось мне тебя вытянуть. Теперь засыпай, девочка. Во сне тебя буду лечить. А выздоровеешь – увезу отсюда домой. Спи.

Сандугаш покорно закрыла глаз.

Значит, она в Москве. Но отец тут и он увезет ее в Выдрино, как только она выздоровеет… От чего? Что это было? Пожар? Авария?

Где Федор?

Федор…

Федор!!!

Сандугаш хрипло вскрикнула. Попыталась поднять руки – но левая не давалась, левая была закована в гипс. Правой Сандугаш ощупала лицо, вернее – бинты, намотанные на лицо.

– Прекрати немедленно! Спи! Я приказываю тебе – спи! – прогремел властный голос отца.

И Сандугаш уснула.

Все думали, что он еще совсем молодой мальчишка. Из-за того, что у него, блондина, кожа была нежной и румяной и светлая нежная щетина после бритья пробиваться начиналась только к ночи. Да и типаж такой: изящный, тонкокостный, лицо тонкое, глаза большие, широкий улыбчивый рот, ямочки на щеках. Мальчишка! Краснел легко.

Все думали, что он слабак. Потому что хрупкий и невысокий. Мамочка предусмотрела это, еще когда ему исполнилось шесть. Отвела в группу айкидо. Он всегда был дисциплинированным и ответственным мальчиком, и благодаря этому учился хорошо: и в школе, и в группе. Более драчливые и более способные не всегда могли превзойти его – терпеливого, сосредоточенного. Он достиг синего пояса и ушел. Дальше айкидо становилось сутью жизни. Это было не для него…

Он мог одним ударом руки сломать шею. Одним ударом ноги – выбить колено или переломить щиколотку противнику. Превратить печень в кровавое месиво. И при этом он всего два раза дрался. Даже когда к нему, случалось, приставали гопники, все заканчивалось, когда они видели сосредоточенное спокойствие его взгляда и уверенную боевую стойку. И лишь дважды слишком пьяные и подначивавшие друг друга парни все же провоцировали драку. Он выходил победителем. С полнейшим равнодушием. С легким опасением, что они поползут жаловаться в милицию на избиение. Но обходилось…

Не был он слабаком.

Не был и мальчиком.

На самом деле ему уже исполнилось тридцать четыре. И прежде чем он сменил профессию на свою нынешнюю, желанную, он успел отучиться в медицинском на дерматовенеролога, отработал в ординатуре городской клинической больницы… А потом ушел. Переучиваться. Потому что понял, что в медицину его привела любовь к коже, к красивой гладкой плоти. Но одно дело – долго, мучительно и иногда безнадежно возвращать коже ее природную гладкость. А другое дело – изначально работать с гладкой красивой кожей, с совершенной плотью, и делать ее только лучше.

…Все думали, что он – гей. Какой еще парень, работая с таким количеством красоток на протяжении многих лет, не попытается поухаживать хотя бы за одной? Но они ошибались. Он любил женщин. Только женщин. Но любил их благоговейно. Как совершеннейшие творения природы.

Как вообще можно любить мужчину? Грубую кожу. Жесткую плоть. Жесткие волосы.

Недаром Господь сотворил вначале женщину. Лилит. И когда она предпочла падшего ангела Люцифера Адаму, Господнему творению, Он сотворил из ребра Адама еще одну – Еву. Но Лилит – первая и потому ближе к образу и подобию ангельскому. А Ева – сотворяя Еву, Господь учел все ошибки, которые он допустил, когда создал Адама. Таким образом, и дочери Евы, населившие мир, и редко встречающиеся среди них дочери Лилит, – прекрасны. Прекраснее, чем потомки Адама, годные только на то, чтобы помогать женщинам воспроизводить новых женщин…

В детстве он мог бесконечно просматривать альбомы по искусству, любуясь прекрасными лицами и телами. Он часами гулял по залам Музея изобразительных искусств. Иногда с трудом удерживался от того, чтобы прикоснуться к мраморному телу…

Первая его зарубежная поездка была – в Париж. Лувр, Орсе и музей Родена.

Роден был его любимым скульптором.

Он упивался не только скульптурами и рисунками Родена, он читал его тексты и находил в них отзвук своих мыслей и чувств, когда Роден говорил о красоте обнаженного женского тела: «Иногда оно напоминает цветок. Изгибы торса похожи на стебель, улыбка, груди, головы и сияние волос – словно цветущий венчик… Иногда принимает формы гибкой лианы, кустика, изысканно и дерзко изогнутого… Порою тело выгибается назад, как пружина, прекрасный лук, в который Эрос вкладывает свои невидимые стрелы…»

Впрочем, рыцарем-защитником женщин он не был. Некрасивые, неуклюжие, жирные, сутулые, рябые – они для него не существовали. Он признавал только красоту и молился только красоте. Он знал, что красота может стареть, но оставаться красотой… Как это было с его мамой.

Но стареть красота должна достойно. Никакого вмешательства в Божий замысел. Никаких подтяжек, пластических операций, никакой уродующей мерзости.

И тем более – никакой уродующей мерзости, когда женщина еще молода.

А между тем, современные женщины так любят уродовать себя. Искажать божественный замысел. Оскорблять Бога, одарившего их так щедро.

Искаженные лица и тела вызывали у него отвращение, от которого мурашки бежали по коже и к горлу подкатывал комок рвоты.

Особенно – жирно вздутые губы, уже даже не похожие на человеческий рот, всегда какие-то неровные, комкастые, будто под кожу набили мокрую вату.

Или симметричные полушария, напоминающие половинки теннисных мячиков, пришитые к костлявой грудной клетке.

Впрочем, в силу своего опыта, своей профессии он видел все…

Изменение формы век. Искусственно выделенные скулы и подбородок, которые якобы должны были придать лицу изящество. Удаление комков Биша – самая распространенная операция! Изменение формы носа.

Все это оскорбляло его чувство прекрасного.

Обостренное чувство прекрасного.

Он помнил первую женщину, которая была для него живым воплощением Божьей красоты. Он учился тогда в школе. Она жила в соседнем подъезде. Была на год старше. Блондинка, нежная, тоненькая, она гладко зачесывала назад свои светлые волосы, и это подчеркивало не только изящный овал ее лица, длинную грациозную шею, огромные глаза, но и ушки, чуть оттопыренные ушки… Именно эти ушки, розовые, как морские раковинки, были тем самым штрихом, который он мысленно называл «поцелуем Бога»: они делали ее не просто совершенной, но Прекрасной.

Он тогда как раз читал Гоголя, «Мертвые души», и в описании губернаторской дочки, в которую влюбился Чичиков, увидел свою соседку: «Одна была уже старуха, другая молоденькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами, весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке. Хорошенький овал лица ее круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему, белел какою-то прозрачною белизною, когда, свежее, только что снесенное, оно держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи сияющего солнца; ее тоненькие ушки также сквозили, рдея проникавшим их теплым светом…»

Ушки! Гоголь тоже понимал, как прелестны чуть оттопыренные, розовеющие на свету девичьи ушки!

Гоголь понимал. Она – нет. Сразу после окончания школы она сделала операцию: пришила уши к голове. Они больше не оттопыривались. Ей нравилось. Она даже не догадывалась, что она себя испортила. Она больше не была Прекрасной. Она стала просто… Просто красивой.

Тогда он был еще слишком юным, и, хотя страдал до боли, в нем еще не закипел тот праведный гнев, который в конце концов привел его к идее наказания за надругательство над Божьим замыслом.

Удаление комков Биша. Нежно круглящийся овал лица лишают природных линий, благодаря которым он напоминает чашечку цветка, заостряют черты, превращают живую женщину в иллюстрацию в манге.

Нос. Разве женщины не понимают, что одинаковые, узенькие, пряменькие, будто штампованные, носы их уродуют? Разве они не видят, что гордая горбинка или забавно вздернутый «уточкой» нос делают их лица неповторимыми, особенными? Когда все остальные черты безупречны, а нос – оригинален, неповторим, самобытен, в этом-то и есть красота, в этом-то и есть очарование…

«У меня нос – картошкой, я хочу его изменить!» – говорит прелестнейшая девушка, похожая на Аленушку из русской сказки. У нее и должен быть такой нос. Нет, не картошкой. Кругленький и мягенький – на точеном лице. Именно этот мягкий носик, в комплекте с чуть вздернутой верхней губкой и ямочками на щеках, делает ее нежной, милой, сказочной. Но она сделает себе штампованный узкий нос, похожий на пластмассовую деталь, совершенно чуждо выглядящую на лице. И она будет довольна. Глупая, глупая тварь, которой Бог зачем-то подарил красоту…

А глаза! Зачем, зачем прекрасные азиатки меняют разрез глаз, уничтожают тайну, воспетую на стольких древних китайских свитках, распахивают веки – и из глаз исчезает тень и тьма, и глаза становятся пустыми и бессмысленными.

И не только азиатки. Европейские девушки – тоже. Кошачий разрез глаз… Подтянуть верхнее веко… Зачем?

А подбородки… Что только они не делают с подбородком! Одни заявляют, что подбородок тяжелый. Другие – что слишком маленький. Результат один: лицо приводится к некоему искусственному стандарту, красота уничтожается безвозвратно.

И он больше не может любоваться.

Ему противно даже прикасаться к этим лицам…

Он знает, где спрятаны шрамы. Он видит.

Казалось бы, ему следовало ненавидеть пластических хирургов. Ведь это они уничтожают красоту. Они придумывают новые и новые способы исказить образ ангельский, дарованный Богом, этим глупым девчонкам. Но пластические хирурги так же и возвращают утраченное в результате аварий и болезней. Пластические хирурги просто работают с плотью. Если к ним не придут, чтобы уменьшать носы и искусственно сужать овал лица, они все равно будут работать: устранять расщепление неба, восстанавливать разбитые и обожженные лица. Они будут служить тому, чтобы вернуть божьему замыслу его исконное… Пластические хирурги – лишь руки и навык. В их действиях нет зла и греха. Грех – на тех женщинах, которые приходят к ним и платят за изменение своей природы.

Именно поэтому он никогда не убивал пластических хирургов.

Он убивал только женщин.

Только самых красивых из тех, кто оскорбил его чувства, изуродовав себя.

Первой жертвой его гнева стала его невеста.

Они вместе учились на втором курсе. Нет, нельзя сказать, чтобы Мила была так уж красива. Она, конечно же, не могла бы сравниться с теми женщинами, чьих лиц он будет бережно касаться в своем будущем, превращая их красоту в неземное совершенство, достойное того, чтобы быть запечатленным дорогостоящей фотоаппаратурой. Но на всем потоке Мила была самой красивой.

А потом она закачала себе что-то в губы.

Губы у нее были нежные, кораллово-розовые, такие узкие и атласные, будто лепестки, и так же изящно изогнутые. Но ей казалось, что губы у нее тонкие. Что это некрасиво и не сексуально.

Она что-то в них закачала и они раздулись. Они больше не были похожи на лепестки. Они были похожи на пиявок, присосавшихся к ее лицу. А на ощупь… Они стали какие-то не такие. Твердые и неровные. Впрочем, прикасаться к ним стало слишком противно.

Милу он убил в порыве ярости. Во время свидания в квартирке, которая досталась Миле от покойной бабушки. Во время первой же их близости после того, как Мила изуродовала свои губы.

Он ничего не продумал: как вынести тело, где спрятать… Ничего. Он просто больше не мог видеть эти губы.

Он схватил ее правой рукой за горло и сдавил так, чтобы она не могла крикнуть, а пальцами левой – железными натренированными пальцами! – раздавил этих омерзительных пиявок. Ее горло судорожно дергалось, она пыталась кричать от ужаса и боли, а он наслаждался, как же он наслаждался, когда пиявки лопнули, он даже кончил от наслаждения… А потом положил окровавленную левую руку поверх правой и сжал ее горло сильнее. Хрустнула трахея. Он продолжал сжимать, пока у Милы не потускнели глаза.

Потом он долго смотрел на ее лицо. Без этих пиявок она казалась похожей на себя – прежнюю. Только рот – окровавленные ошметки. Словно кто-то ее избил, а потом задушил. И он ненавидел того, кто это сделал. Он плакал о ней и мечтал отомстить…

Но мстить было некому.

Врачу, который сделал то, за что она же ему заплатила?

Себе самому?

Не было виновных в этой трагедии, кроме самой Милы.

Тогда он был так огорчен, так потрясен, что даже не боялся, ничего не боялся. Он завернул ее окровавленную голову в полотенце, надел сверху пакет. Самое примитивное действие – закатать труп в ковер… А как еще вынести что-то такое длинное? Постарался покрепче закрутить ковер скотчем, и веревкой дополнительно перевязал. Он забрал пропитавшуюся кровью подушку, положил в свою спортивную сумку. С ковром и со спортивной сумкой он вышел, положил тело на пол у двери, запер дверь квартиры, поднял тело, отнес к своему «Жигуленку», уложил на багажник. И повез в сторону своей дачи. По крайней мере, это было логично: он везет ковер на дачу… Была поздняя осень. Темнота. Он утопил ее тело вместе с ковром в пруду.

Он не боялся, что кто-то его видел. Он готов был принять кару. Он боялся, что летом ее найдут – страшную, распухшую… Не нашли.

Значит, Бог решил, что его проступок оправдан. Бог был на его стороне.

Вторая случилась год спустя. Подруга его матери. Не то чтобы он был в нее влюблен, но всегда любовался ею, не скрывая своего любования. Она была невероятно красива. Красивее всех тех актрис, которых показывали по телевизору во времена его детства. Потом он нашел актрису, на которую была похожа Лидия Сергеевна. Американская актриса «золотого века Голливуда» Хэди Ламарр. Тот же четко прорисованный овал лица, напоминающий бутон тюльпана, точеный нос и надменные губы, а главное – глаза, удивительно красивого продолговатого разреза, с огромными ресницами.

Когда Лидии Сергеевне исполнилось сорок три, время прочертило морщины от углов носа к углам губ и ниже. Время утяжелило веки. Время нанесло сеточку морщин ей на лоб. Но это все было естественно. Это изменило ее красоту, но не обесценило. И потом, эти морщины… Их было видно только потому, что Лидия Сергеевна постоянно о них говорила. А еще она твердила, что у нее «поплыл овал лица».

Она сделала себе круговую подтяжку и блефаропластику. И когда она пришла к ним в гости уже после операции, довольная произошедшим омоложением, он ее просто не узнал в первый миг. Изменилась форма глаз. Изменилась линия бровей. Изменилась форма рта. Да и овал лица тоже… Только нос остался неизменным. Ее нос на чужом лице. Обычно бывает обратная ситуация: то же лицо – чужой нос. В случае с Лидией Сергеевной это было страшно, по-настоящему страшно. Словно кто-то похитил ее плоть и натянул на себя, и приклеил, причем неловко, к чужому черепу.

Он просто не мог вынести того, как теперь она выглядела. После того, как он увидел ее в первый раз – такой, измененной, – он ушел в свою комнату, сказав, что у него болит голова и, кажется, его лихорадит, как бы не грипп… Даже позволил матери принести ему чашку с «Терафлю». А потом заперся и плакал. Оплакивал уничтоженную красоту. Оплакивал свои детские восторги, ведь Лидия Сергеевна была его Снежной Королевой, которую он бы не покинул ради Герды, она была его леди Ровеной из «Айвенго» и Луизой Пойндекстер из «Всадника без головы». В каждом романе, где автор не удосуживался подробно описать красоту героини, он представлял ее с наружностью Лидии Сергеевны – и понимал, почему ради нее ломают копья, почему ее похищают, почему вокруг нее льется кровь… Такая красота стоит, чтобы за нее умирать, чтобы за нее убивать!

Такая красота стоит, чтобы убить за то, что ее уничтожили…

Он рисковал в тот раз еще больше, чем в ночь спонтанного убийства Милы.

Он просто поджидал Лидию Сергеевну неподалеку от ее работы. Солгал, что мать попала в больницу. И что надо собрать ей всякого женского, одежду, ну что там еще может пригодиться… Конечно, лучшая подруга справится с этим лучше, чем сын.

В те времена мобильники были еще дорогой вещью. Ни у кого из них не было. Она не могла перепроверить. И у нее не было причин не поверить.

Он был в тот день в перчатках, хотя было еще тепло. Он отвез Лидию Сергеевну в узкий проулок между двумя бетонными стенами, вышел из машины, вежливо попросил выйти ее, она ничего не понимала, но даже не испугалась, она же знала его с младенчества, она его держала на руках в тот день, когда его принесли из роддома… Он нанес ей три сильных удара – в горло, в печень, потом в область сердца. Сломал шею. Оттащил в сторону… Достал из машины заранее заготовленный молоток. Положил на ее лицо махровое полотенце и плотную клеенку – чтобы не было брызг крови. И долго крушил, крушил, крушил это надругательство над Божьим замыслом.

Потом посмотрел, что получилось. Получилось хорошо. Она стала неузнаваемой.

Он забрал с собой окровавленное полотенце, клеенку и молоток.

Оставил рядом с ее телом сумку, которую она бросила в машине.

Он не стал имитировать ограбление. Пусть думают, что хотят. Все в руках Божьих. Если Бог решит, что он согрешил, его найдут.

Сделав тугой сверток из молотка, полотенца и клеенки, он выбросил его в мусорный контейнер.

Вот и все.

Отныне он снова мог вспоминать прекрасное лицо, похожее на Хэди Ламарр, и забыть тот ужас, который Лидия Сергеевна с собой сотворила.

Потом был перерыв. Долгий перерыв. Он работал с больной кожей. Там было не до красоты. Он учился, как с помощью разных оттенков тона, румян, пудры и теней сделать прекрасное лицо еще прекраснее. Он попал на работу в модельное агентство и чувствовал себя как ребенок, оказавшийся в кондитерской. Вокруг было столько красоты… Ослепленный, ошеломленный, счастливый, он красил их личики, он нежно прикасался к их коже и, конечно, он видел, что многие из них изменены… Но это произошло до того, как он их узнал. Конечно, они заслуживали наказания, но он не чувствовал в себе той клокочущей ярости, которая вела его к убийству.

Пока одна из моделей не решила выделить себе скулы.

А ведь какая была красавица! Северная славянская красота, узкое лицо, прямой нос, близко посаженные глаза, но это ее не портило, а придавало ей оригинальности. Дивно бледная, с белыми волосами и ресницами, с прозрачной кожей и такими нежно-розовыми губами, что казалось – она не человек, а Снегурочка… Она была похожа на русских красавиц с картин Константина Васильева. Какие скулы? Зачем?

Впрочем, он узнал обо всем слишком поздно. Она вернулась измененная. Скулы у нее теперь напоминали… Скулы любой другой модели с острыми выступающими скулами. И казалось, что с ней приключилось что-то подобное тому, что стало с Лидией Сергеевной. Кто-то вселился в ее тело. Инопланетянин. Чужой. Это у них такие резкие линии, такой жесткий хитиновый скелет. Да, теперь ему казалось, что под светящейся белизной проступает хитиновый скелет.

Это был ад. Настоящий ад.

Убить Милу было легко.

Убить Лидию Сергеевну было легко.

А у этой был богатый покровитель. Она жила не одна. Добраться до нее, да еще так, чтобы не просто убить – это он мог бы сделать легко, просто сломать тонкую шейку, пока никто не видит, и будь что будет! Но надо было уничтожить скулы, изуродовавшие ее лицо. И ему пришлось ждать восемь месяцев. И ему пришлось накладывать макияж на это лицо, на мягкую кожу, под которой он ощущал жесткий и острый инопланетный скелет.

Все получилось, когда она поссорилась со своим спонсором.

Был большой показ. Грохот музыки. Свет и тени. Суета. Быстро переодеваться. Подправить макияж. А она была на нервах, на глаза наворачивались слезы. Он предложил ей нюхнуть кокаина, чтобы взбодриться и работать как следует. Она согласилась.

Он опять рисковал, конечно же. А как же без риска?

Но он не видел камер в туалете и в тесном коридорчике возле туалета.

Они вместе вошли в женский. Очень удобно: один унитаз, одна раковина, если занято, то уж занято…

Он сломал ей шею, обхватив сзади, сломал быстро и милосердно. Вцепился в волосы и разбил ей лицо о раковину, на которой были рассыпаны дорожки кокаина. Все было забрызгано кровью. На нем была кровь. Ему пришлось смыть ее в той же раковине. А она лежала рядом, на полу, мертвая, с разбитым лицом.

Если бы кто-то его заподозрил и просто взял на экспертизу его одежду… Да, он дома сразу же все постирал, но кровь современными методами можно и с постиранной ткани снять. Однако Бог продолжал оставаться на его стороне. Заподозрили ее любовника. И подозрением ограничились. Преступление осталось нераскрытым.

Впервые сомнение в его душу закралось в разговоре с моделью, которую он приговорил за то, что она из волоокой, гордой грузинской царевны превратила себя в смуглую штамповку. Она была похожа на Тамару с картины Врубеля. А стала… Имя им – легион.

Ей, видите ли, не нравился нос. Господи, шестнадцать лет! Лицо – как нежнейший, янтарной спелости абрикос! Огромные глаза с тяжелыми веками и мохнатыми, как крылья бабочек, ресницами. И нос с горбинкой. Как же еще? Она же Тамара!

Ее даже звали так – Тамара…

Она поделилась с ним планами изменить нос.

– С таким рубильником я карьеру не сделаю. В кино – возможно, но кино сейчас мертво, тем более национальное.

– Сейчас ты уникальна. А станешь такой же, как многие.

– Нет. Я все равно буду экзотичнее. Только нос покороче и без горба.

Уговаривать он не стал. Это было бы странно.

Но когда она пришла после успешной, с ее точки зрения, операции, он с трудом продержался, а потом плакал в машине.

У него был уже не «Жигуленок», а подержанный «Ауди». Он сделал неплохую карьеру для визажиста. Но как же он плакал по ее уничтоженной красоте…

Через пару недель представился случай. Тамара спешила на свидание с очень перспективным поклонником. И он предложил подвезти ее. Она села в тот самый «Ауди», в котором он оплакивал ее красоту.

Он сказал, что проехать через парк будет быстрее и он знает дорогу. Она ему доверяла. Конечно, она ему доверяла, кому же еще?

Он сломал ей шею, вытащил из машины, отнес под деревья, отрезал нос, уехал.

Но не забыл, что Тамара сказала ему в одной из бесед: что для Бога важна только внутренняя, духовная красота, а все внешнее – от диавола, что демон Азазель научил смертных женщин «блудницкими красками раскрашивать свои лица и вытравливать плод из чрева своего».

– Так что ты, милый мой Тимофей, истинный служитель Азазеля. Разумеется, только в аспекте раскрашивания лиц блудницкими красками. Зато преуспел ты в этом деле как мало кто. Ты сейчас из меня прямо такую куколку сделал, такие глаза… Жаль, нельзя вот этот макияж оставить и с ним жить.

Ничего, вроде, особенного не сказала. Просто сболтнула.

Но что, если он и правда служит Азазелю? Что, если Богу важна душа, а тело – только сосуд? Но зачем тогда создавать сосуд столь прекрасным и соблазнительным? И ведь сказано в Библии: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему».

По образу и подобию. Бог прекрасен. Ангелы прекрасны. Прекрасные женщины – ближе всего к облику ангельскому. Значит, все же по образу и подобию… Демоны тут ни при чем. Никакой демон не толкает Тимофея под руку, когда он убивает осквернительниц красоты.

И если бы Бог хотел его остановить, он бы остановил.

А между тем, Тимофей наметил себе следующую…

У миллионера Федора Птичкина в московской тусовке было прозвище – «Синяя борода». Его имя полушепотом упоминалось на каждой модельной вечеринке, его визитные карточки передавались из рук в рук, в кулуарах о нем гуляли мрачные истории, в которых он представлялся человеческим монстром и чуть ли не мужским воплощением кровавой графини Батори.

Одни рассказывали, что он пьет кровь красивых девушек. Нет, не потому, что он мракобесно верит в ее омолаживающие свойства, а просто из эстетических соображений. Нравится ему так. Слабеющая бледная красавица, которая позволила рассечь тонкое запястье. Темная гранатовая кровь, наполняющая старинный серебряный бокал. Ее соленый жар, ее шоколадное послевкусие.

Другие говорили, что в его загородном доме есть подвальный бункер, где в золотых клетях живут девушки с вырванными языками. У каждой на загривке – клеймо, которое поставил лично Птичкин. На каждой – инкрустированный крупными рубинами ошейник. И по ночам он выводит гулять их в сад на золотых поводках.

Говорили, что в его домашней библиотеке – полное собрание европейских инквизиторских документов. Его возбуждает читать о страшных пытках. И он мечтает сам попробовать что-нибудь такое. А скорее всего, уже и пробовал.

Говорили, что если порог его дома переступает женщина, молчаливая горничная надевает ей на руку специальный браслет. Если гостья позволит себе что-то лишнее, браслет ударит ее током – контролирует все Федор, с помощью специальной кнопки, которую он держит в кармане.

И уж конечно ни для кого не было секретом, что Федор щедро платит красивым девушкам за порку. Каждая модель в городе знала – если совсем нет денег и ситуация кажется безвыходной, можно на свой страх и риск набрать телефонный номер Птичкина. Он заплатит три тысячи долларов за то, что ты дашь ему привязать к себя к кровати и выпороть огромным кнутом. Серьезно выпороть – до кровавых полос на белой коже.

И три тысячи долларов – это начальная ставка. Если девушка ему понравится, он заплатит во много раз больше.

Только вот для той, кто решится на такое и переступит его порог, обратной дороги нет – миллионер уже не отпустит ее без экзекуции. Плакать, кричать, умолять, угрожать – все бесполезно. Придется стиснуть зубы и терпеть до конца. Несколько часов боли.

Птичкин был привередлив.

Его фетиш – белая-белая кожа, как у аристократок со старинных картин. И чтобы девушка была не слишком худая, но и без лишнего жира. Плавные линии стройного тела, тонкие лодыжки и запястья, обязательно высокий лоб. И красивый спокойный голос – большинству он отказывал без объяснения, на стадии – «здравствуйте, я тут слышала, что вам нужны девушки для особых практик». И это не должна быть профессиональная проститутка. Девушка не должна таким образом зарабатывать себе на хлеб. Продажа тела должно быть для нее пересечением некой внутренней границы.

При этом Птичкин был хорош собой.

Яркая внешность, сдержанность, прекрасные манеры и мрачная легенда – что еще надо для того, чтобы тебя полюбила вся Москва?

На огромной кровати, покрытой темно-серой простыней из тончайшего шелка, лежала, распятая, обнаженная девушка. И тоненько скулила от боли. Мужчина в черном шелковом домашнем костюме задумчиво рассматривал воспаленные красные полосы на ее белой коже. На спине, ягодицах, бедрах. В его руках был хлыст, который специально для него изготовили. Серебряная ручка с инкрустацией звездчатыми сапфирами и рубинами, кожа тончайшей выделки. Мужчина, нахмурившись, прикидывал – не пора ли ему остановиться. Экзекуция продолжалась немногим больше двух часов. У девушки уже не оставалось сил на крик, из ее до крови прокушенных губ вырывалось только жалобное щенячье поскуливание.

Девушку звали Ксения, и она приезжала в загородный дом Федора уже в четвертый раз. По его меркам это была почти любовь. Ксения была не похожа на остальных – она была травматиком с не в полной мере осознаваемой потребностью к мазохизму. Она приезжала к Птичкину не только для того, чтобы заработать деньги, ей действительно нравилось то, что он делал с ней. И она была в него трогательно и по-своему влюблена. Без жажды результата. Смотрела на него снизу вверх своими огромными серыми глазами и была готова исполнить все, что он ей прикажет. Иногда ему казалось, что если он попросит повеситься, Ксения послушно кивнет и побежит намыливать шелковую петлю.

Ксения была чудо как хорошая собой. Девятнадцать лет, невинное лицо (обманчивая невинность, конечно, ибо настоящая непорочная девушка едва ли согласится подставить свой зад под кнут за три тысячи условных единиц, но так даже интереснее – сочетание Мадонны и Магдалины). Рыжие волнистые волосы, бледные веснушки на спине.

«Больше ее не приглашу, – подумал Федор, – Пять свиданий – это уже слишком напоминает роман, отношения».

Вступать с кем-либо в отношения в его планы не входило.

Он честно пробовал – несколько раз, да вот только ни к чему хорошему это не привело. Когда некая девушка приходила к нему впервые, он держал границы, не позволял себе лишнего. Но любая близость будила в нем зверя. Хотелось большего. Это было опасно. Конечно, в первую очередь для девушки.

Много лет назад, когда он только набирал силу и власть, когда у него не было нынешних возможностей, но желания были те же, у него была одна женщина… Она давала ему то, о чем он мечтал. И ему даже казалось, что с ней он может счастливо жить. Насколько он может счастливо жить хоть с кем-то.

Таня. Ее звали Таня. Простое скучное русское имя. Она была даже не модель. Просто красивая студентка, приехавшая в Москву из Новосибирска, успешно учившаяся в Инязе. Они были почти что нормальными партнерами. Завтракали, ужинали, говорили о чем-то, обменивались мнением о прочитанных книгах, смотрели вместе кино. Но была у них общая тайна. Сладко-пряная, с привкусом крови забава, от которой Таня получала удовольствия не меньше, чем Федор. И он думал, что так можно жить, просто жить, скрывая от всего мира то, что казалось ему пороком, изъяном. Тогда он и заподозрить не мог, что именно это станет одной из особо привлекательных его черт… Именно это. Любовь причинять боль.

В его первой квартире, которую он купил и обставил по своему вкусу, они регулярно проводили «сессии». Для них это было – как супружеский секс. Но однажды Федор позволил своему зверю прорваться и… И Тане пришлось исчезнуть навсегда.

Федор строил тогда свой первый собственный загородный дом. И не придумал ничего лучшего, кроме как похоронить ее в котловане. Будь менты попроворнее, или – если бы они и правда хотели разобраться, куда она пропала… Это было так глупо – хоронить ее там. Но ему не хотелось расставаться с единственной женщиной, которая разделяла его удовольствие.

Не то чтобы он любил Таню. Нет. Любить он не умел вовсе.

Но она осталась для него особенной.

О Тане никто не знал. Так, смутно помнили, что была у Птичкина в молодости невеста, а потом поссорились, она уехала на родину и все…

Таню удалось спрятать.

С Элизой получилось хуже. Ее, конечно, тоже удалось спрятать, но о ней знали все.

Элиза была не слишком удачливой манекенщицей. Роман с ней случился у Федора несколько лет назад. Красивый роман с горьким финалом.

Родители назвали ее более банально – Елизаветой, но достигнув совершеннолетия, девушка написала заявление и поменяла документы. Потому что ей самой казалось, что ее ждет звездное будущее, и чужестранное имя – Элиза – было прекрасным талисманом, чтобы достойно в него вступить.

Элиза была хрупкой брюнеткой с глазами олененка Бэмби. Старомодная внешность, Голливуд сороковых. Может быть, из-за этого в модельном бизнесе у нее не сложилось. Человек с таким нетипичным лицом может либо сломать рамки и взобраться на Олимп, либо стать одной из тысяч, обсуживающих заштатные показы и унылые каталожные съемки. Видимо, для Олимпа у нее не хватило характера.

Зато характера хватило на то, чтобы не испугаться встречи с Федором Птичкиным. И даже самостоятельно эту встречу организовать.

Элиза сама подошла к нему на каком-то банкете. И бесхитростно спросила:

– А это правда – то, что о вас сплетничают?

– Смотря что вы имеете в виду.

– Про то, что вы платите девушкам за пытки, – серьезно ответила она, и это показалось Федору достаточно трогательным для того, чтобы отвести ее поближе к бару и напоить розовым брютом.

Что-то в ней было. Лицо и осанка аристократки. Элиза и сама знала об этой своей «фишке» и старалась соответствовать. В ее гардеробе даже не было ни одних джинсов. Строгие костюмы в стиле ранней мадам Шанель, летящие платья, бриллианты пусть и фальшивые – но от талантливых ювелиров. Минимум макияжа, прическа юной Элизабет Тейлор. Ему стало любопытно. Захотелось узнать ее поближе, «раскусить».

Их роман начался так, как начинались почти все его отношения. За первый сеанс он заплатил ей десять тысяч долларов – ему понравилось, как беспомощно она смотрела на своего мучителя влажными оленьими глазами.

Через некоторое время Птичкин позволил ей переехать к нему в особняк. Они вместе выходили в свет, и вскоре тусовочная Москва привыкла воспринимать их как пару. О них даже пару раз писали в желтой прессе – скандальный миллионер наконец нашел свою принцессу. Модельную работу Элиза бросила, предпочитая подстраиваться под график его свободного времени. Колесить с ним по миру. Все у них было – общий Париж, общий Рим, общие тропические джунгли Амазонии, общий бескрайний океан. Птичкин умел быть щедрым с теми, кто готов был отдаться ему искренне и без остатка. Другие манекенщицы ей завидовали – еще бы, покорить сердце того, у кого, по слухам, и вовсе никакого сердца нет.

Оглядываясь назад, Федор не мог ответить себе на вопрос, был ли он влюблен в Элизу. Но это сближение было упоительным. Каждая их новая общая ночь как будто бы дальше отодвигала рамки и выпускала на волю его новых и новых внутренних демонов. Он порол ее плетью, стеком и кнутом. Наносил на ее кожу тонкие красные линии с помощью острой винтажной бритвы. Поставил на ее бедре клеймо со своими инициалами. Душил ее руками – до того момента, когда она едва не лишалась чувств.

Он был уверен, что контролирует своих демонов.

Но однажды демоны все-таки одержали верх. Федор не смог остановиться. Элиза потеряла сознание, а он продолжал заносить над ее телом кнут.

И заволновался только, когда она не пришла в себя после стакана ледяной воды, выплеснутого в лицо и нескольких чувствительных пощечин.

Приехавший врач констатировал – перебит позвоночник.

Конечно, он оплатил для нее хорошую клинику и дал столько денег, что она не стала ни писать на него заявление, ни распространять о нем сплетни.

Но девушка так и осталась инвалидом.

С тех пор Федор придумал для себя это правило – каждая любовница может появиться в его доме только один раз. В Москве достаточно красавиц, чтобы ему хватило на всю жизнь.

Правила существуют для того, чтобы их нарушать. И однажды в его жизни появилась все-таки женщина, которой удалось пробудить в нем то, чего он не чувствовал так долго, что вовсе перестал верить в то, что это существует.

Природе свойственно заполнять пустоты. Человек стремится к тому, что ему недоступно. Сладость запретного плода – так уж мы устроены. Даже самые высокоорганизованные из нас.

Федор Птичкин давно считал себя человеком, преодолевшим и слабости и соблазны. Он гордился идеальным контролем над мыслями, которому ему удалось достичь. С ранней юности его интересовали психотехники, связанные с освоением территории сознания. Он занимался медитацией, гимнастикой цигун и восточными единоборствами, иногда ездил в многомесячные ретриты в Индию и Таиланд. Ему прекрасно удавалось контролировать свои мысли и чувства. И та внутренняя темнота, которая вдохновляла его, была его голодом и жаждой – она тоже была со всех сторон им проанализирована, рассмотрена. И принята. Это была его суть, его природа.

Но вдруг появилась эта девочка. Байкальская тихоня с необычным именем Сандугаш. Они провели вместе единственную ночь – и этой ночью она отдалась ему вся целиком, без остатка. Она была настолько открыта, что их секс напоминал совместную молитву. Не удовлетворение похоти, но глубокая медитация. Космический полет.

При этом Сандугаш была спокойная. Цельная. Она вела себя как человек, которому достаточно того, что он имеет.

Птичкин привык к тому, что девушки стараются как-то задержаться возле него. Вести свою игру. Некоторым это даже удавалось – правда, ненадолго. И разочарование всегда было велико. Но чем старше он становился, тем сложнее было его обмануть.

Федор Птичкин и сам был магистром игры, гроссмейстером. Он был вовсе не против любовной партии с сильным соперником.

Но эта девочка, Сандугаш, – она как будто бы не играла вовсе. Она просто жила. Редкий природный дар жить в настоящем моменте. Как будто бы прошлого и будущего не существует. Большинству людей требуются годы медитации и духовной работы для того, чтобы прийти к такому состоянию. Ей же было отмерено это от природы. Передающийся по крови редкий дар.

Сандугаш отдалась ему без остатка. С благодарностью приняла его дары.

И потом она так же спокойно исчезла из его жизни. Повернулась спиной и ушла. Сначала уехала в свою далекую байкальскую деревушку. Потом вернулась в Москву и начала работать моделью. И даже ни разу не позвонила ему.

Федор знал, как тяжела жизнь среднестатистической модельки. Какая эта пахота – в большинстве случаев без надежды на выигрыш. Почему-то он рассчитывал, что Сандугаш хлебнет этой жизни да и позвонит ему. Как единственному своему знакомому, который теоретически может облегчить ее участь. Оплатить ее отдых.

Он даже позвонил Марианне, владелице агентства, с которым подписала контракт недоступная и странная Сандугаш.

Та, конечно, удивилась. И совсем не обрадовалась.

– Я бы посоветовала оставить эту девочку в покое.

– Вот как? Почему?

– Она пока не разочаровала меня. Настоящая труженица. У нее совсем нет свободного времени. Максимальная нагрузка.

– Смотри, сдуется девочка раньше времени, – усмехнулся Птичкин. – Рабство какое-то.

– И еще… – Марианна замялась. Ей было неловко пререкаться с Федором, который спонсировал большинство ее мероприятий.

– Что такое?

– Ты понимаешь. Не надо тебе с ней иметь дел. Ты сам все про себя знаешь.

– Видимо, тебе известно немного больше.

– Ты понимаешь, о чем я. Твои… хм… Пристрастия.

– Значит, ты хочешь поговорить о моих сексуальных предпочтениях? – почти развеселился он. – Опасный разговор, Марианна. Но рискни.

– Я просто хочу ее уберечь.

– Какие мы заботливые. Напомнить тебе, скольких девушек ты посылала мне за те годы, что мы работаем вместе? Боюсь, даже не сотню.

– Это другой случай.

Поведение Марианны его удивило. Выходит, не на него одного байкальская красавица произвела такое сильное впечатление. Годы работы в модельном бизнесе сделали Марианну равнодушной и жестокой, и к своим девушкам она относилась как к человеческому мясу. Приносишь деньги – она будет тебе улыбаться, посылать тебе фруктовые корзинки и «Вдову Клико» на праздники, предлагать тебя на хорошие кастинги. Перестала приносить деньги – максимально вежливо кивнет при случайной встрече. А скорее всего, и вовсе забудет твое имя.

Марианна любила деньги и умела их считать. А Федор Птичкин приносил ей большие деньги.

Так что простился он с ней озадаченным. Она даже отказалась дать ему новый московский номер Сандугаш. Невиданная дерзость! Но он был так растерян, что даже ей это простил.

Тем более, что добыть номер Сандугаш было проще простого. У него были сотни знакомых моделей в городе, и многие из них пересекались с девушкой на кастингах.

Еще удивительное – заполучив номер, Федор не сразу позвонил ей. Хотя все время помнил о том, что в кармане лежит бумажка с заветными цифрами. Иногда даже доставал листочек из кармана и созерцал цифры – пока не запомнил их наизусть.

Одним субботним утром, за расслабленным одиноким завтраком в модном кафе, все же позвонил. Она ответила сразу, как будто бы ждала.

– Ну привет, – улыбнулся в никуда Птичкин. – Вот и я.

Сандугаш его не узнала. Или очень талантливо сделала вид. Это немного задело Федора. И сразу поставило его в просительное положение. А просить Птичкин не привык. Но что поделаешь – пришлось представиться.

Она, вроде бы, искренне обрадовалась. Но сразу извинилась, что разговаривать не может – съемки.

– Обложка Вог, надеюсь?

– Какой там! Каталог шерстяных свитеров. Отсняли уже тридцать штук, я вся потная.

– Хотел бы это увидеть. Во сколько ты заканчиваешь?

– У меня потом сразу кастинг.

– Важный? Его нельзя пропустить?

– Нет, – серьезно ответила Сандугаш. – Это моя работа.

– Я смотрю, кто-то стал у нас суперпрофессионалом. Или просто зазнался.

– Ну что ты! Может быть, вечером выпьем кофе? – смягчилась девушка. – У меня последний кастинг в самом центре, на Лубянке.

– Договорились. Пришли смской адрес.

Он приехал с большим букетом лилий. Его любимые цветы. Могильные, ночные, слишком сладкие. У большинства людей от их аромата кружится голова. Федор же с самого детства мог спать в одной комнате с пышным букетом лилий и получал удовольствие от ярких, странных, как будто бы отравленных снов, которые они приносили на крыльях своей сладости.

Сандугаш зарылась в букет носом и закрыла глаза.

– Какие красивые. Как будто бы из другого мира.

– Из мира мертвых фей. Мне так мама в детстве говорила, – сказал он и сам смутился. Просто вырвалось. Он никогда не делился с девушками подробностями о своей жизни и своей семье. У Птичкина была очень большая и хорошо охраняемая внутренняя территория.

– Иногда мне кажется, что я сама из мира мертвых фей. Особенно в конце рабочей недели, – рассмеялась Сандугаш.

Он заранее заказал целый зал в модной кофейне. Не один столик, а зал. Сандугаш даже не обратила внимания на то, что все рестораны вокруг забиты, а здесь так пусто. Она заказала горячий шоколад, большую кружку. Ела его маленькой ложечкой, с наслаждением, как ребенок.

И не было в тот вечер ни одной заминки, ни одной минуты неловкости. Как будто бы два старых друга встретились. С этой девушкой было уютно и свободно – как будто бы она заранее приняла все твои пороки и несовершенства и можно не носить масок, не контролировать слова. Сандугаш рассказывала о кастингах и немногочисленных съемках. И о своих соседках по модельной квартире. Одной повезло – ею заинтересовались в Милане и теперь она поедет участвовать в показах. И надеется там остаться, зацепиться. Русский модельный бизнес – это только игра в модельный бизнес. Все девушки мечтают однажды вырваться в большой мир.

– Если хочешь, я легко могу тебя спротежировать, – предложил Птичкин. – У меня есть хорошие связи в Нью-Йорке. Отправь мне свои композитки, перешлю их в агентство. И загранпаспорт дай – визу тебе поставим.

Он обрадовался, что у Сандугаш есть такая мечта. Это облегчало ему задачу. Люди слабы, и, если хочешь что-то от них получить, надо играть на их пороках и мечтах как на скрипке. А это Федор Птичкин умел делать виртуозно.

– Нет, пока не надо, – к его удивлению, отказалась Сандугаш. – Но спасибо тебе большое. За то, что тебе не все равно.

– Отказываешься от шанса? На тебя не похоже.

– Не хочу подводить Марианну. Она столько в меня вложила. И не получила пока ничего.

– Не смеши меня. Эта Марианна тебя с потрохами съест. Она уже не человек давно. Все чувства атрофированы.

– Да пойми, мне неважно, как поведет себя она. Как говорится, чужие поступки – чужая карма, твои поступки – твоя карма… Лучше расскажи, как у тебя дела. Твоя жизнь наверняка более интересная и волшебная, чем моя.

И Федор рассказал ей о тех частностях своего бытия, которые любой девушке возраста Сандугаш показались бы соблазнительной сказкой. О том, как его близкий друг купил островок в Тихом океане и они вместе летали, чтобы посмотреть на его новые владения. На огромном лайнере долетаешь до большого острова, а оттуда – на крошечном самолетике, который садится на воду. Там еще ничего не построено, но друг Птичкина собирается устроить тропический дворец. Как у древнего азиатского короля. С прекрасным садом и даже гаремом, в котором будут жить специально отобранные островитянки. Их волосы пахнут коксовым маслом, а кожа – морской солью. И говорят они на диковинном певучем языке. Как райские птицы. Другой биологический вид.

Рассказал ей о своей поездке на калифорнийскую винодельню. Небольшой бизнес его делового партнера. Скорее, хобби для души.

И о том, что скоро его друзья устраивают в своем загородном имении настоящий бал. Ролевая игра для миллионеров. Воссоздание атмосферы девятнадцатого века во всех мельчайших деталях. К балу готовились два года – несколько десятков портных шили костюмы для гостей, декораторы под наблюдением историков старались учесть мельчайшие детали. А хозяйка дома даже специально для мероприятия с нуля выучила французский язык.

– Звучит как настоящая сказка, – глаза у Сандугаш заблестели. – Хорошо, когда можно себе позволить делать, что хочется. И когда при этом ты не просто прожигаешь дни, а устраиваешь что-то вот такое интересное.

– Пойдешь со мной на этот бал? У меня нет спутницы. Но нам придется брать уроки танцев…

– Где бы еще взять на это время. У меня почти никогда не бывает выходных… Только не подумай, что я жалуюсь.

Спустя час Сандугаш спохватилась – завтра рано вставать, ей необходимо вернуться домой. Как Федор ни предлагал хотя бы зайти в какой-нибудь бар и выпить вечернего глинтвейна – ни к чему это не привело. Пришлось отвезти ее на край земли, где располагалась модельная квартира.

– Вот Марианна дает. Не могла тебя ближе к центру поселить.

– Так это квартира для начинающих моделей. Которые только что приехали. Или не очень успешных. Даже при мне одна девушка уже переехала в другую, на Рижскую.

– Прекрасная карьера! – не удержался от презрительной ухмылки Федор. – Из общежития в Бутово в общежитие на Рижской. Тебе есть к чему стремиться.

– Ну зачем ты так.

Сандугаш вроде бы и не отвергала его, но вела себя так, словно ее осаждает целый отряд таких Птичкиных. Поэтому потерять одного не жаль. Одним больше, одним меньше.

Вскоре он с удивлением осознал, что это не игра, направленная лично на него. Это суть ее отношений с окружающим миром. В этом нет никакой хипповской отстраненности. Наоборот – Сандугаш чувствует мир настолько своим, что ей не жаль распрощаться ни с одной из его деталей.

Это была настоящая внутренняя свобода. И это завораживало.

Сам Федор считал себя человеком свободным. Но годами работал над этим состоянием, дрессировал себя, воспитывал. Добился высот. И вдруг пожалуйста – рядом с человеком, которому этот клад достался от природы, он вдруг почувствовал себя учеником. Это был почти конфликт Моцарта и Сальери.

В школьной программе неправильно рассматривают этот конфликт, внушая детям о том, что это зависть бездарности к таланту. А на самом же деле это была зависть таланта к гению.

И тогда Птичкин сделал то, чего он никогда не делал раньше. Он привык брать уже капитулировавшие города. Но в этом случае решил развернуть настоящую военную операцию. В конце концов, это новый опыт. И так даже интереснее добиться своего. Это игра, война, охота.

А противник у него был сильный.

И сила его заключалась в равнодушии. Сандугаш всегда была ему рада, но сама не звонила, встреч с ним не искала. Прощалась легко, продолжить вечер в его доме с вежливой улыбкой отказывалась.

Но у него в этой войне было преимущество – возраст, опыт, интеллект. Постепенно он подбирал ключики к этой диковинной китайской шкатулке.

У Сандугаш вечерняя съемка на Цветном бульваре, а в шесть часов утра – продолжение там же. Птичкин снимает номер в гостинице через дорогу от фотостудии. Номер на одного человека. Он ни на что не претендует, не пытается обменять ее комфорт на физическую близость. Просто дружеский жест для приятного человека. И Сандугаш не смогла отказаться. В те дни у нее было так много съемок, что она даже осунулась, ее шатало от усталости. Ночь в отеле – это как минимум три лишних часа сна. Спокойного глубокого сна, не прерываемого хохотом или громкими ссорами соседок.

Однажды она обмолвилась, что любит лошадей. Федор организовал для нее вышколенного арабского скакуна. Такую лошадь может оседлать только избранный. Это слишком дорого.

В другой раз прислал за ней Мерседес с водителем – чтобы она избежала утренней давки в метро. Этот же водитель ждал Сандугаш и вечером. Она отказывалась, ей все казалось, что это делает ее обязанной. Такой напор Птичкина и услаждал ее эго, и казался опасной игрой, в которую ее затянули против воли. Но он границ не переходил, даже не пытался поцеловать ее на прощание. Но все равно за всем этим явственно ощущался мрачный подтекст.

Да еще и соседки масла в огонь подливали. В модельном мире секретов нет – по всей Москве быстро разнеслась сплетня, что Федор Птичкин потерял голову от какой-то малоизвестной и ничем не примечательной провинциалки.

– Ты с ним осторожнее! Знаешь историю про Элизу?

– У тебя такое лицо. Я даже не уверена, что хочу это знать.

– Девушка была такая, все с Птичкиным твоим тусовалась. А потом куда-то пропала. Вроде все хорошо у нее, в социальных сетях фоточки какие-то постит. Но модельную работу бросила и общаться со всеми перестала. А потом девочки разнюхали, что она заперта в частной клинике. Позвоночник у нее перебит. Восемь операций, но так и не встала на ноги. И ей хорошо заплатили за молчание. И за то, чтобы она всем говорила, что все у нее хорошо. Ты ведь знаешь, что Птичкин – садист?

– Перестаньте, девочки, – поморщилась Сандугаш. – Я все знаю. Но это слишком личное.

– А некоторые девочки, которых с ним вместе видели, вообще пропадали бесследно. Была красавица – и нет ее. Поэтому его называют Синей Бородой.

– Ну вот я пропаду, вам же только хорошо будет! – отшучивалась она. – Пространства больше.

– Если бы. Марианна тут же еще кого-нибудь подселит.

Федор тоже встретил непонимание в своем кругу.

Один из его близких друзей, некий Антон Семенов, ресторатор, не мог прийти в себя от удивления.

– Неужели ты влюбился? Этого не может быть. У тебя же нет сердца!

– Нет, мне просто интересно. Я люблю интересные сюжеты. А любви не существует, это фантазия слабых духом.

– И что в ней такого особенного, – Семенов рассматривал фотографию Сандугаш. – У тебя и намного лучше женщины были.

– Антон-Антон, – вздохнул Птичкин. – Тебе вот уже сорок три года. А баб по-прежнему выбираешь как коней на базаре. По особенностям экстерьера, выбраковывая за какие-то мелочи. В нашем возрасте пора научиться видеть совокупность.

– Какая там совокупность. Она хоть совершеннолетняя?… Неужели ты на ней женишься?

– Ну что за бред. Но, думаю, в ближайшем будущем, она переедет в мой дом.

– Она согласна?

– Она еще об этом не знает. Но, разумеется, она согласна.

– Ай да, Птичкин, ай да сукин сын! Всегда завидовал твоей самооценке.

Все получилось именно так, как предсказывал Птичкин. Однажды Сандугаш осталась ночевать в его доме. Федор все заранее подстроил:

– Я вынужден улететь в Лондон по делам, на три дня. Хочешь, дам тебе ключи от моего дома? Кроме тебя и прислуги никого не будет. Только не стоит устраивать модельные вечеринки, ненавижу посторонних на моей территории.

Сандугаш удивилась, но отказаться не смогла. Она очень уставала от толкотни и тесноты модельной квартиры. Постоянное присутствие посторонних выматывает интровертов, лишает их жизненных соков.

В другой раз Птичкин отлучился в Майами, уже на неделю. Сандугаш приехала со всеми своими немного численными пожитками.

Чтобы утвердить ее в своем пространстве, Федор подарил ей роскошный белый купальный халат и заполнил одну из полочек ванной кремами Ля Прери. В его доме у девушки появилась личная комната. Федор пригласил декоратора, манерного молодого человека в костюме от Пола Смита, который записал ее пожелания – что следует изменить в интерьере. Сандугаш не очень нравилась комната. Холодная и пустая. Но вносить серьезные изменения она постеснялась. Во-первых, еще не окрепла в статусе хозяйки, во-вторых, боялась задеть Птичкина. Ей было известно о его педантичности. Дизайн-проектом дома он занимался сам.

Однажды настал день, когда Федор вернулся из очередной командировки на день раньше обещанного. Нарочно так сделал. Они провели прекрасный вечер у камина, вместе ужинали, а потом разошлись по своим комнатам спать.

Сандугаш постепенно привыкала. Научилась считать его безопасным. Все-таки, несмотря на природный дар и развитую интуицию, она еще была очень молода. А молодым свойственно ошибаться. И верить в красивые сказки.

– Хочешь сказать, что ты даже ее не трахаешь? – присвистнул Антон Семенов, когда Птичкин упомянул об этом странном сожительстве.

– Все было. И будет.

– А вдруг она просто тебя разводит? Вдруг это золотоискательница высшей марки?

– В таком случае, я готов заплатить ей за профессионализм.

– Хочется напроситься к тебе в гости и посмотреть на эту фамм фаталь.

– Всему свое время, – усмехнулся Федор. – Я научился быть острожным.

– Ты имеешь в виду… Хм… – Семенов замялся.

Дружили они давно, но Антон иррационально побаивался Птичкина, хоть тот никогда поводов не давал. Чуял его внутреннюю силу. Понимал, что если возникнет конфронтация, ему не продержаться против Федора и минуты. Тот его сожрет, плюнет на его могилу, а через четверть часа забудет его имя.

Но в этой силе была и притягательность. Семенову нравилось находиться в ее поле. Каждая встреча с Федором – даже банальный ланч между дел – как будто бы насыщала его самого кусочком этой силы.

– Да, я имею в виду Элизу, – спокойно подтвердил Птичкин.

– Как она, кстати? Давно ее видел?

– Я вообще не видел ее с тех пор, как это произошло, – равнодушно пожал плечами Федор. – Ты же знаешь, я не сентиментален. С ней общается мой секретарь.

– Она до сих пор…

– Да. Прогнозы неутешительные. Но в следующем месяце ее смотрит один бразильский врач. Говорят, кудесник. Может быть, что-то и получится.

– А она… Даже не пыталась связаться с тобой? Посмотреть тебе в глаза?

– Поверь, она бы в моих глазах ничего нового не увидела. Элиза кто угодно, но не дура. Она это сама прекрасно понимает. Но секретарь говорит, что она довольна.

– Довольна? Ей же всего…

– Двадцать семь, – подсказал Птичкин. – Она под опекой лучших врачей. У нее личный водитель и домик на озере Сенеж. Четыре раза в день ей приносят деликатесы из новиковских ресторанов. С ней занимаются массажисты и физиотерапевты. Она на хороших антидепрессантах. Ее родителям я купил двухэтажную квартиру неподалеку. Ее младшей сестре оплатил учебу в МГУ. Отца пролечил в Израиле. Я купил ей БМВ с ручным управлением, японское инвалидное кресло. И даже любовника.

– Любовника? – Брови Антона поползли вверх.

– А что в этом такого, – пожал плечами Птичкин. – Ей двадцать семь лет. Ей нужно, чтобы рядом был влюбленный мужчина. Она, конечно, не знает, что я за это плачу. И никогда не узнает. Кроме того, ее ждет операция в Бразилии. Можно сказать, девушка вытянула счастливый билет.

– Да уж… – поежился Семенов. – А эта Сандугаш? Она тоже вытянула счастливый билет?

– Жизнь покажет, – улыбнулся Федор Птичкин.

Дни сменяли друг друга. Сандугаш методично пробивалась наверх. Полгода назад приехала в Москву никому не известной девочкой. Одной из миллиона смазливых куколок, искательниц славы. А теперь ее имя было на слуху. Иногда ее приглашали на съемки без кастинга. Она снялась в эпизоде известного сериала. И в телевизионной рекламе – молочный шоколад, который Сандугаш поглощала перед камерой с таким сладострастием, словно это был не десерт, а тончайший сексуальный опыт. Ее стали приглашать позировать для модных страничек журналов. А это уже работа другого ранга.

Марианна была довольна. Она не ошиблась в этой девочке. Еще чуть-чуть – и можно будет показать ее итальянским партнерам.

Сандугаш окончательно перебралась из модельной квартиры в особняк Федора. Марианна пыталась ее отговорить.

– Поверь мне, милая. Не смотри на мое гладкое лицо, мне очень много лет. Вдвое больше, чем тебе. Да неважно, сколько. Федор Птичкин – скользкий тип. С ним можно один раз встретиться, удовлетворить страсть к приключениям. Но не больше. Ты рискуешь потерять все.

– А мне кажется, вы ошибаетесь, – упрямилась девушка. – Вы не знаете его так хорошо, как я.

– Ну конечно, ну конечно! Классика жанра – «он не такой»! Или мое самое любимое – «рядом со мною он изменится».

– Вы просто не знаете всего. Я не могу этого объяснить. Не делюсь чужими секретами.

– Сандугаш, ты девушка взрослая. Только вот если ты делаешь это ради физического комфорта, знай, что я и так собиралась переселить тебя из этого клоповника.

– Да не волнуйтесь так, все со мной будет хорошо. И комфорт тут ни при чем.

– Ты много работаешь. И, конечно, приятнее, когда тебя возит по кастингам личный водитель, а дома ждет горячий ужин, который приготовил для тебя повар. Приятно спать на шелках, сидеть в пенной джакузи и расслабляться у камина. А по утрам пить хороший кофе в саду… Но… Ты просто подумай о том, что ты продаешь. Знаешь, у меня есть квартирка на Чистопрудном бульваре. Самый центр! Небольшая, но уютная. Могу пока дать тебе ключи. Будешь там совсем одна.

– Спасибо вам большое за такое неравнодушие, но правда не стоит. У меня все будет хорошо, – твердо повторила Сандугаш.

Время шло, отношения Сандугаш и Птичкина развивались. Девушка расслабилась и почти совсем не чувствовала меняющихся настроений, интонаций. Федор же управлял реальностью как талантливый маг.

Со стороны могло показаться: отношения деградировали в дружбу, будто бы никогда не было между ними той ночи. Давным-давно. Что это непоправимо, из такой дружбы нет пути обратно в страсть.

Но Федор знал, что это не так. Ему просто нравилось с этой девочкой играть. Она была ему интересна.

Он методично прощупывал почву. Изучал Сандугаш, наблюдал за ней и складывал выводы во внутреннюю копилочку. Ежевечерние чаепития. Водитель привозил Сандугаш к полуночи, и Федор встречал ее в кухне, как идеальная немецкая жена. Сам варил для нее какао или заваривал белый улун. Выслушивал ее впечатления от прожитого дня, делился своими. Мягко, как сорная трава, прорастал в нее.

И не сокращал дистанцию. Птичкин и пальцем ее не тронул. Позволял ей считать, что рядом с ним она в полной безопасности. И его совсем не пугало, что она может привыкнуть к этой дружбе и перестать воспринимать его как мужчину. Федор точно знал, что, несмотря на внутреннюю свободу Сандугаш, хозяином положения остается он. В этих отношениях только он может диктовать правила. Впрочем, как и в любых других.

Только раб борется за статус. Статус же короля неотделим, ему не надо ничего никому доказывать. Король может позволить себе любую игру. Даже такую, в которой он выглядит жалким и смешным. Потому что в конечном счете все равно будет понятно, что это всего лишь стратегия.

Но он не мог ожидать, что ключ к ее заветной территории окажется таким простым. Таким чертовски простым! Этот ключ подходил к каждой его знакомой женщине!

Банальная ревность.

Одним вечером в гости к Птичкину пришла женщина. Честно говоря, с его стороны это и не было игрой. Если он сомневался в уместности такого визита, то только несколько минут. Мелькнула мысль – может быть, снять люкс в Мариотте, – но Федор ее отверг. Ему нравилось принимать женщин в специальной комнате. Он не мог позволить, чтобы даже такая интересная девушка как Сандугаш лишила его этого скромного удовольствия.

И женщина пришла.

Не любимая, не друг, не любовница. Как обычно – незнакомка. Когда-то Птичкин вручил ей визитную карточку на показе мод, в котором она блистала. Обычный для него сценарий. И через несколько недель манекенщица вспомнила о нем и позвонила. Он ее тоже сразу вспомнил. Впечатления от нее остались приятные. Она была уже взрослой для модели – под тридцать. Но некоторых женщин возраст только украшает. Тело еще остается упругим, лицо еще не разлиновано морщинками, а во взгляде уже такая глубина, такой омут. Звали ее Настя.

Настя не волновалась как многие другие, впервые пересекавшие его порог. Она точно знала, что именно ее ожидает, и не питала никаких иллюзий. Птичкину показалось, что ею движет не только жажда получить щедрый гонорар, но и любопытство. А любопытных он любил. Любопытные – это романтики, это пираты. Те, кому доступно вдохновение.

Настя специально приготовилась – на ней было неуместное вечернее платье из алого бархата. Но ему понравилось, что женщина так старается для него. Ее кожа блестела от какого-то золотого масла, которое он, конечно же, попросил смыть. У нее были приятные духи – сандал и ваниль. И сама она была приятная – с обволакивающей энергетикой. Такая спокойная, уверенная в себе, расслабленная. Как будто бы коронованная особа. У нее была плавная речь и очень богатый для модели словарный запас. Он даже пригласил эту Настю в гостиную и предложил ей вина, хотя обычно предпочитал вовсе не разговаривать с такими вот оплаченными случайными любовницами.

И вот в тот момент, когда Настя, томно закинув длинные ноги на каминный диванчик, своим глубоким грудным голосом рассказывала что-то о дождях в Париже, – в тот момент в гостиную и вошла ни о чем не подозревавшая Сандугаш. Явно только что из душа, мокрые волосы небрежно заколоты на затылке, чисто умытое лицо, дешевый спортивный костюм с вытянутыми коленками, который она носила дома.

Она увидела Настю и оторопела – в первый момент попятилась даже. Слишком привыкла к тому, что Птичкин живет бирюком.

– Ой… простите меня, не хотела вам помешать! Я пойду.

– Да нет, что ты, проходи, – пригласил Федор.

Он и Сандугаш вручил бокал, в который плеснул каберне.

Настя подняла холеную бровь и смерила девушку оценивающим взглядом.

– Познакомьтесь, – Птичкин представил их друг другу. – Тем более, вам есть о чем поговорить. Настя тоже работает с агентством Марианны.

– Ну да, – лениво подтвердила женщина, закинув руку и поправив тщательно уложенные волосы, которые блестели как зеркало. – Ты ведь тоже едешь в Нью-Йорк со всеми?

– В Нью-Йорк? – удивилась Сандугаш, которая даже не поняла, что это была неприкрытая атака, маневр, призванный уничтожить внезапную соперницу.

– Все ведущие модели едут. Я, Сальма, Венера, Рита, Василиса. Ну, ты их наверняка знаешь.

В небрежной интонации она перечислила имена всех самых известных моделей агентства. Ни с кем из этих звезд Сандугаш знакома не была. Их портреты украшали кабинет Марианны, эти девушки были визитной карточкой агентства. «Когда-нибудь и твое лицо будет среди них», – улыбнулась однажды Марианна, перехватив ее заинтересованный взгляд. Местечковые топ-модели. Девушки, лица которых уже начали узнавать во всем мире, а не только в Москве. Совсем другой уровень. Правда вот самой Насти среди них не было – и вообще, Сандугаш до того вечера ничего о ней не знала.

– Ничего страшного, – смягчилась Настя. – Будет и на твоей улице праздник… Может быть.

– Точно будет.

– Вот и славно, что ты так веришь в себя… Федор? – она исподлобья посмотрела на Птичкина приглашающим кошачьим взглядом. – Может быть, мы пойдем?

И Птичкин, конечно, понимал, что это невежливо по отношению к Сандугаш, но вдруг интуитивно почувствовал, что этот дешевый трюк может сработать. И как показало время – он был прав.

Приобняв Настю за плечи, он попрощался с Сандугаш.

И они ушли, оставив удивленную девушку одну, перед теплым камином, с бокалом красного вина в руках.

Правда, расслабиться в тот вечер у Птичкина не получилось. Не получилось целиком отдаться своему темному естеству. Во-первых, эта Настя ужасно переигрывала. Наверное, она считала, что ее визги и чересчур сладострастные для жестоко избиваемой женщины стоны возбудят его. Но вышло все наоборот – это возвращало его в реальность, мешало уплыть по тусклой лунной дорожке и раствориться в бездне. И она не реагировала на боль. Совсем. В тот вечер он позволил себе большее, чем обычно. На нежной Настиной коже остались кровавые полосы и фиолетовые синяки. Женщина же вела себя так, словно ее шутя шлепнули по ягодице. «Она заранее накачалась обезболивающим, – понял Птичкин. – Или какой-то наркотой!» Это понимание лишило его остатков вдохновения.

Во-вторых, где-то на заднем плане маячила мысль – а прислушивается ли Сандугаш к тому, что происходит в этой комнате? То есть, услышать ничего она не могла – Федор хорошо позаботился о звукоизоляции. Но думает ли она о том, что он сейчас делает с холеной красивой Настей? Представляет ли себе то, что происходит совсем рядом с нею, за несколькими стенами? Может быть, даже представляет себя на Настином месте? Там, у камина, у нее был такой взгляд…

Все это мешало ему получить искомое наслаждение. В итоге уже через час Птичкин отвязал женщину и вручил ей конверт – ровно три тысячи долларов. Базовая ставка. На большее она не тянула.

Настя пыталась предложить продолжить вечер в каминном зале, но он даже не стал с ней пререкаться и придумывать какие-то вежливые поводы.

Просто, выходя из комнаты, бросил через плечо:

– Там тебя проводит горничная. Она же вызовет для тебя такси. Спасибо и прощай.

В ту ночь он долго не мог уснуть. Это было странно. Обычно сон мгновенно забирал его как безоружного пленника. А тут – ворочался, вставал, подходил к окну полюбоваться на красиво освещенные улицы коттеджного поселка, пил чай, пил коньяк, пробовал читать, пробовал работать, отвечать на какие-то письма. Только к рассвету с трудом погрузился в нестабильный прерывистый сон.

Зато следующим вечером случилось чудо.

Сангудаш сама подошла к нему. И на ней был не привычный растянутый спортивный костюм, а простое белое платье в модном «бельевом» стиле. Новое платье – отметил Федор. Нарочно купила для того, чтобы ему понравиться. Чтобы он посмотрел на нее новым взглядом.

И волосы распустила, а обычно собирала их в тугой пучок.

Она могла бы начать издалека – ведь каждый вечер между ними были какие-то светские разговоры почти ни о чем. Но ведь оба понимали, что на самом деле происходит. И оба были из тех, кто может себе позволить не притворяться.

Поэтому Сандугаш подошла к нему несколько ближе, чем следует «просто другу» и погладила его по щеке. Федор не очень любил такого рода нежности. Но в данном случае ему было любопытно. И его внутренний полководец ликовал. Он выиграл эту войну! Вот так просто, так внезапно! Ему казалось, что враг может еще держаться и держаться, а тот вдруг пришел на его территорию, размахивая белым флагом.

Она погладила его по щеке. И в тот же момент – без произнесенных слов и пустых обещаний, без иллюзий и пустых надежд, без веры в светлое будущее и прочей романтики – все между ними было решено.

1774 год

Сандугаш не знала, сколько времени она проспала и во сколько проснулась. В палате горел слабый свет. Такой же, который был, когда она засыпала. Сандугаш очень хотелось пить. Она попыталась приподняться – и поняла, что тело заковано в корсет. И голову она повернуть не могла. Корсет охватывал ее до подбородка. Она застонала слабо, жалобно.

– Я тут, – к Сандугаш склонилась ее телохранительница, Лола.

Лола, которую Птичкин приставил к Сандугаш, чтобы беречь свое сокровище – но оказалось, беречь надо было от него самого.

– Что ты хочешь, аревик? Больно, укол нужно? Медсестру позвать?

«Аревик». Солнышко. Так ее Лола называла с тех пор, как отношения хозяйки и телохранителя перешли в теплую женскую дружбу.

– Пить…

Лола отошла, Сандугаш услышала тихий шлепок дверцы холодильника, потом армянка вернулась с бутылкой минеральной воды, из которой торчала трубочка.

– Подожди, приподниму тебя.

Лола сделала что-то с кроватью, и верхняя ее часть приподнялась так, что Сандугаш смогла взять в рот трубочку, втянуть в себя воду… И только напившись, она почувствовала, что во рту что-то не так.

Зубы. У нее больше не было передних зубов.

Она потянулась ко рту рукой, но Лола ее остановила.

– Не надо. Заразу еще занесешь.

– Что случилось? Что со мной случилось?

– Ты не помнишь?

– Нет… Федор? Где Федор?

Лицо Лолы помрачнело.

И тут Сандугаш все вспомнила.

Помрачневшее лицо Федора Птичкина.

Его сузившиеся глаза, вмиг сделавшиеся белыми. Удар кулаком в лицо, она даже не успела увернуться, даже руку выставить, чтобы защититься.

А потом она лежала на полу и он бил ее ногами, стараясь попасть по лицу, а она закрывалась руками, и в какой-то момент почувствовала, как с сухим звуком, с разрядом острейшей боли треснула кость.

Когда он схватил ее за волосы и вздернул вверх, Сандугаш увидела перед собой женщину. Мертвую женщину. Призрак его давно погибшей возлюбленной. Таню, с ее распущенными темными волосами, в коротком светлом халатике. Таня улыбнулась ей. И беззвучно произнесла: «Не бойся. Не долго. Потом больно не будет».

Федор продолжал ее бить, по ребрам, в живот, а Сандугаш уже обмякла в его руках и думала лишь о том, что не долго, а потом больно не будет, и она уже даже не хотела выжить…

Но дверь распахнулась и ворвалась Лола.

Лола буквально скрутила Птичкина и уложила лицом вниз на пол, рядом с Сандугаш, кашляющей кровью, выплевывавшей осколки выбитых зубов. Некоторое время он дергался, но армянка крепко его держала. Потом вдруг затих, закрыл глаза, и лицо у него стало расслабленным, словно он уснул. И когда он снова открыл глаза – они не были белыми. Они снова стали его глазами.

– Отпусти меня, – скомандовал он.

– Нет, – ответила Лола.

– Отпусти. Надо вызвать врача. У меня есть врач в хорошей частной клинике. Ее надо туда, срочно…

– Я тебя отпущу. Но от нее не отойду. И если что – я успею тебя убить. Даже если потом убьют меня.

– Хорошая собачка. Верная. Молодец… Молодец, что меня остановила, пока я не успел ее убить. Я ведь хотел.

– А больше не хочешь?

– Не хочу. Я уже жалею, что сотворил это с ней. И буду еще долго жалеть. Отпусти.

Лола отпустила Птичкина и опустилась на пол рядом с корчащейся от боли Сандугаш.

Хотела прикоснуться к ее волосам, но отдернула руку. Вскочила, сорвала с кровати покрывало. Накрыла Сандугаш. Ведь она была обнаженной, она была полностью обнаженной, когда Федор начал ее избивать…

Птичкин тем временем звонил знакомому врачу и требовал срочно скорую и подготовить палату.

«Несчастный случай. Множественные травмы. Наверняка сломаны ребра и сотрясение мозга, возможно, поврежден позвоночник, возможно, внутренние повреждения», – перечислял он так привычно, что Сандугаш сделалось еще страшнее, хотя, казалось бы, – большего ужаса испытывать нельзя, да и знала она, какие о нем ходят слухи, знала она, что он любит бить девушек…

Но не так же, не так! Сотрясение мозга, сломаны ребра, внутренние повреждения…

А ведь рядом с Федором ей казалось, что она больше не одна!

Что она, крошечная птичка-соловей, смогла подчинить себе волка.

Но волки не приручаются…

И если бы Птичкин не нанял ей телохранительницу, Лолу, Сандугаш умерла бы прямо там, в подвале, когда ее ручной волк показал свои зубы – и впился в ее плоть.

Если бы Лола не была такой сильной и верной…

Собакой! Огромной пастушьей собакой увидела она Лолу, когда та ворвалась в подвал и бросилась на Птичкина…

Сандугаш недолго тешила себя иллюзией, будто Федор ее любит. Да, она была очень юной и, конечно, ей хотелось почувствовать себя любимой, укротившей сильного и опасного мужчину, почувствовать себя особенной. Хотелось нырнуть рыбкой в сладкие воды иллюзии и нежиться в них, не думая ни о чем. Но у нее уже был опыт: история с Костей. И, несмотря на юность, она умела делать выводы. Умела трезво оценивать ситуацию. Она видела, что чувство Федора к ней – это не любовь. Да, она ему нравилась, но не больше, чем нравилась бы другая юная, красивая.

Сандугаш стала для него особенной по одной-единственной причине: она была необыкновенной, она видела во сне жертв и умела находить убийц, она предоставляла Федору возможности для охоты. Он был кровожадным зверем, как тигр, попробовавший человеческой крови, как волк-одиночка, готовый рвать всех на своем пути – не ради удовлетворения голода, а для удовлетворения своей потребности убивать. Но убивать тех, кто слабее, для него было не интересно. Ему нужна была достойная добыча. И таковой стали для него человеческие хищники, которых выслеживала Сандугаш.

Но просто жить рядом с женщиной, не обладая ею не сделав ее своей любовницей, он не мог, для него это было бы проявлением слабости или неудачи. Он должен был ее соблазнить… И он ее соблазнил.

Если бы Сандугаш могла никак не ублажать его кровожадную страсть, не давать пищу его зверю, – она бы отступила, ушла, бросила бы все московское, уехала в Выдрино…

Но она знала: в Выдрино страшные сны об убитых не оставят ее. Они будут терзать ее так же, как терзают здесь. И Федор был единственным человеком, который предложил ей выход. Он избавлялся от монстров из ее снов. Он спасал тех, кого эти монстры, не будучи остановлены, наверняка бы убили. Федор дарил ей ночи спокойного сна. Он избавлял ее от мучительной боли сострадания жертвам. Сострадание, не имеющее выхода, без надежды помочь – это немыслимо тяжело. Рядом с Федором Сандугаш не страдала из-за пепла, стучавшего в ее сердце.

Все было хорошо, пока к ней не пришла Таня.

Этот сон отличался от прочих. Сандугаш больше не была жертвой и не видела преступление глазами жертвы. Сандугаш увидела Таню со стороны. Совсем юная женщина, тоненькая, с прямыми темными волосами, спадающими до поясницы блестящим потоком, узколицая и большеротая, очень необычная, сразу и не поймешь, красива она или, наоборот, – редкостная дурнушка. Но скорее красива. Она держалась с уверенностью красивой женщины. Она улыбалась с нежным лукавством, когда вошла в спальню, где спали Сандугал и Федор, посмотрела на них (Федор лежал на боку, руку положив на живот Сандугаш, словно и во сне демонстрировал свою власть), – обошла кровать, приблизилась с той стороны, где лежала Сандугаш, села рядом, на краешек матраса.

– Я любила его, – сказала она, не размыкая губ. – Я хотела стать его женой. Ребенка от него хотела. Думала – надо перетерпеть. Дать ему то, чего он хочет. А потом, когда он женится, когда я забеременею, он начнет меня щадить. И мы будем просто семьей. Я любила его, я хотела, чтобы он был счастлив. Но он может быть счастлив, только когда другому больно…

Сандугаш лежала и сознавала, что спит, и сквозь сон смотрела на женщину в коротеньком шелковом халатике цвета крем-брюле, которая сидела на краю кровати и говорила с ней, не двигая губами. Сандугаш уже знала ее имя: Таня.

– Маму жалко. Она все еще надеется, что я вернусь. Ждет. Если бы она знала правду, возможно, ей было бы легче. Брата жалко. Мама совсем о нем не думает. Все мысли – обо мне, все надежды – на мое возвращение. Она не знает, что я лежу здесь. Под этим самым домом, залитая цементом. И вряд ли меня когда-то найдут. Ей бы брату побольше внимания уделять, а то ведь он подросток, трудный возраст. Сестренка у бабушки, ей легче, а брат всегда маму обожал. Он маму не оставит. Хотя она его оставила… Если бы она знала, что я мертва, она бы погоревала – и заметила брата. Что он рядом, что он живой.

Рука Федора, горячая и немыслимо тяжелая, давила на Сандугаш, не позволяя шевельнуться.

– Пойдешь со мной? – спросила Таня и взяла Сандугаш за руку.

Согласиться Сандугаш могла лишь в душе, потому что тело, речь были ей неподвластны. Но она согласилась – и оказалась вне тела, вне спальни. Она оказалась с Таней, в Тане.

Сандугаш увидела Федора другим. Более молодым. Почти юным.

Сандугаш увидела его квартиру – теперь он жил совсем в другом месте… Она увидела комнату со стенами, обитыми звукоизоляцией, и крюком, ввинченным в потолок. Первым делом разбогатевший Птичкин обеспечил себе комнату для своих игр.

Сандугаш почувствовала всю любовь Тани к Федору, все ее отчаяние, надежду, то вспыхивающую, то гаснущую, боль и унижение, и снова надежду. И то, как, цепенея от ужаса, Таня изображала возбуждение при прикосновении наручников к запястьям, как обжигал каждый удар плети, расходясь болью по всей коже, как горела иссеченная плоть, когда Федор впивался ладонями в ее бедра, и брал ее – как насильник, жестко, резко. Сандугаш видела его лицо, напряженное, сосредоточенное, словно для решения сложной задачи, когда он кончиком длинного хлыста старался попасть по самым чувствительным местам женского тела, подвешенного перед ним на цепи, перекинутой через вбитый в потолок крюк… Вытянутой в струнку, едва касающейся кончиками пальцев пола, и от этого напряжения всего тела еще болезненнее воспринимавшей каждый удар – как порез…

Сандугаш узнала, как трудно после порки надевать даже самое тонкое белье, что шелковое платье касается кожи, словно наждак. Узнала, как радовалась Таня, когда поняла, что у Федора она одна, потому что только она могла дать ему ту взаимность, которой он искал: женщину его мечты, с наслаждением отдававшуюся плети, с радостью протягивающую руки, чтобы он застегнул на них кожаные браслеты, крепящиеся к цепи или к изголовью кровати.

Таня давала ему женщину, которая любит боль. Из месяца в месяц, так долго, как не выдерживала ни одна продажная девка, не получая за все свои муки ничего, кроме возможности быть рядом с ним, Таня смогла убедить Федора, что она и правда любит боль. Он возил ее с собой всюду, чтобы была под рукой женщина, с которой он мог выплеснуть переполнявшую его злобу. Она сделалась для него необходимой, и он начал заговаривать с ней о будущем вместе, и она начала присматривать свадебное платье… И умерла внезапно, по время очередной «сессии», умерла от сердечного приступа: не моментально, нет, она умирала долго, но у Федора не было тогда ни своего прикормленного врача, ни больницы, где можно было бы ее спрятать и вылечить. А просто вызвать скорую к исполосованной свежими и старыми рубцами женщине, умирающей от инфаркта в комнате, приспособленной для пыток… Федор струсил.

Потом он отвез Таню к тому месту, где он строил свой дом. Дом, в котором она надеялась жить с ним. И с их общими детьми.

И теперь Таня лежала под домом, в котором Федор принимал своих новых девушек и укладывал их под плеть.

Под домом, где с Федором поселилась Сандугаш.

В то утро, после ночного визита Тани, Сандугаш проснулась одна. Федор уже ушел. Она одна лежала на их широченной – шесть человек в ряд могло бы уместиться! – кровати.

Ей хотелось собрать вещи и уехать. Но в этот день у нее была съемка и она не могла подвести, и уже некогда было собираться и искать другое жилье… И она боялась Федора. Если уезжать – то далеко. К отцу. В Москве он ее достанет. Если уезжать, то навсегда…

Она не была готова.

Она понимала, что поступает неправильно, но не могла заставить себя сделать так, как надо.

Когда Сандугаш сказала Федору: «Я все знаю про Таню. Я не могу больше с тобой жить» – он отхлестал ее по щекам, он накрутил ее волосы на свою руку и ткнул ее лицом в ковер и так взял, и она плакала от унижения, а потом плакала от немыслимого наслаждения, и не понимала себя, и проклинала свою слабость и его силу. И потом, лежа на этом ковре, Сандугаш пыталась понять, почему она чувствует себя оскорбленной, но при этом ей так сладко? Почему она не может возненавидеть Федора, а, напротив, – ей кажется, что она в него влюблена? Не так, как в Костю, иначе… Если любовь к Косте была как солнце, лившееся в ее сердце, наполнявшее сиянием и жаром ее кровь, и у нее крылья вырастали за спиной, и счастье было безбрежным, – то любовь к Федору была как яд, отравивший ее, пропитавший тело и душу, и единственным противоядием были скупые поцелуи и жестокие ласки Федора, и она была погружена во мрак, но не хотела выходить на свет, вообще ничего не хотела, только быть с ним…

Днем – выходить на подиум или позировать фотографам.

Ночью – быть с ним.

А потом случился очередной сон, после которого Сандугаш проснулась, хрипя и задыхаясь, и чужая кровь из перерезанного горла клокотала в ее горле, и во рту она ощущала вкус чужой рвоты, потому что во сне она была сразу и жертвой, и убийцей. Она была пятнадцатилетней детдомовской девчонкой, забеременевшей от «взрослого друга», мечтавшей выйти за него замуж, родить ребенка, стать счастливой, но для этого надо было его заставить бросить жену, старую толстую тетку, скучную дуру, преподавательницу МГУ, которой только бы книжки читать, и, конечно, он должен был избавиться и от нее, и от их дочурки, такой же скучной дуры, учившейся в колледже и мечтавшей стать биофизиком – вот сучка! – он должен был их бросить и быть счастливым с ней, ведь она настоящая, веселая, крутая, горячая, и, главное, – он ведь ее единственная надежда на нормальную жизнь, и она не хуже других, и какого черта, ей тоже хочется счастья…

Он перерезал ей горло. Перерезал ей горло, потому что не хотел бросать жену и дочь ради случайного приключения, ради упругой, аппетитной, но вульгарной и примитивной девчонки, он убил ее с тем же отвращением и с такой же решимостью, с которой давят таракана. А потом его вырвало прямо на ее залитый кровью труп.

Он завернул ее тело одеяло и вывез на свалку. Ничего более оригинального ему в голову не пришло. Он не был убийцей, он убил потому, что защищал свою привычную и вполне счастливую жизнь.

Сандугаш долго плакала, потому что ей было жалко девочку – пусть вульгарную, пусть примитивную, пусть готовую идти к счастью, ломая чужое счастье, но все же – такую несчастную, одинокую и так недавно – живую! Жалко было ее ребенка, который очень недолго, но был живым и желанным. И жалко убийцу… Ей впервые было жалко убийцу. Это было страшное чувство.

К счастью для себя, на следующую ночь она увидела очередного серийного насильника и душителя. Она зацепилась ментально за него и вызывала это видение каждую ночь, пока не выследила… И не сдала его Федору.

На время мысли о том, чтобы уйти от Федора и уехать в Выдрино, она отложила в дальний угол. Не сейчас, потом…

Иногда в вещих снах к ней снова являлась Таня. Но уже не разговаривала с ней. Просто попадалась на пути, в самых неожиданных местах, молча стояла посреди заснеженной улицы в своем коротеньком шелковом халатике, с распущенными длинными волосами, с обнаженными длинными ногами. Стояла и смотрела.

Таня не пыталась предупреждать или пророчествовать, не просила найти ее тело или известить ее мать. Она просто присутствовала, и Сандугаш к ней привыкла.

Быть может, знание о том, что случилось с Таней, видение Тани были посланы ей в знак предупреждения? Ведь прежде никогда жертва не разговаривала с Сандугаш. И не появлялась так настойчиво и регулярно.

Сандугаш знала, что Федор – чудовище, что она ему нужна только для охоты на монстров в человеческом обличие, прежде всего – для охоты на монстров… Ее тело желанно для него, но он найдет и других желанных. Ее способности, ее сущность – вот что притягивает его больше всего. Но он не потерпит никакого протеста, никакого бунта.

Сандугаш знала, что сама она влюблена в Федора. Странной, неправильной, извращенной любовью, но все же – влюблена. Нет, это была не такая ослепляющая, лишающая способности мыслить любовь, какую она испытывала к Косте. Нет, это было что-то другое. Смесь нежности, благодарности, любопытства и страха, и вожделения, потому что секс с Федором приносил ей такое наслаждение, которого она не могла себе и вообразить.

Но прежде всего, конечно, благодарность.

За «приз зрительских симпатий», который, как она узнала только через месяц после конкурса, был инициативой Федора и был им же уплачен.

За то, как серьезно он относился к ее снам, в которых Сандугаш видела преступников глазами их жертв, – и Птичкин, по тем немногим данным, которые Сандугаш успевала заметить во сне, почти всегда находил преступников. И делал так, чтобы они больше никому не могли навредить.

Была Сандугаш благодарна Федору и за то, какой он окружил ее заботой и роскошью, как был внимателен, угадывая каждое ее желание.

Да, она была востребованной моделью, но когда еще она станет по-настоящему известна и сможет получать по-настоящему серьезные гонорары! А благодаря Федору она могла вовсе не думать о деньгах. Она жила как наследная принцесса и довольно быстро забыла, как это – жить иначе, как это – экономить. Словно это и не в ее жизни было, словно она родилась в дворянском гнезде и с детства ела золотой ложкой.

Благодаря Федору у нее было все.

Именно эта причина – благодарность, благодарность за все, что он для нее сделал и продолжает делать! – привела ее в подвал, в котором Федор Птичкин обустроил пыточную комнату для БДСМ-игрищ. Сандугаш хотелось, чтобы он тоже получал наслаждение от близости. А он признался, что для него удовольствия не может быть, пока он не причинил партнерше боль.

Сначала все было не так уж страшно. Вернее, страшно, но не так уж больно. Сначала Федор ограничивался стулом для порки: странное устройство из тяжелого, хорошо отполированного дерева. Руки и ноги Сандугаш фиксировались ремешками. И она оказывалась плененной в непристойной позе, стоя на коленях, с раздвинутыми ногами, приподнятым и выставленным задом. Федор бил ее ремнем, и от каждого удара ее словно обжигало, и под конец казалось, что зад горит и распух, и она готова была умолять его о том, чтобы он прекратил, но всегда именно в этот момент он отбрасывал ремень, и по его тяжелому дыханию, резкому вжиканию молнии, шуршанию одежды Сандугаш знала, что сейчас он… Но он входил в нее всегда чуть раньше, чем она была готова, и это было больно, и больно было ощущать, как его горячее тело прижимается к ее пылающим ягодицам. Всякий раз ей казалось, что она не сможет испытать наслаждение. И всякий раз она его испытывала, несмотря на боль…

С ремня Федор перешел на жесткую плетеную плеть. Она жалила сильнее и оставляла полосы, и боль была такая, что от каждого удара у Сандугаш брызгали слезы из глаз и она мычала сквозь кляп. А потом он брал ее жадно, жестко. А потом отвязывал и был так нежен! Она и не знала, что Федор может быть таким нежным, пока не согласилась принимать участие в его играх.

Если бы ей кто-то сказал, что она станет это делать, она бы возмутилась и посмеялась.

А теперь регулярные порки стали частью ее жизни. Частью ее интимной жизни. И, лежа потом в объятиях Федора, она думала, что возможно, порка станет частью ее семейной жизни… Вдруг он захочет на ней жениться? Эту мысль Сандугаш тут же прогоняла. Она вспоминала Таню.

Но как же трудно было Сандугаш оторваться от Федора!

Она цепенела от ужаса, когда ей чудился желтый отблеск в его глазах. Когда ей чудился волчий оскал на его лице.

Это случалось все чаще, но, несмотря на ужас, она была заворожена, пленена, она не находила в себе сил разорвать эти невидимые узы.

Она перед самой собой оправдывалась тем, что Федор ей нужен: он уничтожает нелюдей, являющихся ей во сне. И сама понимала, что это – оправдание.

На самом деле ей просто, безо всяких причин, был нужен Федор. Такой, какой есть.

Нет, Сандугаш не полюбила боль. Но привыкла к ней. Боль стала частью ее жизни с Федором. Частью того нового странного мира, где все было – не как в Выдрино, где она жила в особняке, ездила на машине с шофером, где у нее была телохранительница. Где другие девушки и обслуживающий персонал во время подготовки к фотосъемке или дефиле, старались не замечать, как исхлестаны ее ягодицы. Не осмеливались перешептываться и хихикать. Где великолепная Марианна Николаевна, хозяйка модельного агентства, если и замечала, то со вздохом отводила глаза. Сандугаш стала содержанкой богатого, очень богатого человека, у которого имелись специфические пристрастия. Но если раньше Птичкин постоянно искал себе свеженькую девушку, то теперь он хранил верность одной. И вообще – он переменился. Эту перемену заметили все, кто его знал.

Возможно, он даже полюбил Сандугаш.

Возможно.

Так думали многие. Даже телохранительница Лола. Пока не случилось все это…

Накануне Сандугаш видела сон. Один из тех самых снов.

Она видела себя усталой молодой женщиной. Она спешила домой по размокшему снегу, ступала в ледяные лужи, и холод протекал в ее потрепанные ботинки, и лицо горело от холода, и губы застыли, и она почти до слез ненавидела свою жизнь и все, что с ней случилось: москвичка, из семьи университетских преподавателей, поступила с первой попытки на престижный культурологический, а в девятнадцать по большой любви вышла замуж, а через год родила мальчиков-близнецов… Один, Максимка, здоровенький. Второй, Олежка, с тяжелым неврологическим заболеванием.

И все, все были против нее и Олежки. Все. Антошенька, муж любимый. Родители. Младшая сестра, Ксения, которой старшую, Машу – ее звали Машей! – всю жизнь ставили в пример. Ксения поступила на физмат и стала гордостью семьи, а Маша… Кем стала Маша? Живым угрызением совести? Муж ушел. Материально помогал. А она с Олежкой все по больницам и по больницам. Максимка – у родителей. А у них – работа. Была бы бабушка Машина жива, она бы помогла и с Максимкой, и с Олежкой… Но бабушка лежала на Николо-Архангельском вот уже пять лет.

И все, все предлагали отдать Олежку в специальное заведение. Все, начиная с врачей, которые Маше сочувствовали, но говорили, что Олежка безнадежен, он никогда не будет понимать человеческую речь, реагировать, испытывать привязанностей… Заканчивая мамой и Аней. Ладно – муж и отец. Они мужчины. Они понимают. Но мама и Аня… Они ее предали. Они все ее предали.

Когда Антон подал на развод – Маша согласилась, она была измучена, оскорблена, ей хотелось швырнуть ему этот развод в лицо, и она была уверена, что все равно платить он будет больше, чем присуждаемые алименты, а его отсутствие в их с Олежкой жизни будет разве что узаконено, так пусть себе катится… Но вскоре она узнала, что Антон снимает квартиру вместе с новой пассией. Очень красивая, очень нежная, очень внимательная – все, что слышала о ней Маша, было с эпитетом «очень». И Антон приводил ее – свою новую, эту шлюху, эту дрянь! – к родителям Маши. И она всем понравилась. И… И они отдали Максимку. Они все – родители и Аня – предали Машу и Олежку. Они были на стороне Антона и его шлюхи – иначе Маша и в мыслях даже называть эту женщину не могла, хотя где-то в самых глубоких глубинах разума понимала, что не права, что не шлюха эта женщина, что, возможно, она даже неплохая, она же стала Максимке матерью, той матерью, которой не была Маша, потому что не могла равно разделять заботу между здоровым Максимкой и тяжело больным Олежкой. Если она скрывалась от усталости – то не на Олежку же, на Максимку, за то, что здоровым родился и осмеливается требовать ее внимания!

Переселившись окончательно к Антону, мальчик расцвел. И Маша не могла этого не замечать. В прошлом году Максимка пошел в школу. Эта – Маша все еще не могла назвать вторую жену Антона по имени – эта водила его и встречала, помогала делать уроки, ходила на родительские собрания. Одни раз Максимка с Антоном навещали Машу и Олежку, так Максимка сказал с нескрываемой радостью: «Все думают, что она моя мама, говорят, глаза одинаковые, правда, смешно, мам?» И Маша не сдержалась – наотмашь хлестнула его по лицу. Антон увел ревущего сына, бросив бывшей жене напоследок: «Тебе в психушку пора. А мы больше не придем. Встречаться будем на моей территории. А руки еще раз распустишь – вообще эти встречи прекращу».

Но как же он мог не понимать ее горя, ее отчаяния? Чужую женщину считают матерью Максимки. Олежка никогда не будет даже понимать речь… А Максимка смеется над тем, что за его мать приняли – чужую. Гаденыш! Предатель! Все они – предатели…

Маша все силы отдавала Олежке, все ресурсы, а что оставалось – уходило в ненависть. К родителям здоровых детей. К здоровым детям. Но главное – к своим собственным родителям, к сестре, к бывшему мужу и к его теперь уже законной жене… Иногда чувствовала всплески ненависти к Максимке, который был так нескрываемо счастлив с мачехой и все с меньшей охотой навещал мать и брата.

Маша не бедствовала. Ей помогали материально все: и Антон, и родители, и даже Аня, которая, отучившись, вышла на работу и теперь стремительно делала карьеру. Ей помогали, и она могла нанять няню, могла бы, наверное, одеваться получше, но она предпочитала жить так, чтобы все видели: у нее беда, ее бросили в беде! Она наряжала Олежку, она покупала ему самые продвинутые коляски, а сама ходила практически в рванье. Да, она приглашала домой медсестру, если самой надо было отлучиться, но вообще предпочитала всюду ходить с коляской, в которой вяло лежал Олежка. Пусть видят. Пусть все видят.

Сегодня она тоже вызвала медсестру. Погода была уж очень гадкая, нельзя вывозить мальчика в такую погоду. А Маше надо было сходить за лекарствами и питанием для Олежки. И если лекарства она получала по рецепту, бесплатно, и ей надо было явиться в аптеку при поликлинике, то питание она могла бы заказать на дом… Но она предпочла придти сама. В изношенном пуховике, в свалявшейся шапочке, с серым от усталости лицом, с тусклым ненавидящим взглядом. Ей было важно, чтобы ее видели: видели, как она мучается. От этого мучения становились не то легче, не то слаще, она и сама понять не могла…

Маша шла по ледяным лужам, за спиной – тяжеленный рюкзак, набитый банками лечебного питания, в душе – тоска, выжигающая тоска.

Жизнь ей не нравилась. Жить ей не хотелось.

Но умирать она тоже не хотела!

Однако в этот вечер ей пришлось умереть.

Маша срезала, как всегда пройдя не по светлой улице, а через темный двор, нырнула под арку – и не обратила внимания на шаги, на то, что кто-то догоняет ее сзади, за эти годы она перестала видеть в себе женщину, и она не думала, что кто-то увидит, что ей надо бояться чего-то… Разве все самое страшное с ней не случилось?

И когда он накинул удавку ей на шею, и она билась, сопротивляясь – из-за рюкзака ему не удалось придушить ее быстро и тихо, – Маша все время думала, почти отстраненно, возмущенно: как, еще и это? Разве мало с нее мук? Так еще и это?

А потом ей показалось, что она давится собственным языком, перед глазами расцвели огненные цветы – и опали, и она уже не почувствовала, как упала на асфальт, в мокрое ледяное крошево…

И как он оттащил ее к стене, и как торопливо и торжествующе выплеснул на нее свое наслаждение: ему насиловать было не надо, ему хватало убийства, во время удушения он получал больше, чем рядовой мужчина мог бы получить во время ночи любви с самой искусной куртизанкой.

Он убивал не в первый раз. И не в последний.

И когда он ушел от тела Маши – Сандугаш перестала быть ею, она стала им.

Она спустилась с ним в метро, ехала с ним на маршрутке, вошла в подъезд многоквартирного дома в Алтуфьево, открыла ключами дверь двухкомнатной квартиры, которую он делил с матерью, любительницей телесериалов, мечтающей о том дне, когда ее сын наконец женится и она понянчит внуков…

Улица, номер дома, подъезд, квартира – Сандугаш собрала все данные.

Она знала теперь даже больше, чем знал убийца. Он думал, что на его счету четырнадцать жертв. Сандугаш знала, что он забыл о самой первой, с которой все началось: его сознание просто стерло воспоминания о его первой любви, о девочке Оле, стриженой под мальчика, с которой он пытался совершить то, что делают взрослые, а когда он распалился – она вдруг начала отбиваться, кричать, что хватит, что больно, дурак, отпусти, и он схватил ее за горло, чтобы она не кричала, и пока сжимал ее шею, он получил свое первое настоящее наслаждение… Но Олю он любил – и потому не помнил. Не числил в списке жертв.

Пробудившись от этого сна, Сандугаш, как всегда, судорожно пила воду, а потом выскочила на балкон – было холодно, она накинула только шелковый халатик, но ей необходимо было подышать свежим воздухом, чтобы избавиться от его запаха, от вони плохо вымытого тела и засохшей спермы.

А потом она пошла искать Федора. И выяснила, что он уже уехал.

Она ждала его весь день, в нетерпении, не в силах ни на чем сосредоточиться.

Она записала все, что увидела во сне.

Когда Федор пришел – Сандугаш бросилась к нему… А он не так это понял. Он думал – она стосковалась по нему как по мужчине. А она ждала его, как своего дрессированного волка, как охотничьего пса, которого она сможет пустить по следу.

И, когда она все рассказала Федору, его глаза вдруг побелели.

– Значит, ты и так теперь можешь? Переходить от одного к другому? От жертвы к убийце? Ты становишься все сильнее и опаснее, Сандугаш…

Его голос звучал как-то странно. Словно это был не его голос.

И что-то словно толкнуло Сандугаш. Словно пришло осознание. И она сказала:

– Федор, я знаю, кто сидит в тебе. Кому надо все это… Он забирает власть над тобой. Скоро тебя и не останется. Надо его изгнать. Нам надо поехать к моему отцу. Он поможет. Ты будешь свободен и ты станешь другим.

– А зачем мне становиться другим? Разве я такой тебе не мил?

Он подхватил ее на руки и понес. По ступенькам – вниз, вниз, в свой подвал. Бросил на кровать, затворил дверь. Не запер. Не запирал, потому что был в своем доме, потому что никто не смел ему перечить. Ей повезло, что он не запер…

Он стянул водолазку через голову и бросил на пол, но Сандугаш встала с кровати.

Федор молча указал ей на стул для порки.

– Нет, – сказала Сандугаш. – Сегодня ты должен охотиться. Надо остановить его прежде, чем он убьет еще одну женщину.

– Я не терплю, когда мне говорят «нет» и портят удовольствие.

Он шагнул к ней и рывком спустил с плеч шелковый халатик.

– Нет, – повторила Сандугаш, стоя перед ним в своей ослепительной, уязвимой наготе. – Федя, если сегодня ты захочешь игр вместо того, чтобы остановить этого мерзавца, я уйду от тебя. Такой ты мне не нужен!

– Так уходи. Только красоту свою ты мне оставишь, – спокойно ответил ей Федор.

И молниеносно вскинул кулак, обрушив его в лицо Сандугаш.

А потом он ее бил, бил, бил, бил…

Пока не ворвалась Лола, которая неясно как узнала, что тут происходит, и не побоялась восстать против самого Птичкина, известного своей жестокостью и мстительностью.

Говорить Сандугаш не могла. У нее была сломана челюсть.

Лола протянула ей айфон, и Сандугаш смогла набрать текст:

«Птичкин убьет тебя».

– Нет, – ответила Лола. – Теперь уже вряд ли. Он мне деньги предлагал в награду за то, что я хорошо тебя защищаю. Я не взяла. Шесть дней прошло… Он не из тех, кто месть маринует. Он бы меня уже убил.

«Как папа узнал?»

– Я ему позвонила. В больницу я с тобой поехала, но тебя сразу забрали. Тогда я вернулась в дом. Птичкин там был, но как неживой. Позволил мне собрать вещи для тебя. А заодно я твой телефончик прихватила. Чтобы твоим позвонить.

«Он давно тут?»

– Пять суток. Не ел, не спал, возле тебя сидел, и то поет что-то, то бормочет, в бубен звенел… Медсестры его выгнать хотели, но он так взглянул – они перепугались. А потом он одной сказал, что у нее в легком опухоль, пока крошечная и можно оперировать и жизнь спасти, но тянуть нельзя. Она проверила – и правда. А другой сказал, что если она поменяется сменами и ночь дома проведет, то у них с мужем будет секс и она забеременеет, а она давно так ребенка хотела… А врачу сказал, что у него два микроинсульта было, а третий будет настоящий, если врач не начнет высыпаться и не перестанет так много мяса жрать. Врач на него посмотрел как на шизика, а потом МРТ все же сделал, и правда: два микроинсульта. Да и откуда твой отец мог знать, сколько врач мяса жрет? В общем, теперь его уважают и боятся все.

«Он где?»

– Спит в свободной палате. Тебе полегчало. Ты совсем была плоха, а тут вдруг лучше и лучше, лучше и лучше, и я уговорила его пойти поспать, пока я с тобой посижу. Он поверил, что я никого к тебе не подпущу.

«Федор?»

– Не навещал. Цветов не посылал. На коленях у дверей палаты не стоит. Вообще признаков жизни не проявлял. Но платит за твою больницу он.

Сандугаш хотела еще спросить, насколько сильно Птичкин ее изуродовал, но открылась дверь и вошел отец.

– Через три дня домой летим. Я билеты заказал.

Лола вскинулась, но отец остановил ее, выставив перед собой ладонь.

– Не тревожься. К тому времени она своими ногами ходить будет. Но исцелит ее только лес. И только воды Байгала помогут ей раскрыть то, что до сих пор было в ней как в запертой шкатулке… А когда этот чуть не убил ее – шкатулка приоткрылась. И больше не могу я Сандугаш держать в стороне от моих знаний. Придется учить. Быть ей шаманкой.

Сандугаш смотрела на отца, оцепенев.

Она видела его – человеком немолодым, усталым, в теплом спортивном костюме, со свежевыбритым лицом, с порезом от бритвы на щеке, с мыльной пеной на ухе.

И вместе с тем – она видела его гигантом, подпирающим потолок, сутулым, покрытым жесткой кабаньей шерстью, она видела клыки, торчащие у него изо рта, и она видела посреди ладони его простертой руки словно бы огненный водоворот…

Отец усмехнулся. Он понял, что Сандугаш видит его таким, каков он есть.

Он подошел к кровати и положил руку ей на грудь, поверх повязок.

И будто нежный жар июньского солнца хлынул ей в сердце, побежал с кровью по сосудам, наполнил все тело.

Сандугаш заснула.

Она проспала двое суток, напугав врачей, но сколько ни укладывали ее под разные аппараты – все показывали норму. Нормальный здоровый сон. А повреждения стремительно заживали. Кости срастались. Так, словно время ускорилось, пока Сандугаш выбыла из этого мира в свой сон.

Сандугаш спала и не видела Байгал, свинцово плещущие воды, лес, птичку-соловья, перелетающую с ветки на ветку и увлекающую ее куда-то в чащу… Сандугаш во сне шла за соловьем и знала, что в чаще ее ждет самое прекрасное, что только возможно в жизни. Она не знала – что. Но была уверена: оно там. Надо только прийти.

После двухсуточного сна с нее сняли повязки. И она попросила зеркало. Медсестра вздохнула:

– Ты только не переживай сильно. Сейчас хирурги-косметологи чудеса делают. Все вернут, еще лучше будешь.

Сандугаш подняла зеркало к лицу.

Нет, она не закричала, не зарыдала, не упала в обморок, хотя видела наполовину обритую голову со змеящимся шрамом, расплющенный нос, рассеченную и зашитую бровь и самое страшное – ее губы словно взорвались изнутри, она даже понять не могла, как можно такое сотворить с человеческим ртом всего лишь ударами ботинок, выглядело это так, словно плоть расплавил ожог… Она не закричала и не зарыдала только потому, что видела в зеркале и другое свое лицо. И это лицо было намного прекраснее того, которое было у нее до избиения. Прекраснее лица, которое тиражировали глянцевые журналы. Это лицо светилось, от этого лица не хотелось отводить взгляд, хотелось любоваться и любоваться им, и Сандугаш сидела, впившись взглядом в зеркало, пока обеспокоенная медсестра не забрала зеркало из ее руки.

– Укольчик успокоительный не хочешь? Сразу все станет по барабану…

– Нет, – улыбнулась Сандугаш. – Все хорошо.

– Да уж, хорошо. Лучше не бывает, – буркнула медсестра.

Она не могла видеть тайную красоту Сандугаш. Она видела только явное.

То, что внешней красоты у Сандугаш больше не было.

Еще сутки ушли на окончательные обследования. А потом Лола отвезла Сандугаш, закрывающую лицо шарфом, и Бату Номгоновича в аэропорт. И восемь огромных чемоданов, которые она лично собрала.

– Я не хочу ничего забирать из Москвы, – прошептала Сандугаш.

– Мне их посреди зала отлета бросить? – фыркнула Лола – Тут все твое. Хочешь – дома раздай, хочешь – сожги. Но в его доме вещи, которая касалась твоего тела, не осталось. Я не позволила. Даже самых маленьких трусиков не оставила ему.

– Я не хотела ничего брать от него!

– А я не хотела ничего оставлять!

– Прекрати, Сандугаш, – вдруг сказал отец. – Она права. Незачем одежду оставлять в доме врага.

Лоле отчаянно хотелось лететь с ними. С Сандугаш.

Но Бата Номгонович сказал:

– Нет. Там не до тебя будет. Не до чужих. Потом, если захотите, повидаетесь.

И Лола осталась в Москве. С завязанным на левом запястье плетенным из кабаньей жесткой кожи шнурком, с которого свисала костяная фигурка собаки. Этот амулет подарил ей Бата Номгонович.

– Собака – это твой дух, если бы ты шаманом родилась. Но хоть ты и не шаман, дух в тебе сильный. Этот амулет поможет тебе жить с твоим духом в союзе. Теперь ты будешь чуять, если против тебя – зло. По запаху будешь отличать лжецов и ненавидящих. Это самое малое, что я могу сделать для тебя. Ты спасла мою дочь…

Лола поглаживала пальцем фигуру собаки. И спокойное знание, что Птичкин не станет ей мстить, точно не станет, заполняло ее душу. Впервые за все эти страшные дни она выдохнула. Но скучать по Сандугаш она начала как только та прошла паспортный контроль. Даже непонятно, почему. Вроде общего-то у них было мало. Но привязалась Лола к Сандугаш. Всем сердцем. Было в этой красивой девочке что-то такое… Помимо красоты… Свет какой-то. И теперь, когда красоты не стало, свет – он остался.

Вздохнув, Лола пошла к парковке, где оставила свой автомобиль.

Шла и думала, что лучше уж так. Лучше потерять Сандугаш вот так, чем похоронить… А именно этим и могло закончиться.

Птичкин хотел ее убить. Лола была достаточно опытна, чтобы видеть это. Нет, не по глазам, не по лицу, она его лица и не разглядела в тот момент. По его движениям. По тому, как он бил, с какой силой, не сдерживаясь, как старался попасть по уязвимым местам.

Птичкин мог убить Сандугаш. И сейчас она провожала бы не живую девочку, уезжавшую с отцом на родину, а «груз 200».

Хотя, может, и в Москве бы похоронили. Марианна была щедрой и совестливой в некоторых вопросах и уж похороны своих подопечных всегда оплачивала.

Могила у Ксюши красивая, над ровным свежим холмиком ангел белокаменный в молитвенном жесте пухлые руки сложил. Самая красивая могилка на окраинном кладбище. Под мраморным памятником – всегда лампадка теплится. И цветы всегда свежие, ее любимые белые розы.

И сама Ксюша – тоже красивая. Случайные прохожие, когда идут мимо ее могилы, всегда хоть на пару мгновений задержатся. Такое лицо улыбается им с холодного памятника, такая девушка. И всего двадцать лет! Еще поди и не было ничего в ее жизни. Не успела, не дожила, зачем-то поспешила прыгнуть в чужую электричку и умчаться неведомо куда. Сокрушенно покачают головой – никому от смерти не уберечься, даже таким красавицам.

В одном они были не совсем правы – Ксюша успела очень многое. За неполный двадцать один год, что ей было отмерено провести под луной, она как будто бы три жизни провела. На целый сериал мексиканский сюжетов хватило бы.

Были у нее и карибские закаты, и лучшие отели Парижа, и вечеринка, на которой она перебрала шампанского и делала селфи с голливудскими звездами, и слава, и деньги, и политик известный в любовниках, и легкомысленное замужество, и скандальный развод, и сотни алчущих ее внимания друзей, полудрузей и вообще не пойти кого.

Даже после смерти у нее оставались поклонники. Приходили на могилку и пили там, салютуя пластиковым стаканом мраморному памятнику. Как будто бы им не хватило живой Ксюши, как будто бы хотели посмертно ее добрать, еще хоть кусочек откусить.

Родилась Ксюша звездой. Правда, никто об этом не знал, кроме ее самой. Зато сама она – сколько себя помнила – всегда знала, жизнь у нее будет не такая, как у всех вокруг. И ее даже не задевало, что эти планы кажутся всем пустой детской фантазией. И плохо соотносятся с коммунальной квартирой, в которой она жила с родителями и старшей сестрой, с мрачноватым подмосковным поселком барачного типа, с подружками-одноклассницами, которые в десять лет попробовали курить, а в двенадцать уже вовсю зажимались с мальчишками. С той серостью, которая была ей, вроде бы, уготована. Но нет – Ксюша даже не просто верила, она знала точно, что она – принцесса и звезда.

Говорят, что нет ничего важнее непоколебимой веры в себя и в выбранный путь. У Ксюши эта вера была, поэтому ее путь был легким. Она словно не добивалась благ – она просто приходила и забирала заслуженное. Спокойно и твердо.

Лет с пяти Ксюша знала, что она – красавица. Старалась не показывать виду – она вообще была сдержанной для ребенка. Если мать замечала ее у зеркала, следовала неприятная сцена, в которой малолетнюю Ксюшу называли чуть ли не проституткой. Поэтому девочка любовалась на себя исподтишка, украдкой.

У нее была необычная внешность. Высокая бледная девочка, как будто бы выцветшая, на солнце выгоревшая. Стебелек степной травы. Волосы белые, ресницы – белые, и глаза – тоже какие-то белые. Девочка-призрак, девочка-зима.

Чтобы оценить такую сложную необычную красоту, нужен хороший вкус. Искушенный. Окружение Ксюши таким вкусом не отличалось, поэтому ее с детства считали гадким утенком. В семье, в школе. Вот сестра ее, Наташа, – совсем другое дело. Крепко сбитая, черноволосая, с блестящими бровями, трогательно сросшимися на переносице, сочными яркими губами. Самая популярная девочка в школе, признанная королева. А Ксюша – королева тайная. Зато настоящая. Которую ждала не бутафорская корона, а настоящая, бриллиантами усыпанная.

Ксюша с детства знала, что ее главная задача – преодолеть тот мир, в котором ей суждено было родиться, вырваться туда, где ее примут, поймут и оценят. Дождаться своего шанса, один раз показаться – и все, Ксюшу уже не отпустят.

Наивно, конечно. Учитывая, что в жизнь, к которой она так стремилась, попадают лишь единицы, а желающих – целые толпы.

Но все вышло так, как ей и представлялось. И даже раньше, чем она могла мечтать.

Ксюше было неполных тринадцать лет, когда она вместе с классом поехала в театр, в Москву. Не то чтобы у нее был конкретный план действий. Но ведь упование на чудо – тоже план. Каждую минуту чудеса и возможности проплывают мимо людей – а те, погруженные в будни, не замечают. Для того чтобы Фортуна тебе улыбалась, нужно не везение, а правильно настроенное зрение. И быстрая реакция.

Это было как в кино. Вот автобус, на котором их класс привезли на экскурсию, припарковался у театра. Все рассеянно вышли, Ксюша – в последних рядах. Вот она заметила припаркованную рядом иномарку, из которой выходил мужчина в дорогом кашемировом пальто. Мужчина показался ей, тринадцатилетней, стариком. Хотя было ему всего тридцать пять лет. Он поймал Ксюшин взгляд, обернулся и улыбнулся ей. Любопытная белесая девочка. Необычная такая. Как русалка из сказки.

Вслед за мужчиной из машины выбралась красавица с капризным лицом. Жена его. Статная, холеная, на плечи наброшена соболья накидка, на ногах – туфельки, и это в зимнюю слякоть. Они оба были как из другого мира.

И что-то такое Ксюша почувствовала – что-то такое в небрежной улыбке этого незнакомца. Что заставило ее броситься вперед, оттолкнув учительницу, пытавшуюся ее удержать. Подбежать к нему и ухватить за рукав пальто.

– Мне нужна ваша помощь!

– Да? – удивленно посмотрел на нее незнакомец.

– Помогите мне стать фотомоделью! – выпалила Ксюша. – Или актрисой.

– Данила, пойдем, – скривилась женщина в соболях. – Это какая-то ненормальная.

Но мужчина уходить не спешил. Смотрел на Ксюшу.

– А почему вы решили, что я могу в этом помочь?

– Не знаю, – честно ответила девочка. – Но мне так показалось.

В тот момент весь мир был против нее. Она была одиноким воином, готовым держать удар до последней капли крови. Одноклассники застыли, готовые насладиться ее позором и унижением и все последующие совместные годы помнить о том, как она со свиным рылом полезла в калашный ряд. Учительница побелела от гнева. Красотка в соболях с нелогичной кошачьей ревностью пыталась утянуть мужчину в театральное фойе. И только она, Ксюша, была готова спокойно забрать свое.

– Вот мой телефон, давайте руку, – это было бы так нагло и пошло, если бы исходило не от ребенка с невинным взглядом и серьезным лицом. Ксюша достала из портфеля погрызенную ручку и записала свой номер на его ладони, большой и теплой.

– Девочка, я сейчас милицию позову! – пригрозила жена мужчины.

– Лиза, ну хватит! Это просто ребенок.

– Я не просто так прошу! – учительница уже добралась до Ксюши, цепкими лапами ухватила ее за шиворот, потащила обратно, извергая шипение: «На второй год останешься, на всю школу опозорю!». – Мне просто очень плохо! Я не там, где должна быть. И мама меня бьет! Я вас увидела и поняла, что вы мне поможете.

Она говорила быстро-быстро, чтобы успеть. Все запомнилось как в замедленной съемке. Учительница втаскивает ее в автобус. В театр не пойдешь, будешь ждать одна здесь. И прощальный взгляд мужчины. Просто взгляд, но Ксюша нутром почуяла – все у нее получилось. Она смогла.

Целая вечность между тем февральским вечером и ее новой жизнью, в которой она блистала, с легкостью отвергала бриллианты очередных поклонников и позировала для журнальных обложек.

Тот мужчина, Даниил, стал ее дверью в новую жизнь. В театр она тогда не попала – ну и ладно. Сидела в холодном автобусе и улыбалась в никуда. Предвкушала. Ох, как измывались над ней потом вернувшиеся одноклассники – с молчаливого одобрения учительницы!

«Наша Сашка в малолетние шлюхи подалась!»

«Вот вы, девочки, теряетесь, а Сашка уже мужиков на улице снимает, папиков!»

«Теперь ты, Сашка, нам не ровня – сейчас тот мужик как бросит свою жену, будешь вместо нее на мерседесах кататься! Да-да, ради тебя, убогой, и бросит!»

Смех, ухмылки, тычки – все ей было нипочем. Она как будто бы была уже не с ними, как будто бы увидела собственное будущее, которое было во много раз сильнее настоящего. А когда ты очень-очень ждешь чего-то, все невзгоды переносятся легко.

Ее мать вызвали к директору – вернулась она мрачная, с порога отвесила Ксюше оплеуху и объявила, что отныне никаких новых вещей у нее не будет, и прогулок не будет, и даже книжек. И сладостей. Ничего не будет – кроме школы и бесконечного наказания. Пусть сидит и думает о своем поведении. Домашняя тюрьма.

И по школе пополз слушок – все обсуждали ее дерзость. Смеялись над глупой наивной и наглой Ксюшей.

И зря смеялись – спустя неделю мужчина по имени Даниил набрал ее номер. Ее ангел-спаситель. Ксюше повезло – в тот момент она была дома одна, сама взяла трубку. И сразу узнала его голос.

– Наконец-то это вы!

– Да я сам не знаю, зачем звоню, – смутился Даниил. – Из головы не выходишь. Нет, ты там не подумай чего, я же не извращенец. Но как будто бы ко мне за помощью обратились, а я молчу.

– Виноватым себя чувствуете? – подсказала Ксюша.

– Скажи, а тебя правда, что ли, дома бьют?

– Правда.

– Мать одна тебя воспитывает?

– Одна. У меня еще сестра старшая есть, но у нас разные отцы. Вот ее мама любит. А я – случайная ошибка. Так она говорит.

– И почему ты хочешь стать фотомоделью? Сколько тебе лет-то вообще?

– Почти тринадцать. А кем же мне еще стать. Я ничего не умею. Учусь плохо. Зато я красивая и трудолюбивая.

– И слишком взрослая для почти тринадцати лет… Что же мне с тобой делать, девочка Ксюша. Может, давай я участковому вашему наберу? Он придет и мамке твоей мозги на место поставит.

– Только хуже мне сделаете. Лучше заберите меня отсюда, вы же можете.

– Смешная ты. Что же я могу. Не усыновить же тебя. Лиза, моя жена, и так мне весь мозг вынесла из-за тебя.

– А мы ей ничего не скажем, – серьезно предложила Ксюша. – Давайте хотя бы встретимся.

Это было сложно и болезненно. Как в мрачной сказке. Взгляд ребенка верно выхватил из толпы именно «того» человека. Даниил действительно к ней приехал. Он волновался – не из-за Ксюши, конечно, а из-за того, что такое свидание может подпортить его репутацию. Поэтому приехал он не один – взял с собою специально нанятого детского психолога.

Одноклассники недоверчиво смотрели, как Ксюша после уроков усаживается в блестящий, похожий на полярного кита, мерседес. А водитель почтительно открывает перед нею дверь.

Ксюшу отвели в тихую кондитерскую, накормили пирожными с чаем. Даниил преимущественно молчал, а психолог задавал сотни вопросов, на которые она терпеливо отвечала. Семья Ксюшина жила бедно, пирожные ей доставались нечасто, но из-за волнения у нее не было аппетита. Все жизненные силы уходили на то, чтобы казаться спокойной. Ей не было еще и тринадцати лет – а какая врожденная мудрость. Умение сказать правильные слова в нужный момент. А в другой момент – промолчать.

Этот врожденный талант к игре в итоге и поможет ей подняться на самый верх. Но не убережет от преждевременной гибели.

За пять с лишним часов до смерти Ксюша подписала контракт с французами. Косметика, жирный годовой контракт. Ее лицо в телевизионном ролике, на билбордах, в журнальной рекламе. Этому предшествовали почти полугодовые переговоры. Ксюша трижды моталась на кастинги в Париж. Французы выбирали четверых девушек – мулатку, альбиноску, жгучую брюнетку и азиатку. Им хотелось, чтобы это были свежие нераскрученные лица, но чтобы в каждой из четырех был потенциал топ-модели. Букеры искали девушек по всему миру. Самым необычным выбором была мулатка, которую случайно нашли в далекой алжирской деревеньке. Пятнадцать лет, дикая, напуганная, никогда не мечтавшая о славе. Родители долго ее отпускать не хотели. В ее контракте было прописано, что старшая замужняя сестра девушки повсюду следует за ней. Никаких конфиденциальных встреч вне зоны внимания сестры. Казалось бы – какой наглый каприз от «начинашки», однако французы сочли это неплохой пиар-историей. О мулатке из Алжира уже писали «желтые» журналы – люди традиционно любят истории Золушек.

Азиатка была актрисой из Сеула. На родине ее лицо было узнаваемым, но она не фигурировала ни в одном экспортном фильме. У нее была красота фарфоровой куклы. Такое гладкое лишенное эмоций лицо, как будто бы она вообще не умеет смеяться и плакать.

Брюнетка – из местных, парижанка. Начинающая модель, шестнадцать лет, «золотая» девочка, которая держалась так, словно ей досталась главная роль в блокбастере. А все остальные – обслуживающий персонал ее величества.

«Альбиноску» не могли выбрать долго. Модный типаж, в каждом агентстве найдется две-три такие красавицы, и все они выглядят примерно одинаково – как инопланетянки. Новый век принес в модельный бизнес моду на андрогинность. В прошлом остались девяностые и их звезды с формами. В прошлом остались модели с яркой красотой. Теперь всем нравились вот такие, бестелесные, стертые, как будто бы потомки расы лемурийцев.

Выбирали из Ксюши, еще одной девочки из агентства Марианны и начинающей лондонской андеграундной певицы, которую букер высмотрел на концерте. Ксюша – самая эффектная, самая высокая, самая необычная. Но есть минус – узнаваемость. В отличие от всех остальных, она была популярной моделью – и даже странно, что французы вообще учитывали ее личность в этом раскладе. В кулуарах сплетничали, что выберут певицу. У той были кривые зубы и суровое панковское прошлое, при том, что ей было всего двадцать два года. Но кожа – гладкая как у ребенка, изнутри светящаяся. И огромные миндалевидные глаза. Потрясающий типаж для рекламы косметики. Когда на последнем совещании было объявлено, что директор компании остановил выбор на Ксюше, все удивились.

Марианна, конечно, сразу позвонила ей сообщить радостную новость. Вытянула ее в «Пушкин», напоила шампанским, перепелок томленых заказала.

Теперь у тебя начнется совсем другая жизнь. Целый год ты будешь обслуживать только этот контракт. Это новая вершина! Такой отдых – ни тебе кастингов, ни ожиданий. Четкий график съемок. Я еще отредактирую твой контракт, впишу в него, чтобы тебя поселили в нормальной квартире в Париже.

Если не получится, ничего страшного. У меня есть деньги на отель.

Они праздновали, пили шампанское, потом, веселые, поехали в ЦУМ и купили по платью стоимостью с отечественный автомобиль. Потом Ксюша вернулась домой, обнаружила у порога курьера с огромным букетом роз – двести, не меньше. Любовник, которому она в смс сообщила о победе, прислал.

Ксюша приняла ванну, намазалась миндальным маслом, поставила джаз, открыла еще бутылочку шампанского. Рассеянно смотрела в окно, и ей казалось, что теперь весь мир принадлежит ей одной. А потом подошла к зеркалу, отсалютовала своему отражению – и все для нее закончилось. Навсегда.

У Даниила были деньги и связи. И болезненное влечение к нимфетке-Ксюше, которое он, забегая вперед, так и не осмелился реализовать – за все годы, что они были знакомы. Ему удалось затеять судебный процесс, поднять на уши опеку – деньги раздавались в конвертах направо и налево. В итоге все устроилось так, что Ксюша переехала в Москву, была переведена на домашнее обучение и поселилась в уютной крошечной квартирке вместе с молчаливой заботливой женщиной из Украины, которую нанял для нее ангел-хранитель.

– А когда я стану моделью? – серьезно спрашивала Ксюша, глядя на него снизу вверх своими огромными белыми глазами.

– Зачем тебе вообще эта помойка, – хмурился Даниил. – Живи спокойно, учись. Поступишь в МГУ, станешь… Кем ты хочешь стать?

– Моделью, – пожала плечами она.

Вспоминая прошлое, Ксюша не могла ответить себе на вопрос – понимала ли она, что Даниил испытывает к ней нечто большее, чем просто желание помочь. Он ни разу не позволил себе ничего лишнего. Ни разу не прикоснулся к ней. Только иногда так смотрел… Так долго и печально, что этот взгляд был чем-то большим, чем прикосновения. И намного более интимным, чем страсть.

Жизнь Ксюши устраивалась втайне от жены Даниила, Лизы. Но Москва не умеет хранить секреты. Довольно скоро пополз слушок – примерный семьянин завел себе несовершеннолетнюю девчонку на стороне. Настолько несовершеннолетнюю, что вынужден был даже нанять ей няню.

Однажды Лиза пришла к ней. Без предупреждения. Взломала телефон мужа, нашла переписку с Ксюшей – бытовую, невинную. Вычислила адрес. И явилась – во всей своей гневной красоте.

Ксюша была дома одна. Ее няня уехала на рынок за продуктами – Даниил сам контролировал меню, выдавал деньги и список.

Лиза была одета еще более шикарно, чем в тот вечер, когда они впервые встретились. На ней было велюровое платье в пол – переливающегося мушиного сине-зеленого цвета. Рюкзачок из золотистой кожи, жемчужная песцовая курточка. Ногти алые, кожа светится, ресницы завиты, волосы – как шелковое покрывало. Ожившая картина. Хладнокровная Ксюша даже попятилась от роскоши такой.

– Ты-ы-ы? – протянула Лиза, которая сразу ее узнала. – Вот уж никогда бы не подумала.

Ксюша мрачно молчала. Ей не было страшно. Она считала, что, если что, сможет дать отпор этой избалованной леди. Ксюшу воспитывала улица, у нее и не такие противники случались – и ничего, отбивалась как-то.

Но Лиза была то ли слишком интеллигентна, то ли слишком растеряна, чтобы вступить в потасовку. Зато она решительно вдвинулась в квартиру и закрыла за собой дверь. Не снимая лакированных туфель (и снова туфли зимой – особенный шик, доступный только тем, кого личный водитель всегда подвозит прямо к искомому подъезду), прошла сначала в единственную комнату, где осмотрелась по сторонам, нахмурившись; потом и в кухню. Ксюша молча ходила за ней.

– Хата убитая, – наконец вынесла вердикт Лиза. – Странно, что он снял для тебя такую дешевую хату… А что, это правда говорят, что тебе няню наняли?

– Ну да, – буркнула девочка. – Только не няню, опекуна.

– Ясно… И что же мы будем делать? – Лиза плюхнулась на стул, взяла из вазочки блестящее красное яблоко, понесла его к накрашенному рту, но потом, скривившись, положила обратно.

– Мы? – не поняла Ксюша.

– Раз уж ты вмешалась в жизнь моей семьи – стало быть, «мы».

– Я не вмешивалась. Поговорите с Даниилом. Он знает, что вы ко мне пришли? – пошла в атаку Ксюша.

– Какие мы дерзкие, – ухмыльнулась женщина. – Для тринадцати лет… Ладно, не буду ходить вокруг да около. Слышь, ты, звезда малолетняя. Я тебе дам денег, ты в Питер переезжаешь. Вместе с нянькой своей. Не волнуйся, на произвол судьбы не брошу. Раз уж так все вышло… Но с одним условием – чтобы я тебя возле моего мужа и в метре не видела. Иначе все потеряешь.

Когда Лиза злилась, она переставала быть красавицей. Лицо у нее становилось какое-то рыбье – выпученные глаза цвета бутылочного стекла и вялые, увеличенные дорогим косметологом губы.

– Квартиру сниму тебе получше, чем эта. Двушку. В школу запишем тебя. И живи.

– Я подумаю, – пообещала Ксюша, хотя даже в тринадцать лет у нее хватало ума понять, что не стоит иметь никаких дел с женщиной, которая так ревнует к тебе мужа. Особенно если эта женщина старше тебя на двадцать с лишним лет.

– Вот тебе моя визитная карточка, – Лиза всучила ей серебристый пластиковый прямоугольник. – Завтра наберешь. Это твой последний шанс.

…Ох, как она ошибалась. Это у нее, у Лизы, был последний шанс не потерять то, что, по сути, перестало ей принадлежать в тот момент, когда Даниил осознал себя любующимся странной девочку с внешностью Снегурочки. Шанс переиграть, подстроиться, понять.

Вместо этого Лиза начала прикладываться к бутылке. Это был ее позор, ее закат. За ее спинами перешептывались люди. «Лизкин муж ушел к двенадцатилетней!» До тридцати пяти лет Лизина жизнь была сахаром. Поступила во ВГИК без блата, еще будучи студенткой снялась в нескольких проходных фильмах, потом устроилась в театр. Не звезда, но уважаемая актриса, стабильные деньги, какая-то (пусть и тающая с каждым годом) надежда на настоящий успех. Богатый щедрый муж, любимый и любящий. Дом полная чаша. Канны в мае, Таормина в июне, Альпы на Новый год. Личная портниха. Платиновая кредитка. Собственный меховой холодильник в подвале загородного дома. Бизнес, который ей купил Даниил, – актерское агентство – и который она быстро и весело развалила. Такие же холеные и сытые подруги. Черная икра на завтрак, томленые осьминоги к ужину. Выписанный из Италии повар. Размеренная буржуазная жизнь.

И ведь вряд ли она так уж остро и нежно любила Даниила – после проведенных вместе десяти с лишним лет. Скорее это дружба была. Привычка. Но что-то темное взыграло внутри. Первобытная бабья злость.

Да еще и интрижка какая унизительная. Гумберт, блин, недоделанный.

У Даниила иногда случались любовницы – Лиза о них знала, но снисходительно играла в неведение. Все какие-то пустышки. Его секретарша, гарная украинская дивчина в душераздирающем люрексе. Его маникюрша, пухлогубая тихоня с нежными пальчиками и талантом выразительно молчать. Какая-то пылкая молодая поэтесса с гнездом на голове и вытатуированным Фениксом во всю спину. Лиза относилась к этой веренице дев-вдохновительниц снисходительно.

А вот Ксюшу простить не смогла. Всю эту идиотскую историю. Маленькая некрасивая девочка из социальных низов набросилась на них у входа в театр. И как будто бы околдовала. Голову он потерял. На всю Москву опозорился!

Лиза начала пить – сначала в дорогих барах с подружками, потом и одна. Поселила в прикроватной тумбочке бутылку виски. Ее как будто бесы рвали изнутри – а когда выпьешь, не так больно.

Спустя полгода муж сказал ей, что больше не может так жить. И отселил ее в отдельную квартиру.

– А здесь теперь будет жить она? Эта маленькая проститутка? – орала Лиза ему в лицо, когда он хладнокровно складывал ее шелковые платья в огромные дизайнерские чемоданы.

– Успокойся. Ты зря все это затеяла. Зря себя мучила. Ничего у меня с ней нет. Не было. И не будет.

– А почему же ты тогда стал… таким! – Лиза размазывала по щекам зеленые ручьи туши.

– Поживи пока сама. Приди немного в себя. Перестань пить. Я нанял для тебя нарколога. Может быть, потом и съедемся обратно.

– Нанял! – фыркнула она. – Ты всегда так! Всех ты нанял, все купил! И меня нанял когда-то. А теперь уволил.

– Прости, но все эти годы тебя устраивал такой контракт.

– Педофил!

– Лучше замолчи. Чтобы я не сказал такого, после чего я тебя вообще никогда видеть не захочу.

Сам Даниил себя никаким педофилом не считал. Он прекрасно себя контролировал и не собирался переходить границы. Разве что во сне. Но кто об этом узнает. На сплетни же ему всегда было наплевать.

Запретное чувство. Преступление, которого ты никогда не совершишь, – но из-за этого почему-то не чувствуешь себя виноватым меньше.

Он навещал Ксюшу каждый день.

И каждый день думал о том, какая она удивительная. Конечно, Ксюша была не первой тринадцатилетней девочкой, с которой ему доводилось общаться. Его крестнице было как раз тринадцать, он много раз бывал на каких-то семейных мероприятиях, участвовал в общих играх, общался. Но те девочки были другими. Детьми. А Ксюша – маленькая женщина. Как будто бы взрослый человек в теле ребенка. Ошибка программы. Остаточная память прошлых воплощений. Она точно знала, что она хочет. И планомерно этого добивалась. Не канючила, не шантажировала, не использовала типичные «девочковые» уловки. Просто шла к своей цели – спокойно и напролом.

В день ее тринадцатилетия Даниил представил ее своей давней подруге Марианне, владелице известного модельного агентства.

Та сразу пришла от Ксюши в экстаз. До такой степени, что Даниил даже испытал укол ревности. До того самого дня Ксюша была только его девочкой. Да, к ней приходили школьные преподаватели, да, была няня-опекун. Но он был единственным, кому она по-настоящему доверяла. С кем болтала просто так. Это была особенная близость. Маленький мир, принадлежащий только им двоим. Невинная любовь.

А теперь его девочкой заинтересуется весь мир. Даниил почему-то не сомневался в том, что Ксюша добьется настоящего успеха. Знал ее характер. И знал, что мир покоряется именно таким людям.

– Это же звезда! И всего тринадцать лет! Можно взяться за нее с самого начала, лепить из нее топ-модель, – ликовала Марианна. – Сокровище!

– Подожди, попробуй ее перед камерой, – уныло говорил он. – Может быть, камера ее не полюбит.

– Издеваешься? Да у меня же глаз-алмаз!

Разумеется, камера Ксюшу полюбила. Даниил нанял для нее водителя, который после домашних школьных занятий возил девочку на кастинги и в школу моделей, где ей ставили походку и учили правильно позировать. Она все впитывала как губка, и уже спустя пару месяцев у нее появилась первая работа. У Ксюши была модная внешность – кукла, андрогин, альбинос. Ее часто брали на съемки без кастингов. Уже через год ее лицо было узнаваемым в модельной тусовке. В четырнадцать с половиной лет она поехала участвовать в миланских показах. К тому времени они с Даниилом уже сильно отдалились друг от друга. Формально дружба осталась – он по-прежнему приезжал к ней почти каждый вечер. Были чаепития с долгими разговорами. Но близость – незримая связь – постепенно уходила, пока не растаяла совсем. А еще через полгода Ксюша переехала в другую квартиру, которую нашла для нее Марианна. Сама так решила, а ему, Даниилу, сообщила в последний момент.

Похороны Ксюши были пышными – Марианна позаботилась. Гроб из черного лакированного дерева, белая кружевная перина. Ксюша в прекрасном платье с вышивкой ручной работы. Гример был таким талантливым, что невозможно было поверить в то, что это девушка по-настоящему мертва, а не участвует в модной готической съемке. Белые розы в изголовье. Ее любимые цветы. Очень много народу вокруг гроба. При том, что у Ксюши никогда не было близких друзей. Пришли и модели, и фотографы, и даже британская модель, которая вместо Ксюши теперь получила желанный контракт. Было много прессы. Даже после смерти на Ксюшиной красоте продолжали зарабатывать. Люди любят трагические истории с участием невиданных красавиц. Потом неделями выходили статьи, украшенные ее фотографиями в гробу. И названия почти у всех были сказочными. «Мертвая русалка». «Спящая царевна и серый волк». Потому что сама Ксюша всегда была как из сказки. Короткая сказочная жизнь. Красивая сказочная смерть.

За несколько месяцев до подписания контракта с французами Ксюшу уговорили отправиться в швейцарскую клинику и немного «подрихтовать» лицо. Ксюша была из тех редких красавиц, которых мало волнует собственная внешность. Она даже макияж почти не носила вне съемочной площадки. У нее никогда не было подростковых комплексов – ее всегда полностью устраивало то, что дала природа. Но Марианна настаивала.

– Поверь, милая, я лучше знаю. Иначе они возьмут британку.

– Мне кажется, я все-таки нравлюсь им больше.

– Ты им нравишься, иначе бы они не стали дважды платить за твою поездку в Париж. Но британка – свежее лицо. И у нее интересная история.

– У меня тоже. Про меня пишут чуть ли не как про жертву педофила.

– Это не считается. Потому что ты никогда не даешь на эту тему интервью.

– И не буду.

– Вот видишь… А британка – без комплексов. Поверь моему профессиональному взгляду. Если немного сузить спинку твоего носа и подправить линию верхней губы, ты перестанешь быть похожа на человека из плоти и крови. Станешь инопланетянкой. Которую французы и ищут… Никто и не заметит ничего. Я тебя отправлю к самому лучшему хирургу. Дней десять посидишь в клинике, чтобы пресса не пронюхала. А потом вернешься и скажешь, что отдыхала в СПА.

– И никто не заметит нового носа, ну конечно.

– Доктор – гений. Его специализация – «невидимые» операции. Человек будто бы похорошел, а что изменилось – непонятно. Поэтому к нему очередь на два года вперед. Но у меня там связи, и я тебя записала. Если откажешься наотрез, сама поеду. Я у него уже три раза была. Я его называю – хранитель моей молодости и красоты.

И после долгих уговоров Ксюша сдалась.

К поездке в Швейцарию она отнеслась как к рабочему заданию – без страха и сантиментов. Она – модель, сама выбрала этот путь, и операция – часть ее работы. А работать Ксюша привыкла хорошо, не растрачивая энергию на жалость к себе.

В аэропорту ее встретил водитель из клиники, Ксюшу разместили в отдельной уединенной палате. В этой клинике оперировались богатые и знаменитые, поэтому святость частной территории соблюдалась здесь как неписаный закон. Все было сделано быстро и профессионально. Собеседование с хирургом, компьютерное моделирование. На экране его космического компьютера Ксюша впервые увидела свое новое лицо. И отметила, что Марианна была права – новый нос и немного другая линия губы кардинально не меняли ее внешность, но добавили что-то инопланетное, мистическое, притягивающее взгляд. Французы не устоят, и контракт будет ее.

Потом прием у анестезиолога, и уже следующим утром медсестра делает ей расслабляющий укол, после чего Ксюшу на каталке везут в белоснежную операционную, похожую на космический корабль. «Считайте до десяти!», – говорит переводчик. Она успевает сосчитать до трех, а потом проваливается в мягкий сладкий сон.

Весь следующий день вокруг нее бегает персонал клиники – как будто бы она коронованная особа. Вместо завтрака ей приносят смузи – у Ксюши после наркоза совсем нет аппетита. Странно, но ничего не болит. Операцию она перенесла прекрасно – здоровый молодой организм.

Еще два дня – просто отдых. Ксюша гуляет по больничному парку, кормит лебедей в местном пруду. На носу у нее – гипс.

Знакомится с девушкой из соседней палаты, тоже русской и тоже совсем молоденькой, шестнадцать лет. Девушку зовут Верочка, и она не модель. Дочка бизнесмена, выпросила новый носик на день рождения.

– А на совершеннолетие пусть сиськи дарит! – смеялась она.

– Искусственные сиськи – это давно не модно, – возразила Ксюша.

– Это у вас, у моделей, не модно. А мы, простые люди, очень даже уважаем большие сиськи.

«Простой человек» Верочка таскала за собою груду какого-то барахла в сумке из крокодиловой кожи за пятьдесят тысяч долларов. «Простой человек» Верочка ни разу не была в метро, в Макдональдсе и в провинции.

Она была милая и смешная. Скрасила Ксюше скучные больничные дни.

– Я – жертва любви красивой мамы и богатого папы, – поделилась Верочка.

– Как это?

– Ну это же обычное дело. Богатый пожилой мужик средних данных женится на молоденькой красотке. И у них рождается ребенок, похожий на обоих. Хорошо, если сын. А я – девочка. У меня мамины волосы и мамины длинные ноги. Зато папин нос картошкой и скошенный подбородок.

– По-моему, ты загоняешься. Ты очень хорошенькая. Даже красивая.

– Нет, это ты – красивая. И моя мать. Я лет до десяти не понимала, в чем дело. Любовалась мамочкой и считала, что я такая же. Примеряла ее платья и туфли, воровала ее помаду и духи и мечтала – вот вырасту и все будут мною восхищаться. Но потом добрые люди открыли мне глаза.

– Может быть, надо просто меньше слушать добрых людей?

– А случайно получилось. Две училки из моей школы сплетничали. Мол, бедная девочка. Такая красивая мать, а она пошла в папашу. Вырастет – осознает, и как ей с этим жить.

– Да они просто дуры, училки эти.

– Может быть, – беззлобно пожала плечами Верочка. Таким любимицам судьбы, какой она была, вообще сложно даются обида и злость. – Я сначала и не поверила. Но потом начала присматриваться. К себе, к маме. И в конце концов поняла, что она – принцесса, а я – гоблин.

– Клоунесса ты, а не гоблин.

– Дошло до того, что я стеснялась с мамой в люди выйти. Все мне казалось, что на нас смотрят и меня жалеют… Нет, с мамой отношения не испортились. Она же хотела как лучше. Она вообще умница. Была маникюршей и ухитрилась склеить моего папашу, за которым очередь баб стояла. Еще и родить. Сначала брата моего, потом меня, потом еще сестренку. Трое детей от такого мужика – это уже капитал.

– Какая ты циничная! – рассмеялась Ксюша. – Это в маму или в отца?

– В обоих, – вернула улыбку Верочка. – Нет, ну это же правда. От одного ребенка мужик может уйти, но трое – это уже якорь. Хотя у моего отца одиннадцать детей. Плодовитый он. И влюбчивый. Сейчас с балериной какой-то у него роман. Видела я ее – натуральная вобла!

– А мама знает?

– Да она к этому спокойно. Собирается вот родить четвертого. Но я батю крепко держу. Он мне квартиру купил, тачку, нос вот теперь. Ты же, надеюсь, знаешь, что чем больше мужчина вкладывает в женщину, тем больше он ее ценит! Вот на тебя твой отец много потратил?

– Рублей пятьдесят, – хмыкнула Ксюша. – На презерватив, который порвался. И получилась я.

У Ксюши никогда не было близких подруг. Она родилась одиночкой. Может быть, поэтому модельная карьера давалась ей так легко. Может быть, отчасти поэтому все у нее шло как по маслу. Подруги, особенно в жестоком мире модельного бизнеса, это якоря. Поэтому многочасовой треп с Верочкой стал для нее новым жанром. Наверное, долго бы Ксюша подобный формат не выдержала. Но на несколько больничных дней новая подруга стала для нее утешением и развлечением. Они и потом общались – пару раз встретились за кофе после возвращения в Москву. И Верочка собиралась приехать к ней в Париж, посмотреть на съемки. Забегая вперед – и на похороны Ксюшины она пришла, и плакала едва ли не громче всех у роскошного гроба.

А потом хирург вытащил ее носа турунды – это была самая неприятная часть. Снял гипс. И отпустил ее на все четыре стороны. Ксюша еще на несколько дней зависла в СПА – там же, в Швейцарии, чтобы публично не отсвечивать с синяками на лице. Впрочем, синяки от ринопластики рассасываются быстро. Через неделю она вернулась в Москву как ни в чем не бывало. И все наперебой хвалили – до чего она похорошела. И все пытались выпытать секрет. А Ксюша многозначительно улыбалась как голливудская звезда. И уклончиво отвечала: свежий воздух, много питьевой воды и крепкий здоровый сон.

Марианна оказалась права – французы, увидев ее новый нос, пришли в восторг. От них факт пластической операции скрывать не стали – такая строчка была в контракте. Модель такого уровня должна быть предельно честна с заказчиками.

Так она получила работу – самую главную в своей жизни работу.

И так она получила билет в лодку Харона.

Даниил на Ксюшины похороны не пришел. Конечно, ему сразу же сообщили о ее смерти. И он даже собирался. Купил огромный букет. Он ни разу не дарил ей цветы. Это был бы переход той черты, которой он так боялся. Которая делала его преступником. Всегда знал, что Ксюша любит белые розы. Но даже на дни рождения приходил с конфетами, с идиотскими плюшевыми медведями, даже с драгоценностями в бархатных футлярах.

И вот первый букет для Ксюши. Триста роз. Никакого траурного венка, никаких черных лент. Смерти нет, это иллюзия. Пусть эти розы просто лежат на могильном холмике, врассыпную, как снежное одеяло.

Цветы купил заранее, вечером. Потом пошел с лучшим другом в бар и напился как свинья.

– Ты ведь любил ее, – вздохнул друг. – Все это понимали.

– Я не…

– Да знаю я, знаю, не злись. Ты – порядочный и никогда бы не. Но любил. С самого начала.

– Я вот думаю… А если бы…

– Нет никаких «если бы». Ничего бы не получилось. Лизка бы узнала и посадила бы тебя. Да и Ксюша эта – прости господи душу ее – испугалась бы. Ты бы стал ей противен….

– Я мог ее уберечь. Я не хотел, чтобы она стала моделью.

– От всего бы не уберег… Судьба. Лизка-то знает?

– Хрен ее поймешь. Мы почти не общаемся. Она замуж собралась за итальянца.

Домой друг принес его на руках. Даниил уснул прямо в одежде. Другу только ботинки стащить с него удалось. Утром зазвонил будильник, он подскочил, почистил зубы, влил в себя кофе, надел свой лучший темный костюм, взял букет, вызвал такси, спустился к подъезду… И сказал водителю: «Поехали в центр, просто покатаемся по бульварному кольцу!» Водитель пожал плечами, но промолчал – он привык к клиентам со странностями.

Даниил понял, что он не готов увидеть Ксюшу в гробу. Что-то в нем необратимо изменится, если он увидит. Черт его знает – не то инстинкт самосохранения это был, не то банальное малодушие.

До вечера он шлялся по городу. А Ксюшины цветы оставил у памятника Высоцкого. Банально, пошло. Но почему-то это показалось ему правильным.

Странно – окружающие не замечали изменений в ее лице. А сама Ксюша долго не могла к нему привыкнуть. Пугалась своего отражения в зеркале. Вроде бы она, а вроде бы и нет. Как будто бы в нее вселилось чужеродное существо и отожрало кусочек от ее сущности.

Ксюша даже вызвала на тет-а-тет своего давно позабытого в модельной суматохе ангела-хранителя. Даниила. Ее телефонный звонок застал его в Лондоне, куда он прилетел на переговоры. Но Даниил обрадовался, сорвался и через несколько часов прямо из Домодедово примчался в пустой уютный бар, где она назначила встречу.

Ксюша ничего не сказала об операции.

Но удивительно – он сразу же заметил. Профессиональные фотографы и визажисты, которые столько раз чуть ли не под лупой рассматривали ее лицо, не заметили. А он – сразу же, с порога. Заметил и расстроился. Он любил Ксюшу такой, какая она есть. Считал ее совершенством. Недосягаемой вершиной.

– Ты переделала нос! Зачем?

– Работа у меня такая, – легкомысленно сказала она, хотя на душе кошки скребли.

Почему-то она ждала, что пожалуется, а он будет уговаривать, что все хорошо, что ей так лучше, и вообще – пустяки какие. Пластическая операция для современной женщины – это как на чистку зубов сходить. Обычное дело.

– Тебе не надо ничего менять! Никогда никого не слушай. Ты – самое красивое существо из всех, что я когда-либо встречал.

– Изуродовали, да? – поникла она.

– Конечно, нет! Изуродовать тебя невозможно. Но я не люблю, когда улучшают шедевры. Это преступление.

– Я чувствую свое лицо чужим. Как будто бы меня убили. А вместо меня живет теперь другая девочка. Похожая на меня, но другая.

– Может быть, сходить к психотерапевту? Я могу дать телефон очень хорошего!

– Еще бы время на это взять… Мне через неделю улетать в Париж. А потом у нас съемки в Марокко почему-то. Там нашли шикарную натуру для ролика… Ладно, не парься. Просто у меня дурное предчувствие.

– А может быть… Хочешь, откажись от контракта? – вдруг предложил Даниил, – Сколько тебе должны заплатить? Я могу положить ровно эту сумму на твой счет. Ты ничего не будешь мне должна взамен.

– Это же не просто деньги. Это моя карьера, развитие. Светлое, блин, будущее.

– Но ты хотя бы подумай. Сделаешь паузу на годик. Поездишь по миру. У меня есть домик на Бали и квартира в Риме, я дам тебе ключи. Обещай хотя бы подумать!

И Ксюша пообещала.

В последние минуты своей жизни Ксюша отмечала очередную победу. Наедине с собою. Стояла перед зеркалом – домашний атласный халат, лубутены на высоких шпильках, «Вдова Клико» в винтажном хрустале. И, чокнувшись со своим зеркальном отражением, сказала: «Спасибо всем силам и богам, которые помогают мне! Мы вместе еще всех сделаем!»

И в тот самый момент боги забрали ее к себе, а сама Ксюша даже толком не поняла, что случилось. Почувствовала боль, сразу за которой наступила ночь, вечная ночь. И даже не разглядела лица своего убийцы. Вошла в смерть легко и царственно, как, наверное, ей и было положено по статусу.

Говорят, умирая, человек вспоминает все самые яркие прожитые события. Если бы Ксюшу спросили – как ты думаешь, что ты увидишь в свои последние минуты? – она начала бы перечислять какие-то самые яркие вехи своего пути. Первая фотосессия – и как все ее называли будущей звездой. Первый показ – ох, как она волновалась, как шатались под ее неуверенным телом высокие каблуки. Первая поездка в Токио – многие модели сначала проходят через азиатские контракты. Азия закаляет как шаолиньский монастырь – там много работы, бешеный ритм, неплохие деньги, но никакой известности. Первая съемка для обложки журнала. Первое свидание с любовником-миллионером – яхта и салют над Москвой-рекой в ее честь.

А на самом деле ей вспомнился обычный серый вечер. Февраль, однушка, которую для нее снял Даниил, ей четырнадцать. В комнате спит, похрапывая, няня. А они с Даниилом сидят в кухне и болтают шепотом. Снег за окном – медленные плавные снежинки. Как крошечные бумажные самолетики. И Даниил что-то вдохновенно ей рассказывает, а Ксюша любуется его лицом. Каким красивым оно становится, когда он рядом с нею. Как будто бы в ней есть некий свет, который Даниил отражает. Другие люди не могут отразить, а он – да. И вдруг Ксюша вскидывает руку и протягивает к нему, хочет по щеке его погладить. Да, она спокойная, даже немного заторможенная, но все же – четырнадцать лет, гормональный шторм, замкнутая жизнь, смутное желание любить. Она тянет руку, а Даниил отстраняется, да еще так испуганно, словно она не ладонь протянула, а гремучую змею. «Не надо!» – говорит он серьезно, и Ксюша отдергивает руку как от кипятка. «Мне пора домой!» «Ну пора – значит, пора!»

Тот самый момент вдруг ярко, словно наяву, подбросила память. Последняя картинка навсегда засыпающего сознания. И там, в этой воображаемой картинке, Ксюша все-таки успевает сказать то, что не было произнесено в реальности, поскольку и не казалось правдой.

– А ведь я тебя люблю.

1774 год

Когда самолет набрал высоту, Сандугаш наконец решилась спросить у отца:

– А почему ты меня совсем не вылечил?

– Я тебя вылечил.

– Ты не мог снова сделать меня красивой, да?

– Я не знаю. До того, как я лечил тебя, я не знал, что могу заживлять такие травмы. Может быть, и мог бы… Но твое лечение уже отняло у меня много сил. Теперь мне в лесу придется на месяц укрыться, чтобы все себе вернуть. Я и так отдал больше, чем следовало. Ведь мой долг – своих людей защищать. Не тебя одну.

– А когда ты сил наберешься – ты сможешь это все… исправить?

– Нет. Когда я сил наберусь, я буду их беречь. И надеюсь, мне больше не придется возвращать тебя к жизни. А красота не стоит того, чтобы ради нее силы отдавать. Они для важного понадобиться могут. В Улан-Удэ наверняка хорошие пластические хирурги есть. Там все есть. Или еще где поищем. Деньги у меня есть. Деньги отдать легче, чем силу. Но прежде ты со мной в лес уйдешь и в лесу поживешь. И посмотрим потом, нужна ли тебе еще будет эта красота.

Сандугаш кивнула. Она привыкла соглашаться с отцом. К тому же она с детства мечтала пойти с ним в лес, пройти обучение, посвящение… Все то, что она помнила из прошлой своей жизни, но так и не получила в этой.

И все же она страдала из-за того, что теперь при виде ее лица, люди поспешно отводили глаза: кто с жалостью, кто с отвращением. Оказывается, привычные для нее восхищенные, любующиеся взгляды имели для Сандугаш большую ценность.

– Ничего, девочка, умоешься в Байгале – все беды смоешь, – сказал отец.

Он произносил «Байгал» – как говорили народы, исконно населявшие берег «славного моря». Для них Байгал был поистине священным. И быть может, если умыться, и правда станет полегче?

Сандугаш казалось, что ее изуродованное лицо горит. Его обжигал каждый взгляд. И тщетно она прикрывалась платком. Тут нужна плотная чадра, какие носят арабки, чтобы спрятать все, что с ней сделал Птичкин.

Федор, Федор…

Неужели это был он?

Человек, рядом с которым она столько раз засыпала и просыпалась, которому доверяла самое важное, самое личное, который понимал ее как никто и, казалось, – даже любил…

Нет, не может быть. Это Белоглазый. Как он вселился в того жандарма, который убил Алтан – так теперь он вселился в Федора.

Белоглазый, вечный враг.

Вот кого ей надо одолеть.

Сандугаш боялась возвращаться домой. Нет, не в Выдрино, хотя тяжело ей было возвращаться побитой и изуродованной туда, где еще недавно она была местной знаменитостью: участвовала в конкурсе красоты, получила в Москве работу модели, воплотила мечту любой провинциальной девчонки! Разумеется, теперь будут злорадствовать, и даже авторитет отца не спасет ее от злорадства, разве что – от открытых насмешек… Но по-настоящему страшно было Сандугаш появиться перед мамой и бабушкой. Увидеть боль в их глазах. Она сама без содрогания не могла смотреть теперь на свое лицо. Но это было ее лицо. Ее собственное. Насколько страшнее и большее увидеть изуродованным лицо дочери, лицо обожаемой внучки…

Сандугаш боялась встречи с матерью, с бабушкой: как-то они поведут себя, когда увидят ее лицо?

Но отец всех предупредил, и они были готовы. Они сдерживались сколько могли. Младшие братишки, двойняшки-непоседы, смотрели на нее испуганно и изумленно: они и подзабыть сестру успели, и не готовы были признать ее в этой женщине с ассиметричным, покрытым шрамами лицом. Но мама и бабушка вели себя так, как если бы Сандугаш в Москве переболела тяжелым гриппом и вернулась в Выдрино долечиваться: свежим воздухом подышать, меда поесть настоящего, травяных настоев попить.

И только прощаясь, возвращаясь из дома зятя к себе домой, бабушка не сдержала слез, когда целовала Сандугаш.

– Я сделаю операцию и все исправят. Не переживай, бабушка, – жалобно пробормотала Сандугаш.

Она была не так уж уверена, что исправят действительно все… Но надо было попытаться утешить бабушку. И надо было внушить себе самой хоть какую-то надежду.

Сандугаш боялась, что мама и бабушка будут плакать. К счастью, они смогли сдержаться. Возможно, они ожидали даже худшего.

Оказавшись в своей комнате, среди знакомых вещей, книг и игрушек, Сандугаш расплакалась. Так в слезах и уснула.

На следующий день отец велел ей примерить потертую куртку на меху, с плотным капюшоном, которую он носил в юности и из которой давно вырос. Для Сандугаш куртка была страшно велика. Отец поморщился: придется ехать в райцентр и все покупать…

– Что – все? – удивилась Сандугаш.

– Тебе нужна теплая и удобная одежда для леса. Сейчас ночами еще холодно. А нам предстоит в лесу жить несколько суток. Не знаю, сколько.

Сандугаш не решилась спросить «зачем».

Если отец решил вести ее в лес – значит, так надо.

Он уводил в лес больных – и возвращались здоровые.

Он уводил в лес запойных алкоголиков или безнадежных наркоманов – и они возвращались притихшие, испуганные и больше никогда не тянулись к дури.

Он увел мать в лес – и она наконец смогла забеременеть.

Быть может, в лесу он сумеет что-то сделать с мучающим Сандугаш даром? Он уже сказал, что с лицом он ей не поможет… Но хотя бы избавил бы от видений, раз уж не хочет помочь ей обрести силы. Теперь, без Федора, все эти видения – источник муки!

В ночь накануне того, как Сандугаш с отцом ушли в лес, ей снова приснилось убийство. Только глазами убийцы. И жертва была ей знакома. Они сталкивались на кастингах. Иногда – на показах. Иногда они сидели в соседних креслах, когда им наносили грим.

Лиля Семцева, тоже экзотическая модель, на четверть – казашка, их с Сандугаш часто брали на один показ, оттенить многочисленных славянок. У Лили была изумительная коса длиной до колен, волосы жесткие и блестящие, как конский хвост. Худая, как и все модели, но мускулистая, ловкая, она напоминала жеребенка, и даже удлиненное скуластое лицо ее было какое-то… Лошадиное, если можно сказать это в хорошем смысле. Но лошади ведь очень красивые животные. У Лили были огромные глаза, чеканный профиль и всем-то она была хороша, но она ненавидела свой подбородок: слишком длинный, по ее мнению. Хотя Сандугаш казалось, что именно в этом длинном подбородке, придающем ее узкому лицу сходство с головой породистой ахалтекинской лошади, и заключается ее уникальная привлекательность.

Или… Или это казалось не Сандугаш, а тому, кто присутствовал сейчас в ее сне?

Лиля сделала пластическую операцию. Очень удачную. Подбородок стал несколько короче и изящнее, и теперь ее лицо было не просто экзотическим, но ослепительно-прекрасным. Лиля сделала операцию еще пол года назад, и все ей завидовали: у нее тут же прибавилось работы, спрос на красивое лицо выше, чем на оригинальное!

Но тот, кто присутствовал сейчас во сне Сандугаш, считал, что Лиля изуродовала себя. Он считал, что Лиля оскорбила самого Бога, швырнув ему в лицо его дар: ту красоту, которой Бог решил ее одарить. И он хотел наказать ее за это… Преступление, да, он так и думал: преступление. Лиля совершила преступление, а он накажет ее и совершит благое дело.

Он долго ждал, он так долго ждал подходящей возможности, и вот – она подвернулась. Телешоу, во время которого самые выдающиеся парикмахерские стилисты создают фантастические прически. Разумеется, Лилю с ее косой пригласили. И он тоже должен был работать на этом шоу, подготовить лица моделей. Просто совпадение, которого он ждал, но главное в этом совпадении – то, что Лиля заболела. Она приехала уже совершенно больная, с температурой, с головной болью, со слезящимися глазами, еле держась на ногах, и она едва не рыдала от обиды и злости: для нее было важно это шоу! И надо было сделать что-то прежде, чем все заметят, что она больна, а у нее даже не было возможности заскочить в аптеку… И он предложил ей сбегать за лекарством.

– Только ты пока постой в курилке.

Курилка была неофициальная, на темной лестничной площадке, неподалеку от одного из аварийных выходов из здания. Лиля не курила, но пошла поболтать с теми, кто курил.

А он, возбужденный, в предвкушении, бежал в аптеку, покупал быстродействующие таблетки, которые должны были на время снять проявления простуды, и капли для носа, и капли для глаз, заботливый друг, такой заботливый друг, и когда он появился на лестнице – как же обрадовалась Лиля при виде его! Он пошел наверх, она пошла за ним. Он нашел первую попавшуюся пустую и темную операторскую:

– Подожди тут.

Сбегал к кулеру за горячей водой. Напоил ее лекарствами. Сидел с ней, пока ей не полегчало. Наконец, она с удовольствием посмотрела на себя в зеркало и отметила, что из всех признаков осталась только бледность, которую легко исправить макияжем, и улыбнулась ему, и сказала: «Ну, что, пошли? А то спешить придется, а я хочу, чтобы ты сделал это медленно…» – пошутила, дурочка, она хотела, чтобы он старательно и неспешно ее гримировал… И тогда он словно бы дружески обхватил ее за плечи…

…И Сандугаш поняла, что сейчас случится, и из глубины своего сна, из глубины сознания этого чудовища, извращенца, убийцы, пыталась закричать, предупредить Лилю: «Беги, спасайся, нет, пожалуйста, нееееее…»

Крик застрял в ее горле. Она спала и не могла кричать.

А его рука скользнула на шею Лили, – захват – рывок – короткий хруст… И вот он опускает на пол обмякшее тело с полуоткрытыми глазами и полуоткрытым ртом.

Ему очень хотелось ударить ее ботинком по подбородку. По ее новому поддельному подбородку. Но он удержался. Это было бы странным следом, который мог привести… И потом, на подошве – свой рисунок, он отпечатается, и вся эта грязь, которая может остаться на коже… Конечно, московские полицейские – не Скотланд-Ярд. Но вдруг?

Бог бережет его. Но он тоже должен быть осторожным.

…Сандугаш проснулась, хрипя, потянулась за привычным стаканом воды, не нашла его, заплакала…

Лиля. Они не дружили. Модели обычно не дружат. Но как же так… Как же так? Она была такая юная… И за что?

Она вспомнила вдруг сплетни об исчезнувших или странным образом убитых моделях. Правда, всегда подозреваемым был любовник, которому модель якобы наставила рога. Но вдруг… Вдруг все эти случаи – он? Тот, кто ей снился?

Тот, кого она знала.

Она его знала.

Знала даже этот свитер с сине-голубым перуанским узором на рукавах.

И руки с аккуратным маникюром.

И его голос.

Тимофей.

Лучший из гримеров. Отличный парень.

Маньяк, убивающий моделей за то, что они исказили задуманный Господом образ.

Как же ей нужен был сейчас Федор и его возможности! Он бы так легко остановил Тимофея…

Но Федор был для нее потерян. Федор исказил ее собственный образ. И завтра, нет – уже сегодня, они с отцом пойдут в лес, чтобы что-то изменить в ее жизни. Теперь, когда она больше не красавица Сандугаш, а просто Сандугаш… Новая Сандугаш. Другая.

У отца в лесу оказался дом. Нет, конечно, не такой дом, как в поселке. А старинный бурятский дом: круглая юрта на четырех столбах «тэнги», с дырой в крыше, с очагом под дырой, деревянная, а не из шкур и войлока, но очень старая, так поросшая мхом, что ее не сразу и разглядишь, словно лес ее прятал…

Более-менее новым выглядел резной столб-коновязь, увенчанный конским черепом.

– Папа, а это зачем?

– Этот скакун служит многим поколениям шаманов. Когда есть он, живых коней не надо. Он пройдет там, где не пройдет живой. Кости его похоронены вот здесь, возле столба. Когда надо – можно его поднять. Только сила нужна.

Сандугаш не осмелилась спросить, шутит отец или всерьез разъезжает ночами на конском скелете.

В юрте пахло дымом и горькими травами. Вдоль стен стояли сундуки и лавки. Повсюду – войлочные, ярко расшитые одеяла. Они покрывали пол в несколько слоев. На лавках – звериные шкуры. Грубо выделанные, странно пахнущие.

– Ты здесь спать будешь, – отец ткнул в одну из лавок. – Но только эту ночь. А на следующую дальше в лес пойдем. Сегодня же я должен подготовиться.

Отец ловко разжег очаг и, когда в котле закипела вода, начал складывать туда какие-то корешки, сухие комочки, зерна и травы из многочисленных мешочков, заполнявших один из сундуков. Молчал, помешивал, добавлял. Не пробовал. Принюхивался. Достал горшочек с приклеенной воском крышкой. Пальцем выковырнул из него жир, бросил в варево. Запах стал омерзительным. Сандугаш сидела на своей лавке и смотрела молча, и с ужасом предвкушала, как ей придется все это пить. Но потом отец достал горшочек с медом и весь его опорожнил в варево. Горько-жирный запах приобрел летние сладкие ноты.

– Это вся твоя еда на пять дней. Завтрак, обед и ужин, – сказал отец, протягивая ей дымящуюся кружку. – Это изменит твое тело. Подготовит к изменению сознания. А для изменения сознания нужно будет другое… Настой. Я с собой принес.

Сандугаш покорно выпила горячее, горькое, жирное, с медовым привкусом. Она привыкла голодать в Москве. Этот напиток был сытнее ее обычного ужина.

Но стоило сделать последний глоток – ее неудержимо потянуло в сон. Она буквально упала на лавку, зарылась в мех, и сознание ее уже ускользало, когда отец поднес к ее губам край фляги и заставил выпить – горького, невыносимо горького, терпкого… Но ей так хотелось спать, что было все равно.

Она заснула с этой горечью во рту. И когда проснулась утром – на губах была еще горечь. Однако Сандугаш готова была благословлять эту горечь и спать всю оставшуюся жизнь не иначе как после волшебного отцовского зелья! Она давно не спала так крепко и освежающе. Она не видела никаких кошмаров, никаких жертв и убийц, не видела Белоглазого, не видела даже обычных бытовых снов, нет: сон ее был прекрасен и многоцветен, как детская книга с восточными сказками.

Она видела себя – но другую себя. Она снова была Алтан.

Она видела его… Не Белоглазого. А Сергея. Молодого русского жандарма, приехавшего нести службу в чужой и чуждый край. Освобожденного от одержимости. Такого, каким он мог бы быть, если бы и вовсе никогда не был одержим. Влюбленного в шаманку.

Сандугаш видела, как Алтан принимает крещение. И видела крестного отца своего, Семена, верного слугу Сергея, самого доверенного его человека. И видела крестную мать свою, сухопарую веселую матушку, супругу священника, который ее крестил. И она чувствовала, что соединение с Белым Богом белых людей вовсе не лишает ее связи с ее духом, без которого невозможна жизнь шамана, с ее Соловьем, но словно обрезает все нити, которые тянулись от нее к земле, к растениям, к Байгалу. Но она готова была на это, потому что любила Сергея, а долг свой перед своими людьми исполнила, выучив и инициировав для них нового шамана: Золто был молод, но он был сильнее ее, он справится. А она отныне собиралась жить со своим русским мужем. Она знала уже много русских слов. И они уже познали сладость плотской любви, потому что свадьбу на берегу Байгал-моря по обычаям своего народа Алтан справила с Сергеем прежде, чем согласилась уйти в его дом, принять крещение и венчаться с ним по обычаю его народа. Обнаженные легли они на одеяло невесты, сшитое Алтан специально для их свадьбы, и Сергей взял ее, и она приняла его, и тела их соединились так, будто были разделенным целым, и души их тянулись друг к другу через преграду, возведенную разным происхождением, разным воспитанием, разными культурами… Но любовь сильнее всего, а Алтан любила Сергея, и Сергей любил Алтан, и волны их любви размоют все преграды, и они выстроят дом для своих душ, и для того, кого Алтан уже носила во чреве. Она знала, что это – мальчик…

Дивный сон. Сладкий сон.

Сандугаш знала: это – несбывшееся.

В прошлой своей жизни она была шаманкой Алтан. И ее пожелал молодой жандармский офицер, которого она называла Белоглазым, потому что в теле русского мужчины сидел страшный дух волка с белыми глазами и этот дух заставлял Сергея убивать, и чем сильнее разгоралась у Сергея страсть к Алтан – тем более жестоко он убивал тех, кого ему удавалось поймать в безлюдных местах на берегах Байгала… И чтобы утолить жажду крови Белоглазого, чтобы успокоить его, чтобы обмануть и спасти от него Сергея, чтобы спасти всех тех, кого готов был убить Белоглазый для утоления своей жажды, Алтан принесла себя в жертву. Она позвала Белоглазого и легла на одеяло невесты, зная, что оно станет ложем не любви, а пыток. И Белоглазый терзал ее тело, пока она не умерла. Белоглазый утолил свою жажду и, когда он был сыт – он отпустил Сергея. И душа Алтан увела душу Сергея в очищающие воды Байгал-моря…

Это было освобождение, но посмертное.

И не было свадьбы, и не было счастья, и не было ребенка.

А между тем, во сне Сандугаш так любила Сергея, как не любила никогда и никого в реальной жизни. Сильнее, чем Костю. Она вообще не знала, что можно так любить… И это была иная любовь, нежели к духу Соловья.

Дух своего животного-покровителя шаман или шаманка зачастую любит, как супруга. Но это любовь – как к себе самому, как к своей силе.

Сергея во сне Сандугаш любила, как другого человека, но сильнее, чем саму себя.

К чему ей был дан этот сон? Чему он должен был научить ее? Что есть разные пути? Так она это знает…

Сон не давал объяснения, куда делся Белоглазый из тела Сергея.

Возможно, сон просто должен был порадовать ее душу и подготовить к тому, что должно произойти в лесу.

Сандугаш вышла из юрты, вдохнула холодный и острый лесной аромат, и вдруг почувствовала, как трепещет в ее горле соловьиная трель. И не сдержалась: защебетала, запела соловьем!

Она пела и чувствовала, как прорастают ее ноги – в землю, как появляются невидимые корни, которые тянутся к корням деревьев и трав. Как льется в ее макушку поток рассветного малинового света, и тело заполняется этим малиновым, рассветным, и тело начинает светиться.

Она пела и обретала иное зрение, раскрывавшее перед ней лес – другим… Он был полон нездешних ярких цветов. Птицы с человечьими головами сидели на ветках и подпевали ей. Из чащи вышел олень, белоснежный, тонконогий, с такой огромной короной из рогов, что казалось – он не может нести эту тяжесть, это невозможно! Но белый олень в их краях – это само по себе невозможно… Он подошел к Сандугаш, ткнулся ей в ладонь, и она поняла: надо накормить его. Но у нее ничего не было… Ничего, кроме собственной плоти и крови.

Откуда-то в руке ее оказался нож, старый, каменный, но очень острый. Она решительно засучила рукав и срезала с руки полоску кожи с мясом. Обожгло болью, потекла кровь. Олень деликатно слизнул эту полосу кожи, а птицы с человеческими лицами заметались, подхватывая капли крови.

И рога оленя расцвели красными, как кровь, цветами.

И только Сандугаш подумала, что отец напоил ее каким-то наркотиком, потому что – как бы прекрасно не было все происходящее, это не может быть реально, не может! – как рядом с ней появился ее Соловей. Она узнала его, несмотря на наполовину человеческое обличье. Высокий и тонкий, перья вместо волос, одеяние из перьев, но не крылья – руки, и он взял ее за раненую руку и повел в лес.

Соловей привел Сандугаш к старому камню, похожему на стол – на жертвенник? – наверное, это и был жертвенник. Она подумала: надо раздеться. Но Соловей удержал ее руки, дернувшие застежку куртки. Погладил ее по лицу, по лбу, Сандугаш закрыла глаза… А когда она из открыла – перед ней стоял отец. Но он тоже изменился. Дух кабана вошел в него. Его кожа была грубой, его волосы топорщились щетиной, нижняя челюстью выдвинулась, изо рта торчали клыки.

– Папа, что со мной? Это реальность? Или это все мне кажется?

– Ты видишь это другим зрением. Это не реальность. Но это не твое воображение. Это существует. Но не для всех. Это – иное… Это – то, как видят мир шаманы. То, как чувствуют мир шаманы. А сейчас ты должна научиться слышать так, как слышат мир шаманы. Это самое трудное. Потому что глаза ты можешь закрыть. А вот слух – слух твой отныне будет чувствителен ко всем звукам мира, и пройдет время, прежде чем ты сможешь отделять важное от неважного, прежде чем ты сможешь заслониться от лишнего. Но твои эфирные уши должны сегодня раскрыться. Ложись на камень, Сандугаш. Он – сама тишина. Он – сама сила. Столько поколений шаманов лежали на нем. Ложись и слушай… Слушай тишину, пока она не заговорит с тобой.

Сандугаш легла. Отец закрыл ей глаза словно покойнице. Прижал палец к губам: молчи. Она лежала и слушала, и чувствовала – будто из ее головы, из слуховых проходов вырастают огромные, гигантские цветы. Будто воронки дурмана, но только размером – сначала с ее голову, потом – ей по пояс, потом – они стали так огромны, что она была зажата между этими незримыми воронками, поглощавшими звуки… Она слышала лес. Весь лес. Шелест каждого листка и травинки. Хруст каждой ветки. Торопливый бег зверьков. Попискивание детенышей в норах. Шелест перьев совы, устраивающейся в своем дупле. Свист крыльев каждой пролетающей птицы. Дыхание отца. Дыхание огромных животных в чаще. Плеск Байгала. Она слышала все.

И еще она слышала то, что не звучало.

Она слышала мысли.

Мысли зверей и птиц.

Мысли отца…

«Я хотел избавить тебя от всего этого, я хотел, чтобы ты вышла замуж, родила детей, была счастлива, но все пошло не так, я не смог тебя уберечь, твой дар оказался слишком сильным, и теперь я должен снять с тебя оковы, которые сам же наложил, когда ты была еще совсем малышкой, моя Сандугаш… Ты станешь такой, какой должна была быть. Могущественной шаманкой. Но, прошу тебя, когда ты обретешь силу – уходи. Здесь мой народ, здесь моя территория. Когда два шамана делят территорию – это страшнее, чем драка двух хищников. Я не хочу сражаться с собственной дочерью. Когда ты обретешь все свое – уезжай. В мире есть много мест, где вовсе нет шаманов. Где твои способности принесут тебе все, что можно желать материального… Да, я знаю, тебе будет тяжело вдали от Байгала. Нам всем тяжело, когда мы отрываемся от него как от материнской груди. Но ты сильнее меня. И если уйду я – мне будет тяжелее. Поэтому уходи ты, Сандугаш…»

«Да, папа…» – мысленно ответила Сандугаш.

И перестала слышать отца. Даже ощущать его присутствие. Он словно исчез в один миг. Она была одна на камне.

Пригревало солнце. Сандугаш слушала лес и не могла наслушаться. Она была не в силах открыть глаза. Слишком много внимания требовал от нее открывшийся эфирный слух. Она не спала, она просто лежала. Но, казалось, тело ее забыло обо всех нуждах. Оно словно стало частью камня. А Сандугаш растворилась в слухе…

Когда это существо появилось рядом с камнем, Сандугаш его услышала.

Легкие шаги. Шелест длинных волос. Почти неуловимый звук, с которым вода стекает по волосам и по коже. Перезвон металлических украшений. Но нет шелеста одежды. И сердце не бьется. И нет дыхания…

Сандугаш открыла глаза. Она готова была увидеть что угодно – но рядом с камнем стояла очень юная девушка. Обнаженная, закутанная в одни лишь длинные черные волосы, мокрая, вся мокрая, волосы свисают тяжелой мокрой массой, в них вплелись водоросли, на них повисли моллюски. И при этом она вся была увешана драгоценностями, золотом, золотом, золотом, как богатейшая невеста в день свадьбы. Даже талию ее обвивал пояс, расшитый старинными золотыми монетами.

Пожалуй, по современным канонам красивой она не была. Слишком полнотелая. Слишком круглолицая. Смуглая и румяная. Глаза узкие. И все же она была красивой и соблазнительной, как только что созревший плод, еще твердоватый, но уже сладкий. Она была красивой, как были красивы бурятки сто лет назад. Или двести.

– Долго спала я на дне Байгала. И дальше спала бы, – сказала девушка.

На каком языке? Сандугаш казалось – она не знает ни единого слова на этом языке… Не знает, но понимает, что говорит девушка.

– Я проснулась, потому что ты пробудилась, – продолжила незнакомка, привычным движением кокетливой женщины поправляя золотые кольца на висках. – Потому что ты вернулась, Алтан. С новым телом, с новым именем, со всей силой, которую ты купила, когда принесла себя в жертву Белоглазому.

– Кто ты?

– Мэдэг. Так назвали меня когда-то отец и мать. А теперь я лишь призрак со дна Байгала. Я пришла, чтобы сказать, что виновна перед тобой. Это я привела в мир Белоглазого. Моя ненависть к белым людям с белыми глазами, мое желание мстить, они обратились злым ледяным духом, они обратились белым волком, и я сделала так, чтобы он принял волка в себя…

– Сергей?

– Нет. Другой. Прежде. Много прежде. Во времена великого бунта. Он шел, чтобы спасти свою любимую. Он боялся не успеть. Он готов был отдать за нее все. И душу свою. И я взяла его душу и дала ему взамен злого духа, созданного из моей ненависти. Я избавилась от ненависти, я отрезала ее от себя, она обрела жизнь отдельную от меня. Я успокоилась, а он пошел убивать… И уже не знал никогда покоя. И не узнает. Он будет возвращаться в мир снова и снова. Искать мальчишек, в которых злобы чуть больше, чем в их сверстниках. Вселяться в них – и убивать. Такая его судьба. Такая его плата за то, что он хотел успеть спасти ее… За любовь. За любовь всегда надо платить. Он заплатил. А я радовалась своему освобождению. Я была молода и глупа. Я не понимала, что мое зло будет расти и расти, и что нет ничего хуже, чем выпустить его вот так в мир.

– Ты можешь позвать его назад, Мэдэг?

– Нет. Ты можешь. Однажды он полюбил тебя. Однажды он попробовал твоей крови. Ты можешь позвать его назад. И сделать так, чтобы его не стало. А я слишком слабая. Я могла стать шаманкой, но мне не дали. Он уже гораздо сильнее меня. Да я и не нужна ему. Ему нужна только ты. Ему всегда нужна была только ты.

– Почему?

– Потому что это к тебе он рвался тогда и боялся не успеть. Ради тебя он согласился отдать мне свою душу и принять в себя мою ненависть, моего Белого Волка.

– Не понимаю… Как это возможно? Да, я знаю, у меня была прошлая жизнь, когда меня звали Алтан и я была слабой шаманкой, а Белоглазый был в теле русского офицера Сергея…

– Было и раньше. Ты не помнишь. Было раньше, когда тебя звали Фаиной, а он называл тебя Фленушкой.

…Это было – как удар наотмашь.

Боль, которую Сандугаш испытала, когда ее избивал Федор, была – ничто по сравнению с этой болью.

Боль, которую Алтын испытала, когда Белоглазый ее терзал, была – ничто по сравнению с этой болью.

Боль осознания, узнавания, и вместе с тем – отсутствия воспоминания, явного, яркого воспоминания, в котором она так нуждалась сейчас…

Она слышала его голос: «Фленушка!»

И никто, никто больше во всем мире не называл ее по имени – так. С такой нежностью. Так, будто на языке жемчужину катал. Будто смаковал сладчайшую сладость. Будто губами брал хрупкий первоцвет.

«Фленушка!»

Она помнила его голос, баритон, чуть хрипловатый, резкий.

Но с ней он смягчался до мурлыканья.

«Фленушка!»

Ей хотелось позвать его в ответ, простонать, выплакать его имя…

Но она не помнила.

– Как его звали, Мэдэг?

– Для меня – никак. Мне было все равно.

– Как мне найти его?

– Он сам найдет тебя.

– Где душа его, которую ты забрала?

– На дне Байгала. Когда я утопилась, я утащила ее с собой. Но она так и лежит там. Тайное сокровище.

– Что я должна сделать, чтобы вернуть?..

Мэдэг рассмеялась.

– Семь железных башмаков истоптать, семь каменных хлебов изглодать, семь царств пройти, семь мук принять… Нет, не слушай, это сказка. Ты должна сделать то, что не сделала я, потому что мне не дали белые люди. Ты должна стать сильной шаманкой и служить людям. Можешь – своим, можешь – белым. Не важно.

– Но если я когда-то была Фаиной, – Сандугаш проговорила это имя почти с рыданием. – Если я когда-то была русской… Почему я родилась – Алтан? И снова – среди этого народа?

– Потому что Фаина заплатила своей душой бурятскому разбойнику, пугачевскому полковнику Сультиму. Заплатила за жизнь своего любимого. Отдала ему свою душу.

– Они отдали души друг за друга?

Мэдэг опять рассмеялась, и смеялась долго, очень долго, с наслаждением, и пока она смеялась, Сандугаш разглядела, что тело Мэдэг похоже на тело байкальской нерпы, что его покрывает блестящая шерстка, что рот ее полон острых иглообразных зубов, что она вообще уже не совсем человек, хоть и похожа еще на девушку, увешанную золотыми украшениями.

– Да. Так и бывает, когда любишь, – отсмеявшись, сказала Мэдэг. – Правда, я о том лишь понаслышке знаю. Мне любить не случилось. Только ненавидеть… Твоя душа при тебе, потому что Сультим сохранил ее и не стал тратить впустую, он был шаманом и потому ушел от войска царицы, спасся, вернулся к своим людям и поместил твою душу во чрево женщины, которая никак не могла родить живого ребеночка: ведь зарождается во чреве лишь плоть, и бывает – нет в плоти души. Ты родилась среди его народа один раз, но тогда ты была слишком мучима болью воспоминаний, которые сама не могла осознать, ты была безумна, тебя считали дурочкой, ты рано умерла… Ты ничего не вспомнишь об этой твоей жизни, потому что она не была до конца осознанной. Потом ты родилась снова и ты была Алтан. И снова ты здесь, теперь ты – Сандугаш. Душа же твоего любимого лежит на дне Байгала, а сам он Белым Волком мечется по земле, мучимый жаждой крови, в поиске тебя… Той, ради которой он пошел на все это.

– Я стану шаманом. Я буду служить людям. Но что потом? Как, когда я верну его душу?

– Когда тебе удастся снова разбудить меня, – у Мэдэг больше не было волос, они стекли по черной шкуре темной слизью из гнилых водорослей, и золотые украшения рассыпались по камням, поросшим мхом, и ног у нее не было, она стала тюленем, а потом расплылась лужей воды, и в эту воду нырнуло все ее золото, и с водой ушло в щели между камнями.

И на Сандугаш обрушился всеми звуками лес. Уже вечерний. Она зажала уши… Но ей это не помогло.

Отныне она слышала иначе.

Она стала шаманом.

Сандугаш думала, они с отцом сразу вернутся в Выдрино, а оттуда – в Москву, искать способы освободить Белоглазого, что-то делать, просто – что-то делать… А оказалось – им придется прожить в лесу, пока отец не сочтет, что она готова.

– Ты обрела эфирный слух. Как только ты выйдешь к людям, на тебя обрушится такой шум, что он тебя просто раздавит, Сандугаш. Да и обучение твое шло от обратного. Сначала – сила пришла, а теперь нужны навыки, теперь надо обучить тебя чувствовать природу, землю, воду, деревья, без этого – никак. Ты должна научиться чувствовать окружающий мир. Живой и мертвый. Ты должна научиться слышать не все в целом, а – отдельно, каждую травинку, память каждого камня, и главное – каждое живое существо, каждую неупокоенную душу. Если ты выйдешь из леса сейчас – ты сойдешь с ума. Но даже если ты выстоишь – ты ничего не умеешь. Ты поешь соловьем, но так, как тебе подсказывает твоя природа. Надо уметь управлять песней. Надо уметь говорить с бубном. Надо уметь заговаривать землю и воду, камни и травы. Надо из трав уметь извлекать соки жизни и соки смерти. Шаманов учат этому много лет. Если беда, если шамана нет, а надо обучить молодого, – учат год. Я же должен дать тебе хотя бы основы… Я не могу провести с тобой в этом лесу год. Но, пока я не увижу, что ты знаешь хотя бы самый необходимый минимум, – ты к людям не уйдешь.

Ах, как когда-то мечтала Сандугаш учиться! А теперь – ей хотелось выпить нужные знания одним глотком и мчаться из этого леса прочь, лететь в Москву, и там наконец положить конец многовековой драме… Сколько лет прошло с восстания Пугачева? Она не помнила дат, но уж точно – больше двух столетий. Больше двух столетий она возрождается, не помня себя, и видит во сне Белоглазого, а Белоглазый ходит по земле и несет кару за то, что когда-то хотел спасти любимую женщину, за то, что юная бурятка ненавидела белых людей и отдала ему свою ненависть…

Почему же Мэдэг так ненавидела русских? Сандугаш не спросила, а теперь ее из Байгала не выманишь… Нет, конечно, у юной и красивой девушки всегда может быть причина: надругались, лишили счастья, лишили будущего… Русские в те времена к народам, населявшим Сибирь и Дальний Восток, относились как к дикарям. Как белые американцы – к индейцам. Пришли, взяли их землю, их пушнину и рыбу… Разве что здесь земли было больше, и потому делить было меньше, и легче было не сталкиваться, не воевать кровно.

Но как Мэдэг встретилась с тем, кто шел спасать свою любимую от пугачевцев? Разве до Байгала докатился тот бунт?

Нужно было лучше в школе слушать учительницу истории…

А впрочем – не важно.

Нужно лучше слушать сейчас отца. Изучать свой дар. Все свои дары. Научиться ими пользоваться. Научиться говорить с природой так, как умеют говорить шаманы. Про Пугачева она потом в книжке прочтет. Если понадобится. А то, что дают ей здесь, ни в какой книжке не прочтешь. Нет таких книжек и не может быть, потому что у каждого шамана дар индивидуальный и неповторимый, и учить каждого надо особо, не как других.

Шли недели. Природа менялась. Они пришли сюда в начале апреля. Было холодно, но как великолепен был расцвет леса, какие сильные, прежде неведомые эмоции получала Сандугаш, наблюдая расцвет леса вблизи!

Купались Сандугаш и отец в ледяном Байгале, а после растирались смесью свиного и гусиного сала. И пили горячий травяной настой на меду, а после еще по глотку спиртовой настойки, только не горькой, а ягодной, сладкой. Отец ее даже волосы мыть научил. Сначала это была какая-то его смесь из отвара корня мыльнянки, гороховой муки и опять-таки жира, только более ценного, барсучьего. После волосы трудно расчесывались, зато лежали плотным блестящим потоком. Когда появились первые кладки, отец брал по одному яйцу из каждого попавшегося гнезда и из яиц делал для Сандугаш и себя маску для волос, которая, смываясь, оставляла волосы чистыми. Только после приходилось расчесывать опять же с добавлением барсучьего жира, а то не распутаешь. Но Сандугаш привыкла к жиру на волосах и жиру на коже. Так жили их предки. Заодно и от мошек кусачих жир защищал.

Питалась Сандугаш по-прежнему только тем варевом, которое отец в первый день приготовил, которое он раз в неделю готовил, и к концу недели оно становилось особенно жирным и горьким на вкус. Конечно, она была голодна. Но она привыкла голодать, когда работала моделью, так что не страдала. Главное – силы были. Этот голод был другим: не кружилась голова, не дрожали ноги. Этот голод был только желудочный, а с ним справиться легче.

Раньше Сандугаш иной раз жалела, что ее дух – Соловей. Слабая нежная птица.

Теперь радовалась. Соловью нужна была только ее кровь. Иногда ей приходилось кровь проливать, и запястья ее были изрезаны, как у подростка, пытающегося снова и снова имитировать самоубийство: поперек. Она всегда носила на поясном ремне два ножа: бронзовый и каменный. Оба они были невероятно остры. Оба она каждый день очищала, а бронзовый еще и полировала, но их никак не точили, а остротой они могли сравниться с бритвой… Магия. Настоящая магия.

Сандугаш часто отдавала свою кровь, но зато ей не нужна была кровь других живых существ.

Отец иногда ловил птицу или зверька, ловко взрезал горло и выжимал кровь прямо себе в рот, потом взрезал тушку, сердечко вынимал – и жевал, как конфету.

– Кабаны же не плотоядные, – в первый раз пробормотала Сандугаш.

– Они могут сожрать живое. А от крови много силы получаешь. От живой крови.

Страшно было, когда он заставлял ее перерезать горло для его добычи и вспарывать пушистые животы. Но она научилась. Быстрым, резким движением. Главное – не держать бьющегося, испуганного зверя долго. Не длить муку.

Она была шаманом и она научилась всему, что должен уметь шаман.

С бубном у нее вышло странно. Ее собственное пение оказалось сильнее бубна. Скорее призывало духов и собирало их в круг. Путешествовать в иные миры ей было легче с помощью снов…

– Может, тебе собственный бубен и не понадобится для работы. Но он может стать поддержкой, если голос сорвется. Так что все же бубен я тебе натяну, – сказал отец.

На следующее утро, раннее, предрассветное, отец разбудил Сандугаш, дал ей кружку горячего питья, вручил топор, вывел из юрты и завязал глаза.

– Иди вперед. И слушай своим эфирным слухом. Когда услышишь, что дерево звенит, подойди к нему и слегка топором стукни. Слегка, не размахиваясь, а то еще сама по себе попадешь или другое дерево поранишь! Мне достаточно царапинки на стволе, чтобы начать работать. Но это должно быть дерево, которое зазвенит для тебя, Сандугаш.

Сандугаш шла с завязанными глазами и даже не спотыкалась: она чувствовала, где впереди кочка, где выступающий корень. Она чувствовала этот лес и испытывала огромную, всеобъемлющую радость от родства с ним. В какой-то миг она ощутила, что не только отец следует за ней в нескольких шагах позади, но и рядом с ней идет дух Соловья в получеловеческом своем обличье.

Нежный звон она услышала издалека и шла к нему уже через кусты, через бурелом, через сплетения высоких трав, а звон становился все громче, он напоминал одновременно горловое пение шаманки, щебет соловья, звук свирели и очень высокие ноты, сыгранные на органе.

Она подошла. Дерево звенело, пело и благоухало, оно благоухало весенним соком, бегущим под корой, и набухшими почками, оно благоухало осенними листьями и молочной спелости орехами, оно благоухало как женское тело, еще не остывшее от любовных утех, еще влажное от горячего пота, это дерево было такое живое, что для Сандугаш невыносимо трудно было нанести ему рану, обречь его… И самое удивительное, удивительнее звона и запаха, было то, что Сандугаш не могла определить, что за дерево перед ней! Она, которая каждое дерево чуяла вслепую, просто – знала, что перед ней.

Но не это.

– Давай, Сандугаш, – скомандовал отец.

И она стукнула топором. Слегка.

Звон стал таким невыносимо громким, что она выронила топор и скорчилась на земле, пытаясь зажать уши, спрятать голову…

Отец поднял ее и отнес в сторону. И она стонала от невыносимой громкости этого звона, пока отец рубил дерево.

Только когда оно упало, звон стал мелодичнее, нежнее, и Сандугаш открыла глаза и увидела, что это была береза. Самое распространенное для изготовления бубнов дерево, потому что из него легче всего сделать обод.

– Это хорошо, что береза. Значит, Байгал хочет, чтобы ты легко получила свой бубен, – сказал отец. – Иди сюда, Сандугаш. Ты знаешь, что надо делать.

Она знала. Достала каменный нож, запела, взрезала правую руку – и полила кровью оставшийся пень, взрезала левую – и полила кровью срубленное дерево.

Отец вырезал из березы те части, которые хорошо пойдут для обода бубна, а потом порубил березу на дрова, чтобы ничто не пропало. Работал в перчатках, кожаных, тонких, мягких. Покупных и очень дорогих, итальянских, ибо не важно было, кто перчатки сделал, важно – не коснуться будущего чужого бубна своими руками.

Над бубном работать он начал уже сейчас, в лесу.

Однажды, сидя вечером у очага, глядя на руки отца, творящие ее будущий «рабочий инструмент», Сандугаш спросила:

– Так что же, теперь я буду наследовать тебе как шаман? Я знаю, ты хотел мальчика…

– Я по-прежнему хочу мальчика. И ты не будешь мне наследовать. Я еще слишком молод. Я говорил тебе: два шамана на одной земле – плохо. Ты уедешь. Я сначала думал – послать тебя на несколько лет в какой-нибудь из поселков около Байгала, чтобы ты людям послужила и силы набралась. Но теперь считаю – езжай в Москву сразу. Есть там один шаман. Настоящий. Вообще в больших городах настоящих мало. Москва сил лишает. Туда приезжают, помогают, зарабатывают – и уезжают. Но Жугдер Лодоевич прижился там. Работает официально в какой-то клинике тибетской медицины, – отец хмыкнул. – Неофициально на духов злых охотится. Он хороший охотник.

– Волк? – испуганно спросила Сандугаш.

– Лучше. Рысь. Он тебя пристроит как-то, чтобы у тебя было свое дело. А потом посмотрим…

Обод бубна – как скелет. Но чтобы бубен жил и пел, нужна кожа.

Сандугаш знала, что придется убить крупного зверя, а потом отец сам вырежет кусок кожи, обработает как положено… Но с этим уже в одиночку не справишься. Оставив ее в юрте, отец ушел в Выдрино. Вернулся с друзьями, дядей Юрой и дядей Костей, они в Афганистане когда-то служили и потом охотились, если получали разрешение.

Сандугаш боялась встречи с Костей, теперь, когда она не только перед ним такой дурочкой была, позволила себя соблазнить и обмануть, столько всего сделала, чтобы спасти его от смертельной болезни, которой у него вовсе и не было, а он все равно предпочел ей свою толстую жену и детей… Но сейчас, после всех этих недель, проведенных в лесу, она не испытывала к нему ничего, кроме того доброжелательства, которое питала когда-то, девочкой, к друзьям отца. Словно месяцы пребывания в лесу смыли все те чувства, которые она к Косте питала: влюбленность, страсть, обиду. Ничего не осталось. Все вернулось к прошлому. И на Костю она смотрела спокойно и приветливо. А он глаза прятал. Впрочем, дядя Юра тоже старался на ее изуродованное лицо не смотреть.

– Правильно было бы, если бы ты зверя подманила, какой к тебе пойдет, а потом сама горло бы ему перерезала. Но для девушки это может быть трудно, близость смерти с них любой морок снимет, сопротивляться начнут. К тому же весна кончается, а что если к тебе лосиха брюхатая подойдет? От такого зла, как убийство брюхатой, никогда не отмоешься. Так что зверя выберу я. Своей отцовской волей. Убьем из ружей. Не по правилам, но ничего. Стреляем мы хорошо, стрелять будем в голову, шкуру не повредим. Потом ребята мясо с собой увезут, а мы тут останемся еще… Пока бубен готов не будет.

Сандугаш кивала.

Она знала, кого убьют для ее бубна.

Кабана. Старого кабана. Отец принесет в жертву частицу себя, чтобы у дочери был бубен…

Так и вышло. Еще не сытый после зимы, еще не нагулявший жир, жилистый, ярый кабан.

Еле доволокли его до юрты. Разделывали – кровью на весь лес пахло. Мясо отделили и упаковали, чтобы скорее в Выдрино доставить, до машины несколько километров было тащить, но дотащат. Клыки и зубы забрали, и шкуру – всю, кроме куска кожи, который отец себе вырезал. Остальное – кости с остатками плоти, требуху – все в лес отнесли и разбросали. Лесу вернули. Пусть звери догрызают. Так правильно. А череп, лишенный главной красы, клыков, бросили в Байгал. Пусть вернется дух в лоно общего рождения – и снова оттуда выродится…

Одну кость из задней ноги отец сохранил, выварил, отполировал, из нее колотушка для бубна получится.

На следующий же день охотники ушли: чтобы мясо не пропало. Отец проводил их до машины. Вернулся. И занялся куском кожи.

У отца все прочее готово было. И масло для пропитки кожи, и жилы гибкие, которыми прошить кожу и стянуть, и монетки серебряные, просверленные, чтобы с внутренней стороны бубна укрепить, и зубы кабаньи туда же пошли, чтобы звенеть-греметь-шуршать, когда шаман в бубен бьет. Каждый вечер, прежде чем бубен отложить в сторону и самому спать улечься, отец поливал его спиртовыми настойками. Разными. Только по ему понятному принципу.

– А почему ты не учишь меня, как бубен делать?

– Ты слишком молода. Исполнится тебе тридцать три – приходи. Научу.

…Истинное потрясение Сандугаш испытала, когда отец достал из принесенного из дома рюкзака набор перманентных фломастеров!

– Рисунок будешь наносить сама. Важны не аккуратность и красота, важно прислушаться к еще не звучавшему голосу бубна и нарисовать то, что является его душой. И то, чем ты хочешь сделать свой бубен. Конем, на котором поедешь в иные миры? Лодкой, на которой поплывешь в прошлое и будущее? Щитом, защищающим от злых духов? Или оружием, злых духов изгоняющим?

– Оружием.

– Хорошо. Рисуй. Долго рисуй, пока не нарисуешь все, что хочешь.

И она рисовала… Никто не угадал бы в сложном многоцветном узоре изображение колчана со стрелами и натянутого лука, в который уже вложено сразу две стрелы. Не потому, что плохо рисовала Сандугаш, а потому, что показывала она и стрелы, и лук, и колчан такими, какими видятся они через внутреннее зрение.

Когда Сандугаш завершила рисунок, вышла она на рассвете на берег Байгала, и впервые танцевала и пела под свой бубен, и звенел он, и гремел, и грохотал…

И когда из прозрачной, как темное стекло, воды Байгала вынырнула Мэдэг, Сандугаш ничуть не удивилась.

– Знала я, что ты силу свою обуздаешь и подчинишь, и что мне покоя не дашь. Но я знала это с того самого мига, когда ты пришла в мир как Алтан-шаманка.

– Отдай мне душу моего любимого.

– Семьдесят восемь.

– Что?

– Семьдесят восемь убийств совершил Белоглазый. Я про невинных говорю. Убийства, совершенные в бою, не считаю. Они по другому счету везде и всегда идут. Ты должна семьдесят восемь раз людям помочь, зло отогнать, спасти. Тогда приходи. Отдам. Принесешь сосуд из толстого темного стекла, плотно закрывающийся. В него воду из Байгал-моря наберем. Она – как околоплодные воды, и душа его в ней плавает… Я отдам ее тебе. Но как ты сможешь изгнать из него мою ненависть и взамен душу вернуть – я не знаю. Ведь у него же и плоти-то нет уже.

Сандугаш улыбнулась.

Она знала, как.

Теперь важно было семьдесят восемь добрых дел сделать. Чтобы душу любимого у Мэдэг выкупить.

Отец договорился с Жугдером Лодоевичем Рабсаловым о том, что тот пример его дочь-шаманку и поможет ей в Москве обустроиться. Все шаманы друг друга если не знали, то друг о друге слышали и в помощи старались не отказывать. Все шаманы были готовы к тому, что именно при их жизни наступит последний день земли, и им придется встать плечом к плечу, и сразиться за людей и зверей, и за весь живой мир, им доверенный…

Отец заказал билеты до Улан-Удэ и гостиницу на четыре дня. Сандугаш должна была посетить Институт красоты, где работал Ошон Оюнович Хурхэнов, хирург, прославившийся тем, что он гениально восстанавливает лица после травм.

Отец заказал билеты из Улан-Удэ до Москвы. Он снял для Сандугаш однокомнатную квартиру неподалеку от медицинского центра, в котором работал Рабсалов. Отец даже позвонил Лоле и договорился, что она лично будет встречать Сандугаш в Москве.

– Она – как верная охотничья собака. Пусть будет рядом.

Отец открыл для Сандугаш счет в банке, который держал один из «своих».

– У тебя должны быть деньги. В большом городе они защищают иной раз лучше магии.

– Спасибо, папа. Когда я заработаю, я…

– Даже не смей!!! – взревел отец.

– Что – не смей?..

– Не смей говорить: «заработаю – отдам». Это оскорбление. Я – твой отец. Я буду кормить тебя. Ты дочь моя. Замуж выйдешь – тогда другой будет кормить тебя. Ремесло освоишь – ремесло будет кормить тебя. Но ту пищу, которую я вкладываю в твой рот, ты возвращать мне не будешь. Я – мужчина, и я могу прокормить мою дочь!

– Прости, папочка, – прошептала Сандугаш.

Отец обнял ее.

И окутал своей любовью, словно теплой, жесткой кабаньей шкурой, такой прочной, что не всякая стрела ее возьмет…

Перед самым отъездом Сандугаш покопалась в тех чемоданах, которые так и не разобрала с возвращения из Москвы. С отвращением узнавала она вещи, которые покупал ей Птичкин. Шубы, которые они выбирали вместе: короткая из шиншиллы и длинная из кремовой норки. Белье, которое он так любил снимать с ее тела. Платья, каждое из которых было чем-либо памятно. Туфли. Косметичку с украшениями. И два флакона духов, которые она купила, когда только переехала к Птичкину и еще не узнала, что он не выносил запах духов. А жаль, эти духи она обожала, она мечтала о них в свои голодные времена: «En Passant» Frederic Malle с нежным запахом сирени после дождя и «La Vierge De Fer» Serge Lutens, пахнущий лилиями и снегом. Сандугаш открыла флакон-колькольчик с «La Vierge De Fer», вдохнула и содрогнулась. Это был запах ее московской роскоши. Это был запах ее мечты о лучшей жизни… О неправильно понятном смысле выражения «лучшая жизнь». Этот запах ей больше не подходил. Ровно как и тот, другой, который благоухал сиренью.

Украшения она отдала маме.

Духи она отдала бабушке.

Из одежды отобрала лишь самое необходимое и самое простое. Все равно получилось на два чемодана. Пуховик, в котором она жила с отцом в лесу, восстановлению не подлежал, так что пришлось взять шубу: короткую, шиншилловую. Ей придется снова ездить на общественном транспорте. Длинная и светлая норка этого не вынесет. Хотя нежная шиншилла тоже долго не вынесет… Но ее функция будет – согревать. И все.

Норковую шубу, все вечерние наряды, все туфли на каблуках, все маленькие модные сумочки, всю косметику она собрала – получилось три чемодана и еще большая спортивная сумка. Больше половины из привезенного. Позвонила соседу, дяде Сереже, имевшему УАЗик и подрабатывавшему извозом. И отправилась с чемоданами в гости к Ритуле.

Рита, лучшая подруга со школьных лет, мечтавшая стать психологом, но дважды провалившаяся в университет и ставшая портнихой, лучшей в Выдрино портнихой, благо талант у нее был с детства, просто для себя она мечтала о другом будущем… Именно Рита нашла объявление о конкурсе красоты «Мисс Россия», о призе в миллион рублей. Именно она уговорила Сандугаш участвовать. И отдала все свои сбережения, чтобы Сандугаш могла поехать, ведь отец отказался дать ей на это деньги. Рита и бабушка были спонсорами поездки Сандугаш.

Сандугаш не навестила Риту тогда, когда приезжала в Выдрино после конкурса. Просто не могла, так плохо ей было после разрыва с Костей. Просто оставила бабушке купленный для Риты подарок и деньги в конверте, ту сумму, которую Рита ей дала, и просила передать.

Надо было позвонить, поговорить, объяснить… Но сначала у Сандугаш не было денег на звонки в Выдрино, потом – не было времени, а потом все как-то завертелось и… И стало все труднее объяснить по телефону, что с ней происходит.

А теперь можно. Теперь все можно.

Дядя Сережа помог Сандугаш дотащить до двери квартиры Риты чемоданы и сумку. И ушел прежде, чем Сандугаш позвонила.

Рита открыла. Сандугаш очень боялась, что Рита за прошедшее время как-то страшно переменится, как это бывает в кино, и окажется толстая, со свалявшимися пережженными химией волосами, полупьяная и обозленная, почему-то в кино всегда так бывает с подругой главной героини, которую бросили… А Сандугаш ее, получается, бросила.

Но ничего подобного не случилось, это была та же Рита, яркая и веселая, в элегантном домашнем кимоно, которое она явно сшила сама.

И хотя Сандугаш готова была к обиде, даже скандалу, готова была просить прощения, – ей не пришлось. Взглянув на ее лицо, Рита всплеснула руками:

– Божечки!!!! – и зарыдала, широко раскрывая рот, как ребенок, не думая, как она выглядит, когда плачет.

Сандугаш обняла ее и тоже зарыдала. Впервые с тех пор…

Так они и ревели, стоя в дверях.

Потом дружно втащили чемоданы и сумку. И пошли на кухню. Пить чай и говорить.

– Ты ко мне переезжаешь, да? – спросила Рита, вытряхивая из чайника старую заварку.

– С чего бы взяла? – удивилась Сандугаш.

– Так – а чего с вещами?

– Ой. Это тебе.

– Ты спятила? За миллионера вышла?

– Нет. Ты же знаешь. Карьера кончена, а миллионер оставил мне на память вот это, – Сандугаш провела пальцами по своим шрамам. – Ну, и кое-какие шмотки. И я не хочу, чтобы эти шмотки были у меня. Но просто вынести их во двор и сжечь – глупо, расточительно и подло по отношению к тем, у кого таких платьев никогда не будет. Да и к тем, кто сочинял и шил эти платья. Поэтому я принесла все тебе. Сама решай, что сделаешь. Перешьешь, себе оставишь, продашь. Ничего не хочу знать. Хоть раздай нуждающимся старшеклассницам.

– Да вот еще… Никому ничего нельзя задаром давать. Только близким. А остальные возьмут, спасибо не скажут и будут еще ждать. И будут считать, что ты им должна, – судя по тону, Рита поняла это на горьком опыте.

– Шила кому-то бесплатно?

– Ушивала одной тут… Многодетной… Двоим… «Онижематери». Сначала – в подарок, чтобы выручить. Потом – в долг. А потом такой хай устроили, что я долг хочу получить. Хотя одной я из своей ткани шила. Но – «онажемать»! Так что никогда больше. Твоим шмоткам найду применение.

– Посмотреть хочешь?

– Очень. Но сначала на тебя.

– А чего смотреть…

– Соскучилась. По глазам твоим. По голосу. Врать, что все не страшно, не буду. Страшно. Убить бы его. Но я ж не заработаю столько, чтобы заплатить. И не найду в Москве… Хотя… Может, тут нанять и оплатить дорогу до Москвы? Но тут – только если каких… непрофессионалов. Поймают. А сидеть еще за то, что было бы справедливой местью…

– Не надо никого нанимать.

– Ты наняла уже?

– Нет.

– Любишь его?

– Нет. Просто я… Я иначе ему отомщу. Ты не слышала, что мы с отцом в лес уходили?

– Слышала. Значит, ты теперь шаман?

– Да.

– Хорошо. Тогда я спокойна. Отомстишь. Отсуши ему яйца нафиг. Для мужиков это страшная месть. И еще – чтобы разорился.

– Я подумаю, – улыбнулась Сандугаш.

– А на пластику деньги есть?

– Отец даст. Я все сделаю, просто… Когда готова буду.

– Я бы как можно быстрее постаралась избавиться от этого всего…

– Рит, я не… Понимаешь… Я не могу лечь в больницу и лежать. Пока не могу, – солгала Сандугаш.

Рита сочувственно кивнула.

– Ну, расскажи уже все. Про конкурс. Как моделью была. И как это – с миллионером… Ну, того…

И Сандугаш рассказала. Все, практически без утайки. Только умолчала про свои сны. И про то, для чего на самом деле нужен был Федор. И про подвал его рассказывать не стала. И про то, как горели ягодицы после порки. Это все было бы для Риты лишним знанием.

А потом они потрошили чемоданы. И Рита визжала от восторга. И едва не плакала, обнаружив, что туфли Сандугаш ей велики на полтора размера. И пыталась вернуть Сандугаш шубу. А потом рассказывала подробно, как она эту шубу расставит, чтобы носить. И как перешьет самые понравившиеся платья. А остальные продаст. И туфли тоже. Придется поехать в Иркутск, тут-то нет ни комиссионок, ни покупателей, но это ничего. Зато на вырученные деньги она сможет наконец купить самую крутую швейную машинку «Janome» и оверлок. И начнется для нее совсем другая, счастливая жизнь.

До позднего вечера они сидели и мечтали.

– А погадать ты мне не можешь? – спросила Рита.

– Нет, к сожалению, не умею, – улыбнулась Сандугаш.

1774 год

Доктор Ошон Оюнович Хурхэнов долго осматривал лицо Сандугаш, осторожно мял, нажимал. Смотрел рентгеновские снимки. Смотрел ее фотографии – какой она была до. Лицо его было неподвижно и невыразительно, как у каменного божества. Он ни разу не выразил сочувствия или возмущения произошедшему ней. Он смотрел, с чем придется иметь дело. И выстраивал планы.

– Я не знаю, как будет выглядеть ваш нос после реконструкции. Возможно, иначе. Но мы сможем сделать его красивым. На самом деле, самое сложное – это не реконструкция костей, хотя понадобится несколько операций. Самое сложное – ваши шрамы. Часть рубцов можно иссечь, часть можно заполировать лазером, но я не обещаю, что они исчезнут. Но, конечно, если наносить макияж, их можно будет скрыть…

– Я понимаю, доктор.

– Вы не сможете вернуться к профессии модели.

– Я знаю. У меня уже есть другая профессия.

– Учтите, что операции и восстановительный период будут отнимать довольно долго времени. Ваша новая профессия это позволяет?

– Да.

– Вам выдадут список необходимых операций и процедур, а так же все, что нужно для подготовки. Когда будете готовы…

– Да, Ошон Оюнович, как только я буду готова.

К счастью, он не спрашивал Сандугаш, почему она не готова сейчас. Ей трудно было бы это объяснить. Тем более, что огромный соблазн был – остаться в этой клинике и не выходить, пока ее лицо не станет… Ну хотя бы таким, на которое не пялятся с ужасом и изумлением.

Но она помнила, как сияло ее лицо, когда она увидела его впервые – изуродованным. Помнила этот свет. Наверняка это как-то связано с ее даром. А дар ей сейчас нужнее лица.

Ей надо было выкупить душу Белоглазого.

Возвращаться в Москву было легко. Она уже достаточно знала этот город, чтобы не бояться. И у нее снова была цель. Даже смешно: у Сандугаш снова была цель – завоевать нечто, что позволит ей спасти любимого человека. Только вот корону «Мисс России» завоевать было проще, чем спасти семьдесят восемь обреченных. Причем спасти их должна была она сама. Натравив Федора Птичкина на маньяка, работу делала не она… Да и с Птичкиным ей лучше было пока не пересекаться.

Сандугаш была счастлива снова увидеть Лолу, а уж Лола и правда скакала как большая добрая собака. Добрая, но способная убить за хозяйку. Они приехали в квартирку, которую снял отец: аккуратная многоэтажка в приличном месте, аккуратная квартирка со свежим ремонтом, со всеми нужными техническими приспособлениями, даже с посудой и двумя наборами постельного белья. Все для комфортной жизни. И все это – ох, не дешево. Но насколько же приятнее начинать новую свою жизнь вот так… Без соседей.

Лола помогла Сандугаш развесить одежду и разложить обувь.

Сандугаш подключила ноутбук к интернету.

Потом они вместе сделали вылазку за продуктами в ближайший супермаркет, забили холодильник едой, причем Сандугаш вдруг поняла, что у нее появилось отвращение к соли. Ни к мясу или молочным продуктам, которые принципиально не ели люди, следящие за своим духовным ростом, нет: как раз мяса ей хотелось, причем желательно свежего и не слишком сильно прожаренного… Но – без соли.

Она вспомнила, чем питаются соловьи. Ну конечно. Они же мухоловы. Значит, они способны съесть что-то живое.

А вот соль птицы вроде бы не любят…

А еще не любят соль нечистые духи в христианской мифологии. Неужели же ее нежный Соловей – нечистый дух? Вполне возможно. Да и ладно: без соли здоровее и стройнее будет.

Болтали до ночи, пока Сандугаш, измотанную перелетом и переездом, не начало клонить в сон. Лоле явно не хотелось с ней расставаться, но она все же ушла, строго-настрого указав:

– Понадобится машина, понадоблюсь я – зови.

– Я еще не скоро буду зарабатывать столько, сколько стоит твое время.

– Не обижай. Ты – друг. Для тебя – ничего не стоит.

Сандугаш кивнула. У каждого народа – свои традиции. Нельзя навязывать чужие и общаться по понятным тебе законам с тем, у кого законы – иные.

Фигурка собаки на браслете Лолы была сильным оберегом. Отец уже отплатил ей за заботу о Сандугаш. Но Сандугаш сама поставит Лоле такие щиты, что лучше и удачливее телохранительницы во всей Москве не будет.

На следующий день Сандугаш встречалась в медицинском центре с Жугдером Лодоевичем Рабсаловым. Он оказался миниатюрным, очень мускулистым, с холодной неласковой улыбкой и холодным пронзительным взглядом.

– Я изображаю тут специалиста по тибетской медицине. Тыкаю пальцами в позвоночник, в точки всякие, говорю ерунду всякую, а на самом деле считываю: есть ли подселенец, злой дух, сосет ли кто-то со стороны, есть ли злое влияние, приобретенное или на роду… Потом надо изображать, что лечу, а сам – зло отгоняю. Иногда щиты ставлю и раны заживляю, но редко. По большей части, конечно, сражаться приходится, отгонять, убивать, – то, что я лучше умею. А раны заживляют другие. Твой отец сказал, что ты больше по части исцеления. И щиты ставишь хорошо.

– Да, Жугдер Лодоевич. Щиты ставлю, вижу и слышу многое, но защищаю плохо. У меня дух слабый.

– Зато чуткий. И исцелять хорошо можешь.

– Я еще не пробовала.

– Никогда не давала твоему Соловью червя из человека выклевывать? Самое же птичье дело!

– Нет… Я совсем недавно… И училась недолго…

– Да мне твой отец все рассказал. Просто странно. Дар пробудился давно. У тебя это должно было случиться бессознательно. Духи-птицы просто не могут удержаться, если червя видят. Но бывает, что червь слишком силен, надо осторожным быть. Черви, которые в людях селятся, бывают разные. Они тоже как злые духи: одни – извне, другие – по наследству, а бывает, человек сам в себе вырастит. Труднее всего убить такого, которого человек сам вырастил. Легче всего – того, который по наследству. Да пойдем прямо сейчас! – Шаман метнул взгляд на циферблат. – Да, прямо сейчас.

– Куда?

– В массажный кабинет. Там наша сотрудница заканчивает сеанс иглотерапии. Ослабляет сильного червя, который вгрызся в позвоночник мальчику. Парнишке девять, боли начались, когда еще объяснить не мог, что болит, с тех пор все обследовались, обследовались… Пока к нам не попали. Тут хотя бы иглотерапией ослабляем червя и боли меньше, мальчишка двигаться стал лучше. Вот и проверим сразу твои силы и твоего духа.

Сандугаш было страшно. Но не так страшно, как выходить на подиум. Тогда она казалась себе самозванкой. Теперь она знала, что у нее есть дар. Удастся ли его применить – вот в чем вопрос?

Звук, издаваемый червем, она услышала прежде, чем они дошли до нужного им кабинета… Эфирные уши давали Сандугаш возможность слышать то, чего не слышал, видимо, даже шаман-рысь.

Шипение и цоканье постепенно слились в бормотание: «Слабак, ты слабак, хилый, дохляк… Ты для родителей обуза, они больше любят твою сестру, потому что она здоровая и учится хорошо, а ты обуза, на тебя только и тратятся деньги, время, нервы, из-за тебя бабушка плачет, дедушка болеет, мама злая, сестра дерганная, а отец скоро вообще из семьи уйдет, все из-за тебя, из-за тебя, зачем ты соглашаешься, зачем ты борешься, откажись от лечения, все равно не помогает, только деньги тратишь, дохляк… Ты все равно умрешь, и лучше бы тебе быстрее умереть… Боль не умеешь терпеть, скулишь как девчонка…»

Сандугаш прежде с червями не сталкивалась. Слышала о них, но, видимо, в районе возле Байкала, где жило много шаманов, да и сам Байкал дышал чистотой, эти существа – можно ли назвать существом нечто эфирное? – не приживались. А вот в больших городах им, конечно, раздолье. Люди живут тесно, дышат дрянью и едят дрянь, и раздражения друг на друга здесь больше, доходящего до ненависти, так что ненависть становится сладкой, а когда ненависть сладка – тут-то и начинает разрушаться что-то внутри у человека, и в прореху устремляется тот, кто ближе. Иногда – червь. Иногда – кто похуже.

Они вошли.

Мальчик лежал ничком на массажном столе. По обе стороны позвоночника, в затылке, в запястьях и стопах – тончайшие иголки. Врач, немолодая красивая женщина, полукровка, как и Сандугаш, как раз собиралась иголки вынимать. Рабсалов остановил ее движением руки.

– Это Сандугаш. Дочь Баты Доржиева. Он ее посвятил недавно. Пусть посмотрит… Сандугаш, это наш лучший специалист по иглотерапии, Людмила Хадановна.

Сандугаш уже смотрела. Червь… Собственно, он выглядел скорее не как червь, а как многоножка. Жирная, пульсирующая, словно дышащая, при каждом «вздохе» наливающаяся оранжевым цветом. А все ноги-крючья впивались глубоко в плоть мальчика по сторонам позвоночника. Иголки были воткнуты прямо в жирное тело червя.

– Когда в нем иголки, он слабый. И когда вынешь – еще слабый. А вот когда Андрюша только приходит, прямо видно, какой огромный, жирный, и цветом – как раскаленное железо. Все силы в себя вбирает, – прошептала врач.

– Вы можете не говорить вслух. Я услышу все, что вы захотите сказать, – ответила Сандугаш.

– Эфирный слух? Чудесное дарование. А вот я могу только видеть этих тварей… И – все. Иголки могу в правильные точки втыкать. Но это так мало, – вздохнула Людмила Хадановна. – Вы, наверное, боитесь, что мальчик нас услышит. Он не услышит. Как только я ставлю иголки, он погружается в глубокий сон. У него же постоянные боли. А диагноза нет, поэтому сильные обезболивающие ему не выписывают. Он спит крепко только здесь. На массажном столе. Когда червь его не мучает.

– Червь его и сейчас мучает. Он с ним разговаривает, – сказала Сандугаш и решительно шагнула к столу. – Уберите иголки…

Она чувствовала, как изнутри ее поднимается и распахивает крылья Сила. Она чувствовала, как в горле начинает дрожать песня. И чувствовала голод. О, как она была голодна! Но это был вовсе не тот обычный человеческий голод, который можно охарактеризовать словами «хочу есть». Это был голод и жажда одновременно, это было невыносимое желание проглотить эту тварь… Потому что дух Соловья мог это сделать и, приняв в себя червя вместе со страданием ребенка, он почувствовал бы прилив новых сил!

Как только последняя иголка была вынута, червь, почувствовавший опасность, глубже впился в тело мальчика и верхней своей частью, уходившей в под свод черепа, начал словно сверлить, словно пытался пролезть в череп, укрыться там. Мальчик, еще не придя в себя от сна, изогнулся и закричал дико, хрипло, переходя на визг: так сильна была боль. И тут Сандугаш клюнула. Да, она чувствовала как изменилось ее лицо, как вырос у нее длинный и острый, жесткий клюв. Она клюнула и защемила клювом плоть червя, и рванула… Он был силен, он пытался удержаться, но она дергала и дергала, и из-под лап-крюков летели капли сияющего вещества – капли жизненной силы мальчика. Наконец Сандугаш вырвала червя и, открыв клюв, принялась заглатывать, пропихивать его в свое горло. Еще один глоток – и все… Мальчик, еще бледный от боли, в мелких капельках пота, диковато огляделся вокруг.

– Что со мной было? Мне никогда еще не было так больно…

– А сейчас что ты чувствуешь, Андрюшенька? – заботливо спросила Людмила Хадановна.

– Ничего, – удивленно ответил Андрюша. – Совсем не болит. Вообще. Совсем-совсем. Никогда так не было. Никогда в жизни. Я, кажется, даже встать сам могу…

И он медленно, неуклюже сполз с массажного стола.

Людмила Хадановна радостно всплеснула руками и посмотрела на Сандугаш с почтением и восторгом. И даже слегка поклонилась ей, как кланяются на востоке учителю. А Сандугаш чувствовала смущение. Ей так легко это далось… И теперь – она не чувствовала себя так, будто совершила что-то трудное, будто что-то отдала ради здоровья этого мальчика. Она чувствовала себя так, будто приняла! Тепло, блаженная сытость, удовольствие, огромное удовольствие… Ей хотелось пробежаться по всей клинике, найти и склевать всех червей, ей хотелось обернуться могущественной птицей, орлом, и сразиться со всеми демонами преисподней!

– Как вы разрумянились, Сандугаш Батоевна, – с кошачьей улыбкой мурлыкнул Рабсалов. – Вот и нашли мы применение вашему таланту. И думаю, не единственное.

В клинику ее не взяли. Там могли работать только те, кто имел медицинский диплом. Настоящий или качественную подделку – не важно. Но выдать Сандугаш достаточно качественную подделку сейчас было сложнее, чем получить такую же лет десять назад.

Рабсалов помог ей снять офис. Крошечный: кабинет да приемная. И посылал к ней некоторых больных, нуждавшихся в избавлении именно от червей. Или – тех, кто нуждался в установке щитов.

Сандугаш наняла секретаршу. Это было так странно: самой нанимать сотрудницу… Из пяти девушек, которых ей прислало агентство, взяла вторую. Галя была самой неопытной, и при этом самой – как видела Сандугаш своим особым зрением – честной и готовой к преданности делу, которое будет делать. Ей бы, такой, пойти куда-то, где она могла бы приносить людям реальную пользу, в учителя, во врачи, или воспитательницей в детский дом, или лучше – в дом престарелых, вот где требуется честность и преданность делу. Но Галя выучилась на секретаршу. И стала работать у Сандугаш. Она никогда ничего не забывала, была неизменно любезна с клиентами, заботилась о том, чтобы в маленьком холодильнике у Сандугаш был обед, варила чудесный кофе.

Благодаря рекламе, которую давал ей Рабсалов, а вслед за ним – и другие связанные друг с другом уроженцы Байкала, имевшие теперь какой-то вес в Москве, Сандугаш начала неплохо зарабатывать, и ей вполне хватало и на оплату офиса, и на зарплату Гале, и на то, чтобы самой платить за съемную квартиру.

Некоторые клиенты поражались ее изуродованному лицу. Но чаще, как ни странно, ей это было на пользу. Одно дело – когда шаманку изображает из себя размалеванная куколка. Другое дело – когда тебя встречает девушка, явно пережившая что-то страшное, но при этом неизменно спокойная и говорящая сугубо о деле. А потом сажает посреди комнаты на удобное откидывающееся кресло, напоминающее парикмахерское, и начинает что-то делать вокруг тебя: кружит, щебечет, как соловушка, иногда в бубен постукивает, иногда свечку зажигает и водит в воздухе, иногда основание черепа массирует – приятно!

Правда, бывали и неприятные процедуры. Когда после всех пений и постукиваний в бубен, шаманка вцеплялась в плечи и все тело пациента пронзала такая острая боль, что казалось – все внутренности без наркоза вырвали. Но потом становилось легче. Потому, что так Сандугаш убирала червя. Бывали и долгие неприятные процедуры, когда она пела и в бубен постукивала, а боль, разъедающая душу и тело, становилась сильнее и сильнее… И только через несколько визитов она вдруг исчезала, и казалось – тело становилось легче, и пациент не шел, а почти летел!

Червей Сандугаш вырывала легко в трех четвертях случаев. Правда, оставалась еще одна четверть, когда червя человек вырастил сам: в основном пищей была ненависть и зависть, причем сразу и ко всему миру, и к себе, но иногда – что-то другое, например, избыточная жалость к себе, или эгоцентризм, или даже страх болезни. Если червь был выращенный – его нельзя было просто вырвать ловким движением клюва. Приходилось выклевывать. Долго, мучительно и для пациента, и для себя самой. Не всегда червь-паразит был вкусной и сытной энергетической пищей.

Хуже всего было, когда пациент сдавался раньше и уходил, считая, что ему становится только хуже, а помощи нет. Тогда Сандугаш чувствовала себя проигравшей. И, что ужаснее всего, она знала: червь после того, как она его выклевывала, подлечится и еще сильнее терзать свою жертву станет. И если жертва обратится к кому-то еще, кто червей видит и умеет с ними управляться, – труднее будет от него избавить. Но не удерживать же их силой! Тем более, что про червей Сандугаш и не пыталась объяснять. Говорила понятное, что-нибудь про сглаз, чужое влияние, энергетические пробоины.

Хорошо хоть у детей не бывало выращенных червей. У подростков, лет с одиннадцати, случались. Свирепые, иной раз огромные, но с очень слабыми лапами-крюками. Их удавалось даже не выклевывать, а вырывать, как если бы они были подсаженные. Детей Сандугаш жалела особенно. Очень тяжело это – видеть, как мучается ребенок…

На щиты ей сил требовалось больше, чем на червей. И часто случалось, что щиты оказывались недолговечны, постоят несколько месяцев и разрушаются, и надо начинать сначала. Щиты чаще всего нужны были мужчинам, обладающим властью и деньгами. Эти мужчины страдали от происков конкурентов, но еще больше – от происков женщин, желающих приворожить и женить, или – приворожить и удержать в браке. Мужчины мучились депрессией, скатывались в пьянство, болели физически, причем чаще всего болезнь сказывалась на желудочно-кишечном тракте или на коже – самые уязвимые зоны для тех, кто лишен щитов. Некоторые злились, что платят Сандугаш, а щиты рушатся и приходится восстанавливать их снова. Таких клиентов Сандугаш старалась отвадить: чем больше злобы изнутри идет – тем быстрее рушатся щиты. И хотя каждый раз клиент платит… Все равно ничем хорошим это не кончится. Да и Сандугаш все больше сил расходует, стараясь поставить щиты покрепче, понадежнее.

Иногда к ней приходили за чем-то банальным, как к обычной ведьме. Погадать. Снять венец безбрачия или порчу. Сделать приворот. Сделать отворот. Сделать «на смерть»…

Вот уж кого Сандугаш возненавидела, так это людей, пытающихся магически влиять на других людей. Самое распространенное – привороты. Если бы ее спросили – она бы за привороты сажала в тюрьму, как за изнасилование. Ну, может, срок поменьше, потому что при изнасиловании физические травмы, боль и стыд, с которым жертва потом живет. Но приворот – то же изнасилование, только духовное и магическое. Жертва не хочет и при этом тянется к тому, кто приворожил, жертва рвется и терзается, жаждет, жить без приворожившего не может, и при этом рядом с ним тоскует и зачастую мучается от отвращения. Хорошего приворота не бывает. Как не бывает хорошего изнасилования. И если муж решил уйти из семьи – нет ничего благого в том, чтобы его «удержать». Пусть даже ради детей. Потому что «удержать» – это тоже насилие. Раньше она думала, что привороты в основном заказывают женщины. Оказалось – мужчины заказывают чаще. Потому что женщины хотят романтики, чувств и отношений. А мужчины – получить поскорее в полное свое распоряжение.

Сандугаш понимала, что она не права, что уж слишком сурово судит, что люди просто не понимают сути приворота… Но легче ей не становилось.

Гадать она не умела и сразу отправляла к одной из опытных гадалок, с которыми имела контакт.

Что касается венца безбрачия или порчи – иногда это было по ее части: никакой не венец и не порча, а червь или чуждая сущность, или злое стороннее воздействие. А иногда… Иногда не было никакого венца и никакой порчи, и поначалу ей было трудно сказать: «У вас все в порядке, причина вашего безбрачия в том, что вы хотите, чтобы вас любили, но сами не готовы любить». Или: «Нет никакой порчи, просто вы хотите в своих неудачах и неспособности достигнуть желаемого обвинить кого-то помимо себя». Но потом научилась.

Те, кто просто «работает ведьмой», вцепился бы в таких клиентов. Сандугаш же нужны были настоящие жертвы, которых она могла бы спасти – и спасая, искупать грехи своего любимого.

Сандугаш много работала и очень много читала. И чем больше читала, тем больше убеждалась, что хороших книг по шаманизму нет. Их просто нет. Чтобы найти ответ на вопрос, как спасти любимого, как вырвать его из плена белой злобы Мэдэг, как освободить его душу, – ей нужен совет опытного шамана. И она не знала, ни где искать достаточно опытного шамана, ни даже имени того, кого хотела освободить. А без имени в магии мало что возможно.

Имя его Сандугаш услышала во сне.

Сандугаш шла сквозь заросли цветущей сирени, подмосковной, крупной, пышной сирени, недавно прошел дождь, и полные воды кисти сбрасывали на Сандугаш ароматную влагу, и она была обнаженной, и смеялась от счастья под этим душистым дождем, а потом подняла взгляд – и увидела, что небо расчерчено падающими звездами, отчетливо видными, словно август… Но если август – откуда сирень? И где-то в глубине куста запел соловей, и Сандугаш знала: это не простой соловей, это – ее дух, ее покровитель, ее Соловей. И он подошел к ней сзади, окутал ее озябшее влажное тело теплом своих крыльев, и прощебетал имя:

– Мирон. Его звали Мирон. Мирон Алексеевич Щербаков.

Сандугаш дернулась во сне, желая повернуться к Соловью, поблагодарить…

И уснула снова.

Теперь ей снилось венчание. Их венчание. Стоял золотой теплый сентябрь. Пахло яблоками и медом. Мирону Алексеевичу было двадцать восемь лет. Его недавно произвели в капитаны. А ей, Фаине Лукиничне, урожденной Прохоровой, только что исполнилось шестнадцать. Но шла она за Мирона по большой любви. Она давно, давно его любила, и когда в возраст вошла, свах ждала со страхом: а вдруг не от него? А вдруг родители отдадут за другого? У нее приданое было средненькое и еще шесть сестер… Правда, собой она была хороша. Но Мирон первый заслал сваху. И отец дал свое благословение.

Венчалась она в нарядном, сверкающем парчовом платье, в ту пору специально к свадьбе платье не шилось, в этом платье потом капитанская жена гостей принимала. Косы ей расплели, волосы прикрыли кружевной фатой.

«Господи Боже наш, от язык предобручивый Церковь деву чистую, благослови обручение сие, и соедини, и сохрани рабы Твоя сия в мире и единомыслии. Тебе бо подобает всякая слава, честь и поклонение, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь…»

И прохладная тяжесть кольца – только бы не выскользнуло из пальцев, только бы надеть! – и кольцо, которое надели ей на палец…

«Обручается раб Божий Мирон рабе Божией Фаине, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь».

Мирон Алексеевич Щербаков.

Фаина Лукинична Прохорова.

Теперь она помнила имена.

А первый поцелуй был уже когда они сидели во главе стола, пировали в родительской усадьбе, где прожили еще неделю, прежде чем капитан Щербаков увез свою юную жену в крепость Троицкую, где нес он службу. Ехали они в карете, а следом на двух телегах везли ее приданое, сундуки и пятерых крепостных. И родителей своих она больше никогда не видела. И сестер тоже. И о судьбе их ничего не знала, да, может, это и к лучшему. В тех местах, где они жили, Пугачев лютовал… Никого не щадил.

Венчались они с Мироном в сентябре 1772 года.

…Проснувшись, Сандугаш потянулась за ноутбуком.

Восстание Пугачева: 1773–1775 годы.

Недолго же они с Мироном прожили счастливо.

Мирон.

Имя его теперь она знала. А вот лица не могла вспомнить. Не могла.

Но знала, что когда-нибудь вспомнит. Быть может, тоже во сне придет.

…Только вот во снах к ней приходили чаще всего жертвы убийц.

Или убийцы.

Теперь, когда у нее не было способа остановить их, эти сны были так же мучительны, как в ранней юности.

Вот молодая женщина в элегантном черном пальто и причудливой алой шляпке, собирается на свидание, помада – в тон шляпке, капельку духов за ушко, запахло туберозой и персиком, сладко и маняще… Только вот такси не приехало, таксист плохо знал город, опоздал, а ее любимый ненавидел, когда она опаздывала, и она металась по тротуару, и поймала машину, села в первую попавшуюся, хотя там, помимо водителя, совсем молоденького мальчишки, был еще и его приятель, но ей так нужно было успеть, а они – так молоды, и потом – средь бела дня, что может случиться средь бела дня… Ее вырубили электрошоком, отвезли за город, долго и жестоко насиловали, а она все надеялась: отпустят, помучают – и отпустят, но они напились, они начали экспериментировать с разными предметами, которыми можно насиловать женщину, и она умерла от разрывов и кровотечения, умерла в муках, и они бросили ее прямо там, рядом с местом, где стояла машина, и ее нашли через три дня, обратили внимание, что над участком поля вьется много ворон, а ее убийц не нашли, и они с удовольствием вспоминали «приключение» и жалели, что «не пофоткали» и собирались еще когда-нибудь повторить, потому что это было круто… Сандугаш запомнила их лица. Их машину. Но рассказать было некому. И постепенно черты убийц стерлись из ее памяти. Как было бы, если бы она была обыкновенным свидетелем.

Вот тринадцатилетний мальчишка, школьный изгой, очкарик, отличник, любитель кошек, все время кормил кошек у помойки, его поймали четверо одноклассников, и они же поймали где-то трех котят, посадили их в ведро и плеснули туда бензин, и говорили, что подожгут, что его заставят смотреть, если только он сам на себя не выльет бензин и не подожжет… Он вылил и поджег. И, прежде чем огонь и боль его охватили, он успел пнуть ведро – так далеко, чтобы от его огня не вспыхнули котята. Малолетние ублюдки разбежались, а он катался по земле и кричал, кричал, и прибежали взрослые мужики, бухавшие в соседнем дворе, и пытались куртками погасить на нем огонь, но он все равно умер, и никто ничего не понял, и констатировали самоубийство, а его одноклассники продолжали ходить в школу и с улыбками перемигивались, вспоминая, как смешно было, когда этот очкастый придурок умолял их отпустить котят.

Вот шестидесятилетний мужчина возвращается домой с работы, предвкушая вкусный ужин, неспешную беседу с женой, а потом – игры с внуком, которого на две недели оставили у них дочь и зять, укатившие погреться на тайском солнышке… Он счастлив и он устал, и это состояние счастья и усталости делает его невнимательным, а впрочем – будь он внимателен, разве он смог бы спастись? Его забили насмерть четверо киргизов, голодных, отчаявшихся, нанятых на работу, выброшенных без зарплаты, ненавидящих всех, кто живет в Москве, у кого дом, у кого сытое лицо, и спокойный взгляд, и хорошая одежда. Они могли бы его просто ограбить, но они боялись, что их посадят за это в тюрьму, поэтому предпочли убить. А поскольку опыта в деле убийства у них не было, убивали они его долго, очень долго…

Всякий раз после этих снов Сандугаш просыпалась, хрипя, крича, рыдая. Жадно пила воду. И – ничего, ничего не могла сделать.

Она могла бы пуститься по следу этих убийц во сне. Птичкой-соловьем лететь за ними и найти их логово. Узнать, где живет каждый из них.

Но что – потом?

Натравить на них Лолу? Сделать из нее наемного убийцу? Нет, это было невозможно, она была слишком добра и чиста.

Натравить на них рысь?!

Сандугаш однажды поговорила с Рабсаловым о своих снах. И о том, что могла бы выследить убийц. А потом – нельзя ли с ними как-то расправиться? В ином мире? Чтобы здесь они просто умерли?

Рабсалов отказал.

– Не хочу на себя это брать.

И все. Никаких объяснений.

Если бы она умела подсаживать червей или напускать демонов!

Но она умела только защищать…

Мэдэг тоже пришла к Сандугаш во сне.

Снилась Сандугаш ночь, холодная летняя ночь на берегу Байкала. И плеснули волны, и выплыл тюлень, поднялся из воды и обернулся юной девушкой с длинными мокрыми волосами, с ног до готовы увешанной золотыми украшениями.

– Ты его откупила. Можешь возвращаться. Отдам его душу, – сказал Мэдэг. – И делай с ней, что захочешь…

Теперь Сандугаш был нужен шаман. Особый шаман. Тот, кто научит ее, как отделить ненависть – от человеческой сущности, как соединить сущность – с душой, как дать свободу всем трем составляющим: сущности, ненависти и душе…

Кроме как у отца спросить было не у кого. Но телефону такой разговор не доверишь.

Надолго уехать она не могла. Уехала на три дня. Тяжелая долгая дорога, а потом снова назад…

Отец выслушал ее. И кивнул:

– Знаю, к кому тебя отвезти. И время пришло. Но тебе придется позвонить в Москву и сказать всем, с кем ты работаешь, что ты задержишься. И я не знаю, на сколько.

Жугдер Лодоевич Рабсалов был очень недоволен тем, что Сандугаш исчезает неизвестно на какое время, и непонятно, куда перенаправлять ее пациентов. Но услышав, что отец решился везти ее к самому… Всякое недовольство прекратилось. Он пожелал Сандугаш быть разумной и покорной. И выжить.

– Кто он? Тот, к кому ты меня везешь? – спросила Сандугаш у отца.

– Анда Барс.

Сандугаш сжалась. Величайший из зверей – сибирский тигр. Но среди тигров тоже есть величайший, гигантский. Такие в XX веке уже и не водились на земле. Родственник огромных саблезубых кошек. Сильнейший из шаманских духов, обитавших возле Байгал-моря, он раз в поколение входил в самого сильного из шаманов, убивая при этом его собственного духа. Убийство духа иногда убивало и самого шамана, иногда – сводило его с ума, но если шаман оказывался способен пережить смерть связанного с ним духа и принять в себя Анда Барса, он становился могущественнее всех.

Сандугаш ехала рядом с отцом в его внедорожнике и пыталась себе представить, какой он будет, Анда Барс. Огромный и могучий мужчина с пронзительным взглядом, а глаза – желтые, кошачьи, с узким зрачком? Или наоборот – худенький старичок, как в сказках?

Им пришлось шесть дней ждать в гостевом доме, прежде чем Анда Барс их принял.

Анда Барс оказался толстяком, похожим на Будай Хотэя, только на улыбки он был не щедр.

– Когда Сультим принес твою душу, как огонек на ладони, я хотел сразу окунуть ее в Байгал-море и утопить, как больного котенка. Я не хотел всматриваться и видел лишь на два шага вперед. Видел, что ты родишься вновь – но дурочкой, не способной примириться с пережитым в прошлой жизни. И вновь родишься – слабой шаманкой… Не видел пользы. Не видел, что сделав третий шаг, ты станешь сильной. А ведь иначе Сультим не обратил бы на тебя внимание с самого начала.

Сандугаш молчала, кротко глядя на пол перед своими коленями. Они оба опустились на колени перед Анда Барсом: и она, и отец.

– Ты хочешь расплести узел, который даже разрубить трудно. Что же, ты заслужила эту возможность. Отдай Байгалу кровь своего сердца – и то, что ты ищешь, поднимется на поверхность.

– Мне надо вонзить нож себе в сердце? Убить себя? – спокойно спросила Сандугаш.

– Нет. Только сделать надрез там, где сердце бьется в грудную клетку, как птица, которая хочет вырваться и улететь. А чтобы впредь не задавать глупых вопросов, слушай духов. Слушай внимательно. Не так просто даны тебе эфирные уши и такой уникальный слух ко всему в этом мире и в ином. Слушай духов – и они подскажут.

После возвращения в Выдрино, Сандугаш собрала рюкзачок, взяла два ножа – бронзовый и каменный – и ушла в лес. Семь дней просто жила там. Не в юрте, а под открытым небом. Прижималась к земле и всем существом пила ее силу. Смотрела в небо – и раскрывала ему душу. Слушала, слушала, слушала… Духи говорили с ней – и она забывала о своем теле, она забывала есть и пить, и приходила в себя с пересохшим от жажды ртом, с больной головой, и почти ползла к ближайшей лужице, и пила, не думая о составе воды, как не думает о ней зверь, мучимый жаждой: она думала только о том, как эта вода наполняет жизнью ее тело.

На восьмую ночь Сандугаш подошла к Байгалу. Разделась донага, оставив на себе лишь поясной ремень с ножнами для ножей. И главное, что принесла она в рюкзаке: бутылку из очень плотного темного стекла, с притирающейся, накрепко закрывающейся крышкой. Она вошла в воду, не чувствуя ее ледяного холода, зажала бутылку между колен, взялась двумя руками за рукоять каменного ножа – и прочертила глубокий порез под левой грудью. Она стояла, согнувшись, чтобы струя крови сбегала не по телу, а прямо стекала в воду. Она ждала, пока из темной воды не вынырнула Мэдэг – в человеческом своем облике. В кулаке у нее было что-то зажато. Мэдэг подставила кулак под кровь Сандугаш.

«Откупорь бутылку», – сказала она беззвучно, голос ее прозвучал в мозгу шаманки.

Сандугаш выпрямилась, кровь из раны потекла по коже, и шаманка поразилась тому, какая горячая у нее кровь – по сравнению с холодом тела, холодом воды. Она убрала нож и откупорила бутылку. Наполнила водой Байкала. И Мэдэг что-то бросила туда. Сандугаш представляла себе душу ярким светлячком… Но за темным стеклом бутылки ничего не светилось.

«Омойся в Байгал-море, рана быстрее заживет».

Сандугаш погрузилась по горло, стискивая бутылку, чтобы не упустить. Но когда вышла, все равно пришлось останавливать кровь, накладывать повязку, так глубоко она себя порезала.

Когда она оделась и взяла потяжелевшую от воды бутылку в руки, ей вдруг показалось, что она держит спящего младенца и не хочет до срока нарушить его сон… В бутылке было живое. Это Сандугаш чувствовала совершенно ясно.

Она шла через ночной лес и думала о возвращении в Москву. В самолет ее с водой не пустят. Значит, придется ехать на поезде. Долго… Но главное – довести свое сокровище.

Самые страшные сны у Сандугаш были про Тимофея.

В этих снах она всегда была – им.

Не обязательно убивала.

Не обязательно планировала убийство.

Но всегда – мечтала об убийстве. Нанося макияж на лицо очередной модели, прикасаясь к ней нежно и бережно, Тимофей мечтал, как бы он наказал эту девку за то, что она исказила задуманный Господом облик… И его мечты проходили сквозь сознание Сандугаш.

О том, что Тимофея все же нужно бы остановить, она думала часто. Его она знает. Знает, что убийства были и что убийства будут. Знает, где и как его найти.

Может, все же рассказать обо всем Лоле? Она сумеет справиться с ним легко и быстро. И безболезненно.

Но что будет с душой Лолы? С ее светлой и чистой душой?

Имеет ли право Сандугаш брать на себя такую вину?

Нет, не смерть Тимофея. Она бы убила его, не усомнившись ни на миг.

А вот душа Лолы… Погубить эту чистую душу она не могла. Поэтому приходилось просто наблюдать за Тимофеем и с ужасом ждать очередного убийства.

Ровная дорожка белого порошка на золоченой крышке унитаза. Две девушки в коктейльных платьях сидят прямо на кафельном полу.

– Тамара, а может быть, не стоит перед показом? У тебя там платье с длинным шлейфом, вдруг оступишься, – говорит одна, блондинка, похожая на диснеевскую принцессу.

– Да после этого лекарства я не то чтобы не оступлюсь, я буду летать над подиумом. Как гребаный воздушный шарик, – хохочет вторая, смуглая брюнетка с немного длинным для профессиональной модели носом, который, впрочем, совсем не портит ее породистое лицо.

– Вот этого я и боюсь. Помнишь, как на прошлой неделе Зина с подиума упала. Она ведь даже не пила. Просто оступилась. А с ней порвали контракт.

– Зина – просто неудачница. Поверь мне, с ней бы и так порвали контракт.

Глубокий вдох, порошок «морозит» нос, брюнетка с наслаждением запрокидывает голову. Смеется собственным мыслям, А блондинка исподтишка ею любуется. И как не любоваться Тамарой, если она как будто бы была именно для этого и создана. Ожившая греческая статуя.

– Ладно, идем, Лен, а то Марианне настучат. Потом раскудахтается как курица.

– Тебе хорошо говорить. Твой папа Марианне деньги на конкурс заливал. Тебя она никогда не уволит. Даже если ты разжиреешь как свинья.

– Сама ты свинья, – сымитировала обиду Тамара, которая пребывала в той блаженной степени сытости, не подразумевавшей никаких обид.

– Я вообще на тебя удивляюсь. С твоими ногами, после операции, да еще и так рисковать. Ты же кости поломать можешь!

– На мне все заживает как на дворовом Бобике, – легкомысленно рассмеялась брюнетка. – Я уже и забыла о том, что была какая-то операция. Целых два месяца прошло с тех пор, как мне сняли аппараты. Скоро шрамики отшлифуют, и все!

– Завидую тебе по-хорошему, – вздохнула блондинка, – Такая ты бесстрашная.

– Да брось. Приходи завтра ко мне в гости, а? Отметим окончание недели моды, суши закажем. И стриптизеров! Придешь?

– Ну если уж стриптизеров, то придется, – улыбнулась блондинка. – Но ты бы лучше не о завтра думала, а о сегодня. Пойдем, пропустим наш выход.

– Завтра-завтра, – пропела брюнетка. – А завтра будет новый день.

Конечно, она не могла знать, что никакого завтра у нее не будет. Где-то в небесной канцелярии ей уже оформили справку на выход. Завтра с ее прекрасным телом будет работать не массажист в СПА, а патологоанатом в морге. И фотографировать ее будут не для очередной обложки, а для криминальной хроники.

Тамара – человек, которому позволено все. Тамара – ветер, Тамара – королева. Девочка, которой пытались угодить все окружающие с того самого момента, когда она вообще начала осознавать себя как личность. Про таких говорят – родилась с серебряной ложкой во рту.

Она с детства была окружена роскошью. У нее была личная комната площадью почти сто квадратных метров. Четыре няни и гувернантка-француженка. Пони и прилагающийся к нему грум. Учитель йоги – с трех лет! Именитый художник, который два раза в неделю приходил контролировать ее неумелую детскую акварельную мазню (в его обязанности также входило многословное восхищение талантами Тамары, потому что ее отец считал, что девочка должна расти с самоощущением избранности).

Тамара была единственной дочерью известного бизнесмена. Обласканной, залюбленной. Принцессой в хрустальном замке. Она не знала слова «нет», ее баловали как богиню. Весь мир к ее ногам, все, на что она обратит внимание. Ей всегда покупали все самое лучшее – вещи, развлечения, даже подруг. Да-да, и подруг тоже. Было, например, однажды такое – Тамара увидела в детском фильме девочку, свою ровесницу. Девочка была похожа на живую куклу – голубое атласное платье, корона из сусального золота, золотые туго завитые кудряшки, хорошенький вздернутый носик и огромные синие глаза в обрамлении пушистых ресниц.

Шестилетняя Тома увидела эту красоту и обомлела.

– Хочу! Хочу эту куколку! – восхищенно прошептала она.

– Моя принцесса, это не куколка, – рассмеялся отец, – Это живая девочка, актриса.

– Ну и что, – дочь посмотрела на него с недоумением, – Хочу эту живую девочку. Она будет моей лучшей подружкой. Будем с ней вместе играть.

Отец не умел отказывать своей принцессе. Чувствовал себя перед ней виноватым – Тома это быстро просекла и еще в самом раннем детстве научилась пользоваться.

Он ведь матери ее лишил. Просто потому что, что ему самому так было удобнее.

С мамой Тамары он развелся, когда девочке было всего два года. Нехорошо расстался, со скандалами. Ну, она сама виновата. Брак с мужчиной его уровня – это особенная игра, в которой не место слабонервным. Мужчины слабы на искушения. А мужчины, у ног которых весь мир, тем более. С Евгенией, мамой Томы, он был в браке долго – больше семи лет. До нее у него было семь официальных жен. Уже думал – все, остановился, нашел ту, с которой встретит старость. Но после рождения дочери Женя так изменилась. Стала скандальной, требовательной, обидчивой и невыносимо ревнивой. Во время беременности она поправилась на сорок килограммов (тоже не умела говорить себе «нет»). Стала выглядеть как его мать. Забила на себя, перестала подкрашивать седину в волосах, моталась по дому в растянутых спортивных костюмах. Однажды его друг приехал в гости и не узнал Евгению, за домработницу ее принял. Роман начал ловить себя на мысли, что стесняется жену. Та обабилась, окуклилась, стала похожа на ископаемую Венеру, и в ней проснулся зов крови предков, обычных крестьян из Вологодской области.

Женя считала себя преодолевшей кровь и даже любила играть в аристократию. Она старомодно разбавляла речь французскими словечками, носила нижние юбки тончайшего батиста, которые специально для нее мастерила белошвейка из Лиона, кофе пила только из тоненьких как кружево фарфоровых чашечек. У нее был преподаватель, который поставил ей московский акцент, избавив от нарочитого вологодского «оканья». Она с удовольствием ходила на скачки, театральные премьеры, пила чай в «Пушкине», ездила на север Франции в сезон устриц, выплачивала гранты каким-то там перспективным художникам, с преподавателем прочитала всю русскую классику из школьной программы.

А вот как в итоге получилось. Рождение дочери, женская инициация – и взыграло в ней прошлое предков.

Роману было тошно видеть подурневшую жену. Под вежливым предлогом он отселился в другую спальню, перестал прикасаться к ней. Но он бы ее не выгнал никогда – оставил бы дома на правах любимой родственницы и Томиной няньки.

Женя сама виновата.

Она, конечно, понимала, что происходит. Видела, что муж лишний раз и не посмотрит на нее. Добрые подружки сплетничали, что в свете он все время появляется с какой-то Машей, фотомоделью восемнадцати лет. И в рестораны с ней, и даже на переговоры, и на антикварный салон (и там все видели, как он покупал красотке винтажную брошь с бриллиантами за миллион рублей).

Женя могла бы смириться. Излить всю свою любовь на Томочку, принцессу, оставить в покое мужа, поверхностного дурака. Или что-то изменить в себе, вступить в борьбу за его похоть. Нанять фитнес-тренера, перейти с булочек на смузи, свернуть грудное вскармливание, подтянуться, ходить к психотерапевту и снова начать читать хоть что-нибудь кроме доктора Спока. И общаться с кем-нибудь кроме детского массажиста и педиатра.

Но Евгении не было интересно ни то, ни другое. И она выбрала третий вариант, провальный. Начала вести себя как скандальная жена из анекдотов. Выслеживала его, подбрасывала в багажник его машины спутниковый телефон, чтобы удобнее было следовать по его пятам. Наняла трех частных детективов, который каждый вечер сдавали ей фотоотчеты. Однажды и вовсе перешла грань – явилась к Маше и вылила ей в лицо кипяток из термоса. Хорошо, что все обошлось. У Маши была хорошая реакция, только немного на щеку попала – хороший косметолог исправил это за три сеанса.

Роман не смог ей простить этой выходки. Велел собирать вещи и выметаться. Подал на развод. Евгения в ногах валялась, умоляла, даже пообещала перед Машей извиниться. Все без толку. Конечно, он не на улицу ее гнал. Купил для нее хорошую трешку, положил на ее счет достаточное количество денег, чтобы она не чувствовала тревоги. Предложил разделить опеку над дочкой. Чтобы половину недели Томочка жила с мамой, а половину – в особняка отца.

Жене лучше было бы согласиться на такие условия.

Но дурная баба никак не могла успокоиться. Она покинула дом Романа среди ночи, оставив в его рабочем кабинете записку: «Раз так, никогда больше не увидишь дочь. Ты нас предал, пусть твоя шлюха родит тебе нового ребенка!»

Скрылась в неизвестном направлении.

Роман поседел, пока искал их. Подключил и ФСБ, и детективов. Нашли, конечно. Спустя всего четыре дня. Эта дура не придумала ничего умнее, кроме как уехать к своим родителям в Вологду.

Больше он с бывшей женой церемониться не собирался. Она посягнула на святое – хотела лишить его дочери, его принцессы, его смысла. Как она ни плакала, как ни умоляла – девочку забрали. Женя стала в доме персоной нон грата. Он купил для нее хороший дом в Вологде. А московскую квартиру отобрал. И счета ее закрыл – оставил деньги, чтобы она перекантовалась первые пару лет, пока не привыкнет к своему падению. «Если уж хотела воссоединиться с корнями, то и живи тут. В Москве чтобы я тебя больше не видел, а то в психушку упеку!»

Женя целый год боролась за дочь, а потом не выдержала. Повесилась.

Маленькая Тома сначала по матери скучала. Но недолго. Роман превратил ее жизнь в сказку. Все говорили, что он чрезмерно балует дочь. Но он никогда не оглядывался на мнение других. Считал себя человеком, который может себе позволить наплевать на общественные устои. А значит, и дочь его – особенная. А то, что вырастет избалованная – ну и что. Найдет ей Роман мужа, который будет баловать его девочку не меньше.

Поэтому когда Тамара возжелала подружиться с девочкой-куколкой из кино, секретарь Романа в лепешку расшиблась, но все устроила. Подружку наняли через актерское агентство. Родители той девочки сначала сопротивлялись. Нездорово это как-то – дружба за деньги. Но когда гонорар увеличили втрое, сдались. И теперь их дочь трижды в неделю приходила в гости к Тамаре. Наряженная как куколка, с завитыми волосами и приклеенными ресничками.

Тамара новую подружку очень любила, восхищалась ею. Перебирала ее золотые кудельки, дарила ей свои платьица. А девочка ее немного побаивалась. Ее предупредили, что это не совсем дружба – просто она должна делать все, что захочет Тамара. Играть во все игры, в которые она предложит. Не спорить.

Дружба закончилась летом, когда Тамара пожелала взять с собою «живую куколку» на дачу в Антиб. Для девочки и ее родителей сняли отдельный домик по соседству. И первый день все шло хорошо, но потом девочки вместе отправились на пляж, и Тома увидела, что от морской воды подружкины кудряшки распрямились. А реснички – отклеились! И она стала похожа на самую обычную девочку. Тамара закатила истерику. Чувствовала себя обманутой и преданной. Девочку и ее родителей быстро отослали обратно в Москву и щедро оплатили их молчание.

Тамара выросла с ощущением, что весь мир ей принадлежит. Роман считал, что это правильно. Сам он был из простой семьи, ему довелось и горя хлебнуть, и бедности. Он когтями вырывал у судьбы счастливый билетик. Так пусть хотя бы его дочь не знает, что такое нужда. Пусть она живет в созданном им волшебном мире.

Когда Тамаре было четырнадцать лет, она заинтересовалась глянцевыми журналами. Часами рассматривала модные фотосъемки, а потом примеряла перед зеркалом свои дизайнерские наряды и копировала позы моделей. И вдруг в какой-то момент ей показалось, что она не настолько хороша, как все эти девушки, которых выбрали для того, чтобы тиражировать их красоту.

И тогда Роман нанял сотню человек, которые как бы случайно попадались Томе на ее пути и говорили о том, как она прекрасна. Это была целая постановка.

Случайные прохожие. Вот встречный молодой человек увидел Тому, встал на одно колено и сказал, что теперь она всю жизнь будет ему сниться, потому что он и не думал, что существует на свете такое совершенство (и получил за это сто долларов).

Вот на каком-то мероприятии к ней подошел известный кинорежиссер и сказал, что когда девушка подрастет, пусть обязательно приходит на пробы, потому что с ее красотой она легко прославится в кино (и получил за это тысячу долларов).

Вот Тамаре присылают цветы от «неизвестного поклонника» (на самом деле их заказала секретарь Романа). С запиской – «Увидел вас и пропал. Редкая, невозможная красота!»

Тамара радовалась – так и не поняла, что ее обманули. Иллюзии было ей вполне достаточно.

Последние школьные годы она провела в закрытом пансионе под Эдинбургом. Роман был против, но Тамара стояла на своем – это был ее маленький подростковый бунт. Предполагалось, что она будет усиленно учиться, чтобы потом отправиться изучать юриспруденцию в Америке. Но грызть гранит науки Томе не понравилось. Она возвратилась в Москву поскучневшая и объявила, что вообще не собирается поступать в университет. Во всяком случае, в ближайшие пару лет.

– Не хочу тратить лучшие годы жизни на смертную скуку.

– Чем же ты займешься? – растерялся отец.

– Я буду топ-моделью! – с горящими глазами объявила Тома. – Познакомилась тут с одной девочкой, манекенщицей. О, какая интересная у нее жизнь! Сплошные перелеты, съемки, другие страны!

– Ты и так можешь взять мой самолет и полететь в любые страны, – вяло возразил Роман, хотя по настроению дочери уже видел, что с пути ее не свернуть.

– Сходи в какое-нибудь агентство! Договорись! – попросила Тома. – Тебе же это легко. Никто не может отказать тебе.

Что ж, принцесса всегда должна получать свое. Он сам ее так воспитал. Быть организатором волшебного мира – трудная работа.

Роман на этот раз не стал подсылать своего секретаря – сам пришел в известное модельное агентство и представился его владелице, некой Марианне. Пришел с выгодным предложением – он дает Марианне деньги на развитие бизнеса, а та продвигает его красавицу-дочку. Чтобы та не просто работала проходной моделькой, а появлялась на обложках, участвовала в хороших показах, ездила вместе с другими девушками в Париж и Нью-Йорк. Марианна сначала оживилась – Роман собирался вложить в агентство крупную сумму, при этом не претендуя на статус партнера. Но когда увидела фотографии Томы, немного поскучнела. Тамара была, безусловно, очень хороша собой, но внешность у нее была, что называется, «не модельная».

– А почему вы не хотите, чтобы ваша дочь актрисой стала? – осторожно предложила она. – У нее такой интересный типаж. Как итальянская дива.

– Я вообще хотел, чтобы дочь стала юристом, – улыбнулся Роман. – Но Тома желает быть именно моделью. А что с ней не так? У нее сильный характер, она все исправит.

– Я буду с вами честна. У Тамары нет лишнего веса в понимании «обычного человека». Но для профессиональной модели она… хм… широковата.

– Похудеет! Для нее главное – чтобы была цель. Отправится на пару недель в клинику в Керале, приедет тоненькой.

– Зачем так мучиться. Ей же придется годами держать себя в ежовых рукавицах.

– Ну и что. Может быть, тогда и передумает. Деньги все равно останутся у вас – даже если моя дочь, попробовав, решит, что этот мир не для нее.

– И она небольшого роста.

– Метр семьдесят.

– Это мало для подиума. Она потеряется среди других девушек. Как мне такую малышку на подиум выпускать?

– Придумайте что-нибудь! – начал раздражаться Роман. – Если бы у нее были данные Натальи Водяновой, я бы не стал платить за то, чтобы она сделала карьеру.

– Что ж, я что-нибудь придумаю, – нахмурилась Марианна.

– Не «что-нибудь», а лучшие обложки и показы, иначе сделка не состоится, – предупредил Роман.

Марианна очень старалась отработать гонорар.

В реальности девушка Тамара, к счастью, оказалась лучше, чем на фотографиях. И она не вела себя как избалованная госпожа – действительно была готова трудиться и идти к поставленной цели. Делала все, что говорила ей Марианна, работала с жаждой фанатика.

Похудела на десять килограммов, сняла свои пышные нарощенные волосы, смыла немодный загар, научилась одеваться «как модель» – в простое, обтягивающее и темное, освоила тонкости подиумной походки. У нее за спиной были многолетние занятия балетом и йогой, так что с пластикой проблем не было. Да и камера Тамару любила.

Марианна подключила все свои связи, чтобы продвинуть девушку. Все удивлялись – почему она так печется о судьбе этой брюнетки. Родственница что ли. Лично водила ее к арт-директорам журналов, придумала мифические истории о том, что с этой девушкой подписал контракт японский концерн, и через год она станет всемирно известна.

То ли Марианнин профессионализм (и легкое шулерство) сделали свое дело, то ли несгибаемый характер Томы и ее счастливая звезда, – но вскоре так сложилось, что девушку стали приглашать на хорошие съемки уже безо всякой протекции. Привыкли к ее лицу. Она стала в модельном мире своей. Ну да, нетипичная. Невысокая. Слишком яркая.

И через полтора года Марианна с удивлением осознала, что Тома может стать популярной и принести ей деньги. Она бы никогда не подумала, что все так сложится. Считала, что девчонка несколько месяцев поиграет в модель, а потом папа купит ей кинороль или свой салон красоты.

– Ты меня по-настоящему удивила, – однажды сказала Марианна. – Нам надо обдумать, куда тебе развиваться дальше. Хочу в следующем сезоне показать тебя в Лос-Анджелесе.

– О, спасибо-спасибо-спасибо! – пропела Тамара. – С меня любое платье от Валентино! Знаю, что ты их любишь.

– Да не надо мне никаких платьев, – поморщилась Марианна, которая не любила, когда с ней обращались как с обслуживающим персоналом и пытались предложить чаевые. – Может быть, сначала я работала с тобой из-за договоренности с твоим отцом. Но теперь поняла, что тебе и отец не был нужен. Все у тебя есть – и характер, и светимость, и лицо.

– Я бы никогда не занялась тем, в чем не чувствую свой потенциал, – серьезно сказала Тома. – Знаю, что отец в меня не верил. Но для меня все, что ты сейчас говоришь – не сюрприз.

– Если бы еще в тебе было хоть на пару сантиметров больше роста, – вздохнула Марианна. – Хотя бы метр семьдесят два. А лучше – метр семьдесят пять. Тогда я могла бы поручиться за твой успех в Америке.

– И об этом я тоже подумала, – не обиделась Тамара. – Есть выход! Сейчас делают такие операции, это не так уж и сложно.

– Даже не думай об этом. Это год в инвалидном кресле и шрамы на ногах. И хрупкая костная ткань.

– Да ты как из прошлого века, – рассмеялась Тома. – Сейчас все быстрее. Особенно если в два этапа делать. На несколько месяцев еду в Германию, там мне просверливают ноги, надевают аппараты и каждый день немного подкручивают. Через четыре месяца я на два сантиметра выше. Приезжаю, реабилитируюсь, стираю лазером шрамы. Год работаю, а потом опять в Германию. Уже на три сантиметра. В итоге через полтора года я – метр семьдесят пять! Если поеду на этой неделе, то успею вернуться с новыми ножками к Лос-Анджелесу! Анализы я уже сдала.

– Ты как танк, – не то восхищенно, не испуганно протянула Марианна.

Тамара – принцесса. Тамара – звезда. Тамара – ветер в поле. Нельзя ее сбить с пути или удержать. Если она что-то решила, так тому и быть.

Все ее отговаривали – отец, Марианна, подруги. Но она собрала вещи, прыгнула в папин самолет и была такова. Она была готова терпеть и боль, и больничную скуку.

Операцию она перенесла легко. Каждый день ей ставили капельницу с обезболивающими препаратами нового поколения – от них и сознание не мутное, и кости сломанные не ноют. Ее прекрасные смуглые ноги просверлили в нескольких местах, вставили в них спицы и закрепили аппаратом. Каждый день травматолог подкручивал гайки в спицах, и ее ноги становились хоть на половинку миллиметра, но длиннее.

Через четыре месяца она, как и планировала, вернулась в Москву. Даже не прихрамывала. Веселая, полная планов и надежд – как обычно. И сразу же вернулась к работе. От подружек-моделей факт операции не скрывала. Да и все сразу заметили, что она как-то вытянулась, а ее пропорции стали приближены к кукольным. Ожившая Барби. В модельном мире к каждому сантиметру относятся ревностно – такую операцию не скроешь. Тома всех радостно консультировала, делилась контактами клиники – хотя стоило ли ей опасаться последовательниц, если за четыре месяца она потратила в Германии семьсот тысяч евро?

И вот ее первый показ после операции. Белый порошок на золоченой крышке унитаза. Модель-подружка делит с ней кусочек ненастоящего синтетического счастья. А потом – знакомый и такой любимый мир. Подиум, софиты, одежда, которая пахнет чужими духами, сутолока тесной гримерной. Тамара плывет вперед, как звезда. И не знает, что среди сотен восхищенных глаз есть и глаза того, кто в этот вечер станет ее убийцей.

1774 год

Если бы у Сандугаш не было ее эфирного слуха, она бы была совершенно не готова к тому, что однажды в ее офис придет Федор Птичкин. Она была бы потрясена, растеряна, она оказалась бы в уязвимом положении, и все получилось бы не так… Но у нее был слух. И она услышала его шаги. Его голос. Его мысли.

Федор боялся встречи с Сандугаш. Он злился на себя за этот страх.

Подумаешь – бывшая любовница, которую он изуродовал. Не первая такая.

У нее есть странный дар? Ну, есть. Было славно, когда она давала ему наводку на хищников. На настоящих хищников, на которых ему интересно было охотиться. Но лучше было бы, если бы это она пришла к нему… А он идет к ней – как проситель. Нет, как заказчик! Как клиент, который всегда прав!

Он приказал следить за ней, он видел фотографии ее лица… Каким он сделал ее лицо… Но одно дело – фото. Другое дело – увидеть своими глазами. Как она была прекрасна когда-то! И во что он ее превратил…

Секретарша Галя заглянула в дверь:

– Сандугаш Батаевна, к вам господин Птичкин. Без записи, но ему срочно, платит двойную цену за консультацию, к тому же у вас сейчас окно.

– Я собиралась пообедать, – вздохнула Сандугаш.

– Сказать, что не примите?

– Нет, его надо принять. Он опасный человек.

– Вызвать Лолу?

– Не надо. Но отмени всех на сегодня и уходи.

– Сандугаш Батаевна, как же, я не могу…

– Я велю. Отмени всех и уйди. Через час можешь позвонить Лоле. Но не раньше.

– Хорошо.

Галя была идеальной работницей. Сандугаш была совершенно уверена, что она исполнит все, как приказано. Ее маленькая женская команда работала слаженно и безупречно. Но что останется от ее команды и ее дела после визита Птичкина?

Он вошел.

Она думала – сердце екнет.

Нет. Ничего. Пустота.

Просто перед ней был только Федор. Белоглазый затаился в нем. Где-то там, глубоко, внутри…

Ей нужен был Белоглазый. Ей нужен был Мирон Алексеевич Щербаков. Ей нужен был ее потерянный возлюбленный.

А этот избалованный извращенец, в детстве мучивший лягушек и младшую сестренку… Федор Птичкин совершенно не интересовал Сандугаш.

– Зачем вы пришли? Какие из моих услуг вас заинтересовали? – резко спросила она, решив не тратить время на любезности.

– Я могу сесть?

– Конечно. Выбирайте любое из трех кресел для посетителей.

– А что, иногда приходит… не один человек?

– Да. Зачастую – пара. Или мать с ребенком. Или семья. Но говорить с вами об особенностях своей работы я не стану. Мне вообще не хочется с вами говорить, господин Птичкин, – Сандугаш провела пальцами по своим шрамам. – Зачем вы пришли?

– Мне нужна твоя помощь.

– Нет. Я не стану вам помогать.

Он усмехнулся.

– Значит – твоя работа. И плачу вдвое.

– Расскажите, что именно вам нужно. Какого рода работа.

– Какого рода работа – я не знаю. Но мне нужно, чтобы ты избавила меня от демона.

– Экзорцизм? Это не ко мне.

Федор вздохнул. Потер пальцами переносицу. И заговорил другим тоном. Не презрительным и властным. А словно маску снял – и с лица, и с голоса.

– Настоящих экзорцистов-священников в России нет. Только мошенники. А ты можешь, я знаю. Ты избавляешь от сущностей. Так вот: во мне сидит сущность. Эта сущность – демон, чудовище. Это он меня заставляет делать все то, что я делаю… Мучить женщин. Охотиться на людей. Убивать. Он как будто дерет меня когтями изнутри, пока я не сделаю то, что ему надо. Пока я не накормлю его кровью. Я чувствую его голод. Я накормил его две недели назад…

– Убийством?

– Нет, я узнал, что один из моих людей сливает информацию конкурентам. Я лично избил его, сломал ему пальцы на руках и на ногах, выбил все зубы. Очень хотелось отрезать язык, но это усложнило бы имитацию хулиганского нападения. Хулиганы обычно не вырезают языки. Но бил я его долго и сладко. Так сладко, Сандугаш…

– Как меня?

– Нет. Тебя было слаще бить, – на висках Федора вдруг высыпали бисеринки пота, он быстро облизнулся, в глазах полыхнуло что-то…

Но это была еще не белизна. Не та белизна, которую ждала, выманивала Сандугаш.

– Итак, две недели назад ты его покормил, – мягко подсказала Сандугаш.

– Он начинает снова хотеть крови. У меня еще где-то три недели. Или больше, если я буду терпеть. Но я хочу освободиться. Сделай для меня эту работу.

– Тебе придется рассказать, когда все началось. Только не твои пакости, не надувание лягушек через соломинку, не сжигание живьем земляных червяков и не подвешивание котенка на леске… Кстати, если бы ты того котенка убил, мы бы сейчас с тобой не говорили. Хорошо, что твой отец вовремя обнаружил все это, спас котенка и всыпал тебе. Хорошо, что с тех пор ты только мечтал, как бы ты мучил кошек и собак… Но боялся. Плохо, что ты вместо этого мучил сестру. Она боялась тебя. Но ее ты не мог мучить так, как хотел. Щипки и «крапивка» – это же мелочи по сравнению с настоящей поркой. А как тебе хотелось сорвать с нее беленькие трусики и врезать ремнем с пряжкой, отцовским ремнем…

– Ты все знаешь. Черт, ты настоящая ведьма! – с восхищением сказал Птичкин.

– Я – шаман. И да, я знаю. Вернее – слышу. Ты только что все это рассказал мне. А я услышала. У меня эфирный слух. Но ты не рассказываешь мне про Белоглазого.

– Про кого?

– Про то чудовище, которое сидит внутри тебя.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Я так называю его. Несколько раз я видела, как он брал власть над тобой. И твои глаза становились белыми. Когда он появился впервые? Как ты это почувствовал?

– Мне было одиннадцать. Как раз в том возрасте, когда мне хотелось сделать с Олькой то, о чем ты говорила… И даже больше. Рано пробудившаяся сексуальность. Мои друзья были такими же, как я. Мы только и разговаривали, как бы кого из слабаков помучить, по-настоящему помучить. Иногда они предлагали поймать кошку или собаку… Но отец меня так страшно выпорол за котенка, и я знал, что если он что-то узнает – будет очень плохо. Мой отец… Он был боевым офицером. Служил в горячих точках планеты. Там, где якобы СССР не допускал своего вмешательства. Он был настоящим психом, мой отец, но у него было очень четко: девочек не бить, женщин не бить, животных не мучить. А вот собственного сына – можно.

– Ты считаешь, что отец виноват в твоей жестокости? – усмехнулась Сандугаш.

– Нет, – спокойно ответил Федор. – Я считаю, что отец удерживал меня от проявлений моей жестокости, сколько мог. По-настоящему я смог разгуляться, когда начал зарабатывать серьезные деньги и перестал общаться с семьей.

– Хорошо. Это понятно. Итак, одиннадцать лет?..

– Было лето. Мне было скучно. Между гаражами спала бомжиха. Молодая, но уже страшная. Пьяная или обдолбанная. Мы еще не курили. Но тогда купить сигарет пацанам было легко. Мы купили сигареты специально, чтобы мучить ее. Мы прижигали ее сигаретами, она мычала, но не просыпалась. Потом нам это надоело. И мы все же решили взяться за кого-то, кто будет реагировать. Мы поймали пацана, маленького пацана, он решил срезать путь за гаражами, шел из школы, дурачина. Мы решили заставить его… Проделать с бомжихой всякие вещи. Сексуальные. Он ревел, блевал, умолял. И чем больше он умолял, тем сильнее мне хотелось проделать с ним… Всякое.

– Изнасиловать?

– Я не был уверен… К парням меня не тянуло. Просто мне хотелось видеть его кровь. Не только слезы, но и кровь. Мне хотелось его придушить. Мне хотелось… Я сам даже не понимал… Черт, я с тобой слишком откровенен.

– Это нормально. Видишь вон тот коврик за моей спиной? На который ты смотришь, когда смотришь на меня? Это мандала, вызывающая на откровенность. Чтобы не терять времени с клиентами. Но ты можешь вообще молчать и просто вспоминать.

– Лучше говорить. Не хочу, чтобы ты копалась в моих мыслях. В общем, в тот день, когда мы мучили того пацана, я вдруг ощутил жажду крови, какое-то помрачение, неистовство, какое-то… Как объяснить? Переполнение этой жаждой. А потом мне стало плохо. Я начал задыхаться и потерял сознание. Пацан убежал. Мои дружки тоже. Я валялся за гаражами, и мог там сдохнуть, если бы бомжиха не проспалась и не принялась звать на помощь. Представляешь, она звала на помощь мне. Она хотела, чтобы меня спасли. Бедного мальчика, который лежал там весь бледный, с синими губами… Интересно, если бы она знала, что ожоги на ее руках, на бедрах, на груди – от сигарет, которые прикладывал я, она бы все равно позвала на помощь?

– Скорее всего, да. Люди обычно жалеют детей. Даже падшие люди. Даже самых омерзительных детей.

– Меня отправили в больницу. Но никакого диагноза не поставили. Я только здоровее стал. Но иногда мне стало сниться странное. Что я – волк. И что я бегу через бескрайнюю заснеженную степь, а за мной бежит целая армия волков. И мы спешим, чтобы кого-то спасать и кого-то убивать. И моя пасть была полна слюны от жажды крови. И мое сердце было полно тоски… Непонятной тоски.

Сандугаш на миг прикрыла глаза.

Заснеженная степь.

Армия волков.

Сон Мирона…

– Сны. Что еще? – жестко спросила она.

– Я стал стремительно взрослеть. Внутренне. Если раньше мои желания делать больно были неконтролируемые, внезапные, то теперь я мог их оценить, упорядочить, подготовить и даже выстроить вменяемый план, как осуществить. И когда пришло время и появились возможности, я начал осуществлять. Я чувствовал, что я не один в своем теле. Я всегда чувствовал его… Как римский мальчик, в живот которого прогрызлась лиса. Только я не умер. Моя рана зажила, лиса осталась внутри. Не лиса – волк. Ему не нравилось, когда я слишком увлекался кем-то. Какой-то женщиной. К дружбе он не ревновал. А вот к любви – ревновал всегда. Не давал любить.

– Это он заставил тебя убить Таню и искалечить Элизу?

– Да, – твердо ответил Птичкин.

«Я не знаю, – услышала Сандугаш его мысли. – Мне всегда хотелось сделать особенно больно тем, кто мне по-настоящему нравился. Начиная с сестры, Ольки, я же ее обожал, и мне хотелось сделать ей больно. Мне очень нравилась Таня, мне было с ней хорошо. Мне нравилась Элиза. И именно с ними я не смог сдержаться… Это была случайность… В обоих случаях…»

– Это была случайность. В обоих случаях, – произнесла вслух Сандугаш.

Птичкин вздрогнул.

– Так ты поможешь мне?

– Я сделаю работу. И изгоню из тебя волка.

– Как тебе не хочется произносить эти слова: «я помогу тебе», – усмехнулся Федор.

– А я не хочу помогать тебе, – ответила Сандугаш.

«Я хочу помочь Мирону. Вытащить его. Вернуть ему душу. Вот что я хочу. А ты – это работа. Долг. Мой долг – избавлять людей от чужих сущностей. Даже плохих людей. Даже законченных негодяев, таких как ты, Федор».

…Как она могла когда-то смотреть на этого человека с любовью?

Да нет, все просто.

Она чувствовала присутствие Мирона. Вот поэтому была любовь. Не к Федору. К Мирону. Не к Сергею. К Мирону. Так было всегда. Только Мирон. Что было до Мирона – не важно. Быть может, ничего и не было. Быть может, наши души по-настоящему рождаются для этого мира, когда переживают любовь. Великую любовь.

– Мы должны будем поехать в лес. Высвободи себе дня три. Нет, лучше пять. И поедем мы только вдвоем.

– Ты не возьмешь свою телохранительницу?

– Нет. Это будет тяжелый и опасный ритуал. Все риски – мои и твои.

– Ты не боишься меня? Остаться вдвоем?

– Теперь – нет.

– А что за лес?

– На северо-запад. В деревню с названием Кувшинкино. Там удобный гостевой дом. И рядом – глухой бор. По-настоящему глухой бор. Во время Великой отечественной там были страшные бои. Лес был полон незахороненных тел. Постепенно земля их приняла в себя. Но осталась сила… Сила леса, который с тех пор не тревожили местные жители и туристы, туда даже за грибами и ягодами не ходили. Сила крови, пролитой там. Хорошее место для магии.

– Ты будешь плясать вокруг меня с бубном?

– Нет, – улыбнулась Сандугаш. – Я тебя похороню, а потом воскрешу.

– Точно воскресишь? Не решишь оставить там, в компании мертвых солдат?

– Тебе придется мне довериться.

– Я никому не доверяю.

– Придется, господин Птичкин. Или мы работаем над избавлением вас от чуждой сущности, которая портит вам жизнь и заставляет вас совершать поступки, которые в конце концов могут стоить вам карьеры и репутации, когда из разряда пикантных шалостей они перейдут в разряд уголовных преступлений… Или – мы расстаемся сейчас, и вы оплачиваете мне только потерянное на разговор время.

– Ладно. Я позволю тебе похоронить меня и воскресить. В последнее время этот зверь… Он словно пытается процарапать себе путь из меня. Он меня разрушает. Иногда я теряю память. Не могу вспомнить несколько часов. Где был. Что делал.

– А на руках – кровь?

– Нет, это было бы слишком по-голливудски. Ничего такого. Я просто не могу вспомнить… Один раз пришел в себя в музее, представляешь? На выставке портретов из провинциальных музеев. Причем я сидел на кушетке и плакал, а жирная, воняющая мазью от ревматизма тетка пыталась меня утешать и совала мне в рот валидол!

– Как интересно… А какой потрет был перед тобой, когда ты сидел и плакал?

– Я не помню!

– Нам придется сходить в музей.

– Это входит в курс избавления от демона?

– Возможно…

– Что ж, когда в музей, когда в деревню?

– В музей – когда там не будет выходного. В деревню – скоро. Когда я подготовлю все нужное. И дай мне свою визитку. Я уехала из Москвы без телефона, как ты помнишь…

Птичкин, криво усмехнувшись, протянул визитку.

– Да, и еще. Про оплату.

– Двойная.

– Нет, совершенно особая. Потому что ритуал будет трудный.

– Особая – в каком смысле?

– В том, который ты любишь. Покормишь своего зверя.

– Ты хочешь, чтобы я кого-то убил?

– Да. Тимофея Юрьевича Гущина. Известного визажиста. Он – маньяк-убийца. Убивает красивых женщин за то, что они с помощью пластики что-то изменили в своей внешности. Я не знаю, сколько у него на счету трупов. Но много. И он не остановится. Он считает, что ему покровительствует сам Господь. Потому что женская красота – дар Божий, и нельзя менять то, что Бог подарил.

– А если бы я не пришел к тебе, то что бы ты делала с этим Гущиным?

– Я уже сделала. Я погрузила его в полусон. Но это отнимает у меня много сил. Долго я так не продержусь. Я отдаю ему свой сон, понимаешь? Он постоянно находится в полусне и не может сосредоточиться настолько, чтобы аккуратно осуществить убийство. Но я теряю силы… Решить надо радикально. И помиловать нельзя: он убьет снова, как только проснется. Мы с Лолой уже решили, что ей придется. Но лучше, если ты.

– Она бы справилась. А я бы мог тебе хорошо заплатить за твою работу. Так почему лучше я?

– У Лолы светлая душа. Убийство, даже убийство мерзавца, оставляет пятна.

– А моей душе уже ничего не грозит?

– Уже ничего. У тебя внутри тьма кромешная. Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы вернуть свет.

– Да мне и не надо…

– Тем более. Убей Гущина. И избавлю тебя от волка.

– Договорились. Кстати, ты заметила, что снова называешь меня на «ты»?

– Нет. Но это не важно. Все, что между нами с тобой, уже совершенно не важно. Это только работа, которую надо сделать хорошо…

Птичкин кивнул, пошел к двери, потом обернулся:

– Я бы хотел оплатить тебе пластическую операцию.

– Не надо. У меня есть сбережения. И хороший врач в Улан-Удэ. Я сделаю операцию, когда закончу свои дела в Москве.

– Ладно. Было бы предложено.

– Федор…

– Что?

– Раньше ты был таким брутальным скотом с замашками лорда. Как нормальный отморозок ты симпатичнее.

– Брутальные скоты с замашками лордов больше нравятся красивым женщинам. И вызывают больше уважения у партнеров. Просто я не вижу смысла притворяться с тобой. Ты же читаешь мои мысли.

– Слышу. Я их слышу. Позвони мне, когда убьешь Гущина.

Дверь за Птичкиным закрылась.

Сандугаш опустила голову на сложенные руки. Прислушалась к себе.

Соловей молчал. Соловей в ее душе молчал. Соловей не мог принять такое зло: то, что она отправила убийцу убить другого убийцу.

Соловей – птица нежная. Чтобы защищать людей, нужен сильный дух. Кабан, медведь, росомаха. Или большая хищная птица.

Соловей может только помогать. А ей сейчас нужно защитить тех, на кого Тимофей нацелился и до кого еще не добрался.

Когда в кабинет вошла Лола, а следом за ней – испуганная, но решительная Галя, Сандугаш лежала на полу, свернувшись в позе эмбриона. Галя рванулась к ней, но Лола остановила. Не позволила трогать, трясти. Пригляделась опытным взглядом: жилка на виске дрожит, значит – жива. А то, что тут не было никакой драки или покушения на убийство, и так видно. Значит, Сандугаш просто понадобилось абсолютное уединение. Побыть внутри себя. И не стоит ей мешать.

О смерти Тимофея Гущина Сандугаш сообщила Марианна. Сандугаш удивилась тому, что Марианна знает ее телефон, нашла ее… С тех пор, как Сандугаш вернулась в Москву, бывшая покровительница не проявляла к ней ни малейшего интереса.

– Ограбление. Поздно возвращался. Поставил машину на стоянке, оттуда до дома – два переулка, но темных. Оглушили, вторым ударом проломили череп, да так, что пришлось дорого платить, чтобы в открытом гробу показать можно было… Забрали бумажник, часы и ботинки. У него и не было ничего ценного, часы – так себе. Жалко парня. Такой талант. А еще жальче мать. Я только потому и решила тебя побеспокоить, Сандугаш… У вас, вроде, были хорошие отношения. Да с ним у всех были хорошие отношения. А мне бы хотелось, чтобы мать видела, как любили ее сына. Чтобы на похоронах было много людей. Хоронить будут послезавтра, на Митинском кладбище, в десять утра встреча возле часовни Покрова Пресвятой Богородицы.

Марианна говорила, и Сандугаш не слышала за ее словами никакой фальши. Эта холеная и поднаторевшая в московских интригах женщина действительно печалилась из-за гибели визажиста, действительно сострадала его матери и действительно хотела многолюдных похорон… Но вот только придти Сандугаш не могла. Не могла она видеть горе матери, зная, что сама является его причиной.

– Я пришлю венок. Но я не могу придти. Простите, – сухо сказала Сандугаш.

– Это… Потому что…

– Да. Я изуродована. Не хочу, чтобы меня видели такой. И злорадствовали. Как вы понимаете, даже на похоронах есть место злорадству.

– Ты права, да. Ты… Почему ты не сделаешь пластику? Может быть, дать тебе взаймы? Без процентов, под расписку. Я дам.

Надо же. Марианна и правда хотела просто дать Сандугаш денег, чтобы она исправила себе лицо. Марианна чувствовала вину. Как удивительно слышать истинные мысли и чувства человека…

– Нет, благодарю вас. Я сейчас хорошо зарабатываю. У меня есть нужная сумма и даже врач. Я сделаю операцию, когда буду готова.

– Я рада, что ты нашла себя в новом деле…

– Я тоже. Не переживайте, пожалуйста. Вы не виноваты в том, что он со мной сделал. Я сама поселилась с ним. Я знала, что он опасен, но все же решила с ним жить. И теперь у меня тоже все в порядке.

– Спасибо, Сандугаш. Может быть, как-нибудь встретимся?

– Может быть…

В последней фразе Марианны была фальшь. Впервые за весь разговор. В ответе Сандугаш – тоже.

Она заказала большой и роскошный венок, он смотрелся настоящим произведением искусства: белые лилии и белые розы, натуральные и искусственные, так он одновременно выглядел живым – и вместе с тем не утратил бы красоту так быстро, как если бы искусственных цветов в нем не было. Белый цвет – символ прощения. Черная лента со словами книги пророка Исайи: «Я, Я Сам изглаживаю преступления твои ради Себя Самого и грехов твоих не помяну». Вряд ли кто-то будет вчитываться, но Сандугаш считала, что необходимо – именно так. Оформив и оплатив заказ и доставку, она достала карточку Птичкина и позвонила.

– Я получила оплату, – сказала Сандугаш вместо приветствия, и на другом конце повисло молчание. – Завтра ты готов пойти со мной в музей?

– Да. Хотя не понимаю, зачем это нужно…

– Есть какая-то причина в том, что именно там ты потерял память. И плакал. Часто ли ты плачешь, Федор?

– Только когда теряю память, Сандугаш. Такое уже было. Не часто. Но в музее – это был последний случай… И знаешь, что самое жуткое?

– Знаю. То, что ты сам не знаешь, зачем ты пошел в этот музей на выставку каких-то там пыльных портретов. Тебя туда понесло неизвестно что, неизвестно как, и ты не помнишь ничего… Только как очнулся помнишь.

– Круто как. А знаешь, я мог бы тебя нанять. И платить куда больше, чем ты получаешь. Ты просто будешь ходить со мной, как будто ты моя девушка, сидеть с глупым личиком, а сама будешь… Чего ты смеешься? Ну да, предсказуемо, что я захотел этого. Я должен был хотя бы попробовать. И могло получиться. Только сделать пластическую операцию, исправить все это… Не смотри на меня так. Знаешь, я бы мог просто заставить тебя.

– Как? Как бы ты меня заставил? – захлебываясь от смеха, спросила Сандугаш.

Федор вдруг мягко улыбнулся в ответ.

– Ты права. Занесло меня. Никак. Ты шаманка. И доказательство этого я имею. Раз иду с тобой в музей, а ты читаешь мои мысли. Раз вообще пришел к тебе, потому что столько слышал о твоих способностях по своим каналам… И на твоих близких не надавить. Я знаю, что твой отец – шаман. И говорят, не слабей, чем ты.

– Сильней, – спокойно соврала Сандугаш.

Федор-то не мог читать ее мысли и чувства, и не мог знать, что она врет.

К счастью, кроме выставки портретов из коллекций провинциальных музеев, других выставок не было, а на эту толпа жаждущих прекрасного не рвалась. Сандугаш и Федор спокойно купили билеты.

– В каком зале портреты конца восемнадцатого века? – спросила Сандугаш у старушки-смотрительницы.

Федор удивленно на нее воззрился. А она… Нет, она не знала, потому что эта часть его воспоминаний была тайной даже для него самого. Просто она надеялась.

– Первый зал весь посвящен восемнадцатому веку, от начала и до конца, портретов того периода не очень много, зато девятнадцатый, – начала было старушка, но Сандугаш перебила ее:

– Спасибо.

Она просто не могла ждать. Она так надеялась, так надеялась, что увидит сейчас лицо Мирона и сразу его узнает, и сразу вспомнит все то драгоценное, забытое, что чудилось ей – не то как мечта, не то как истинное воспоминание… Что сразу кончится эта мука непонятности – и наступит ясность.

Она всматривалась в каждый, каждый мужской портрет, пока вдруг в мысли ее не ворвался мужской стон: «Фленушка!»

– Мирон! – всхлипнула Сандугаш и обернулась…

Федор Птичкин стоял на противоположном конце зала. В углу. И смотрел на какой-то потемневший, потускневший от времени портрет…

Женский.

Сандугаш подошла, чувствуя, как трясутся у нее ноги, как сухо стало в горле.

Женщина на портрете была одета по моде конца XVIII века: очень открытое платье из бледно-розового атласа, пышно взбитые, но не припудренные, свои, русые волосы, увенчанные маленьким кружевным чепчиком с розовой лентой. А между платьем и чепчиком – Сандугаш сначала никак не могла рассмотреть, никак не могла сконцентрироваться…

Отдельные детали фиксировало сознание. Вот кожа, гладкостью подобная жемчугу, очень белая, с розовым отливом. Вот округлое плечо и мягко круглящийся овал лица. Вот ямочка на нарумяненной щеке, и губы, похожие на лук Амура, чуть вздернутый носик и большие, очень большие, ясные серые глаза, распахнутые изумленно и радостно, словно не на художника смотрела эта женщина, а на любимого, которого не ждала, а он пришел…

Эта женщина была совершенно не похожа на Сандугаш. Ни единой общей черты не было у них, ни единой. И все же – Сандугаш смотрелась как в зеркало. И память стирала слои потускневшего лака и краски, и она видела снова то лицо, и вспоминала, как гордилась белизной и гладкостью кожи, и нежным своим румянцем, в эпоху, когда оспа столь многих делала рябыми, как чернила брови, казавшиеся ей недостаточно густыми, и радовалась, что ресницы зато густые и длинные, и как окунала кончик пальца в фарфоровую баночку с темно-красной помадой и подводила губы, чтобы ярче казались, чтобы четче был виден рисунок, а румянилась редко, свой румянец был хорош, только если к гостям, тогда рисовала на щеках аккуратные «яблочки» и слегка пудрила нос и плечи… Но Мирон не любил пудры на ее коже и кармина на ее губах, и она всегда умывалась прежде, чем идти к нему. С первого дня спали они в одной постели, хотя у большинства дворян их положения и состояния в ту эпоху были разные комнаты, однако они не хотели разлучаться на ночь, они любили засыпать, прикасаясь друг к другу, ощущая дыхание друг друга… И как же любил он расплетать ее косу, распускать волосы по плечам, говорил: «Ты краса моя, ты как с картины красавица!» – «С какой картины?» – «Не то Венера, не то святая Мария Египетская, обнаженная и одетая только своими волосами…» – и вгонял ее в краску, и ему так нравилось, как густо краснела она лицом, шеей и даже грудью, как краснеют только очень стыдливые женщины с очень нежной кожей. Сандугаш вспомнила запах Мирона. Вкус его губ. Вкус его тела, когда она целовала его грудь и живот. Вспомнила многое… Но не вспомнила его лица. Она не могла вспомнить его лицо!

Зато теперь она знала, как выглядела, когда была Фаиной Лукиничной Щербаковой.

Зато теперь поняла, что заставило Федора придти в этот музей, почему он плакал у этой картины.

Почему и сейчас он плакал у этой картины…

Сандугаш положила руку ему на плечо.

– Мирон…

Федор обернулся. Глаза у него были белые, светящиеся.

– Фленушка! Беги меня. Бойся меня. Я – зверь лютый. А его бойся еще пуще. Он лютее. Лютее всех, в ком я перебывал за эти несчетные времена.

– Мирон, я освобожу тебя.

– Невозможно. Этого уничтожишь – я нового найду. Я навек проклят, душу шаманке продал за то, чтобы вовремя успеть в крепость… И не успел…

– Я сама теперь шаманка. Я верну тебе душу. Ты будешь свободен. Просто доверься мне. Не цепляйся за него, просто выйди, когда я позову, просто выйди…

– Холодно, когда нет убежища из живой плоти.

– Да, милый. И я не смогу согреть тебя. Но мне нужно тебя освободить. Прошу тебя. Это должно прекратиться. Ради меня, любимый мой, соколик мой, ради любви нашей… Не дай им победить. В тот раз они были сильны, а мы слабы. Теперь мы сильнее.

– Я для тебя все сделаю. Но душу мою тебе не вернуть. Обратной силы нет у этой сделки.

– Ты мне верь. И будь со мной. Мы сможем. А теперь его мне дай…

– Подожди. Дай на тебя наглядеться моими глазами.

– Я же другая теперь… И… Я же страшная, – Сандугаш нервно огладила все свои шрамы, сломанный нос.

– Ты моя любовь. Ты желань моя. Ты – прекрасная. Ты светишься, моя Фленушка. Моя Алтан. Моя Сандугаш. Моя.

– Мирон, верь мне. Я стала сильной. Мы справимся.

– Ради тебя – что угодно… Но если ты не сможешь вернуть мне душу – ты сможешь меня убить?

– Нет, Мирон, зачем, я…

– Обещай. Клянись сейчас, жена. Клянись, что убьешь. Я чувствую в тебе силу. Ты сможешь. Убей эту тварь. Дай мне покой. Я же убил тебя тогда… В прошлый раз… Я же теперь – злоба, ненависть, месть. Я не Мирон…

– Ты – Мирон. Просто повторяй это. Имя свое. Имя мое. И доверься мне.

– Поклянись, что убьешь меня, если почувствуешь, что не справилась. Иначе я этому вот… Не дам с тобой ехать.

– Клянусь. Клянусь, Мирон. Убью тогда тебя. Но и себя. Без тебя жить не буду.

– Нет, не так! Я хочу, чтобы ты жила, чтобы ты наконец была счастлива, я хочу, чтобы все не зря…

– И я хочу, чтобы все не зря! Мирон, я правда сильная. Я правда знаю, как. Я смогу.

Он обнял ее и прижался губами к ее губам, и хотя запах и вкус у него были – Федора, поцелуй был – Мирона, она помнила, она чувствовала.

А потом белый свет в глазах его погас, и это снова был Федор.

– Ну вот, я опять потерял память. И, кажется, опять плакал… Что за чертовщина? Ты тоже плакала? Что происходит, Сандугаш? Кто эта девка на портрете?

– Она не девка. Она замужняя женщина.

– Да откуда тебе знать? Написано же: «Портрет неизвестной».

– Я знаю. И завтра мы едем в Кувшинкино.

Сандугаш взяла с собой два ножа: каменный и бронзовый. Взяла ремни, сплетенные косицей из полосок тюленьей кожи. Взяла мешочек с камнями и мешочек с землей. Взяла накрепко закрытый сосуд с водой из Байгала. Подержала его в ладонях, согревая. Завернула в свой свитер и аккуратно пристроила в углу небольшого чемоданчика на колесах.

Если получится – она сразу поедет домой. К Байгалу. Как можно скорее!

Если не получится – она тоже поедет домой. И утопится в Байгале. Лучший путь для шаманки, чтобы покинуть этот мир и больше не возрождаться. Может, конечно, станет она какой-то странной бессмертной тварью, вроде того тюленя, в которого превратилась Мэдэг. Но, может, за все ее страдания дадут ей беспробудный сон, и во сне будет видеть она своего Мирона… Вечно.

Она совершенно не боялась.

Ей было только жаль своего дела. Тех, кому она могла еще помочь. Жаль Галю и Лолу. Но ее истинная жизнь была все же – та, с Мироном, которую она никак не могла завершить правильно, которая тянула ее в прошлое, которая не давала ей спокойно спать даже в раннем детстве, являя в кошмарах Белоглазого.

Самое трудное ей предстояло перед самым отъездом… Пойти в зоомагазин и купить двух кроликов, которых придется принести в жертву. Можно было бы, конечно, поехать на ферму и купить кроликов, которых все равно съедят, а не обрекать на гибель тех, кто мог стать чьим-то домашним любимцем. Но у Сандугаш не было времени ждать. А поездка на ферму, поиск этой самой фермы – дополнительные минуты, часы ожидания. Нет, она купит милых пушистых кроликов и забудет о том, что она – девушка из XXI века. Она – шаман. Она может приносить в жертву…

…Только почему принести в жертву собственную кровь и плоть ей проще, чем каких-то бессмысленных кроликов?!

Нет. Она все же девушка из XXI века. Хоть и шаман.

Водить Сандугаш так и не научилась. Поэтому ей пришлось ехать в машине Федора. О том, как возвращаться, если что-то пойдет не так, она не думала. Если что-то пойдет не так, может, и возвращаться-то будет некому… Или же – она найдет машину. Кувшинкино – не самый бедный поселок. И у нее есть деньги.

Всю дорогу они молчали. Федор включил музыку и пытался не думать о чем-то, что могло выдать Сандугаш его секреты, и все равно думал, только обрывочно, и Сандугаш благословила свое умение закрыть слух: обрывки его мыслей были неинтересны, истеричны, раздражали и отвлекали от того состояния, в которое она так старательно себя погружала. Заодно она не слышала, как возятся, посапывают и похрустывают едой кролики, сидевшие в большой пластиковой клетке на заднем сиденье. Она готовилась к смертельно опасному ритуалу, а ей было жалко двух молодых лопоухих кроликов…

Остановились они в гостевом доме, выполненном в псевдорусском стиле, но очень уютном. Сандугаш заранее созвонилась с хозяйкой и заказала разные спальни. В свою она и ушла сразу. Принять душ и немного отдохнуть. Полежать, погрузившись во внутреннюю тишину. Что будет делать, куда пойдет Федор – ей было все равно. Далеко не уйдет: ему нужно то, за что он заплатил, убив Тимофея.

Когда сгустилась темнота, Сандугаш неспешно расчесала волосы и заплела их в косу. Надела рубаху и штаны из небеленого грубого холста. Ей всегда легче работалось в натуральных тканях, подвергнутых минимальной обработке. Она предпочитала шелк-сырец, некрашеный к тому же, но ночью в Кувшинкинском лесу в шелковой одежде было бы холодновато. Меховой жилет. Удобные кроссовки. Через плечо – сумка со всем, что ей надо. В руке – складная лопата. Да, выглядела она странно. Ну, ночью она мало кого тут встретит. А Федор, наверное, готов ко всему.

Перед выходом она раскупорила крошечную отцовскую флягу и сделала один-единственный горький глоток. Сила и энергия у нее своя, но это зелье позволяло лучше концентрироваться.

Федор ждал ее, одетый в дорогой спортивный костюм. При виде лопаты он изумленно вздернул брови.

– Так ты и правда решила меня похоронить?

– Да. Этого требует обряд.

– Проклятые кролики провоняли мне всю машину.

– Сегодня ночью они умрут. Для того, чтобы избавить тебя от монстра.

– Поэтому – немного больше уважения к кроликам?

– Поэтому – сосредоточься и не шути. Все серьезно. Любая смерть каждого живого существа – это серьезно. А мы с тобой пойдем в лес, который буквально населен смертью.

До леса добрались на машине. Потом шли. Птичкин нес клетку с кроликами. Молча. Вряд ли он что-то чувствовал, но состояние Сандугаш передавалось ему. А ей было плохо. Она даже заподозрить не могла, насколько ей будет здесь плохо.

Голоса…

Сандугаш не могла закрыть слух от них.

Закрыть слух от живых – возможно.

От мертвых – она еще не научилась.

«Мамочка, мамочка, как же я боюсь, мамочка, не хочу умирать, больно, страшно, холодно, есть хочу, как же я хочу есть, нам не уйти отсюда живыми, хочу домой, когда же это кончится, это никогда не кончится, мама, мама-а-а-а!»

Сначала – все эти голоса сливались в единый хор, повторяя одно и то же.

Потом начали прорываться отдельные, и стало еще хуже.

«Умрем, но не сдадимся, умрем, но не сдадимся, но у меня осталось совсем мало патронов и одна граната, и мы погибаем от голода в этом лесу, лучше выйти и принять бой, почему нам не прикажут принять бой? Это же глупо – укрываться, прятаться, скоро листья опадут и лес станет голым, они нас перестреляют как зайцев, лучше принять бой сейчас, пока мы не ослабели…»

«Подкрепление придет. Не может не придти. У нас огромная могущественная армия, и это временное явление, временные неудачи, кто-то виноват, где-то предательство, растерянность командующего состава, но товарищ Сталин во всем разберется, перетасует генералов как шахматные фигурки и двинет все наши войска, и, может, уже завтра мы пойдем в наступление, надо подождать, только как же хочется есть-то, один сухарь и кусочек сала на день, да еще полусырые грибы, хорошо, что эти деревенские ребята в грибах разбираются, жаль, надо экономить патроны и нельзя дичи подстрелить, но все равно костры разводить нельзя, только маленькие костерки бездымные, хорошо, что они умеют, но грибы все равно полусырые, а я так хочу есть, я бы кусок мяса и сырого съел… Скорее бы наступление, скорее бы в бой!»

«Будь проклята эта война, я должен был бы сейчас в Москве, сидеть в библиотеке Иностранной литературы и делать наброски к своей будущей работе о творчестве Франсуа Вийона, никто не понимает его так, как я, я сделаю новые переводы и все поймут… А я сижу в грязи, в холоде, голодный, отупевший, господи, я стреляю плохо, какой из меня солдат? Но я должен исполнить свой долг как мужчина, защитить свою Родину, не опозорить, не струсить, только бы не струсить, лучше умереть быстро, но не успеть струсить… Маму жалко, как же она? Отец пропал без вести, говорят – кто пропал без вести, тот погиб. Мама теперь совсем одна останется…»

«Мамочка, мамочка, я пишу тебе каждый день, пока есть чернила в походной чернильнице, пока есть листки бумаги в блокноте, пишу тебе, рассовываю письма по карманам, если все будет хорошо – я тебе их отправлю, как только мы вырвемся из этого проклятого котла, если погибну – тот, кто будет хоронить мое тело, возьмет письма и отправит их в Ленинград, я на каждом треугольничке написал адрес. Мамочка, как же мне тебя не хватает, я говорю с тобой каждый вечер, каждую ночь, всегда был маменькиным сынком, всегда мечтал – вырасту, пойду работать, накуплю тебе всего, и тебе станет легче… А если убьют – как же ты, мамочка? Мама…»

«Бедные мальчишки. Ничего толком не понимают. Надеются. А мы ведь все уже, считай, мертвы. Фронт откатился далеко на Восток. Быть может, немцы и Москву взяли. И Ленинград. Может, хоть под Уралом остановятся. Мы все мертвы уже сейчас, но как жаль, что мы не деремся, выйти бы и дать последний бой, умереть, утащив за собой хотя бы нескольких из них… Хотя бы одного! Одного убью я – и кому-то после меня станет легче, кому-то, кто будет отстаивать уральские рубежи… А может, я просто пал духом? Может, я просто слабак? Но я же готов сражаться и умереть, значит – я не слабак. Просто я не верю, что такой страшной силе можно противопоставить хоть что-то в нашей стране… Хоть что-то, кроме людей. Кроме вот этих мальчишек. И мужиков моих лет. И стариков. Вон Сергеечев, учителем был в Твери, внучку обожает, то и дело фотографию достает, уже дед, ему бы детей учить и внучку свою на качелях качать, которые он для нее сделал, да книжки ей хорошие читать, зачем это все, зачем война, зачем он здесь? Зачем все мы здесь? Я был бухгалтером. Был. Человеком я был. Неудачник всю жизнь, любимой женщины нет, ничего нет… Но я – человек. Неужели я тут останусь, в этом проклятом лесу? Я бы хотел принять бой. Я бы хотел умереть не зазря. Хотя бы это оправдает всю мою бессмысленную жизнь…»

«Я должен поддерживать их боевой дух, как политрук, как человек, отвечающий за главное – за их души… Старорежимное слово. Но дух – души – не одно ли и то же? И мысли какие-то старорежимные. Хорошо, мысли никто подслушивать не умеет. Я должен поддерживать их боевой дух и каждый день готовить их к бою, не давать раскисать, не допускать панических настроений. Каждый день я должен быть готов вести их в бой… И что мне делать теперь, когда я сам не верю в возможность не то что победить, но просто выжить? Впрочем, не важно. Совсем не важно. Не на бой я их поведу, а на славную смерть. Вот так, так правильно думать. Так я им и скажу. На славную смерть за родину. И нет ничего прекраснее, чем погибнуть за клок родной земли, за березу, за кочку… Лишь бы на эту кочку не ступил сапог вражеского солдата… Но как же мне их жалко! Жалость – слабость. Нельзя допускать слабость. Скорее бы в бой. Скорее бы все кончилось…»

«Бедные мои, бедные, они все для меня теперь – как мои мальчишки-одноклассники, как братики, как папа, как дедушка, все – родные. У меня чистых бинтов не осталось, а в этой ржавой воде толком не отстираешь. У меня нет ничего, кроме йода. Хорошо, йода достаточно. Но раненые умирают один за другим, потому что воспаление, раны гниют, гангрена, ампутация невозможна, помочь нечем, даже муки облегчить нечем. Бабушка бы помолилась, но я не могу молиться, я же комсомолка. Мне так их жалко, что даже самой не страшно. Что-то странное: мне и не голодно. Мне так легко отдать свой сухарь, свое сало. А они подсовывают мне свои крошечные кусочки сахара, потому что я – девчонка. Они видят во мне своих сестренок, наверное, или невест, или дочек… Бедные мои! Не возьму я ваш сахар, он вам нужнее, от сахара сил прибавится. Я – женщина, мы вообще выносливее. Мне вообще нечего бояться, самое главное – мои успели эвакуироваться, я успела получить письмо. А я разделю судьбу всех этих солдат. Как и положено сестре. Сестре милосердия. Мне больше нравится так, чем – «санинструктор». Сестра милосердия Кораблева. Звучит куда нежнее, чем – санинструктор Кораблева…»

«Фашисты Киев взяли. Мои уехать не успели. Значит, в живых уже никого. Сашка Савин говорит – надо верить. Верить, что ушли. Что соседи спрятали. Что советские люди своих не выдадут. Он просто никогда не был евреем… Я знаю, я чувствую, что в живых уже никого. И Мирра, моя Мирра… Хоть бы ее просто убили, сразу убили, а не мучили. Она такая красивая. Она могла бы актрисой стать. Ей всего семнадцать лет. Она только окончила школу. Она ребенок. Может, они не убивают хотя бы детей? Нет, нет, они убивают всех… Нельзя верить, что кто-то выжил. Нельзя верить сладкой лжи. Хорошо, что у меня есть друзья. Сашка Савин. И Зухаир Кутаев. Он вообще бравый джигит. Мы, конечно, нарушим приказ командиров, но нам нужна эта вылазка… Нельзя больше сидеть здесь и отбрехиваться выстрелами. Нет смысла ждать подкрепление. Надо выйти и умереть в бою. Пусть втроем. Спина к спине. Но умереть, сражаясь!»

«А ведь я был неплохим художником. Был. Был… Все в прошлом. Ничего, жизнь была хорошая. Жалко, что все так кончается. Здесь. В холоде, в грязи, в отчаянии. И пользы от меня мало. Но если вспоминать все хорошее, что было, получается – я дважды, трижды проживаю ту же радость… Буду вспоминать. Крым, лето тридцатого года, Маша загорелая, золотой пушок на руках, как на абрикосе, соль на ее коже, черешня огромная, сладкая, как мы одну ягоду раскусывали вдвоем и целовались со сладким соком на губах… Это было счастье, абсолютное счастье!»

«Мамочка, как же мне страшно. Неужели вот это – все? А если – сдаться? Если – убежать и сдаться? Ну ладно, я буду трус и предатель, но жить-то как хочется, как хочется жить…»

«Проклятая рация молчит. Зачем я только таскаю с собой эту тяжесть. Зачем вообще в радистки пошла. Надо было в снайперы. Но хотелось быстрее на фронт. Дура. Никого вокруг. Тишина в эфире. Только немцы… Немцы везде. Как крысы, заполонили все. Может, они уже и Москву взяли. Тогда отца точно повесили. Он же коммунист. К черту эту рацию, закопать под кочкой, где земля помягче, не таскать по лесу. Нет смысла. Лучше взять автомат, я стреляю лучше многих парней, все старшие классы в тире провела, правда, с винтовкой, но я меткая, я справлюсь. Хоть бы уже в бой! Никаких сил нет ждать дальше, медленно подыхая в этом лесу…»

– Сандугаш, тебе плохо? Что с тобой?

Она не сразу поняла, что этот голос – живой.

– Да. Мне плохо. Я слышу голоса мертвых. Тех, кто здесь был в окружении и ждал смерти. И я даже не знаю, как они погибли, не поинтересовалась, я не…

…И тут тишина взорволась. Автоматными очередями, взрывами снарядов, криками боли и ярости, воем ужаса и невыносимого страдания, и «вперед!», и «ура!», и «бей их!», и «спасите!», и – «Мама! Мама! Мама! Мама! Мама!» Голоса совсем юных пацанов и зрелых мужчин, и даже пожилых, голоса девчонок, все они перед смертью, в последний свой миг кричали, хрипели, выплевывали вместе с кровью из простреленных легких – «Мама!»

И тьма сомкнулась вокруг Сандугаш.

Она пришла в себя и поняла, что лежит на земле, головой – на коленях у Федора.

– Долго я? – прохрипела она.

– Долго. Я не знал, что делать. Нести тебя обратно… Но я доверился твоему знанию здешних мест и не был уверен, что найду дорогу.

– А я ведь не знаю здешних мест… Я просто шла наугад, куда меня вела моя сила.

– И как она сейчас? Сила?

Сандугаш сосредоточилась.

Прислушалась.

Лес шелестел. Попискивал. Похрустывал. Лес был полон ночных звуков. Но голосов мертвых она больше не слышала.

И сила была при ней. Мертвые не опустошили ее. Они ее даже не заметили. Она прошла мимо них, она их слышала, но для них, в их вечности, ее не существовало.

– Мы сделаем это сегодня. Я могу. Только копать придется тебе.

– Могилу? Для себя самого?

– Неглубокую. Надо пройти еще немного. Вот там будет полянка…

– Ты говорила, что не знаешь здешних мест.

– Я их чувствую.

Там и правда была полянка. Сандугаш очертила прямоугольник в рост Федора. И он копал – часа два ушло на то, чтобы выкопать неглубокую могилу. Куда он послушно лег, а она насыпала ему на грудь землю и камни с берегов Байгала и бросила несколько комков здешней земли.

– Зарывать не будешь?

– Нет. Ты теперь молчи. Закрой глаза и слушай мой голос. Медленно расслабляйся. Сначала руки. Потом ноги. Почувствуй, как уходит напряжение из позвоночника. Из шеи. Не думай ни о чем. Просто слушай лес и мой голос.

Сандугаш, отомкнула клетку, достала теплое пушистое трепещущее тельце, нарочно не замыкала слух, слушала панические кроличьим мысли: «Холодно… Держит неудобно… Будет гладить? Может, погладит и положит обратно? Неудобно держит…»

Крепко сжимая кролика левой рукой, привычным движением пальца отвела его голову чуть вверх, правой рукой вытащила бронзовый нож, опустилась на колени возле Федора:

– Глаза держи закрытыми. Открой рот. Буду поить тебя кровью. Глотай. Все глотай.

Взрезала кроличье горло. Правой рукой перехватила тельце, чтобы побольше крови выжать в открытый рот Федора. Он глотал судорожно.

Вспорола брюшко, вырвала сердце.

Положила на язык Федору:

– Прожуй и проглоти.

Он послушно сделал это. Лицо в крови. В земле. Совершеннейший упырь.

Но раз он все это делает – как же сильно он хочет избавиться от Белоглазого! Может, она освободит их обоих разом. И Федор станет нормальным мужиком. И Мирон, ее Мирон обретет свободу…

Опустившись на колени возле головы Федора, Сандугаш запела. Ей не нужен был сейчас бубен. От этого злого духа она не собиралась защищаться. Более того: она не хотела бубна вблизи себя, чтобы в миг опасности не схватиться за него… Ибо лучше принять смерть от Мирона, чем убить его самой. Да, этим она предавала всех, кого Мирон убьет потом. Ну и пусть. Пусть душа ее не обретет покой на дне Байгала и не родится вновь. Однако убийцей любимого она не будет.

Сандугаш пела и смотрела на Федора.

И увидела, как приоткрылись его глаза и в узких щелочках засиял белый свет, а из приоткрытого рта повалил пар, будто на морозе.

Получилось.

Она думала, понадобится два кролика, а получилось уже с одного жертвоприношения.

Значит, они оба очень хотели. И Федор Птичкин, и Белоглазый.

Белый плотный пар постепенно принимал очертания волка, а глаза Федора погасли, и волк, уже совсем воплотившийся, не прозрачный, а живой и плотный, открыл светящиеся белые глаза и посмотрел на Сандугаш.

– Здравствуй, Мирон. Здравствуй, милый.

Волк оскалился и поднял лапу. И Сандугаш увидела, что когти на лапе у него не волчьи. Огромные, изогнутые, втягивающиеся, как у льва. Волк зарычал…

– Ты голоден. Я тебя накормлю.

Сандугаш вынула из ножен каменный нож и распорола рукав рубахи. Потом – надрезала руку. Вдоль. Так, что кровь хлынула потоком.

Волк принялся лизать ее. И лизал, лизал жадно, пока у Сандугаш не закружилась голова, пока она не начала клониться на землю, пока она не упала, уронив порезанную руку на грудь бесчувственного Федора, а волк все лизал и лизал ее кровь, а кровь все текла…

Из забытья Сандугаш вывел щебет соловья. И голос Мирона.

– Фленушка…

– Мирон…

– Фленушка, ты меня отрежь от него, ты ж за этим сюда пришла…

Сдержав стон, Сандугаш поднялась. Рана на руке затянулась. Но бессилие от потери крови было ощутимым.

Тем же каменным ножом она сделал три коротких надреза на лбу Федора, на его шее и – распахнув куртку, взрезав толстовку – под левым соском, а пупок обвела порезом, будто хотела вырезать. Правда, ранки были неглубокие. Для жизни – не страшно. Зато для связи с чуждым духом – смертельно…

Федор, не приходя в сознание, выгнулся и завопил так, будто его потрошили заживо.

Воем вторил ему белый волк.

Накричавшись до хрипа, Федор снова рухнул в яму и затих.

Затих и лес вокруг. И Сандугаш увидела, как засветили все травинки и листки, кора деревьев и мох на корнях, все засветилось бледным голубоватым светом. Из-за кустов, из-за стволов молча смотрели на Сандугаш мертвые. Мальчики и мужчины с заросшими исхудалыми лицами, в истрепанной, изорванной, окровавленной, простреленной военной форме. И девочка в белом платье сестры милосердия, в белом плате на голове – во Вторую Мировую войну не было таких одежд у санинструкторов, но смерть одела эту девочку в тот наряд, который она приняла подвигом своей души… Они смотрели молча, как Сандугаш вершит свое колдовство.

Белый волк подошел к Сандугаш и лизнул ее в губы.

– Благодарю тебя, Фленушка, любовь моя, жена моя. Благодарю тебя.

– Это только начало, Мирон. Я же душу твою получила от Мэдэг. От той шаманки, которая обратила тебя в волка. Я знаю, как обменять… Вся ее ненависть, которая стала белоглазым волком, уйдет в Байгал. А твоя душа будет свободна. Я искупила все твои грехи. Я за каждое твое злодеяние заплатила спасением.

– Лишь Господь может судить, грешен я еще или нет…

– Да. Там будет судить Господь раба Божия Мирона, – Сандугаш погладила мех, жесткий и холодный, будто не мех, а иней. – Но здесь я тебя освободила. Нужно только одно: пока ты чистый – погрузиться в Байгал. Оставить в воде белую ненависть Мэдэг. И вынырнуть твоей душе.

– Мы должны поехать к Байгалу?

– Нет. Сейчас…

Сандугаш встала, пошатываясь, дошла до сумки. Достала сосуд с водой.

– Вода Байгала. Как околоплодные воды для каждой из наших душ. И твоя – там… Я открою. Ты туда нырнешь. И когда ты почувствуешь душу – слейся с ней в объятии. А белое зло Мэдэг само в воде растворится.

– А… дальше?

– Я закрою бутыль, отвезу ее к Байгалу и вылью. И все.

– А моя душа?

– Она будет свободна, Мирон. Никакого зла. Никакой боли.

– И я смогу… Уйти туда? На суд Божий?

…Сандугаш была шаманкой и картина ее мира была иной, нежели картина мира православного христианина Мирона Алексеевича Щербакова, рожденного и воспитанного в XVIII веке. И хотя с тех пор скитался он по земле больше двух столетий, все равно его картина мира оставалась той, которую ему внушили религиозные няня и мама и батюшка, которому он исповедовался. И не Сандугаш было с ним спорить и переучивать. Кто ее знает, правду-то? Может, так сложна она, что человеку и не постигнуть.

– Да, Мирон. Ты уйдешь на суд Божий.

– И буду ждать там тебя, Фленушка. Господь всех грешников прощает, я верую. Значит, он позволит мне главное мое желание исполнить. С тобой соединиться. Тем более, что ты – жена моя венчанная.

– Да, любимый мой. Да.

Белый волк слизнул слезы со щек Сандугаш.

Она открыла бутыль.

– Подожди еще, дай мне на тебя насмотреться, – сказал Мирон.

– Нет, любимый. Пока вокруг нас столько силы, пока все светится, – все получится, а потом магия начнет таять, растворяться в воздухе, уходить в землю, и мы упустим то самое мгновение… Нельзя ждать, – сказала Сандугаш, и вдруг откуда-то из глубин памяти всплыло: – Покойся, милый друг, до радостного утра. И жди меня.

– Буду ждать у райских врат, без тебя не войду, любовь моя, желань моя…

Белый волк встряхнулся и обратился снежным облаком, закрутился на месте буранчиком и нырнул в бутыль. Стекло мгновенно стало ледяным, а вода побелела и засияла. А потом светлая искорка выплыла из горлышка бутыли и поплыла медленно вверх, к кронам деревьев. Вода же стала мутной, грязной, и только Сандугаш хотела закупорить бутыль…

…как жесткие руки выбили бутыль у нее из рук.

Немного воды плеснуло на траву.

Жесткие руки сомкнулись на ее шее.

Сияние вокруг погасло.

– Вот мы и остались вдвоем, моя девочка, – сказал Федор Птичкин. – Знаешь, почему я так хотел избавиться от него? Он не давал мне убить тебя. Расправиться с тобой по моему вкусу. Он один раз познал эту радость – терзать тебя, сколько хочется. И он знал, что ему это принесет не облегчение, а муку, величайшую муку. Мне же это принесет удовольствие. А потом, когда не будет тебя, и когда со мной больше нет его, я получу столько удовольствий с другими глупыми девочками. Ты ведь не знала, что Белоглазый изменился, когда Алтан принесла себя в жертву ради одного из его пленников? Ты ведь не знала, что с тех самых пор, как Алтан позволила ему, сидящему в теле жандарма, истерзать ее тело и убить ее, а потом увела душу этого жандарма в Байгал и упокоила, освободила, – ненависть Белоглазого стала таять, понемногу, по капле… Он все еще не мог жить вне живого тела, он все еще искал жестоких мальчишек, которые были от рождения склонны к мучительству и убийству, но теперь он обращался с ними иначе. Он не подначивал их, а пытался умягчить. Он посылал им сны, в которых они удовлетворяли свою страсть к мучительству настолько роскошно, что в реальной жизни им уже невозможно было получить таких удовольствий. Он и со мной так поступал. Ему казалось, что я могу измениться к лучшему, что во мне есть зерно, из которого еще может прорасти любовь, нормальная человеческая любовь. А на самом деле он мне мешал. Как же он мне мешал! Но мы с ним были близки так, как не был он близок ни с одним из своих прежних… Лошадок. Он называл их лошадьми, на которых ездят. В тот день, когда я избил тебя, когда я превратил твое красивое личико вот в эту жуткую харю, он пытался остановить меня, но моя жажда причинить тебе боль оказалась сильнее, Сандугаш… Я слишком долго сдерживался. В отношении тебя – я слишком долго терпел.

Федор еще чуть-чуть сжал руки. Не настолько, чтобы перекрыть доступ кислорода, но у Сандугаш загудело в голове: он начал пережимать артерию. Соловей отчаянно бился в ее горле, но не мог освободиться. И она была совершенно обессилена после проведенного ритуала. Она не могла сопротивляться ни физически, ни магически. Она была пуста… Она была просто слабой, измученной девушкой в руках сильного, жестокого мужчины, который однажды ее изуродовал, а теперь хотел ее убить.

– Я узнал от него о многом. Я узнал о восстании Пугачева, об офицере, спешившем спасти свою жену, о шаманке, предложившей ему волчью силу и волчью скорость в обмен на душу. Я узнал о жандарме, влюбленном в шаманку по имени Алтан. Я узнал, что Алтан – это ты. Эти знания приходили мне отрывочно, кусками, обрывками видений. Иногда, после этих моментов слияния нашего разума и наших чувств, я не помнил ничего. Как тогда, в музее, когда он увидел моими глазами твой портрет, Фленушка… Но иногда какие-то кусочки оставались, и я не знал, сон это или безумие… Пока не позволил себе осознать: все реально. Это все реально. И вот оно, доказательство: ты освободила меня от него. И его от меня. Разъединила нас. Лишила его силы Белого Волка. И теперь он не сможет придти к тебе на помощь, Сандугаш. Он уже вознесся на небеса или куда там… А сила вся стала грязью в этой бутылке. Так что, когда я буду тебя убивать, мы будем только вдвоем и я наконец смогу сделать все, что запланировал. И закопаю тебя здесь. И скажу, что мы поссорились и ты ушла. Знаешь, даже если тебя найдут, никто никогда меня ни в чем не обвинит. Деньги – лучшая защита. А убийство – такая мелочь в наше время. Тем более – убийство бывшей модели, а ныне – мошенницы, притворяющейся шаманкой.

Он отпустил ее шею, зато быстро перехватил руки и скрутил их за спиной, защелкнул наручники: он приготовился, у него с собой были наручники…

– Ты был так уверен в моей силе? – прошептала Сандугаш. – Что я освобожу тебя? Привез наручники?

– Я был уверен, что мы останемся в лесу наедине. А уж что и как получится с освобождением… Он не смог помешать мне раскроить тебе лицо. И я не думаю, что даже останься он внутри у меня, он смог бы мне помешать.

Федор огляделся. Подтащил Сандугаш к дереву со сложно переплетенными, выступающими из земли корнями. Подтащил. Достал кабельные стяжки. Одну ее ногу за щиколотку стяжкой привязал к корню. Сандугаш попыталась дернуть другой ногой, но Федор, смеясь, дернул ее за эту ногу, и притянул другой стяжкой к стволу тонкого деревца. Сандугаш оказалась распята, растянута.

Федор снял с нее кроссовки и носки, достал нож, свой собственный нож, принялся неспешно срезать с нее одежду. Начал с брюк.

– Хорошо, что твое тело все еще красиво. А на лицо можно и не смотреть. Кстати, тут так далеко до жилья, что я могу не затыкать тебе рот. Кричи. Я так люблю, когда кричат от боли.

Сандугаш стиснула зубы. Зажмурилась. Пыталась удержать слезы, но они все же потекли из уголков глаз по вискам, намочили волосы…

Бессмысленно уже размышлять, могла ли она предвидеть это.

Бессмысленно размышлять, могла ли она предотвратить это.

Бессмысленно все, кроме одного: она спасла Мирона. И он уже ждет ее где-то там… И если души могут соединяться, несмотря на разницу их религий…

Сандугаш вспомнила, как в отрочестве читала книгу Джона Толкина «Сильмариллион», и там рассказывалось о прекрасной эльфийской деве Лютиэн, которая полюбила смертного воина Берена. В мире Толкина эльфы после смерти отправлялись на сияющий остров Валинор, в чертоги бога смерти Намо, где погружались в долгий сон, исцелявший все пережитые ими страдания, и возрождались снова. Посмертные же пути людей были неведомы никому в том мире. И когда Берен погиб, Лютиэн тоже не пожелала жить. Она легла рядом с ним и умерла. И душа ее оказалась в чертогах Намо, и Лютиэн опустилась перед ним на колени и запела, умоляя не разлучать ее с любимым. И Намо позволил Лютиэн и Берену вновь вернуться в мир живых и жить, не разлучаясь, но Лютиэн заплатила за это эльфийским бессмертием, и после смерти душа ее должна была пойти по пути, предназначенному смертным людям.

Сандугаш всегда очень нравилась эта история. И теперь она думала, что, когда Федор закончит с ней, когда душа ее вырвется из тела, она соединится с Мироном и они пойдут по единому пути, каким бы он ни был.

Федор обнажил ее полностью.

– Знаешь, сначала я тебя просто отымею. Потом я отымею тебя ножом. Мне всегда этого хотелось. А потом я буду отрезать от тебя одну красивую деталь за другой. Сначала твои маленькие хорошенькие грудки. Потом твои пальчики. Потом отрежу ягодицы: у тебя они просто идеальны. А еще я вырежу тебе…

«Не слушать. Не слушать. Не слушать. Меня здесь нет. Я уже мертва. Я ничего не почувствую, потому что я уже мертва», – думала Сандугаш.

И вспомнила, как когда-то она уже думала так.

Когда ее звали Фаина Лукинична Щербакова, и была она капитанской женою, и разбойник-инородец сел на их с мужем супружеское ложе и приказал ей раздеваться донага, и она раздевалась, а он смотрел, а она думала, что ей повезло, что здесь он один, он хотя бы один! А Елизавету Андреевну и Машу распластали на столах в бывшей трапезной, среди вони их тел, среди хохота, среди Ада кромешного… Но у нее, у Фаины Лукиничны, был свой Ад, и этот Ад смотрел на нее нетерпеливо и жадно, и, спуская чулки, сбрасывая на пол нижнюю юбку и рубашку, она твердила: «Меня здесь нет. Я уже мертва. Я ничего не почувствую, потому что мертва…»

Но ей пришлось почувствовать, когда он толкнул ее на кровать, взял за основание косы, ткнул лицом в подушку. И сейчас ей придется, она это поняла, когда Федор провел ножом от ямки возле ее шеи вниз до пупка, и еще ниже. Неглубокий, но болезненный порез.

– Мне нравится скользить по крови. Ему тоже нравилось, когда он был зверем…

«Не слушать…»

– Открой глаза. Смотри на меня. А то я вырежу тебе один глаз прямо сейчас.

Кончик ножа коснулся века.

Сандугаш открыла глаза.

Федор улыбался, нависая над ней с ножом.

Он приоткрыл рот, желая что-то сказать…

И тут белый вихрь налетел на него, и прозрачный, будто из стекла отлитый, белый волк разом запустил когти в грудь Федору Птичкину и вырвал ему горло.

Горячая кровь плеснула на обнаженное тело Сандугаш.

Федор завалился назад.

Она не могла его видеть, но чувствовала его содрогания, слышала влажный хрип.

К счастью, это было недолго.

Прозрачный волк ледяным языком провел по ее ране – и боли не стало.

– Мирон…

– Я не успел уйти далеко. Я не мог допустить… Я должен был защитить тебя. И я смог.

– Но теперь… Все зря! Ты снова оделся в ненависть и ты попробовал крови, и… Как мне снова спасти твою душу, Мирон? Где она теперь?

– Его душа – с ним, – услышала Сандугаш знакомый голос.

А потом над ней склонилась Мэдэг.

– Ты? Но как же?! – изумилась Сандугаш.

– Вода Байгала в сосуде. Где Байгал, там и каждый из нас. Твой муж больше не раб моей ненависти и жажды мести. Он оделся в собственную ненависть. Поэтому облик его прозрачен. Ведь ненависть воина, защищающего свою женщину, чиста. Моя ненависть – при мне. Его – при нем. И душа при нем. Все, что нужно теперь, это закупорить бутыль с тем, что в ней осталось, и все же отвезти ее к Байгалу… Как мы и договаривались, Сандугаш.

Сандугаш подергала ногами, поелозила руками.

– Как мне освободиться?

– Мы с Мироном тебе тут помочь не можем. Он всю силу отдал, убивая твоего врага. А у меня нет силы в физическом мире. Но ты же шаман. Засни. Пошли своего духа к тому ближайшему, кто может тебя услышать, приехать, освободить.

Жугдер Лодоевич – ближайший из тех, кто может услышать, но к тому времени, когда он сюда доберется, сколько же часов она проведет обнаженная и распятая… Но делать нечего. Если не он – она погибнет. Надо сосредоточиться. Надо…

Но она не могла. Она была совершенно без сил.

Сандугаш снова заплакала.

И вдруг почувствовала ледяное дыхание на своей щиколотке, привязанной к корню. Прозрачный волк склонился к ее ноге, подцепил клыком стяжку – и рванул. Потом перешел к ноге, привязанной к дереву.

Мэдэг следила за ним с удивлением.

Сандугаш сомкнула ноги, со стоном села. Как освободиться от наручников?

Волк дохнул на них, потом раздался хруст… И руки Сандугаш сделались свободны. Наручники рассыпались обломками металла.

– Значит, не всю силу отдал, – сказала Мэдэг.

– Всю силу ненависти. А сила любви осталась со мной, – ответил Мирон.

Сандугаш поднялась. Обнаженная, вымазанная в земле и в крови. Она распахнула руки, словно желая обнять лес, и почувствовала, как токи силы текут через ее пальцы. Она глубже вмялась пальцами ног в землю – и почувствовала, как сила побежала через ноги вверх. Она запрокинула голову вверх и запела соловьем, сначала – хрипло, потом – звонче, чище.

«Я шаман. Я сильна. Я смогу».

Сандугаш подошла к трупу Федора: страшному, с вырванным горлом, с распахнутым окровавленным ртом и выпученными в предсмертном ужасе глазами.

– Это только сосуд. Поганый, но и такой сгодится.

Мэдэг усмехнулась.

– Повезло мне. Хоть раз такое увижу… Если, конечно, у тебя получится.

– У меня получится.

Сандугаш взяла бутыль с помутневшей водой Байгала.

Там оставалось еще две трети…

Одну треть она медленно и осторожно вылила на раны Федора.

«Вода Байгала – как околоплодные воды. Так же живительна для плоти. Я отдаю этой воде свою силу заживления телесного. Я восстанавливаю целостность этого тела».

Раны затянулись.

Сандугаш достала из клетки второго кролика. Перерезала ему горло и залила кровь в открытый рот Федора.

«Кровь есть жизнь. Я возвращаю этому телу жизнь».

Веки задрожали, Федор несколько раз моргнул, на взгляд его был бессмысленным. На виске задергалась жилка. Сердце снова билось.

Сандугаш погладила прозрачного волка по холке и подтолкнула его к трупу.

– Ляг ему на грудь, любимый мой.

Волк улегся на грудь Федора Птичкина.

Сандугаш снова опустилась на колени возле головы Федора, как это уже делала этой ночью. Только теперь она склонилась над ним и провела каменным ножом себе под левой грудью. Кровь закапала с кончика груди, как молоко у кормящей матери. Капала на лицо, на глаза, на губы Федора.

«Кровь сердца моего, вся любовь моя, позволь чистой душе мужа моего войти в нечистый этот сосуд и его очистить, дать ему новую жизнь, искупить содеянное зло в этом мире, не в ином. Мать-Земля, Отец-Небо, Байгал всемогущий – помогите мне. Вся я вам принадлежу, в вас растворяюсь…»

Пел соловей.

Волк исчез.

Мэдэг больше не было рядом, только лежали на траве два золотых височных кольца и прошелестел голос: «Подарок тебе, будь счастлива, невеста….»

В сосуде с водой плавал листок водоросли, которого прежде там не было, и Сандугаш закупорила сосуд.

Федор Птичкин поднялся с земли и посмотрел на Сандугаш взглядом Мирона Щербакова.

– Фленушка…

– Любимый мой.

И была у них в эту ночь любовь. Соединение плотское, которое радовало их двоих в законном браке два с лишним века назад. Но тогда любили друг друга они в супружеской спальне, на льняных простынях. А теперь – на голой земле, окровавленные, израненные, они любили друг друга так жадно и сладостно, как можно любить только после долгой разлуки, изголодавшись по единственному в мире любимому телу. И не важно, что тела Фаины Лукиничны и Мирона Алексеевича Щербаковых давно истлели в земле. Души их в новых телах были прежние. А кто ж любит за тело? Тело – это только сосуд…

Им пришлось провести в лесу еще целый день, питаясь поцелуями и черникой.

Вернулись в Кувшинкино следующей ночью. В темноте. И то прежде нашли ручей и отмылись от грязи и крови. Одежда, которая была на Птичкине, хоть и пострадала, но все же осталась одеждой, а вот Сандугаш пришлось голой идти до машины, а там закутаться в плед, лежавший на заднем сиденье. И так, в пледе, идти в свой номер в гостевом доме. К счастью, заспанная хозяйка, вышедшая к поздним гостям, даже не удивилась ее странному наряду. Для нее более странным казалось, что эта парочка сутки провела в страшном лесу… Но сюда преимущественно такие и ездили. Любители жутковатой романтики. Так что хозяйка предложила разогреть им поздний ужин.

– Только уж извините, это не то, что свеженькое, в микроволновке пирогов подогрею, ну чаю вот свежего заварю, с медом.

– Это прекрасно. Пироги, чай с медом, – с улыбкой ответил Федор Птичкин.

У него изменился не только взгляд. Изменились интонации речи. Изменилась мимика и походка. Но поскольку в наше время никто не верит в чудеса, то даже те, кто заметит, не поймут…

Вот что делать с его бизнесом – непонятно. Какой уж бизнес для Мирона Щербакова.

Но проблемы надо решать постепенно.

Сначала он должен научиться называть ее: «Сандугаш».

Потом они должны поехать к Байгалу и вылить воду из сосуда.

Потом…

Потом Сандугаш все же сделает пластическую операцию, чтобы вернуть себе хотя бы часть былой красоты.

– Я бы хотел снова отвести тебя под венец, – сказал Федор Птичкин за чаем и пирогами с медом.

– Нельзя, милый. Перед Господом мы уже венчаны, – лукаво улыбнулась Сандугаш.

Она не собиралась принимать крещение.

Она – шаман. И ее служение, как шамана, только началось.

– Мы обвенчаны, милый, значит будем жить не во грехе.

– Но мы должны пожениться по законам этого мира. Чтобы все знали, что ты – моя.

– Думаю, это возможно, – кивнула Сандугаш и подумала: «Как же удивится вся гламурная Москва…»

Пластическую операцию Сандугаш все же делала в Улан-Удэ, у доктора Хурхэнова. Доверяла она его теплым и чутким пальцам. И работы его видела. Это не избалованный московский врач, набивший руку на перекраивании лиц миллионерских дочек с тем, чтобы превратить их в одинаковых куколок. Нет, он был специалистом именно по восстановительной хирургии. А ей не нужно было становиться красивее. Ей нужно было, чтобы он восстановил ее красоту. Насколько возможно.

– Это будет не одна операция, – повторил врач. – А потом придется убирать лазером шрамы.

– Я помню. Я готова.

И когда Сандугаш, с убранными под чепчик волосами, лежала уже на операционном столе, и в крови ее медленно растворялся наркоз, и она чувствовала, как расплываются очертания ее тела…

…Она увидела очередной сон про убийство.

Вернее, сначала она почувствовала запах. Еще не потеряв сознание окончательно, еще слыша, словно сквозь вату, голос анестезиолога, отсчитывавший вслух в обратном порядке: «Шесть, пять, четыре…» – Сандугаш почувствовала аромат духов, аромат красивых дорогих духов, невероятный, странный, напоминающий ледяные лилии и ледяной мускус.

А потом она увидела ее. Женщину. Увидела в маленьком зеркальце, перед которым та подводила губы. Старательно прорисовывала карандашом контуры рта, потом подкрасила помадой цвета замороженной малины. У нее была нежная белая кожа, прозрачные светлые с зеленью глаза, густые черные ресницы. Ей было, наверное, лет сорок. Сорок не скрывающих себя лет, но в лице оставалось что-то детское, нежное. Хорошенькая. С коротко подстриженными светлыми волосами.

Женщина улыбнулась в зеркало и подмигнула. Не себе – Сандугаш. Она словно видела сквозь зеркало Сандугаш, которая видела ее во сне.

Затем зеркало захлопнулось…

И Сандугаш увидела все остальное.

Окраинный район большого города. Пластиковый, наполовину поломанный детский городок.

Эта женщина, в длинном черном пальто, с по-богемному накрученной на шею пашминой цвета льда, подошла к мальчику, который только что поссорился с другими детьми и ушел за высокие, густо растущие кусты, чтобы вдоволь наобижаться и наплакаться.

Ему было лет шесть. Бедненько одетый, чумазый, но все же на незнакомку он взглянул с опаской. Видно, и ему говорили – не доверяй чужим.

– За мной бабушка из окна приглядывает, – сказал он, косясь на окно, в котором в данный момент не было видно никакой бабушки.

– Это хорошо, пусть приглядывает. Но тебе же сказали – не ходить никуда с дядьками и старшими парнями. Они могут сделать тебе больно. А мне просто грустно смотреть, как ты плачешь. У меня в машине есть коробка с рахат-лукумом. Мы съедим его с тобой вместе и ты снова пойдешь играть. От рахат-лукума тебе точно станет веселее.

– А что такое рахат-лукум?

– Волшебные сладости. Пока не попробуешь – не узнаешь. Ну скажи, разве я страшная? Разве я похожа на человека, который похищает детей? Да и зачем мне тебя похищать? Что я буду с тобой делать? – она улыбалась.

И мальчик рассмеялся в ответ.

Правда: а что она может с ним сделать? Зачем он ей сдался? Да и бывают просто добрые люди, которые могут угостить «Сникерсом» или мороженым, соседи иногда его угощали, знали, что у бабушки на лакомства не хватает, отца нет, мать – гулена…

И машина у этой женщины была такая красивая, серебристая.

Мальчик сел на пассажирское сиденье с удовольствием. И с удовольствием вдохнул аромат сосны: совершенно натуральный, будто в лесу!

Незнакомка села за руль. Достала с заднего сиденья большую коробку с рахат-лукумом. Мальчик тут же обсыпал себя и сиденье сахарной пудрой, но он даже не замечал этого, так жадно поглощал незнакомые сладости: он, оказывается, уже проголодался, а тут – сплошное сладкое вместо обеда!

Он продолжал жадно есть, когда незнакомка заблокировала двери и увезла его, и никто в игровом городке этого не заметил…

– Вот, запей, – женщина протянула ему бутылку с апельсиновым соком. Сок чуть горчил, но мальчик все равно с удовольствием его выпил и вернулся к поеданию сладостей. Он так и заснул, с недожеванным кусочком рахат-лукума во рту.

Женщина с зелеными глазами и губами цвета замороженной малины везла его за город. Она не собиралась его мучить. Она даже не собиралась его будить. Она принесет его в жертву спящего. Просто сегодня – один из важных дней в колесе года, и, чтобы жизнь дальше плодоносила для нее так же щедро, она должна приносить в жертву древним богам детей.

У нее было свое маленькое кладбище, где тихо тлели в земле уже тридцать семь пропавших без вести мальчиков и девочек. Этот должен был стать тридцать восьмым. Сандугаш это знала совершенно точно. Знала, потому что женщина не собиралась от нее это скрывать.

Поправив зеркало заднего вида так, чтобы отражаться в нем, женщина лукаво улыбнулась и сказала:

– Я тебя вижу, Сандугаш. Ты меня видишь, но и я тебя вижу. И я выиграю. Духи, которые служат мне, сильнее твоих.

И крупные пушистые снежинки вдруг полетели прямо в зеркало, возле самого стекла превращаясь в огромных льдисто-сверкающих голубых ос.