«Мертвый бело-фиолетовый свет мгновенно и бесшумно залил небо и океан»

(Л. Петров и А. Стругацкий «Пепел Бикини», стр. 18).

Шесть дней бушевал шторм. Шесть дней огромный серо-желтый пароход, тяжело переваливаясь, лез на водяные холмы, проваливался в водяные пропасти, переползал через водяные стены. Шесть дней волны с гулом и ревом били в скошенные скулы корабля.

В небольшом салоне, зарывшись в глубокое кресло, задыхался и охал тучный человек в мохнатом халате. Время от времени он проводил ладонью по влажной от пота лысине, доставал из кармана коробочку и, взяв оттуда белую таблетку, с гадливой гримасой клал ее в рот. Тут же, слегка косолапя, ходил из угла в угол капитан парохода, высокий, подтянутый и чисто выбритый моряк, в форменном костюме с многочисленными пуговицами и нашивками.

— Старайтесь не думать о качке, мистер Болл, — сказал капитан, останавливаясь у иллюминатора и силясь что-нибудь рассмотреть сквозь потоки воды, хлещущей по стеклу. — Больше ешьте, больше двигайтесь, и все пройдет.

Болл сморщился, зажмурил глаза и затряс головой.

— О господи!

Корабль повалился набок. Капитан с усмешкой взглянул на позеленевшее лицо собеседника:

— Что это за пилюли?

— Драмомин, — с трудом отозвался Болл. — Ужасная мерзость! В Штатах мне говорили, что это — лучшее патентованное средство от морской болезни. Представляю, каково должно быть худшее!

— Пилюли и микстуры — ерунда. — Корабль снова дал резкий крен, и капитан присел на диван. — Хороший стакан рома или виски и часовая прогулка по мостику — вот что вам нужно, сэр. Правда, некоторые больше любят коктейли, я же предпочитаю ром.

Болл брезгливо отмахнулся и снова проглотил таблетку.

— Где мы находимся?

— Примерно на траверзе острова Морелл.[1]. Утром пересекли линию перемены чисел.[2]

— Сколько еще осталось мучиться?

— Дня три, мистер Болл, если шторм не утихнет. Впрочем, пока не наступит затишье, мы все равно не сможем войти в лагуну и будем дрейфовать. Так что лучше всего последуйте моему совету: ром и прогулка…

— Не могу, не могу! — простонал Болл, морщась от тошноты. — Есть ли какая-нибудь надежда, что эта болтанка прекратится?

Капитан поднялся и снова заходил по салону.

— Видите ли, сэр, надежда, конечно, есть. Но в это время года океан всегда неспокоен. Это мой пятнадцатый рейс на Маршаллы[3], и всегда в ноябре здесь штормы. И какие! Вам, можно сказать, повезло. Всего восемь баллов…

Капитан нажал кнопку, и через несколько минут стюард опустил в специальное гнездо на столе черную бутылку и поставил тарелки с закусками. Капитан наполнил стаканы.

— Выпьем за ваших бедняг, мистер Болл. Им сейчас совсем худо. Твиндек[4] не салон…

Болл закрыл глаза и, давясь и икая, влил в себя обжигающую жидкость.

Два с половиной месяца прошло с того дня, когда пассажиры твиндека впервые, еще дрожащими от качки ногами, ступили на землю. Многих шатало, как пьяных, некоторые, обессилев, тут же садились или ложились, но все с изумлением оглядывались вокруг. Такого зрелища еще не видел никто, даже те, кого судьба забрасывала в самые отдаленные уголки света. Унылая бугристая песчаная полоса, изогнутая подобно обломку гигантского серпа, невысоко поднималась над белой от пены поверхностью океана.

Вдоль берега громоздились груды гладких и ноздреватых серых каменных глыб, кое-где прямо из песка торчали пни пальмовых деревьев. На дальнем конце острова виднелось несколько длинных низких строений.

— Вот, действительно, пустое место, — подавленно проговорил Чарли.

— Голый песок, — кивнул Дик, оглядываясь.

— А если опять шторм? — страдальческим голосом спросил кто-то. — Смоет начисто.

Некоторые пытались шутить, но их не поддержали. Было что-то зловещее в этом странном песчаном бугре посреди океана. Люди жались друг к другу и не покидали берега, у которого еще стояли катера с парохода. Чарли подтолкнул локтем Дика и указал глазами на солдат в панамах и светло-зеленой форме, остановившихся неподалеку. Солдаты смотрели на рабочих и, как можно было заметить, вполголоса переговаривались.

— Военная полиция, — шепнул приятелям подошедший Майк.

Дик не ответил. Присев на корточки, он внимательно рассматривал песок под ногами. Затем поднялся, подошел к крупной серой глыбе у самого уреза воды и поскреб ее ногтем.

— Коралл, — уверенно произнес он. — Коралловый атолл, ребята.

— Откуда ты знаешь? — спросил один из рабочих.

— Во время войны мне пришлось на таких побывать. Знаю…

Он хотел еще что-то добавить, но в этот момент около рабочих появился мистер Болл. Хозяин довольно шустро взобрался на пустой ящик и произнес короткую речь, смысл которой сводился к тому, что наконец-то утомительное плавание осталось позади и они прибыли к месту назначения и что он, Болл, понимает, как все устали, ибо чувствует это по себе.

Но тем не менее… Дальше последовало перечисление всего того, что предстояло им сделать еще сегодня до темноты, а затем завтра и послезавтра. Потом рабочих разбили на несколько бригад во главе с десятниками, выдали галеты и консервы и послали на разгрузку транспорта.

Смайерс отстукал на машинке последние цифры, сунул оригинал и код в сейф и потянулся за сифоном. Было очень жарко и душно. В окно, раскрытое насколько позволяла стальная решетка, било ослепительное тропическое солнце. В пышущем жаром небе ни облачка. Океан, черно-синий у горизонта, серо-голубой за внешним обводом атолла и зеленоватый в лагуне, был спокоен и неподвижен.

Здание управления начальника объекта находилось на самом высоком месте атолла, и из его окон открывался вид на весь остров. Еще месяцев пять назад здесь зеленели глянцевитые купы кокосовых пальм, ярко желтел песок, вокруг тростниковых хижин бегали голые черные ребятишки и копошились веселые белозубые мужчины и женщины. Теперь от всего этого не осталось и следа. Сначала были срублены пальмы и снесены хижины, затем обитатели атолла были погружены в железные трюмы транспортов и увезены. Спустя месяц эти же транспорты прибыли обратно и выплюнули на остров несколько сотен обалдевших от морской болезни людей, десятки всевозможных машин, тысячи ящиков, больших и маленьких, десятки тысяч бочек и досок и горы гравия. В мгновение ока песок на острове был загажен окурками, пятнами нефти и машинного масла, битыми бутылками, огрызками и банками из-под консервов. И теперь взору Смайерса, выглянувшего в окно, представилась однообразная зловеще-серая гладь цементных и бетонных плит, над плоской поверхностью которых возвышалась ажурная громада башни. В стороне от нее находилось несколько бараков и складов, баки с питьевой водой, груды строительных материалов — доски и арматурные решетки. Картина эта до тошноты не гармонировала с сияющими красками неба и океана, но полковник был доволен. Тут же ходили, стояли, сидели, лежали люди — белые, желтые, черные, в трусах, в панамах, в кепках, в куртках, в набедренных повязках, пахнущие потом, размякшие от жары, монотонно проклинающие и небо, и солнце, и остров, и эту дьявольскую работу. Посреди лагуны лениво дымил большой белый теплоход.

Смайерс выпил стакан содовой воды, запер сейф и отправился в радиорубку. Через несколько минут текст шифрограммы, цифра за цифрой, пошел в эфир. А когда над островом взошла луна, всех рабочих собрали у здания управления. Оттуда в сопровождении десятников вышли Болл и Смайерс. Толпа смолкла…

— Итак, ребята, — громко произнес Болл, — фирма сегодня, 11 февраля, расторгает с вами контракты. Основные работы закончены, и делать больше нечего. Не думаю, что это вас сильно огорчает. — Он сделал паузу и оглядел залитые лунным светом лица. — Вы работали здесь свыше трех с половиной месяцев, и самый низкооплачиваемый заработал больше, чем мог бы заработать в Штатах за целый год. Большинство из вас вернется домой богачами. Пароходы за вами прибудут через два — три дня. Погрузка будет последней вашей работой на этом строительстве. Завтра с утра вы сможете получить заработанные деньги. Фирма оставляет на две недели пятьдесят рабочих для кое-каких доделок. Те, кто не согласится остаться, заявят сразу же. Тогда мы назначим других. Ясно?

— Ясно, — прогудела толпа.

— Отлично. Читайте, Хвальсон.

Один из десятников выступил вперед с листком бумаги. Ему пришлось слегка изогнуться, чтобы не заслонить свет фонаря, под которым он стоял. Дик и Чарли подтолкнули друг друга локтями и затаили дыхание. Их имена зачитали в самом конце, когда Чарли, изнывая от нетерпения, чуть не вывернул Дику пальцы.

— Повезло вам, ребята, — сказал им Майк. — Меня не оставили.

— Есть желающие отказаться?.. Нет? Тогда все! Можете идти отдыхать. — Болл сказал несколько слов Смайерсу, и они вместе вошли в здание.

— Нам чертовски везет! — прошептал Чарли, когда они укладывались спать. — Привезем кучу денег. Подумай, как рада будет Джейн!

Не только Майка, но и вообще никого из цветных в списке не оказалось. Перед отъездом негр долго тряс руки Дику и Чарли, бормоча что-то неразборчивое и вытирая слезы. Чарли потихоньку передал ему письмо для Джейн, нацарапанное огрызком карандаша на куске оберточной бумаги.

— Ну, держитесь, парни. Жалко расставаться. Очень жалко, ей-богу. Письмо завезу сам, Чарли, будь спокоен. Ну, все.

Майк в последний раз тряхнул их руки, повернулся и побежал к шлюпке. Друзья еще долго видели, как он, на целую голову возвышаясь над соседями, махал им рукой.

— Прощай, Майк, — тихо сказал Дик.

— Хороший негр, — растроганно добавил Чарли. — Славный. Лучший из негров, каких я когда-либо знал.

На мгновение их охватило чувство одиночества и острой зависти к тем, кто поднимался сейчас на борт транспорта. Эти люди уже на пути домой и через две-три недели увидят своих родных, жен, детей.

Остров опустел. Остаток дня после ухода пароходов Дик и Чарли провели на берегу, перебрасываясь незначительными фразами и непрерывно куря. Жара в этот день как-то особенно донимала их, но купаться они боялись: лагуна по-прежнему кишела акулами.

— Мне кажется, — сказал Чарли, окинув взглядом остров и покосившись в сторону башни, — нам еще придется здесь как следует попотеть.

Он не ошибся. На следующее утро всех разбудил рев моторов. Громадный, сверкающий на солнце транспортный самолет военно-воздушных сил США проплыл над островом, развернулся и пошел на посадку. Выше него в бездонной синеве неба серебристыми мушками кружились девять реактивных истребителей. Самолет приземлился в северной части острова, где не было построек, и все удивились искусству, с которым пилот посадил многотонную махину в каких-нибудь пяти метрах от берега. Истребители, сделав прощальный круг, улетели.

Из здания управления вышло начальство. Полковник Смайерс и Болл спешили к самолету, остальные — к рабочим баракам.

— Пятнадцать человек к башне, устанавливать лебедку, — задыхаясь от быстрого бега, крикнул старший десятник, — тридцать — на разгрузку… Пяток останется при мне. Скорей, ребята, самолет еще сегодня должен улететь обратно!

Чарли и Дик попали на разгрузку. Из открытого люка им передали по одному небольшому ящику, плотно обитому фанерой.

— Все ящики — к башне! — распорядился высокий, худощавый человек в коротких штанах, темных очках и тропическом шлеме. Он прилетел на самолете и, по-видимому, был важной персоной, если судить по почтительности, с которой к нему обращались Смайерс и Болл.

Отходя, Дик и Чарли слышали, как он сказал десятнику:

— Послушайте… как вас… Распорядитесь, чтобы ящики складывали не штабелем, не в кучу, а по одному прямо на землю. Понимаете? А вы, Болл, проследите…

Ящики оказались невероятно тяжелыми. Их было очень много, и на каждом из них номер. Несколько человек разбирали и перекладывали их таким образом, чтобы большие номера оказались ближе к башне, а маленькие — дальше.

Вслед за небольшими ящиками из самолета выгрузили большие, продолговатые, затем появились огромная динамомашина и еще какие-то механизмы в дощатых решетках, набитых стружкой. Все это складывалось возле башни.

К вечеру разгрузка была закончена, и самолет улетел. Человек в тропическом шлеме остался. Он придирчиво осмотрел и пересчитал все выгруженное имущество, зачем-то потрогал некоторые ящики и распорядился накрыть все брезентом. Затем, недовольно брюзжа, подошел к лебедке.

— Вы уверены, что она не сорвется с фундамента? — сердито спросил он Болла.

— Совершенно уверен, генерал, — бодро ответил Болл, но, когда тот ушел, обратился с тем же вопросом к десятнику.

— Не беспокойтесь, мистер Болл. Полторы тонны она выдержит свободно.

— Учтите, — Болл строго посмотрел на десятника, — если хоть один из этих ящиков сорвется… — Он сжал губы, повернулся и быстро пошел к дому.

Неделя, прошедшая после прилета самолета, была, пожалуй, самой беспокойной на острове. Люди спали не более трех — четырех часов в сутки. А человек в тропическом шлеме, казалось, не спал совсем. Его лицо, обтянутое шелушащейся кожей, запекшиеся губы, сухие, яростные глаза жутким видением нависали над падающими от усталости людьми.

— Живее!

Это было единственное слово, которое они слышали в палящем мареве тропического дня и в душной мгле ночи, когда, согнувшись под тяжестью таинственных ящиков и стальных листов, брели к башне. И каждый вздрагивал, услышав этот скрипучий, лишенный интонаций голос.

Люди были словно загипнотизированы. Высушенные неистовым солнцем, потеряв всякое представление о времени, они работали, как автоматы.

— Живее! — повторял человек в тропическом шлеме.

— Люди устали, сэр, — робко заметил однажды Болл, когда тот, брызжа слюной, тыкал сухим пальцем в голую спину рабочего, свалившегося в тени.

— Люди? — Бесцветные глаза человека в шлеме выкатились, как у омара. — Люди устали, говорите вы? Ну и что же?

Болл втянул голову в плечи.

— Мы подготавливаем грандиознейший эксперимент, а вы толкуете об усталости. Да вы что, с луны свалились, мистер… э-э… Голл?

— Болл, сэр…

— Тем более… Какое значение имеет усталость? Разве я отдыхаю?

Двадцать пятого февраля снова наступила передышка. Человек в тропическом шлеме не показывался. Рабочие топтались вокруг башни, как бы впервые увидев это странное сооружение. Вершины башни уже не было видно, ее окружала широкая круглая площадка, сделанная из дырчатых железных листов. Туда вела лестница, похожая на пожарную, с большими промежутками между перекладинами и с туго натянутым тросом вместо перил. Туда же уходил двойной трос от лебедки и тянулся толстый, многожильный кабель от динамомашины.

— Любопытно, что будет за начинка, — заметил один из рабочих.

— Ничего нет любопытного, — отрезал подошедший Болл. — Сейчас надо распаковывать ящики. Начинайте от башни.

И они принялись за дело. Фанерная упаковка и стружки усеяли все пространство. Лебедка поднимала наверх один за другим странные блестящие предметы, похожие на толстые короткие трубки; несколько человек в белых халатах принимали их и уносили куда-то.

При распаковке присутствовал человек в тропическом шлеме. Из узкого, обитого войлоком длинного ящика извлекли какой-то очень тяжелый продолговатый металлический баллон и погрузили его на тележку.

— Осторожнее! — предупредил человек в тропическом шлеме.

Это было неожиданно. Он не сказал: «Живее!». Он сказал: «Осторожнее!».

Испуганные рабочие, глядя себе под ноги, подкатили тележку с загадочным баллоном к лебедке.

— Пожалуй, следовало бы поднять эту штуку вместе с упаковкой… — пробормотал человек в тропическом шлеме.

— Ничего, — отозвался Болл, — все будет в порядке.

— Но ведь там тритий! Сотни миллионов долларов!

Он запнулся и поспешно огляделся. Но поблизости был только Чарли, потевший над очередным ящиком. А Чарли если и слышал, то, разумеется, не подал вида. Что за дело было ему до непонятного слова «тритий»? Впрочем, ночью, впервые за все время пребывания на острове, он задал вопрос:

— Слушай, Дик, что такое «тритий»?

— Не знаю, друг, — сонным голосом ответил тот, — что-нибудь из библии…

— Нет, не из библии. — Чарли помолчал. — Это что-то совсем другое.

Это действительно было совсем другое: как известно, название сверхтяжелого изотопа в библии не упоминается.

К вечеру 26 февраля у подножия башни не осталось ни одного ящика. Груды фанеры и жести были разбросаны по всему острову. Куски фанеры плавали в лагуне. Легкий ветерок гонял по цементным плитам и сбрасывал в океан стружки и упаковочную бумагу. Опять наступило затишье.

Утром на острове снова приземлился самолет. Из него выбрался и почти упал на протянутые руки встречавших грузный человек в адмиральском мундире. Поздоровавшись, он потребовал воды.

— С каплей коньяка, пожалуйста, если это здесь водится.

Все, даже человек в тропическом шлеме, заулыбались. Адмирал прошелся по бетону, притопывая каблуками, словно проверяя его прочность. Затем залился тонким смехом.

— Прочно сделано, дьявол побери, а? Но ничего, перед ней ничто не устоит. Покажите мне ее.

Все рабочие, в том числе Дик и Чарли, наблюдали, как адмирала подталкивали, когда он поднимался на башню. Дырчатая железная площадка скрыла его от их взоров. Через несколько минут туда поспешно пронесли несколько сифонов. Вероятно, адмирала томила жажда. Прошло полчаса, и адмирал снова с видимым удовольствием ступил на цементно-бетонную гладь. Некоторое время он стоял молча, героически выпячивая нижнюю губу и пристально всматриваясь в океанские просторы. Потом сказал громко и хрипло:

— Можно начинать, господа.

И быстрым шагом направился к самолету. Столб цементной пыли, рябь на поверхности лагуны — и самолет улетел…

Началась суматоха. Рабочим приказали разбирать бараки, опустевшие склады и здание управления. От теплохода к берегу сновал катер. Все воспрянули духом, работали дружно и весело, обменивались шутками.

К полудню жилые постройки и здание управления были разобраны и погружены. Последним исчез в трюме тяжелый сейф начальника строительства, и Чарли под хохот товарищей выразил сочувствие грузившим его людям.

— Ведь когда мы волокли эту махину сюда, она была пустая и легкая, а теперь она набита секретными бумагами и стала вдвое тяжелее.

Когда все было погружено, стали перевозить людей.

Прыгнув в катер, Чарли и Дик оглянулись на осточертевший остров. Закованный в цемент и бетон, прошитый металлическими брусьями, он напоминал исполинское морское животное, горбом выпятившее из лазурных вод океана серую спину. На вершине горба возвышалась решетчатая стальная башня, подпирающая громадное сверкающее полуяйцо. Под башней маячили фигуры парней в панамах и с автоматами.

Рабочих разместили в трюме. Как выразился Чарли, там было гораздо лучше, чем в свинарнике, в котором они ехали сюда, но все же хуже, чем можно было предполагать, судя по нарядному виду теплохода.

— Если не нравится, сойдите, сэр, и дождитесь следующего рейса, — съязвил кто-то, — тогда вам, несомненно, предоставят люкс.

В трюм спустился кассир. За ним несли столик и кожаный чемодан. Наступил долгожданный миг. Каждый получил по два конверта — один с чеком, другой с рекомендацией — и по двести долларов наличными. Чарли и Дик, поспевшие, как всегда, первыми, вскрыли конверты с чеками и чуть не задохнулись от изумления и радости: на нежно-лиловых узорчатых листках плотной бумаги были выведены фантастические числа — четыре тысячи… Четыре тысячи долларов!

— Выйдем на палубу, — после короткого молчания сказал Дик, — душно мне что-то.

Они торопливо выбрались наверх и остановились на корме.

— Да-а… — пробормотал Чарли, — четыре тысячи! Подумай только, четыре тысячи за пять месяцев! Теперь уж я…

— И рекомендация! Не забудь про рекомендацию, старик, это лучше всяких справок о лояльности.

Они поглядели друг на друга и засмеялись от радости. Вдруг Дик схватил приятеля за руку.

— Гляди, что они там делают?

Парней с автоматами уже не было возле башни. Но на ее вершине, возле купола, копошились люди в белых халатах. Даже с борта теплохода, на расстоянии не менее двухсот метров, было видно, что они очень торопились. Вот один из них спустился, осмотрел кабель, тянувшийся сверху, и что-то крикнул. Сейчас же спустились и остальные.

— Вон он, тот, тощий дьявол, — прошептал Дик.

Человек в тропическом шлеме и люди в белых халатах поспешно сбежали к берегу и прыгнули в катер. В то же мгновение корпус теплохода задрожал мелкой дрожью: заработали машины. Едва катер был поднят, как за кормой заплескалась вода, и остров медленно поплыл в сторону. Теплоход, набирая скорость, вышел из лагуны и взял курс на юг. Чарли и Дик, как завороженные, смотрели в сторону острова. Он уменьшался на глазах. Башня с куполом становилась все ниже и тоньше и наконец превратилась в едва заметную черточку на горизонте.

Вытирая мокрый лоб, Смайерс пробормотал:

— Ну, теперь вряд ли кто поможет этим посторонним, если бы даже донесение о них и поступило.

Вечером двадцать восьмого февраля на аэродроме атолла Кваджелейн царило необычное оживление. Аэродром представлял собой одну-единственную взлетно-посадочную полосу, проходящую в неприятно близком соседстве с обоими берегами атолла — океанским и лагунным, и неопытный пилот мог бы легко промахнуться при посадке, опрокинув свой самолет в океан или разбив его о скалистый берег. Впрочем, неопытные пилоты не летали на Кваджелейн: командующий военно-воздушными силами США неоднократно заявлял, что для обслуживания операции «Плющ» выделены лучшие экипажи, «набившие руку» на бомбежке Кореи и Северного Вьетнама.

В описываемый вечер эти экипажи молча копались в своих машинах, впервые в жизни, вероятно, не доверяя техническому персоналу аэродрома. Лица пилотов были озабочены, и то один из них, то другой тревожно оглядывались на солнце, неумолимо сползающее к горизонту. Кроме экипажей, вокруг самолетов толкались и мешали друг другу еще десятка полтора человек — военных и штатских. Они по очереди неловко влезали в кабины, где и без того было тесно от приборов, баллонов и проводов, всевозможных кранов и циферблатов, что-то крутили, отвинчивали, рассматривали и снова завинчивали, протирали, спорили вполголоса и, отдуваясь и обмахиваясь платками, выбирались наружу, чтобы, походив вокруг самолетов, опять кинуться в кабины и крутить, протирать, завинчивать. Зашло солнце, вспыхнули прожекторы, и возня на аэродроме сделалась еще более суетливой и напряженной.

В одиннадцать часов вечера адмирал Брэйв категорически потребовал, чтобы все — пилоты, научные работники и военные наблюдатели — хотя бы несколько часов перед операцией отдохнули. Аэродром опустел, но вряд ли кто-либо из прибывших на атолл Кваджелейн сомкнул глаза в эту ночь: то, что предстояло, было слишком серьезно и страшно. Никто не знал, как будет вести себя эта проклятая штука, ожидающая своего часа на далеком бетонированном берегу.

Ровно в два часа ночи слабо хлопнул выстрел, и в черное небо медленно поднялась яркая красная ракета. Сейчас же взревели моторы. На залитый светом прожекторов аэродром выбегали люди, поспешно карабкались по алюминиевым лестницам и скрывались в кабинах. Последним поднялся в самолет адмирал Брэйв. Он оглядел аэродром, выплюнул потухшую сигарету и захлопнул за собой дверцу.

Зажглась еще одна ракета, на этот раз зеленая. Самолеты, тяжело переваливаясь, выползали на взлетную дорожку, стремглав бросались в непроглядную тьму над океаном и брали курс на север.

Адмирал сидел рядом со штурманом и поминутно поглядывал на хронометр. За его спиной копошились у своих приборов авторы и экзаменаторы нового детища ядерных королей — ученые и инженеры. В самолете адмирала их было пятеро (десять других летели на остальных самолетах). Адмирал слышал обрывки разговоров:

— Включите Гейгера…

— Обычный фон… Около трехсот импульсов…

— Космические лучи, разумеется…

— Какая высота?

— Восемь тысяч метров.

— Не мало ли?

— Не бойтесь, коллега…

Прошло полчаса. Автоматический прибор, вычерчивающий курс, повел линию в обход обреченного атолла на расстоянии около двухсот километров от него.

— Подойдите километров на пятьдесят ближе, — сквозь зубы процедил адмирал.

— Слушаюсь, сэр, — отозвался штурман и передал команду пилотам.

Теперь самолет пошел вокруг объекта «15» по суживающейся спирали, постепенно к нему приближаясь. Адмирал посмотрел на хронометр. Еще минут пятнадцать… Он выпрямился, чтобы рубашка отстала от мокрой спины. Закурил сигарету и сразу же бросил. Голоса позади смолкли. Еще десять минут… А вдруг ничего не будет? Что, если эти ученые что-нибудь перепутали? Осталось пять минут.

— Какой ветер, штурман? — спросил адмирал.

— Запад-северо-запад, сэр.

— Не забудьте держаться только с наветренной стороны… Всем надеть очки!

Три минуты, две… Лицо штурмана в черных очках кажется мертвенно-бледным. Адмирал поспешно надевает очки-консервы.

— Внимание!

Застрекотали киносъемочные аппараты. И в то же мгновение стало светло…

Сквозь густо-черные окуляры отчетливо были видны окаменевшие лица, приборы и аппаратура в кабине, рябая поверхность океана и серые полосы слоистых облаков за окном. Свет бил из-за восточного горизонта. Через несколько секунд он померк, и снова все потемнело. Адмирал сорвал очки, крякнул и заслонил глаза. Так, вероятно, бывает с тем, кто заглядывает в доменную печь.

1-я минута. Над горизонтом поднялся быстро увеличивающийся в размерах ослепительный желто-оранжевый шар.

2-я минута. Шар поднялся выше. Диаметр его — около километра, высота — примерно три километра. Смотреть на него без очков все еще трудно, но можно разглядеть на его поверхности темные прослойки.

3-я минута. Шар продолжает стремительно подниматься и увеличиваться. Цвет его стал кроваво-красным, темные полосы и пятна выделяются на нем более заметно. Из-за горизонта появились раскаленные облака клубящегося пара.

5-я минута. Шар теряет правильную форму и превращается в пухлое багровое облако, похожее на солдатскую каску. Диаметр облака — восемь километров, высота — двенадцать километров. Облако тянет за собой огромный хвост пара и пыли.

10-я минута. Облако раздается вширь. Оно похоже теперь на исполинский гриб на скрученной клочковатой ножке. У основания гриба громоздятся тучи пара.

15-я минута. Шляпка гриба расплылась в веретенообразную массу, над которой вырастает второй гриб. Высота верхнего гриба — двадцать пять-тридцать километров.

Через полчаса над океаном неподвижно встал невероятной высоты почти гладкий столб серебристо-серого цвета. Вершина его упиралась в туманное пятно, расползавшееся где-то в ионосфере на высоте ста — ста пятидесяти километров.

Адмирал откинулся на спинку кресла и перевел дыхание. Ученые лихорадочно возились у своих приборов. Были слышны их отрывистые возгласы:

— Двадцать пять тысяч… тридцать…

— Температура падает медленнее, чем мы рассчитывали, Джеймс.

— Оставьте этот спектрограф в покое…

— Здесь что-то не так, джентльмены!

— Ага! Радиоуглерод… Позвольте, а это еще что такое?

— Восемьдесят тысяч каунтов!

— Пора выбираться отсюда…

— Ни за что, пока я не кончу!

Внезапно самолет сильно встряхнуло. Встревоженный адмирал приказал лечь на обратный курс. И тут кто-то крикнул:

— Атолл горит!

Сквозь облако пара у основания огненного столба мерцало красно-желтое пятно. Это горел, рассыпался и тончайшим прахом уносился внутрь столба обреченный атолл. Он продолжал гореть и под водой.

Те из японцев, кто в полночь 31 декабря с благоговением прислушивается к звонким ударам храмового колокола, знают, что с последним, сто восьмым ударом все неприятности, пережитые в старом году, исчезают, рассеиваются, как дурной сон, и жизнь снова начинает сиять чистым светом радости и надежд. Поэтому к встрече нового, 1954 года, или 28-го года эры Сёва[9], в семье Сюкити Кубосава готовились по всем правилам. Накануне его теща — старая Киё, жена Ацу и дочь Умэ тщательно провели «сусу-хараи»— традиционную уборку дома, ибо счастье и удача нового года входят только в чистый дом. На улице перед входом была установлена пара великолепных «кадомацу» — каждая из трех косо срезанных стеблей бамбука, украшенных ветками сосны и сливы, — символизирующих пожелание здоровья, силы и смелости.

Над дверью красовался внушительный «симэ-нава» — огромный жгут соломы, охраняющий дом от всякого зла и несчастья. В кладовой — кушанья и напитки, которыми хозяину и домочадцам предстояло угощаться самим и потчевать друзей в течение всей первой недели января. В самой большой и светлой комнате стоял низкий столик, покрытый двумя листами чистой бумаги, на них лежали увенчанные аппетитным красным омаром два «кагами-моти» — символы удачи — круглые пироги из толченого вареного риса. Им предстояло пролежать так до одиннадцатого января, а затем быть добросовестно съеденными. Короче говоря, праздник обещал быть по-настоящему веселым, как это принято в каждой порядочной японской семье.

Сам Сюкити Кубосава, в прошлом ефрейтор корпуса береговой обороны, а ныне радист рыболовной шхуны «Дай-даю Фукурю-мару», что в переводе означает «Счастливый Дракон № 10», считал себя человеком передовым и не придавал особенного значения декоративной стороне новогоднего праздника, но, во-первых, эта сторона кое-что значит для создания торжественного настроения, а во-вторых, как и всякий истинный японец, он был немного суеверен и втихомолку верил в чудесные свойства «кадомацу», «симэ-нава» и прочих атрибутов встречи Нового года. Поэтому он никогда не мешал теще Киё — великому знатоку старых обычаев — действовать по-своему.

И Киё старалась в полную меру знаний и способностей. Шумная, суетливая, она успевала работать сама, давать указания жене Кубосава — маленькой Ацу — и старшей внучке и отвечать на бесконечные вопросы семилетней Ясуко.

Кубосава, усевшись на чистой циновке с газетой в руках, с любопытством прислушивался к ее разъяснениям по поводу «кагами-моти».

Оказывается, эти круглые сухие ковриги делаются по образу и подобию счастливого зеркала, при помощи которого в незапамятные времена боги выманили из пещеры обиженную богиню света Аматэрасу.

— А почему? — спросила Ясуко у бабушки.

— Как же? Разве Ясу-тян не знает, что солнышко приносит нам свет и тепло? Солнышко и есть сама великая Аматэрасу, наша прародительница. Она дает свет и счастье. Вот бабушка и испекла «кагами-моти», чтобы в новом году в наш дом пришло счастье…

— И «сусу-хараи» вы тоже делаете для этого?

— Конечно! Нельзя пыль и грязь переносить из старого года в новый: не будет удачи.

— Значит, в прошлом году мать убрала дом не так, как надо… — не удержался Кубосава.

— Что вы, что вы, Сюкити-сан! Нельзя так говорить: удача может обидеться!

Кубосава вздохнул. Удача… Конечно, со стороны могло показаться, что он достаточно удачлив. Стотонная шхуна, на которой он служил, принадлежала толстому Нарикава, одному из самых уважаемых людей в Коидзу. Хозяин благоволил к нему за почтительность и усердие, а также за то, что он в свое время был в армии и понимал толк в дисциплине.

Зарабатывал Кубосава не очень много, но все же гораздо больше, чем простой рыбак. Кроме того, должность радиста ставила его в привилегированное положение — он входил в рыбацкую аристократию, состоящую, как известно, из капитанов, начальников лова — сэндо и радистов.

В общем, оснований жаловаться на судьбу у него не было. А между тем счастье упорно обходило его домик, в котором он жил с женой, двумя дочками и старухой-тещей. Дело в том, что «Счастливому Дракону» не везло. Своего названия он не оправдывал, возможно, потому, что был десятым «Счастливым Драконом», зарегистрированным в списках государственной инспекции морского промысла. Как бы то ни было, улов, а следовательно, и доля в наградных с каждым рейсом становились все меньше и меньше, а во время последнего плавания несчастливая шхуна попала в индонезийские воды и была задержана за браконьерство.

Воистину несчастный год! Хорошо еще, что удалось откупиться от пограничников уловом. Обычно такие дела кончались конфискацией орудий лова и даже самой шхуны и шестимесячным тюремным заключением для всей команды во главе с капитаном.

Неудачи «Счастливого Дракона» выводили толстого Нарикава из себя. Правда, хозяин мог утешаться тем, что все сошло благополучно. Как-никак, шхуна осталась цела, снасти не отобраны, и сам он не был вовлечен ни в какие неприятности. В этом проявилась одна из важнейших рыбацких традиций. Пограничники соседних стран, задержавшие японских браконьеров в своих водах, могут сколько угодно опрашивать капитана, сэндо и команду, всех вместе и каждого в отдельности, — задержанные будут дружно и угрюмо, чем бы это им ни грозило, отстаивать два положения: во-первых, в чужие воды они зашли по незнанию, во-вторых, сделали они это сами, по своей воле, без ведома и, конечно, вопреки воле хозяина.

Но факт остается фактом. Шхуна приносила убытки. И если для самого Нарикава это было большой, но все же только неприятностью, то для команды это было вопросом жизни. Сюкити Кубосава в последнее время еле-еле сводил концы с концами. Правда, у него были кое-какие сбережения, а также возможность подработать на берегу: дешевые отечественные радиоприемники, которыми пользовалось большинство его земляков, не отличались высоким качеством. Но зато не отличалась высоким качеством и одежда, которой пользовалась его семья, особенно одежда девочек, целыми днями возившихся на огороде или носившихся со сверстницами по улице. Сильно подорожал рис и другие продукты. Сбережения таяли, и никаких побочных заработков не могло хватить на жизнь.

Кубосава забыл о тех временах, когда вечером можно было всласть посидеть с приятелями в какой-нибудь «унагия»[10].

— Ничего, — утешала его жена, — скоро снова начнется сезон, и вам обязательно повезет. Только бы продержаться до первого рейса, а там вы получите аванс… Вспомните только, как плохо было во время войны!

Что ж, она права. Нет ничего ужаснее, ничего непоправимее, чем война. В памяти Кубосава еще свежи воспоминания о страшных событиях 1945 года, когда он, ничтожный ефрейтор, полумертвый от голода и страха, сидел, скорчившись, над своей рацией и прислушивался к оглушительному грохоту зениток и зловещему гулу американских бомбардировщиков «Би-29», идущих на Токио. Зенитки до сих пор черными пугалами торчат из заросших травой капониров на вершине горы, под которой расположен Коидзу.

Хорошо, что все это позади. И все же… Бедная Ацу! Ей тяжело, она отказывает себе во всем и старается скрыть это. И девочки, они давно не видели от него подарков…

Кубосава отбросил газету и поднялся. Не годится предаваться мрачным мыслям в канун Нового года. В новом году все, несомненно, будет по-другому. Счастье в дом, черт из дома! Сегодня последний день старого года, день забвения всех пережитых невзгод. Он хлопнул в ладоши.

— Ну, что? Скоро ли у вас будет готово? Не пора ли подкрепиться?

Старая Киё обернулась и хотела ответить, но в этот момент дверь распахнулась — и на пороге появилась массивная фигура самого хозяина, господина Нарикава.

— Разрешите войти? — низким, простуженным голосом прогудел он.

Кубосава обомлел.

Перед ним качалось желтое одутловатое лицо с узкими припухшими глазками и седой щеточкой усов над улыбающимся ртом, а в ушах звучали слова:

— Вот, решил навестить вас, Кубосава-сан. Давно уже собирался…

Киё, Ацуко и Умэ склонились в почтительном поклоне. Ясуко испуганно таращила черные глазенки, прячась за спину бабушки. Первой опомнилась Киё.

— Входите, входите, господин Нарикава… Входите без церемоний. Как же, какая честь… сам хозяин навестил! Сюкити, что же ты стоишь столбом?

Кубосава пришел в себя. Семеня ногами и кланяясь, он подбежал к Нарикава и принял у него из рук тяжелую узловатую трость.

— Прошу вас, входите, пожалуйста… Конечно, сам хозяин! Я прямо-таки растерялся от неожиданности. Простите великодушно…

Тут только он заметил остановившихся в дверях капитана Одабэ и сэндо Тотими.

— Входите, входите, Одабэ-сан, Тотими-сан! Какая радость, какая честь! Навестить мое скромное жилище… Никогда не забуду этого благодеяния.

Действительно, приход хозяина был большой честью и большим благодеянием. Капитан и сэндо довольно часто навещали радиста, но никто из них, да и вообще мало кто в Коидзу мог похвастать, что принимал у себя богатого, влиятельного и отнюдь не склонного к фамильярности со своими служащими Нарикава.

Гости выпили по чашке зеленого чая с маринованными сливами, затем Киё, гордая и счастливая, подала тосо — рисовое вино, заправленное пряностями.

Нарикава выпил две чарки, шумно отдулся и вытер глаза.

— Замечательное тосо, — проговорил он. — Моя жена делает значительно хуже. Как тебе это удается, Киё-тян?

— Право, Нарикава-сан, тосо недостойно ваших похвал. Как я делаю? Очень просто. Кладу специи и снадобья в шелковый мешочек и опускаю в вино…

— Ага, в шелковый мешочек! А моя кладет в серебряную сетку… Я пришлю ее поучиться у тебя.

— Ах, что вы говорите, Нарикава-сан! Мне ли учить вашу почтенную супругу…

Подали дзони — бобовый суп с поджаристыми комочками рисового пудинга, ломтиками курятины и овощами.

— Настоящий дзони, — похвалил Нарикава, — я уж думал, что такого нигде не делают. Всюду пошли новые моды…

Блюда следовали за блюдами, палочки для еды оживленно стучали о фарфор. Наконец Нарикава отодвинул чашку, вытер потный лоб и сказал:

— Большое спасибо. Замечательно вкусно. У нас вышел настоящий старый бонэнкай.[11]

Сэндо поспешно достал портсигар и протянул хозяину. Нарикава закурил.

— А теперь, — продолжал он, — мне хотелось бы кое о чем посоветоваться, Кубосава-сан. Если вы не возражаете, конечно.

Кубосава не возражал. По его знаку старая Киё и Ацу быстро убрали посуду, поставили перед гостями бутылку саке и крохотные чарки и исчезли в соседней комнате.

— Я прошу прощения, Кубосава-сан, — сказал Нарикава, принимая от Тотими чарку с саке, — что осмелюсь беспокоить вас делами в вашем доме и в такой день. Разумеется, непростительная бесцеремонность. Но… время не терпит.

Рука Кубосавы, державшая бутылку, замерла.

— Слушаю вас со вниманием, — пробормотал он.

Нарикава помолчал, собираясь с мыслями.

— Так вот. Как вы знаете, дела наши в этом году были очень плохи. Я уже забыл, когда «Счастливый Дракон» приходил с полным трюмом рыбы.

Сэндо раскрыл было рот, но Нарикава отмахнулся от него.

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать! Правда, другие шхуны и другие владельцы тоже не в лучшем положении. И я не собираюсь относить свои неудачи за счет плохой работы капитанов или начальников лова, тем более, что вы все заинтересованы в богатом улове не меньше меня.

«Наверное, даже больше», — подумал Кубосава.

— Нет, не собираюсь. Но факт остается фактом: рыбы вы не привозите. Это убытки. Это — разорение. А если я разорюсь, куда вы пойдете?

Нарикава взял еще одну сигаретку, чиркнул спичкой и затянулся.

— Я скорблю при мысли о том, что произойдет со мной, с вами и с вашими семьями, если такое положение будет продолжаться и дальше. Пусть прошлые наши неудачи уйдут навсегда вместе со старым годом. Забудем их. Но тем осторожнее должны мы быть в будущем, в новом году. И я решил: в новом году вы выйдете в море как можно раньше.

Сердце Кубосава забилось.

— Когда? — спросил он.

— Полагаю, не позже двадцатого. Двадцатого января, я имею в виду. А может быть, и раньше. Вы хотите что-то сказать, Одабэ-сан?

— Извините, хозяин. — Капитан кашлянул. — В январе еще не кончается период штормов.

— Мне это известно, — усмехнулся Нарикава. — Вам придется трудно. Но разве рыбаки боятся штормов? Или «Счастливый Дракон» — дырявая лоханка, а не новая шхуна?

— «Счастливый Дракон» в полном порядке, хозяин.

— Твое мнение, сэндо?

— Преклоняюсь перед вашим решением, Нарикава-сан, — поспешно отозвался Тотими, упираясь руками в пол и кланяясь. — Нам не привыкать рисковать, и мы сделаем все, чтобы вы были довольны.

— Как со снастями?

— Старые починены, новые, которые вы изволили купить в июле, приведены в готовность. Мы вполне готовы, Нарикава-сан.

— Нужно только погрузить продовольствие, воду и солярку, — сказал Одабэ.

Нарикава кивнул.

— У вас, Кубосава-сан, я не спрашиваю. У вас всегда все в порядке, не правда ли?

— Смею надеяться!

— Вот и превосходно. Значит, вы сможете выйти в любой день. Теперь еще одно…

Все трое изобразили на лицах почтительное внимание.

— Постарайтесь все-таки не залезать в чужие воды. Один раз вам это сошло, хотя вы остались без заработка, а я без тунца, но не надо искушать судьбу. Конечно, риск есть риск, рыбак, боящийся риска, не рыбак. Но я не желаю рисковать шхуной. Конфискация шхуны приведет меня к разорению, а вас — к нищете. С другой стороны… — Он отложил сигарету и взглянул на всех жесткими глазами. — С другой стороны, если вы вернетесь без рыбы, нам придется расстаться. Вот все, что я хотел вам сказать. Я уже вижу, что вы вполне согласны со мной, не так ли?

Сэндо поклонился еще раз. Капитан Одабэ почесал затылок. Кубосава же почти ничего не слышал. Мысли его были заняты другим. «Выход двадцатого, может быть, раньше… Значит, аванс… Тысяч десять иен[12]… ну, пусть восемь. Прежде всего обновки для девочек, новое кимоно для Ацу. Что-нибудь для Киё. Купить рис. Да, новый год начинается прекрасно. Воистину счастье в дом, черт из дому…»

Проводив гостей до ворот, он поклонился в последний раз и сказал:

— Спасибо вам за вашу доброту ко мне в этом году. Прошу не оставить меня вашими милостями и в новом году.

Согнувшись в три погибели и упираясь локтями в края люка, Кубосава спустился в кубрик. Резкий запах квашеной редьки и тухлой рыбы перехватил дыхание. Тусклая лампа в сетчатом колпачке едва виднелась в плотном тумане из смеси табачного дыма, пара от сохнущей одежды и приторного чада тлеющего угля. У входа в машинное отделение смутно темнели фигуры рыбаков, сгрудившихся вокруг жаровни. Чей-то монотонный, размеренный голос слышался сквозь рев ветра над палубой и жалобный скрип деревянной обшивки.

— …и тогда он вскочил на коня и поскакал из Эдо вслед за предателем…

Шхуна резко легла набок, Кубосава поскользнулся и с грохотом скатился по ступенькам трапа. Рыбаки обернулись и сердито зашикали. Радист наконец разглядел говорившего. Разумеется, это был сэндо Тотими. Толстенький, лоснящийся, он сидел на чьем-то услужливо пододвинутом чемодане и рассказывал одну из своих удивительных и страшных историй. Его похожее на мокрую картофелину лицо было освещено снизу розовым пламенем жаровни, черные глазки блестели, а пухлые грязные пальцы непрерывно двигались — то барабанили по коленям, то описывали в воздухе замысловатые кривые, имеющие, вероятно, какое-то отношение к рассказу. Рыбаки слушали, затаив дыхание, не замечая ни качки, ни духоты. Пятнадцатилетний повар Хомма, забыв о куче мисок в кадушке с водой, зажатой у него между ног, таращил глаза и тихонько вскрикивал:

— Са-а! Вот так-так! Неужели это правда?

Кубосава пробрался на свое место и лег ничком, положив подбородок на руки. Тотими стоило послушать. Он битком набит всякими былями и небылицами и всегда рассказывает их так, словно сам был свидетелем или даже участником всех этих невероятных приключений. Рыбаки готовы слушать его целыми днями. Они прощают ему за это многое: скупость, склонность к мелким пакостям, рукоприкладство. Впрочем, неизвестно, кому и что доставляет большее удовольствие: рыбакам ли россказни Тотими или Тотими — восхищение и жадное внимание слушателей.

— …Да разве можно запугать этим старого морского разбойника? Надаэмон поднял топор — и…

Ага, легенда об острове Фусумэ. Кубосава когда-то уже ее слышал.

Давным-давно грозный пират Надаэмон ограбил корабль, перевозивший налоги, которые правительственные чиновники собирали в течение нескольких лет в южных провинциях страны. Команду корабля он, как водится, перебил, а деньги — сто тысяч золотых таэлей, целое сокровище, — зарыл на волшебном острове Фусумэ, похожем очертаниями на фигуру лежащей на спине женщины. Надаэмон не стал составлять карту острова с меткой, указывавшей место клада. Он поступил оригинальнее: вытатуировал условные значки на теле своей любимой единственной дочери. Несчастной девушке это стоило жизни, ибо один из прежних сподвижников Надаэмона задушил ее, чтобы узнать, где зарыт клад. Старому пирату удалось настичь и прикончить мерзавца на острове, когда тот уже достал сокровище. Но тут небо не вынесло такой массы преступлений, волшебный остров Фусумэ затрясся и погрузился на дно океана.

— …Так погиб гроза морей Надаэмон, так погибло сокровище, — закончил сэндо. — Дайте-ка сигарету.

Рыбаки помолчали, потом кто-то пробормотал:

— Сто тысяч золотых таэлей… Сколько это будет на наши деньги?

— На нынешние? Считай, золотой таэль не меньше, чем тысяч пять иен…

— Ого!

— И все это до сих пор на морском дне? — страдающим голосом спросил Хомма. — Эх, достать бы!

— Никогда никто не достанет, — авторитетно ответил сэндо. — Остров был заколдован, ты что, не слышал?

— Говорят, — заметил один из рыбаков, — что на месте затонувших сокровищ всегда селится громадный тако — осьминог — и стережет их. Я сам читал об этом в одном журнале.

— Громадный осьминог? — Хомма выронил миску и схватился за щеки руками.

— Не знаю, как насчет громадных осьминогов, — медленно произнес сэндо, — но с громадными ика — кальмарами[14] — мне приходилось сталкиваться.

Рыбаки разом замолчали, придвинулись, и сэндо, самодовольно поглядывая по сторонам, рассказал, как несколько лет назад, когда он плавал на «Коэй-мару» в Южных морях, на них напало огромное головоногое чудовище, щупальца которого достигали 20 сяку[15].

— Мы едва отбились от него баграми и ножами, а когда ика ушел, вся палуба была черной, как тушь.

Хомма круглыми глазами, не отрываясь, смотрел Тотими в рот:

— Ика? Такой огромный ика?

— А ты что думал, такой, каких ловит твой дед в заливе? И продает потом по десятке за штуку?

Мальчишка недоверчиво покачал головой:

— Неужто бывают такие страшные?

О существовании кальмаров-гигантов многие рыбаки слышали впервые. Посыпались вопросы, высказывались предположения.

Сэндо, посмеиваясь, отвечал и опровергал.

— Встретить такое чудище — большая редкость, — сказал он. — И пусть тот, кто хочет, жалеет об этом. Мне лично нужно побольше рыбы, побольше тунца…

— Да, тунца, — вздохнул кто-то, — большого, жирного…

— Думаю, что на этот раз нам повезет. — Тотими встал, выплюнул окурок в жаровню и потянулся. — Пойду подменю капитана, — сказал он и полез вверх по трапу. Хомма принялся за свои миски.

«Счастливый Дракон № 10» шел через бурный океан, и каждое сердце на его борту выстукивало слова надежды: «На этот раз нам повезет». Но им не везло. Седьмого февраля сэндо, держась для верности за амулет, висевший у него на груди, впервые за рейс приказал ставить сети. Это было в нескольких десятках миль к западу от Мидуэя. Всю ночь рыбаки напряженно следили за фосфорическим мерцанием волн вокруг невидимых в темноте стеклянных буйков. Амулет не помог. Когда рано утром сети были подняты, кто-то разочарованно свистнул, механик Мотоути выругался, а сэндо смущенно почесал в затылке: в слизистой каше из медуз и сифонофор[16] бились всего три — четыре десятка небольших рыб, из них пяток молодых тунцов.

По предложению сэндо «Счастливый Дракон» передвинулся на полтораста миль к западу. Там произошла беда. Главная линия сетей зацепилась крючьями за коралловую отмель. Двое суток рыбаки с терпеливым озлоблением возились на проклятом месте, спасая сети. На рассвете третьего дня разразился шторм, и сто восемьдесят новеньких стометровых тралов, почти половина того, чем располагал «Счастливый Дракон», были безвозвратно потеряны.

— Если так пойдет дальше, — сказал Мотоути, презрительно разглядывая одинокие тушки тунцов, распластанные на палубе, — мы сгорим от стыда еще прежде, чем вернемся домой.

Усталые и злые рыбаки угрюмо перебирали сети. Круглые буйки из темно-зеленого стекла тускло отсвечивали на солнце. Сэндо прошелся по палубе, морща лоб и нервно потирая руки. Несколько раз он останавливался, как бы желая сказать что-то, но не решался и снова принимался бегать вокруг рыбаков. Шторм утих так же быстро, как и налетел, и теперь над присмиревшим океаном царила тишина. Небольшие волны лениво плескались под кормой шхуны. Повар Хомма оторвался от работы, чтобы поправить головную повязку, сползшую на глаза.

— Везет же другим, — досадливо сказал он. — Знают богатые рыбой места и всегда приходят домой с полными трюмами. А мы таскаемся по морю взад и вперед, и никакого толку.

В другое время сэндо непременно оборвал бы нахального мальчишку и, возможно, стукнул бы его по затылку. Но сейчас он оставил упрек без ответа. Он только пожал плечами и вдруг, остановившись возле механика, проговорил негромко:

— Есть одно место, где тунца видимо-невидимо. Только…

Он замолчал, словно испугавшись собственных слов. Все насторожились. Мотоути бросил паклю, которой вытирал руки.

— Где же это?

— Я знаю, — крикнул Хомма, — Тотими-сан говорит о Маршаллах! Мой дед ходил туда еще до войны. Там рыбаки хорошо зарабатывали.

— Правда, — отозвался кто-то, — нам следовало бы сразу идти туда.

Сэндо закивал головой и спокойно добавил:

— Да, это недалеко от запретной зоны, что тянется вокруг Маршалловых островов. Острова теперь не наши, и нужно быть осторожными, там нас, как и в прошлый раз, могут задержать[17]. Но мы обогнем их и пройдем благополучно.

Рыбаки одобрительно загудели.

В тот же день, двенадцатого февраля, «Счастливый Дракон» повернул на юго-восток. Тунца по-прежнему не было. Шхуна продвинулась уже довольно далеко, перешла международную линию перемены чисел, но уловы, как и раньше, были совсем плохие. Никто из рыбаков даже не ругался. Как известно, бесполезно и небезопасно бранить судьбу за то, что она повернулась к тебе спиной. После короткого совещания с наиболее опытными рыбаками сэндо предложил капитану повернуть обратно на запад в обход американских вод, в центре которых лежали Маршалловы острова.

Капитан озабоченно склонился над потрепанной картой, в левом нижнем углу которой большим оранжевым прямоугольником была обозначена запретная зона.

— Было бы очень неприятно ненароком завернуть туда, — сказал он.

— Наму Амида[18]… Избави нас от этого! — с чувством проговорил сэндо, схватившись за амулет.

— Можно обойти американские воды с севера, — заметил кто-то из рыбаков.

— Пожалуй, мы пройдем вот здесь. — Капитан взял другую карту. — Повернем на запад, и тогда граница запретной зоны останется по крайней мере миль на тридцать — сорок к югу.

По правде говоря, вопрос о запретной зоне волновал их очень мало. Гораздо больше беспокоило магическое сочетание слов «чужие воды», с которым были знакомы их отцы.

«Чужие воды» — это означало, что плавать и ловить рыбу в данном месте нельзя и что существует поэтому вполне реальная опасность быть задержанными и отданными под суд в чужой, недружелюбной стране.

И они пошли на запад, по ночам ставили сети, на рассвете брали то немногое, что в них попадалось, и снова двигались дальше.

Так прошла неделя. Рыбаки работали уже без всякого энтузиазма, мечтая только о том, чтобы вознаграждения за улов хватило для расплаты с хозяином за взятые в кредит продукты и одежду. Полуторамесячная добыча едва покрывала дно засольного трюма.

Ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта ничем не отличалась от десятка прежних ночей. Было тихо, с бархатного угольно-черного неба мерцали яркие звезды, дул легкий, приятный ветерок. Команда только что поставила сети и расположилась на ранний завтрак прямо на палубе. Стучали палочки о чашки, кто-то мурлыкал песню. Капитан и радист Кубосава беседовали вполголоса, присев на поручни позади рубки. По обыкновению недовольно ворча, из машинного люка вылез механик Мотоути, вытирая ветошью замасленные пальцы. Сэндо взобрался на корму и озабоченно осматривал сломавшийся вчера ворот, служивший для подъема тралов. А вокруг расстилался бескрайний океан, черный, как небо, с такими же мерцающими в его глубине блестящими искрами. И вдруг…

Мертвый бело-фиолетовый свет мгновенно и бесшумно залил небо и океан. Ослепительный, более яркий, чем внезапная вспышка молнии в темном грозовом небе, невыносимый, как полуденное тропическое солнце, он со страшной силой ударил по зрительным нервам, и все, кто находился на палубе «Счастливого Дракона», одновременно закричали от режущей боли в глазах и закрыли лица руками. Когда через несколько секунд они осмелились вновь открыть глаза и посмотреть сквозь чуть раздвинутые пальцы, у них вырвался новый крик — крик изумления и ужаса. Небо и океан на юго-западе полыхали зарницами всех цветов радуги. Оранжевые, красные, желтые вспышки сменяли друг друга с неимоверной быстротой. Это невиданное зрелище продолжалось около минуты, затем краски потускнели и слились в огромное багровое пятно, медленно всплывшее над горизонтом. И чем выше оно поднималось, тем больше разбухало и темнело, пока наконец не погасло окончательно. Тогда наступила тьма.

Ошеломленные рыбаки некоторое время еще смотрели в ту сторону, затем переглянулись и заговорили все разом:

— Что это? Уж не солнце ли?

— Солнце утром на западе? Ерунда… И потом это гораздо больше солнца!

— Я знаю, что это! Это маневры, стреляли линкоры!

— Это атомная бомба, вот что это такое, — заявил Мотоути.

— Если это атомная бомба, то где же грибовидное облако?

— Его не разглядеть в темноте. Но это был атомный взрыв, бьюсь об заклад…

Все повернулись к капитану. Но Одабэ был растерян не менее других. Он пожал плечами и механически поднял к глазам часы. Светящиеся стрелки показывали без десяти четыре. Что же это могло быть? Сэндо шептал заклинания, отгонял беду. Кубосава, сняв очки, протирал стекла краем головной повязки. Он раскрыл рот, чтобы сказать что-то, и в этот момент до «Счастливого Дракона» докатился грохот. Он не был похож ни на гром, ни на пульсирующий гул артиллерийской канонады. Чудовищный вал густого, тяжелого звука обрушился на шхуну, и она заметалась в его протяжных раскатах. Мелкой дрожью тряслась палуба, скрипела обшивка, дребезжали стекла в иллюминаторах рулевой рубки. Рыбаки зажимали уши, падали на колени.

— Кувабара! Кувабара[19]! — завывал сэндо, схватившись руками за щеки.

Но вот кончился и этот звуковой ад. Все стихло. Снова зашелестел ветерок в снастях, снова стал слышен плеск мелких волн у бортов «Счастливого Дракона». Одабэ, бледный, с трясущимися губами, спрятал часы в карман. От момента вспышки до звука прошло не менее десяти минут! Первым опомнился сэндо.

— Выбирай сети, живо! — заорал он.

Работали все, даже радист и капитан, молча и торопливо. Никто больше ни о чем не спрашивал. Было ясно: случилось такое, чему они не должны были быть свидетелями. Нужно уходить отсюда, и уходить как можно скорее.

Около семи часов, когда восток уже окрасился мягкими красками ясного, погожего утра, кто-то крикнул:

— Что такое? Смотрите!

Серая туманная пелена обволакивала небо с запада. Она медленно распространялась навстречу восходящему солнцу, размывала и поглощала четкую линию горизонта, плотной завесой вставала между глазами и изумрудным небом. Но это был не туман. Прошло несколько минут, и на палубу, на сети, на руки и плечи стала оседать мельчайшая беловатая пыль. Она беззвучно падала сверху и покрывала корабль, клубилась в ленивой теплой воде океана вокруг шхуны. Ее становилось все больше и больше, и вот уже не стало видно ничего, кроме массы медленно падавшего порошка, похожего на рисовую пудру.

— Небо горит! — суеверно прошептал сэндо. — Пепел горящего неба! Они подожгли небо, и его пепел сыплется на нас!

— Пепел горящего неба!

— Скорее! Скорее! — сэндо осип от крика.

Рыбаки, чихая и кашляя, размазывая белый порошок по потным лицам и отхаркивая его из легких, с удвоенным рвением принялись за работу. Через два часа сети были подняты.

«Счастливый Дракон», неся на палубе толстый слой «небесного пепла», полным ходом пошел на север, а из рулевой рубки лишь с трудом можно было различить бушприт, зарывающийся в непроницаемую мглу.

«Счастливый Дракон» вернулся в порт четырнадцатого марта. Опытный взгляд Нарикава, всегда самолично выходившего встречать свои шхуны, сразу определил: дело плохо. Шхуна с хорошим уловом не может иметь такой мелкой осадки. Опасения его подтвердились, когда стало возможно различить лица рыбаков, — они были угрюмы и не выражали радости по случаю благополучного возвращения. Было в этих лицах и еще что-то, странное и необычное, но что именно, Нарикава никак не мог определить.

Через четверть часа шхуна пришвартовалась к пирсу, и команда устремилась на берег. Послышались радостные восклицания, расспросы, смех и шутки. Нарикава вздохнул и неторопливо пошел к шхуне. Сэндо Тотими и капитан Одабэ помогли ему взойти на палубу.

Капитанская каюта на стотонной шхуне — далеко не лучшее помещение для деловой беседы. Узкая дверь из рулевой рубки ведет в душную прямоугольную каморку с крохотным иллюминатором. Света от иллюминатора мало: снаружи его загораживает выхлопная труба дизеля. Слева расположены одна над другой две койки — для капитана и сэндо, справа — ящик, вернее, шкафчик, служащий одновременно и столом. На нем в беспорядке разбросаны карты, старые газеты, документы. Проход между койками и шкафчиком доступен только не очень полному человеку. Но Нарикава был слишком раздосадован и обеспокоен новой неудачей. К тому же в свое время он сам был капитаном, и каюта на «Счастливом Драконе» была ему не в диковинку. Поэтому он решительно втиснулся в проход и грузно опустился на койку. Одабэ и Тотими расположились на столе-ящике напротив.

С минуту хозяин молча глядел на них.

— Ну? — спросил он наконец. — Чем порадуете?

Капитан понурил голову. Сэндо смущенно пригладил жесткие волосы ладонью, обмотанной грязным бинтом, и сокрушенно вздохнул.

— Должен с большим сожалением сообщить, — начал он, — что…

— Постойте-ка, — перебил вдруг Нарикава, нагибаясь вперед и всматриваясь в их лица. — Что это вы так почернели? Загар, не загар…

Капитан и сэндо переглянулись и пожали плечами.

— Не знаю, — пробормотал капитан. — Мы все почернели, вся команда. Загар разумеется, Нарикава-сан. Ведь мы ходили далеко на юг.

— Нет, это не загар, — сказал Нарикава. — А что у тебя с руками, Тотими-сан?

— Нарывы, — неохотно отозвался тот. — У многих высыпали гнойники… почти у всех. Под ногтями, в ушах, в волосах. Замучились совсем. Думали, уж не «бери-бери» ли это?.. Придется поесть свежего лука, и все как рукой снимет… Это все пустяки. Вот нам придется огорчить вас, Нарикава-сан.

— Говорите.

— Нам удалось взять всего девять тонн тунца.

Нарикава резко откинулся назад, больно стукнувшись головой о край верхней койки. Впрочем, боли он не почувствовал.

— Девять тонн? Вшестеро меньше обычного? Да что это с вами?!

— Всего девять тонн. И это еще не все. — Сэндо прямо, с мужеством отчаяния взглянул хозяину в глаза. — Мы потеряли сто восемьдесят тралов. Половину наших сетей.

Несколько минут прошло в тяжелом молчании. Нарикава думал. Затем он спокойно сказал:

— Ну, что ж, бывало и хуже. Только… это все, что вы хотели рассказать мне?

Капитан встрепенулся и вопросительно посмотрел на сэндо. Тот неохотно пробормотал:

— Собственно, это все… Насчет рыбы, конечно. Но нам еще пришлось видеть в океане странные вещи. Странные и страшные. Я все время молюсь…

— Погоди! — сердито остановил его хозяин. — Твои страхи и молитвы нужны мне… как тухлая камбала. Говори, Одабэ-сан. Коротко, не размазывая.

И капитан, подстегиваемый нетерпеливым покашливанием сэндо, глядя, как завороженный, в маленькие немигающие глаза Нарикава, торопливо рассказал о плавании, о таинственной вспышке за горизонтом, о громе и, наконец, об удивительном «пепле горящего неба».

Нарикава слушал, не перебивая.

— Вы понимаете, Нарикава-сан, мы были очень испуганы. Мы шли без остановки до самого Коидзу. И это было нелегко, так как через два дня заболел механик…

— Его рвало, — не выдержал сэндо. — У него болела голова, он несколько дней валялся в кубрике, не принимая ни воды, ни пищи. Вместе с ним заболело еще несколько человек. Правда, Амида-Будда[20] был милостив, и они скоро оправились… Вот тогда и начались у нас эти проклятые нарывы. У радиста даже гной пошел из ушей.

Капитан облизнул пересохшие губы и опустил голову.

Нарикава встал.

— Я так и знал, что что-то случилось, — сказал он. — Действительно, удивительная история. Небесный пепел… хм… Но такой пустяковый улов… Шутка ли? Девять тонн! Меня засмеяли бы у нас в Коидзу, если бы у вас не было оправдания. Ну, я пойду. Сегодня вы оба и радист зайдите ко мне на ужин. Там поговорим обо всем… Девять тонн, подумать только!.. Сгружайте рыбу.

Нарикава сгорбился и, кряхтя, вылез из каюты.

Одабэ вздохнул и хотел что-то сказать, но Тотими сорвался с места и выскочил на палубу. Через несколько секунд он уже метался среди рыбаков, рассыпая приказания. Началась разгрузка улова.

Необычайно темный цвет лица был не только у капитана и сэндо, и заметил это не только Нарикава. Первое, что слышал каждый из рыбаков «Счастливого Дракона», здороваясь с родными, было: «Где это ты так почернел?» Рыбаки неловко отшучивались, а один из них, выведенный из себя, выкрикнул раздраженно, с обидой в голосе:

— Легко болтать языками, а вот посмотрел бы я, как почернели бы вы все, если бы увидели, как горит небо!

Вечером в доме Нарикава хозяин дождался, пока палочки гостей улеглись в пустые чашки, отослал из комнаты жену, выложил на столик пачку сигарет и сказал:

— И вы говорите, что это был пепел горящего неба?

— Так нам показалось, — отозвался Тотими. — Мы считали, что небо загорелось от вспышки…

— А вы как полагаете, Кубосава-сан?

Радист слабо улыбнулся.

— Конечно, господин Тотими немного преувеличивает. Мне кажется, что вспышка, которую мы видели, была действительно взрывом…

— Атомная бомба?

— Не могу сказать точно, Нарикава-сан. Но я бы не удивился, если бы это было так. Однако что касается пепла… Нет, не знаю.

— Так… — Нарикава задумчиво погладил жирный подбородок. — И вы не думаете, что болезни экипажа имеют какое-нибудь отношение…

— Нет, что вы, Нарикава-сан! — удивился сэндо. — Обыкновенная «бери-бери». Уж я-то повидал на своем веку таких больных, можете мне поверить.

— Я тоже повидал, — криво усмехнулся хозяин. — Но все же это очень странно. Кстати, почему вы… Кубосава-сан, что с вами? — с беспокойством спросил он вдруг.

Радист с видимым усилием поднял веки, обвел всех бессмысленным взглядом и тряхнул головой.

— Слабость какая-то, извините, Нарикава-сан, — виновато пробормотал он.

— Может быть, вам следует отдохнуть?

— Нет-нет, не обращайте на меня внимания, прошу вас. — Нарикава кивнул и снова повернулся к капитану и сэндо.

— А вам не приходило в голову тогда, первого марта, попробовать установить связь с какой-либо радиостанцией и узнать, что произошло?

— Видите ли, хозяин, — после короткого раздумья сказал капитан, — ближайшие радиостанции находились, вероятно, в запретной зоне. И было бы скверно, если бы они засекли нас. Хотя, по нашим расчетам, до границы зоны оставалось еще не менее трех десятков миль, но мало ли что они могли подумать? Рыбакам лучше не связываться с такими делами.

Нарикава вздохнул и затем веско заметил:

— Убытки мне в этот сезон принес не только «Счастливый Дракон». Ни одна из моих шхун не добыла и половины того, что добыто в прошлом году. Но все же шестую часть улова не привозил никто, кроме вас.

Капитан и сэндо склонили головы, смиренно принимая упреки хозяина и готовясь к самому худшему. Но в этот момент Кубосава захрипел, словно задыхаясь, запрокинул голову и упал навзничь. Глаза его были закрыты, в сером лице ни кровинки, в углах черных губ выступила пена. Все вскочили. Нарикава торопливо отодвинул столик и крикнул жене, чтобы принесла холодной воды.

— Нужно скорее позвать доктора, — проговорил капитан, стоя на коленях возле радиста. — И сообщить родным. Я никак не могу нащупать у него пульса.

Директор госпиталя Токийского университета доктор Митоя не любил американцев и боялся их. Не то чтобы им владели предрассудки расового свойства, нет, для этого он был вполне современным человеком и в высшей степени пренебрежительно отзывался о тех деятелях своей страны, которые в прошлом упрямо ограждали Японию от всего иноземного. Митоя искренне считал этих людей виновниками всех бедствий, которые обрушились на Страну Восходящего Солнца в течение последних полутора десятков лет. Но американцев он ненавидел. И если бы кому-нибудь удалось вызвать доктора Митоя на откровенность, он, вероятно, рассказал бы о двух случаях из своей жизни.

Первый произошел в 1927 году, когда Митоя учился в одном из крупнейших университетов США. Однажды какой-то весьма посредственный студент, член «Американского легиона»[21], нисколько не стесняясь его присутствием, громогласно сказал: «Эта талантливая макака до подлости вежлива, а подла она в меру своей талантливости». Все, кто слышал это, даже те, кого Митоя считал добрыми товарищами, расхохотались. Его самолюбие, самолюбие японца, было уязвлено, хотя он убеждал себя, что остальные студенты-американцы отнюдь не заодно с этим завистливым подлецом.

Другой случай относится к сентябрю 1945 года. Только что на борту линкора «Миссури» был подписан акт о капитуляции Японии. Доктор Митоя стоял у окна госпиталя и с ужасом глядел на то, что еще так недавно казалось невероятным: американские войска проходили по улицам Токио. «Джипы» и танки, облепленные здоровенными солдатами в касках набекрень, с ревом и грохотом катились бесконечной чередой. Один из танков, неуклюже развернувшись на повороте, сбил фанерный киоск продавца цветов, — к счастью, пустой. Хохот, свист, улюлюканье заглушили даже лязг металла. Доктор Митоя поспешно отошел от окна. Теперь в его сердце рядом с неприязнью прочно поселился страх.

Да, доктор Митоя не любил и боялся американцев, и довольно частое общение с ними в последние годы не изменило этих чувств.

И сейчас, 18 марта 1954 года, он растерялся, увидев в своем кабинете сухощавого седого янки с усталым лицом, в куртке защитного цвета, заправленной в военные брюки. Когда же он, приглядевшись, узнал гостя, его растерянность и досада только увеличились. Впрочем, он сразу овладел собой и спокойно, не спеша поднялся из-за широкого стола. Гладкое лицо Митоя, обтянутое пергаментной кожей, ничего не выражало, а черные глаза под толстыми стеклами черепаховых очков разглядывали гостя с равнодушным недоумением.

— Позвольте представиться, — сказал американец. — Нортон, начальник Хиросимского отделения АВСС[22].

Доктор Митоя учтиво поклонился и прижал руку к левому боку.

— Я уже имел удовольствие встречаться с вами, мистер Нортон, — сказал он. — Кажется, это было два года назад, мы виделись у нашего министра здравоохранения господина Хасимото. Садитесь, пожалуйста.

Директор госпиталя прекрасно говорил по-английски, и только иногда мягкое «р», проскальзывавшее вместо непривычного для японца «л», выдавало, что этот язык не является его родным.

Нортон погрузился в кресло напротив Митоя и вытянул ноги. Митоя опустился на стул, пододвинул через стол гостю сифон и небольшой лакированный ящик.

— Содовая, сигареты, прошу вас.

— С удовольствием. А, «Лаки Страйк»! Совсем как в Штатах в добрые студенческие времена, не правда ли? Благодарю вас.

Американец закурил.

— Вы, конечно, не очень удивлены моим посещением, мистер Митоя, не правда ли?

— Во всяком случае, оно оказывает мне большую честь и доставляет удовольствие, — механически отозвался тот.

— Это после хлопотливого служебного дня? — рассмеялся американец. — Не будем тратить драгоценного времени на комплименты. С вашего разрешения я перейду прямо к делу.

— Прошу вас, мистер Нортон.

Но Нортон вдруг замялся. Его почему-то смущала зеленоватая полутьма над бумажным абажуром настольной лампы, голые стены, непроницаемое, как маска, темное лицо хозяина, сидевшего очень прямо по ту сторону стола.

— Коротко говоря, — немного резко произнес Нортон, — меня интересуют два пациента, поступившие к вам пятнадцатого… Но начнем по порядку, дорогой коллега. Как случилось, что рыбаки из Коидзу попали к вам? Кто их надоумил?

— Им посоветовал обратиться к нам мистер Тоои, городской врач Коидзу. Вам, оказывается, известно, что пациенты прибыли оттуда?

— Да, я это знаю. Кстати, как далеко этот Коидзу от Токио?

— В нескольких часах езды. Маленький приморский городок около Сидзуока. Так вот, доктор Тоои предположил сначала, что у них «бери-бери». Внешние симптомы были как будто налицо: потемнение кожи, нарывы, гнойные выделения и так далее. Но было и другое, чего Тоои объяснить никак не мог. У судового механика Мотоути прядями выпадали волосы. Больные не испытывали характерной для «бери-бери» ломоты в суставах. Они были очень слабы и отказывались от воды и пищи. В распоряжении Тоои не было почти никаких средств для производства необходимых анализов. Но он имел дело с «бери-бери» почти всю свою жизнь, и ему стало ясно, что болезнь рыбаков незнакома ему. Он послал двух пациентов: механика Мотоути и молодого рыбака Хомма — к нам с письмом.

— Двух?

— Да, остальные пока остались у него в больнице. Двадцать один человек.

— И вы, разумеется, сразу поняли, что это за болезнь?

— Нет, не сразу.

Митоя теперь не испытывал ни малейших сомнений относительно того, что Нортону прекрасно известно все о «Счастливом Драконе». Непонятно было только, чего он хочет от директора госпиталя. Но Митоя был терпелив и осторожен. Он выдвинул один из ящиков стола и, роясь в нем, продолжал:

— Никаких возбудителей болезни найти не удалось. Но сразу бросились в глаза два обстоятельства. Во-первых, необыкновенная бедность крови лейкоцитами, во-вторых, ненормальное содержание белка в моче. Это, конечно, ничего не объясняло, и я обратился к обстоятельствам, предшествовавшим заболеванию.

— Что сами пациенты думают о своей болезни?

— О, они ничего не могли сказать. Так же, как и я… тогда.

Нортон быстро взглянул на Митоя. Тот вертел в руках, складывая и разворачивая, листок бумаги, который он достал из стола.

— Вы хотите сказать, что теперь…

Митоя кивнул головой.

— Вот именно, мистер Нортон. Я вспомнил кое-какие газетные сообщения — кажется, это было полмесяца назад, если я не ошибаюсь, — и сопоставил симптомы таинственного заболевания с некоторыми явлениями, свидетелями которых оказались рыбаки во время своего последнего плавания, а также с данными одного документа, случайно сохранившегося у меня со времен войны. Это дало мне возможность сделать кое-какие выводы.

Наступило молчание. Нортон старался собраться с мыслями.

— Вы упомянули о некоторых явлениях, коллега, — сказал он. — Не откажите в любезности…

Доктор Митоя рассказал все, что ему было известно со слов рыбаков.

— …после этого на них посыпался белый, похожий на муку порошок — «пепел горящего неба», как они говорят. Он густо сыпался сверху, словно снег.

— Совершенно верно. — Американец удовлетворенно кивнул. — Порошок, похожий на муку… Значит, 1 марта они находились в районе Маршалловых островов, вы сказали?

— Конечно, это только мое предположение, мистер Нортон. Но ясно одно: несчастные рыбаки случайно оказались в той части океана, где ваши соотечественники испытывали какую-нибудь ужасную военную новинку. В результате характерная болезнь: выпадение волос, нарывы на теле, слабость, уменьшение числа лейкоцитов. Я обратился к одному старому документу, он сохранился у меня с тех времен, когда я работал с жертвами Хиросимы и Нагасаки. — Митоя мельком посмотрел на бумагу, лежавшую перед ним на столе. — Вот, пожалуйста. Это история болезни некоего Асадзо Тадати, умершего в начале сорок шестого года. Симптомы совпадают полностью. Интересуетесь?

Нортон покачал головой.

— У меня в отделении огромный архив подобных бумаг. Должен признать, что ваша логика безупречна. И ваш вывод?

— Несомненно, они поражены жесткой радиацией.

— Но интересно, — продолжал Нортон, — что вы думаете об этом пресловутом пепле? Какую он играет роль?

— Право, не знаю, мистер Нортон. Вы слишком многого хотите от меня. Я ведь всего-навсего обыкновенный терапевт… Хомма, их мальчишка-кок, привез нам немного, граммов пятьдесят. Обыкновенный известняк, ничего больше.

Рука Нортона с сигаретой остановилась на полпути ко рту.

— Известняк… — медленно проговорил он и вдруг торопливо закивал головой: — Да, разумеется, известняк, мел, кораллы… И вы не заметили в нем ничего особенного?

— Особенного? Нет. А вы полагаете, что он, этот известняк, имеет какое-нибудь отношение…

— О-кэй, коллега. — Нортон притушил сигарету в пепельнице и выпрямился. — Теперь мне все совершенно ясно, и я могу рассказать вам, что случилось.

Доктор Митоя удивленно поднял реденькие брови.

— Дело в том, — продолжал Нортон, — что вы оказались очень недалеко от истины, предположив, что ваши рыбаки явились жертвой мощного радиоактивного излучения. Но это не была жесткая радиация, то есть гамма- и нейтронное излучение в момент взрыва, хотя, возможно, ваши пациенты могли пострадать и от нее. Вы, очевидно, читали в газетах, что первого марта на небольшом атолле в районе Бикини было проведено испытание нового сверхмощного вида вооружения — термоядерной, или, как ее чаще называют, водородной, бомбы.

Митоя молча кивнул.

— Чудовищной силы взрыв, — продолжал Нортон после минутной паузы, — измельчил в порошок атолл, поднял миллионы тонн этого порошка в воздух и разбросал на сотни миль вокруг.

— «Небесный пепел», — пробормотал Митоя.

— Это и был «небесный пепел», совершенно верно. Но самым страшным оказалось то, что этот пепел не просто известковая пыль. Температура в миллионы градусов, возникшая в момент взрыва, придала элементарным частицам — продуктам термоядерной реакции — такие скорости, что они получили возможность проникать в ядра атомов всех веществ, находящихся в районе взрыва. В ядра атомов солей океанской воды, газов, из которых состоит воздух, в ядра атомов, входящих в состав коралла и материалов, из которых была построена оболочка бомбы. Как правило, всякий атом, ядро которого захватило постороннюю частицу, становится радиоактивным. Теперь вы понимаете, коллега? Излучение непосредственно от взрыва могло и не угрожать рыбакам, поскольку оно поглощается на сравнительно недалеких расстояниях от эпицентра. Но масса радиоактивной коралловой пыли, осыпавшая их с неба, оказалась для них роковой. По виду она ничем не обнаруживала своих страшных свойств. И несчастные вдыхали ее, поглощали с пищей, она забивалась в уши, в глаза, в складки кожи… а ведь известно, коллега, что рыбаки в плавании не отличаются чистоплотностью, и они не смывали ее, вероятно, в течение нескольких дней. Они плыли домой, а радиация делала свое дело, и только теперь ее действие стало сказываться в полной мере. В клетках живого человеческого организма под ударами смертельного излучения рушится молекула за молекулой…

— Мне все ясно, мистер Нортон, — прервал его Митоя. Он морщился, словно от боли. — По-моему, это очень похоже на преступление.

Нортон насупился.

— Вы понимаете, коллега, мне не приходится оправдываться. Это большая неприятность. Очень большая. Но, по-моему, вы сгущаете краски. Преступление… Я бы сказал, несчастный случай. Вашим рыбакам просто не повезло, вот и все. И если это вас утешит, пострадали не только они. Проклятой пылью были осыпаны все близлежащие атоллы, в том числе два или три обитаемых. Поражено более двух сотен туземцев и несколько американцев. Американцев, коллега! Правда, их сразу отправили в госпиталь на Кваджелейн, и их состояние, кажется, уже не вызывает опасений. Если бы капитан «Счастливого Дракона» догадался подать сигнал бедствия, с его экипажем тоже все было бы в порядке. И потом, кто виноват, что они забрались в запретную зону? Не смотрите на меня так, будто я виноват во всем случившемся. Конечно, наши военные проявили известную неосторожность. Поверьте мне, я никогда не был сторонником этих… этих экспериментов. Но наше дело — лечить, а не разбираться в сложных и спорных политических вопросах.

Он помолчал, покусывая нижнюю губу.

— Скажите, пожалуйста, коллега, как вы намерены лечить этих людей? Насколько мне известно, у вас и у вашего персонала нет ни необходимых знаний, ни оборудования, ни медикаментов. Или я ошибаюсь?

Директор госпиталя склонил голову в знак того, что гость не ошибается.

— Убедившись в правильности моих догадок относительно природы их заболевания, я сразу же решил обратиться к профессору Удзуки. Сегодня я звонил к нему и просил зайти, но… — Митоя был настолько раздражен, что позволил себе подпустить собеседнику шпильку: — У господина профессора Удзуки, вероятно, и без того слишком много дел подобного рода. Он так и не пришел.

— Да, — спокойно подтвердил Нортон, — за последнее время в отделения нашей комиссии поступили новые партии жителей Хиросимы и Нагасаки с рецидивами лучевой болезни. Дела сейчас там по горло и для наших и для ваших специалистов. Но мистер Удзуки не пришел к вам совсем по другой причине.

— А именно?

— По предложению властей он подготавливает для экипажа «Счастливого Дракона», в том числе и для ваших пациентов, места в другом госпитале — в Первом Национальном.

Митоя только слегка пожал плечами. Выражение его лица не изменилось.

— Еще один вопрос, мистер Нортон, если позволите. Насколько я понял, профессор Удзуки не почтил меня своим посещением потому, что взять на себя этот труд решили вы. Не скажете ли, чему я обязан…

Нортон усмехнулся и нерешительно поскреб подбородок.

— Видите ли, — сказал он мягко, — мы считаем, что пристальное наблюдение за ходом болезни… и за ходом лечения, конечно, может дать мировой науке массу ценнейшего материала по особенностям лучевых болезней, тем более, тут такой необычный случай.

Директор госпиталя Токийского университета сегодня удивлял самого себя. Он грубо, почти вызывающе сказал:

— Американские ученые будут экспериментировать с японскими морскими свинками? Так это следует понимать? А если морские свинки откажутся от экспериментов?

Нортон нахмурился.

— Повторяю, коллега, вы слишком сгущаете краски. Я понимаю ваше настроение и… и все такое. Но давайте смотреть на вещи здраво. Следует не препираться, а стараться облегчить участь этих несчастных. — Он помолчал и угрюмо сказал: — Не будете ли вы любезны показать мне моих будущих пациентов?

Гость и хозяин поднялись одновременно. У дверей Митоя задержался, вежливо пропуская вперед Нортона.

Хомма рвало. Его маленькое, исхудалое тело судорожно изгибалось под простыней, на потемневшем лице, изуродованном желтыми буграми нарывов, выступил обильный пот. Спазмы сводили горло мальчика, и из безобразно раскрытого рта текла тягучая, липкая слюна. В промежутках между спазмами Хомма громко и хрипло, со всхлипами, стонал и ругался:

— Тикусё… А, тикусё-мэ-э[23]…

Остальные больные и служитель молчали. Капитан Одабэ лежал, завернувшись в простыню с головой, сэндо Тотими, сморщившись, тайком от служителя занимался запретным делом — выдавливал на руке зудевший гнойник. Механик Мотоути подобрал брошенную служителем газету и читал про себя, шевеля губами. Потом он вдруг приподнялся на локте и крикнул, не отрывая глаз от текста:

— О-ой, Одабэ-сан! Сэндо!

Капитан высунул лицо из-под простыни. Сэндо, не оборачиваясь, прохрипел:

— Чего тебе, Тюкэй?

— Слушайте, что сказал о нас председатель американской атомной комиссии господин Люис Страусс. Он заявил, что в момент взрыва «Счастливый Дракон» находился… Э-э, где это? А, вот: «…находился западнее атолла Бикини, в пределах двухсотмильной запретной зоны». Ну, не дурак ли этот янки? Не умеет отличить запада от востока, а еще председатель комиссии…

— Пропади он пропадом со всеми вместе, — слабым голосом отозвался Одабэ. Лицо его перекосилось.

Мотоути бросил газету.

— Болит? — сочувственно спросил он.

— Огонь у меня внутри. — Одабэ скрипнул зубами и зарылся лицом в подушку.

Сэндо вытер пальцы об матрац, оправил простыню и мрачно прохрипел, щуря слезящиеся глаза:

— Всякому дураку в Японии известно, что когда взорвалась эта проклятая водородная штука, мы были милях в сорока к востоку от их зоны. Янки будут теперь выкручиваться, чтобы не платить убытки.

Хомма наконец перестало тошнить. Служитель обтер ему лицо влажной губкой и вынес тазик.

В коридоре послышались шаги, дверь распахнулась, и в палату вошло несколько человек в белых халатах. Это были врачи, хотя случалось, что столь же бесцеремонно входили к больным и репортеры. Мотоути сразу узнал длинного седого американца, который осматривал его и Хомма неделю назад в присутствии доктора Митоя.

Нортон, возвышавшийся среди других на целую голову, вошел вслед за двумя японскими врачами, остановился у койки Хомма и окинул палату быстрым внимательным взглядом. Его сопровождали двое врачей с чемоданчиками из блестящей кожи и низкорослый японец, по-видимому, нисэй[24], в американской военной форме, видневшейся из-под распахнутого халата.

Некоторое время все молчали. Больные с враждебным любопытством рассматривали иностранцев. Врачи-японцы стояли поодаль с бесстрастными, холодными лицами, словно желая показать, что в этом визите они играют только подчиненную роль.

— Хау ар ю гэттинг он, бойз? — спросил Нортон, обращаясь, судя по направлению его взгляда, к больным.

— Как поживаете? — негромко перевел один из врачей-японцев, опустив фамильярное «бойз» — «ребята».

Мотоути отвернулся, Хомма закрыл глаза. Одабэ сделал попытку приподняться, но с глухим стоном снова упал на подушку. Только сэндо, оскалив желтые зубы, бросил:

— Очень плохо.

— А, варуй, варуй, — уловив знакомое, видимо, слово, закивал Нортон. Врачи, стоявшие у двери, заулыбались. — Ничего, скоро будет ёросий[25].

Нортон заговорил по-английски, и стоявший с ним рядом нисэй перевел, что американцы чрезвычайно удручены и опечалены случившейся неприятностью и со всей энергией, прилагая все силы и умение, постараются исправить положение. Прежде всего необходимо правильное лечение. Болезнь очень сложна и тяжела, скрывать это не приходится, но потому-то американское правительство и послало их, лучших врачей по такого рода заболеваниям, чтобы загладить инцидент, «о котором, — повторяю еще и еще раз, — говорил Нортон, — оно глубоко сожалеет».

— Для установления правильного курса лечения необходимо ознакомиться с вашим состоянием, а также выяснить некоторые подробности истории болезни, то есть уточнить обстоятельства, при которых вам было нанесено лучевое поражение. Затем мы возьмем у вас для анализа кровь и мочу, назначим процедуры, лекарства, диету… Я полагаю, — заключил он, оглядываясь на своих коллег, — что если нам удастся избрать правильный путь, вы снова будете на ногах через какой-нибудь месяц. А сейчас давайте приступим.

Он спросил о чем-то японских врачей, те кивнули в знак согласия. Два американца подошли к столу и стали извлекать из чемоданчиков какие-то коробки и футляры, резиновые трубки и странного вида стеклянные предметы в рамках из лакированного дерева.

— Начнем осмотр, — перевел нисэй.

Но тут произошло нечто непредвиденное. Хомма, которого собирались осматривать первым, отодвинулся к стене, натянул простыню до подбородка и сказал сдавленным голосом:

— Не хочу.

Американцы удивленно переглянулись, поглядели на него, на японских врачей, стоявших с прежним выражением равнодушия на лицах, затем повернулись к нисэю. Тот, словно спохватившись, перевел.

— Но почему? — спросил Нортон.

Нисэй, брезгливо скривившись, пожал плечами. Тогда Нортон легонько потянул с Хомма простыню.

— Не хочу, — упрямо повторил тот, плотнее прижимаясь к стене.

— Он не хочет! — крикнул Мотоути яростно. — И никто из нас не хочет! Пусть нас лечат японские врачи!

В наступившей тишине отчетливо были слышны слова перевода. Нортон побагровел.

— Что это значит? — зловеще-спокойно спросил он, повернувшись к японским врачам.

Мотоути, уже не так громко, добавил:

— Скажите им, что мы не хотим быть морумотто — подопытными животными для их опытов!

— Я, кажется, знаю, кто придумал эту… недостойную комедию, — пробормотал Нортон сквозь зубы, — но никогда не думал, что он зайдет так далеко. Это — неслыханное варварство.

Он повернулся к Мотоути и мягко сказал:

— Не надо так шуметь и упрямиться, мой друг. Я понимаю ваше настроение. Но поймите, дело идет о вашем здоровье, о ваших жизнях! Нельзя шутить с такими вещами. Вы не должны мешать нам выполнить свой долг.

— Сначала заплатите нам за то, что искалечили нас, — прохрипел вдруг сэндо.

Это было так неожиданно и неуместно, что Мотоути поперхнулся, японские врачи вздрогнули, а переводчик-нисэй прыснул и зажал рот рукой.

— Извините, пожалуйста, — сказал нисэй просительно, — но послушайте меня. Напрасно вы поворачиваете дело таким образом. О денежном вознаграждении за понесенные вами убытки будут договариваться дипломатические представители. Господа американские врачи не имеют к этому никакого отношения. Поверьте мне. Эти люди могут помочь вам. Это врачи с мировыми именами.

Тогда Мотоути, остановив на Нортоне полный тяжелой ненависти взгляд, выпалил:

— Все знают, что янки забирают на свои лечебные пункты больных атомной горячкой из Хиросимы и Нагасаки. Но кто видел хоть одного выздоровевшего?

Нисэй развел руками и быстро перевел.

Нортон покачал головой.

— Вы не совсем правильно понимаете обстановку, мой мальчик. Больные атомной горячкой получили совсем другие поражения. Нам, врачам-специалистам, это виднее. Мы думаем, что с вами дело обстоит гораздо лучше.

Он повернулся к японским врачам, словно приглашал их в свидетели. Один из них проговорил после недолгой паузы:

— Думаю, что вы ничего не потеряете, если дадите себя осмотреть, господин Мотоути.

Губернатор префектуры, старый, умный и весьма опытный человек, ехал в Коидзу. Он не любил выезжать из своей резиденции, разве что только в столицу по вызову премьер-министра. Но сейчас случай был исключительный. События этого лета оказались слишком сложными и непонятными даже для одного из старейших государственных администраторов.

Автомотриса, плавно покачиваясь, неслась мимо залитых солнцем лугов, крестьянских домиков с соломенными и черепичными крышами, небольших аккуратных рощ. Мелькали решетчатые столбы линии высокого напряжения, вдали синели силуэты горных вершин.

Губернатор передохнул и придвинул к себе пачку газет и журналов. Бегло просматривая заголовки, он усмехнулся. От такой каши могут свихнуться любые крепкие головы! «Американское правительство глубоко сожалеет об инциденте и готово в пределах разумного возместить убытки». «Новый фильм из средневековой жизни „Рыцари Круглого стола“». «К предстоящей поездке премьера за границу». «Министр иностранных дел призывает японцев сотрудничать с США в деле дальнейших испытаний водородного оружия». «Долой водородное оружие! — требует группа ученых». «Американские солдаты ограбили шофера такси». «В конце года Япония получит от США два эсминца». «Тайфун уничтожил поселок». «Новый фильм „Ад и прилив“, необычайные приключения на подводной лодке, показан взрыв атомной бомбы». «Здоровье Кубосава продолжает ухудшаться. Он лишился дара речи, на вопросы отвечает нечленораздельным мычанием». «Десять кобальтовых бомб (силы небесные, это еще что такое?) могут уничтожить цивилизацию (приложена карта мира, кружками показано, куда нужно сбросить бомбы, чтобы уничтожить цивилизацию)». «Выживет ли Кубосава?». «Радиоактивный дождь в Нагоя». «Японское варьете — артистки выступают голые».

С начала июля во всех газетах страны появились заголовки, в которых выделялись три больших иероглифа: «КУ-БО-САВА». «Состояние радиста „Счастливого Дракона“ продолжает ухудшаться. Нарушение нормальной деятельности печени вызвало желтуху необыкновенной силы, — писали газеты. — Заболевание сопровождается полной потерей сознания. Приходится применять искусственное кормление». Изо дня в день печатались бюллетени о его здоровье и меры, принимаемые для лечения: «Температура 38, пульс 116, дыхание 19, кровяное давление 120/60, лейкоциты —10 000. Больному вводят виноградный сахар»; «Температура 38,5, пульс 136, дыхание 32… Вводят белки и аминокислоты».

Губернатор утомленно закрыл глаза. Чтобы определить свою позицию, нужно прежде всего во всем этом как следует разобраться. Сегодняшний день он проведет в Коидзу, а завтра поедет в Токио. Довольно блуждать в потемках. Очень, очень беспокойное время!

Автомотриса застучала на стрелках. За окном потянулись длинные низкие здания складов, вдали блеснуло море.

— Коидзу, ваше превосходительство, — почтительно сказал секретарь.

На перроне губернатора встретил красный от волнения мэр во главе группы именитых горожан. Несколько полицейских удерживали на почтительном расстоянии толпу любопытных. Губернатор выслушал приветствие мэра, кивнул и проговорил, протягивая руку:

— Выражаю глубокое сочувствие, господин мэр, по поводу поистине ужасной участи, постигшей ваших земляков.

— Спасибо, ваше превосходительство.

— Надеюсь, семьям их была оказана помощь?

— Конечно, ваше превосходительство. Но… — мэр виновато развел руками, — средства муниципалитета настолько…

— Понимаю. Я постараюсь сделать что-либо.

— Спасибо, ваше превосходительство. Э-э… Осмелюсь обратить внимание вашего превосходительства еще вот на что, — понизив голос, сказал мэр. — Господин Нарикава, владелец «Счастливого Дракона»…

Из группы встречавших выступил тучный пожилой человек в синем шелковом кимоно и поклонился, держа руки ладонями вниз на коленях.

— …огорчен тем обстоятельством, что злосчастная шхуна конфискована и он лишен возможности…

— Знаю. Сожалею, но, по-видимому, господину Нарикава придется удовлетвориться денежной компенсацией. Впрочем, мы постараемся, чтобы компенсация эта была достаточна для покупки новой шхуны. Кстати, где сейчас «Счастливый Дракон»?

— В порту, ваше превосходительство.

— Его осматривали?

— С разрешения вашего превосходительства, как раз сейчас на нем работают господа ученые из Киото.

— Угм…

— Осмелюсь просить ваше превосходительство почтить своим посещением мое недостойное жилище и отобедать…

— Нет. Это потом. Сначала в порт.

— Автомобиль к услугам вашего превосходительства.

— Вы не откажете в любезности сопровождать меня, господин мэр?

— Буду счастлив…

— Отлично. Эти господа, — губернатор указал на остальных встречавших, — могут быть свободны.

Старенький, расхлябанный «Фиат», дребезжа и стреляя фиолетовым дымом, катился по улицам Коидзу. Секретарь сидел рядом с шофером, брезгливо сторонясь его замасленной куртки, а губернатор и мэр откинулись на потертые кожаные подушки заднего сиденья.

Господам ученым из Киото было отведено старое конторское помещение в дальнем конце порта, огороженном колючей проволокой. Отсюда был виден «Счастливый Дракон», намертво пришвартованный к пирсу поодаль от других шхун.

Вокруг не было ни души, только вдоль проволочной изгороди расхаживал полицейский с карабином на ремне.

Губернатора встретил худощавый маленький человек в белом европейском костюме, остриженный наголо, гладко выбритый, пахнущий дегтярным мылом и дешевым одеколоном.

— Сакаэ Симидзу, — сухо отрекомендовался он. — Киотоский университет, лаборатория по исследованию радиоактивных изотопов. С кем имею честь?

Губернатор назвал себя. Симидзу поклонился и знаком пригласил его в дом.

— Простите за беспорядок. — Он торопливо задвинул в угол табуретку, быстро убрал со стола тарелки с остатками еды и чайник. — Мы живем здесь на лагерном положении. Собственно, работа наша уже закончена, и мы собираемся назад в Киото. Чем могу служить господину губернатору?

Губернатор сел в единственное кресло, достал платок и вытер вспотевшее лицо.

— Очень жарко, не правда ли, Симидзу-сан? В мои годы нелегко выдерживать такую духоту…

Симидзу покраснел, извинился и достал из шкафчика сифон.

— Спасибо. Итак, дело вот в чем. Мне хотелось бы узнать из… первоисточника, так сказать, что представляет собой пресловутый «пепел Бикини» и насколько верны слухи касательно его смертоносных свойств и возможного влияния на судьбы нашего государства.

Симидзу внимательно поглядел на губернатора, затем взглянул на мэра.

— Отрадно встретить такую любознательность… такой интерес к скромным делам людей науки со стороны государственного деятеля… — В голосе Симидзу не было насмешки, он говорил спокойно и даже, кажется, печально. — Поверите ли, господин губернатор, вы первый государственный человек, обратившийся с этим вопросом к человеку науки. Остальные, к сожалению, пока еще довольствуются бреднями газетных писак и других невежд. Простите мою откровенность. Да, я могу ответить вам на некоторые ваши вопросы. Соблаговолите пройти в следующую комнату.

Очевидно, здесь была лаборатория. Обшарпанные конторские столы покрывали листы плотного картона, прожженные и испачканные реактивами. На столах стояли какие-то приборы, похожие на полевые радиоприемники, штативы с пробирками, колбы и бутылки. Под матовой пятисотсвечовой лампой поблескивал лаком и никелем великолепный цейсовский микроскоп. Слева у входа висели белые халаты и маски со стеклянными глазами.

— Садитесь здесь, господин губернатор. — Симидзу показал на табурет у одного из столов и надел резиновые перчатки. — Господин губернатор простит мою бесцеремонность, если я попрошу его ни к чему здесь не прикасаться.

Секретарь и мэр, втиснувшиеся было в лабораторию вслед за губернатором, попятились и встали за порогом.

— Итак, что такое «пепел Бикини»?

— Я читал, что это измельченный в порошок коралл, — сказал губернатор.

— Правильно. Вот он… — Симидзу взял со стола пробирку с белым порошком, похожим на мелкий песок.

Губернатор протянул было руку, но Симидзу мягким движением отвел пробирку в сторону.

— Простите, господин губернатор. На вас нет перчаток. С вашего разрешения я лучше просто расскажу вам о нем, а затем покажу под микроскопом.

Губернатор кивнул.

— Как изволите видеть, «пепел Бикини» напоминает тонкий белый песок, почти пыль. Рыбаки «Счастливого Дракона» утверждали, что падал он с легким шуршанием. Размеры частиц колеблются от 10 до 450 микрон. В основном они состоят из углекислого кальция — СаСО₃. Под микроскопом при боковом освещении они представляются белыми кусочками с неправильной поверхностью, обладающей в некоторых точках особенно сильной отражающей способностью В общем, они похожи на крошки полупрозрачного стекла.

Губернатор нетерпеливо покашлял. Симидзу едва заметно улыбнулся и продолжал:

— На поверхности большинства частиц можно заметить по 2–3, иногда по 10 черных зерен величиной в 2–3 микрона. Микрохимический анализ показал, что это радиоактивные изотопы редкоземельных элементов…

— Редкоземельных…

— Да, да, редкоземельных элементов и некоторых распространенных металлов. Период полураспада для них довольно короток, и интенсивность распада весьма велика. Атомы, входящие в состав углекислого кальция, активны очень слабо, и приходится признать, что основным источником смертельного излучения являются именно эти черные вкрапления.

— Но откуда они взялись, эти редкоземельные… элементы?

— Это не что иное, как продукты деления, продукты ядерного распада, имевшего место при взрыве. Частицы непрореагировавшего урана, служившего как бы «запалом», «детонатором» для термоядерной реакции, частицы металла, из которого была построена оболочка бомбы, всевозможные вспомогательные устройства и прочее. В момент взрыва все это рассыпалось в пыль. А пылинки, зерна прилипали к частицам углекислого кальция, может быть, тонули в нем, пока он был в расплавленном состоянии, и теперь мы наблюдаем их…

— Значит, излучают именно они?

— Да. Именно они испускают альфа-, бета-, гамма-лучи, чрезвычайно вредно действующие на человеческий организм. Соблаговолите подойти к микроскопу.

Симидзу включил свет, повертел кремальеру и отодвинулся, давая губернатору место у стола. Губернатор, заложив руки за спину, склонился над окуляром. На темном фоне он увидел белые пятна с довольно мутными очертаниями. Приглядевшись, можно было различить на них черные точки.

— Это и есть излучающие зерна, — сказал Симидзу.

Губернатор поблагодарил, вытер лоб платком и отошел от микроскопа.

— Мы можем вернуться в ту комнату. — Симидзу бесцеремонно отстранил от двери секретаря.

— С радостью, — пробормотал губернатор. — Здесь очень жарко… Теперь я знаю, — сказал он, устроившись в кресле и отпив глоток воды, — что такое «пепел», физически. Не затруднит ли вас ответить, что он представляет собой политически?

Несколько секунд Симидзу с недоумением глядел на собеседника. Затем рассмеялся и провел рукой по стриженой голове.

— Кажется, я понимаю вас, господин губернатор. Ну… начать с того, что излучающие элементы «пепла» являются, как я уже имел удовольствие заметить, радиоизотопами с весьма коротким периодом. Мы и сотрудники других научных учреждений в течение полугода вели наблюдения за «пеплом», собранным на «Счастливом Драконе». Измерялась активность остатков «пепла» на баке, на средней палубе, в трюмах, в кубрике — одним словом, везде. И сейчас твердо установлено, что активность эта спадает с огромной быстротой. Соблаговолите взглянуть. — Он порылся в записной книжке и извлек оттуда листок бумаги. — Вот данные основных измерений. Возьмем измерения для левого борта. В конце марта активность составляла около пятидесяти миллирентгенов в час, в конце апреля — уже только шесть миллирентгенов, в середине мая — меньше трех, в июне — меньше одного. Видите? Правда, там «пепел» смывался дождем и уносился ветром. Но вот возьмем камбуз: для тех же дат мы имеем здесь соответственно 35, 8, 3, полтора миллирентгена в час. Вы понимаете, господин губернатор?

Губернатор покачал головой.

— Боюсь, что это слишком сложно для меня. Но я понял, что этот самый «пепел» быстро теряет активность, как вы ее называете.

— Совершенно правильно.

— И особенно серьезной опасности…

— Пожалуй, не существует. Если бы бедные рыбаки «Счастливого Дракона» знали, с чем они имеют дело… или, по крайней мере, имели обыкновение мыться с мылом не реже трех раз в сутки и не ели зараженную рыбу, для них дело ограничилось бы легким недомоганием или, в худшем случае, слабой формой лучевой болезни.

Губернатор встал.

— Благодарю вас, Симидзу-сан.

— Всегда рад быть полезным вашему превосходительству.

Садясь в «Фиат», губернатор обернулся.

Симидзу стоял на пороге и, щурясь от солнца, поглаживал ладонью круглую стриженую голову.

Письма приходили со всех концов света. На них были разноцветные марки с изображениями неизвестных людей, событий и животных, городов, гербов и памятников, черные, синие и красные штемпеля. Беря в руки конверт, исписанный странными, незнакомыми знаками, Мотоути старался представить себе того, кто надписывал и посылал его. Прямые строчки латинских букв вызывали в его воображении образы веселых моряков с иностранных судов, заходивших иногда в Коидзу; причудливая арабская вязь — смуглых людей в белых одеждах, каких можно было видеть в некоторых американских кинобоевиках восседающими на верблюжьих горбах; сплошные заборы индийского письма напоминали о старике-меняле, встреченном когда-то в детстве. Но приходили переводчики, и все менялось. Письмо из Англии писала группа преподавателей средней школы. Письмо из Австралии — старый профессор-химик. Большой конверт с маркой, на которой было изображено удивительно красивое здание, утопающее в зелени, пришло из загадочной России — его прислали студенты. Индиец оказывался юрисконсультом профсоюза, араб — священником. Письма были короткие и длинные, высокопарные и сдержанные, но все они, эти сотни конвертов различных цветов и размеров, заключали в себе одни и те же слова: призыв стойко держаться и пожелания скорейшего выздоровления, возмущение виновниками взрыва и стремление навсегда запретить ужасное оружие, предотвратить угрозу миру. Порой отправитель, по-видимому, увлекался и забывал, к кому он обращается: письмо содержало конкретные предложения по международному контролю над атомной энергией или гневное требование наказать ответственных за «гнусное преступление», как будто больные рыбаки были членами парламента или министрами.

Сознание того, что их судьба волнует сотни и тысячи людей, придавало пациентам профессора Удзуки бодрость и уверенность, не позволяло впасть в отчаяние. «Вы не одни в вашей беде! Весь мир скорбит вместе с вами!» — читали они в письмах.

Мотоути видел, как таяло и исчезало отчаяние в запавших глазах капитана Одабэ, как весело смеялся исхудавший, похожий на безбородого старичка Хомма. Даже сэндо Тотими, безразличный ко всему, кроме денег, и тот оживлялся и прекращал свои бесконечные арифметические упражнения, когда приходил служитель с почтой.

Месяц назад государственный секретарь Андо потребовал от США уплаты двух с половиной миллиардов иен в возмещение убытков за ущерб, причиненный Японии взрывом на Бикини. И с тех пор Тотими старается подсчитать, сколько достанется ему и что можно будет сделать на эти деньги. Вот он лежит на своей койке, опухший, небритый, шевелит губами и загибает забинтованные пальцы. Деньги для него — все. Мотоути и раньше не очень уважал своего начальника лова, а теперь, проведя с ним в одной комнате полгода, окончательно возненавидел его. Из них четырех Тотими был наименее пострадавшим (вероятно, благодаря своему амулету), но стонал и жаловался он так громко и так нудно, что доводил до бешенства даже спокойного, застенчивого капитана Одабэ. Даже Хомма, пятнадцатилетний мальчишка, и тот спрашивал себя: как это можно было слушаться и уважать такую скотину, как Тотими? А что касается самого Мотоути… Ах, если бы он мог подняться с постели!

Дверь тихонько скрипнула. Мотоути скосил глаза и увидел Умэко, старшую дочь Кубосава, подругу своей сестры. Вот уже месяц, как девочка жила в госпитале, ухаживая за отцом. Врачи считали, что ее присутствие благотворно действует на его здоровье.

Умэко хорошо знала Мотоути и часто навещала его. Бледная, осунувшаяся, отчего глаза ее стали очень большими и еще более темными, в белом больничном халатике, она казалась совсем взрослой.

— Ну что, Умэ-тян? — вполголоса спросил механик.

Умэко на цыпочках подошла и присела на край постели Мотоути.

— Папе опять плохо, — прошептала она. — Совсем плохо. Он опять потерял сознание. Я подслушала, врачи говорят, что надежды мало. Неужели он умрет?

Глаза ее налились слезами, она опустила голову, перебирая дрожащими пальцами завязки на халате.

Мотоути закусил губу и промолчал.

Хомма спросил тихо:

— А что говорит Удзуки-сан?

— Не знаю… — Голос девочки задрожал. — Его там не было. Но все равно, другие врачи тоже что-то понимают, не правда ли?

— Понимать-то они, конечно, понимают, но в этих делах лучше всего разбирается профессор Удзуки, — прохрипел сэндо. — Американцы тоже кое-что понимают, но от них ничего не узнаешь. Они трещат на своем языке так быстро, что разобрать ничего невозможно…

Он с ожесточением взбил подушку, перевернул ее другой стороной, чтобы было прохладнее, и снова лег.

— Ничего, Умэ-тян, — сказал Мотоути. Его костлявая рука легла на плечо девочки. — Ничего. Не надо так… отчаиваться. Ведь Кубосава-сан не впервые теряет сознание, правда?

— У него теперь желтуха. Они говорят, что такой желтухи никто… никто…

Она всхлипнула и прижала рукав к глазам.

— Ну… ничего. Простите, что я плачу. Вам ведь тоже очень плохо. Вот, смотрите, мне дал господин студент из хиросимского отделения…

Умэко вытянула из-за пазухи свернутый в трубку журнал.

На большой, во всю страницу, фотографии Мотоути увидел нечто, напоминающее исполинский одуванчик или круглый ком ваты, поднявшийся над облаками на корявой черной ножке. Подпись под фотографией гласила: «Огненный шар, образовавшийся после взрыва водородной бомбы. Диаметр шара — около восьми километров».

— Дрянь какая, — сказал Мотоути. — А что это за черный столб?

— Господин студент говорил, что это и есть туча пыли, которая поднялась от взрыва. «Пепел Бикини». Он говорил, что шар уходил все выше вверх и тянул тучу за собой. А потом… она рассыпалась…

— Дрянь какая, — проговорил Мотоути и вернул журнал.

— Ну, зачем это было нужно? — вырвалось у Умэко. Она закрыла лицо ладонями и выбежала из палаты.

Журнал остался на полу возле койки механика.

Некоторое время все молчали. Сэндо Тотими угрюмо таращил крохотные острые глазки. Хомма подозрительно засопел, уставившись куда-то в угол.

— Удзуки-сан! Удзуки-сан!

Профессор с трудом раскрыл глаза и сел на кровати. За окном кабинета было темно, на потолке застыл световой квадрат от наружного фонаря.

— Удзуки-сан! Вы проснулись?

— Да, да, в чем дело?

— Кубосава опять плохо. Слабеет сердце.

— Иду! — Удзуки неловко поднялся на ноги и взглянул на часы. Четверть второго. Значит, он проспал всего полчаса. Полчаса за последние двое суток. Но сон уже улетел от него. Он наскоро причесался и вышел в коридор. Ковровая дорожка заглушала шаги. У двери в палату он помедлил, машинально разглядывая табличку с номером 311. Палата номер 311. Уже несколько месяцев внимание всей Японии приковано к этой палате. Да и только ли Японии?..

В палате было очень светло и немного душно. Посредине, на койке, головой к южной стороне, лежал укрытый простыней Кубосава. Его желтое, с пепельным оттенком лицо отчетливо выделялось на фоне безукоризненно белого постельного белья. Глубоко в нос уходил резиновый шланг от кислородного датчика, стоявшего рядом на столике со стеклянной крышкой. С другой стороны у койки стояли две женщины и девочка: жена Кубосава — Ацуко, теща Киё и старшая дочь Умэко. Все трое смотрели на больного широко открытыми, застывшими глазами. Врач, видимо, только что проверявший пульс, засовывал в карман хронометр.

— Пульс пропадает, — шепотом ответил он на вопросительный взгляд Удзуки.

— Кислород?

— Непрерывно.

— Температура?

— Тридцать шесть. Думаю, скоро упадет еще ниже.

— Введите тонирующее.

Пока врач готовил шприц, Удзуки отошел к окну, откинул портьеру. На подоконнике лежала груда бумаг. Это были телеграммы с выражением соболезнования, с призывом не терять надежды, с наивными, но искренними советами. Удзуки взял одну из них. «Как это могло случиться? Что можно поделать, если не в силах человеческих помочь вам? Неподалеку от нас есть храм, в нем имеется каменная статуя Будды, именуемая „Гёгё-сам“. Если потереться с молитвой больным или ушибленным местом об эту статую, то болезнь как рукой снимет. Я сам испытал это. Особенно, как говорят, таким способом хорошо изгонять злого духа из печени. Не теряйте надежды, держитесь твердо…»

— Готово, Удзуки-сан.

Удзуки бросил письмо и вернулся к больному. Прошло четверть часа. Тонирующее не помогло. Дыхание Кубосава становилось все слабее и слабее, пульс уже едва прощупывался.

Ацуко склонилась над мужем, и слезы закапали из глаз на его лицо, подушку, простыню. Она обтерла их платком, всхлипывая:

— Спасите его! Спасите его!

Удзуки приказал служителю срочно вызвать Нортона. Потом увеличил подачу кислорода. Впрочем, он понимал, что это бесполезно. В сущности, Кубосава был уже мертвецом, и Удзуки знал, точнее, чувствовал это по неуловимым внешним признакам. «Первая жертва водородной бомбы», — пришло ему в голову. Взгляд его случайно встретился со взглядом Умэко. Он поспешно отвел глаза и с ненужной энергией принялся готовить вторую инъекцию. В отяжелевшей от бессонницы голове копошились обрывки мыслей: «Пока пациент жив, врач не должен… Бедная девочка… Нортон намекал, что кое-кто в США очень рассчитывает на мое искусство. От спасения Кубосава зависит многое… очень многое. Когда начался последний приступ у Кубосава? Кажется, двадцать первого. А сегодня двадцать третье… Утро двадцать четвертого. Да, двадцать четвертое сентября 1954 года, дата смерти первой в мировой истории жертвы водородной бомбы. Неужели будут и другие?»

— Здравствуйте, Удзуки-сан!

Удзуки вздрогнул и чуть не выронил шприц. Перед ним стоял Нортон.

— Плохо? — спросил он, показывая глазами в сторону постели.

Удзуки кивнул.

— Думаю, это конец, — по-английски сказал он.

Нортон долго возился около умирающего, мял ему руки, щупал через каждые пять минут пульс, открывал веки и заглядывал в мутные неподвижные зрачки. Он что-то записывал, делал какие-то уколы, брал кровь. Удзуки безучастно следил за ним. Для него было ясно, что дело проиграно.

Рассветало. Удзуки не опустил портьеры, и к желто-белому электрическому свету примешалась серая слезливая муть осеннего токийского неба. Палата была невелика, и в ней стало душно. Удзуки захотелось курить. Выходя из палаты, он слышал, как Ацуко, плача навзрыд, спрашивала Нортона:

— Неужели его уже ничем нельзя спасти?

Он закрыл за собой дверь, откинул полу халата и достал портсигар. Глаза его остановились на табличке с надписью «311». Он отвернулся.

Сюкити Кубосава умирал. Он был так слаб, что даже не мог поднять веки и пошевелить губами, а перешептывание врачей и плач родных доносились до него, словно через слой войлока. И все же судьба подарила ему перед смертью несколько часов ясной мысли. Он знал, что умирает. Он понимал это каким-то шестым чувством, словно слепой, свесившийся над бездонной пропастью. Смертный холод медленно полз по телу от тощих рук и ног, похожих на палки, обтянутые желтой влажной кожей.

— Ацу… Умэ… — позвал он одним дыханием.

Он почувствовал, как жена склонилась над ним и теплая капля упала ему на лоб. Ему захотелось сказать ей, что горевать не надо, что он совсем не боится смерти и что, если он умрет, то ей помогут, ей, и детям, и старой Киё, но не было сил пошевелить деревеневшими губами. Легкий, едва ощутимый укол в плечо — они опять вводят ему в кровь этот, как его… Название лекарства ушло из памяти. Да это и неважно. Наивные люди эти доктора, они думают, что еще не все потеряно. Неужели он один понимает, что это смерть? Чего же тогда стоят все они, лучшие врачи Японии и Америки? Но при чем здесь Америка?.. Почему американские врачи так любезно предложили свои услуги? Ведь никогда раньше они не лечили японских рыбаков. Ах, да, он для них всего лишь «морумотто» — подопытная морская свинка. На его организме они познают, что бывает с человеком, когда он попадает под «пепел смерти». Полгода они внимательно наблюдали, как отчаянно борется его организм с невиданной болезнью, борется и сдает одну позицию за другой. Сначала сдалась кровь, затем печень, мозг… Сколько времени он был без сознания? Кажется, сейчас конец сентября? Значит, месяц.

Он услышал прерывистый шепот и плач жены, она просила кого-то сделать что-нибудь для его спасения, не дать ему умереть. Значит, она тоже знает, поняла. Бедная маленькая Ацу! Каково ей будет с двумя девочками и старухой-матерью? Нет, как он ни храбрится, а умирать все-таки страшно. Страшно и бессмысленно. Кто эти люди, вызвавшие такие чудовищные силы? Зачем это им было надо? Против кого они хотят их использовать? И почему именно он, Сюкити Кубосава, сорокалетний честный рыбак, должен был оказаться их первой жертвой? И почему вообще кто-нибудь должен стать их жертвой? Он вспомнил ослепительные вспышки перед рассветом, громовые раскаты, а затем белый порошок, падающий с неба, — белый пепел, «пепел смерти», «пепел Бикини». Если бы они знали об этом тогда…

Теплые, нежные пальцы сжали его ладонь, но он не мог ответить на пожатие. Ледяной холод полз к груди, окружал сердце, останавливал дыхание…

В этот день Япония узнала, что Сюкити Кубосава, радист рыболовной шхуны «Счастливый Дракон», умер.

Полковник Нортон в клочья изорвал телеграмму из Вашингтона и грубо накричал на сотрудников.

Мотоути, кусая губы, чтобы не заплакать, судорожно мял и разглаживал газету. Сэндо Тотими тихонько молился. Одабэ лежал, завернувшись с головой в одеяло. Хомма громко всхлипывал, размазывая по лицу слезы.

Директор госпиталя Токийского университета заперся в своем кабинете и до вечера просидел один, уронив на руки лысую голову. Когда стемнело, он, не зажигая света, достал из шкафчика бутылку саке и чашечку.

В помещении профсоюза рыбаков Коидзу заплаканные женщины делали траурный венок. Угрюмые рыбаки молча курили перед входом.

Пустовали кафе, кинотеатры, варьете. По опустевшим улицам разъезжали на американских «виллисах» усиленные наряды полиции. Но народ молчал. И было в этом молчании нечто столь зловещее, что власти искренне предпочли бы ему шумные многотысячные демонстрации.

Грустным было утро 27 сентября 1954 года, грустным и дождливым. Огромный «шевроле» губернатора с мягким однообразным шуршанием несся по бесконечной ленте тускло отсвечивающего мокрого гудрона.

Улицы Коидзу были пусты, если не считать нескольких голоногих ребятишек, приветствовавших машину губернатора отчаянным визгом. Над входом в здание муниципалитета красовалось большое желтое полотнище с четырьмя иероглифами: «Суй баку хан тай» — «Долой водородную бомбу».

Через несколько минут «шевроле», разбрызгивая грязь, выскочил на окраину городка и остановился. Дорогу к кладбищу запрудила огромная толпа людей. Их были тысячи, мужчин, женщин, стариков, детей, рыбаков, судовладельцев, лавочников, рабочих; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, под теплым моросящим дождем, прикрываясь зонтами и громадными камышовыми шляпами, похожими на плоские блюда. Немного поодаль расположились корреспонденты японских и иностранных газет в регланах и макинтошах с поднятыми воротниками. Они непрерывно курили, сплевывали и переговаривались вполголоса. Губернатор распахнул дверцу и выбрался из машины.

— …Он был такой же, как и мы все, — услыхал он голос, который слушала вся эта громадная толпа. — И каждый из нас, каждый простой рыбак, мог оказаться на его месте.

Судя по голосу, выступавший был молод. Он не был виден губернатору. Тогда губернатор пошел в обход сплошной людской стены.

— Рыбакам живется не сладко. Ремесло рыбака трудное. Рыбаки выбиваются из сил, не видят дома месяцами, чтобы накормить свои семьи. И вот теперь эта водородная бомба. Сегодня мы хороним Кубосава-сан. А между тем премьер Иосида сговаривается с американцами о том, как превратить Японию в атомную базу.

По толпе прокатился сдержанный гул. Теперь губернатор хорошо видел оратора. Это был молодой человек в грязной рабочей спецовке, с потрепанной каскеткой в руке. Струйки дождя, как слезы, стекали по его лицу.

— Так скольких нам еще придется похоронить, если мы не скажем решительно все вместе: «Долой водородную бомбу!»?

Толпа снова загудела. Кто-то крикнул:

— Запретить американцам хозяйничать в Японии и на океане! Пусть взрывают свои бомбы в Америке!

Оратор поднял руку, и все стихло.

— Если мы, вся Япония, все простые и честные люди нашей многострадальной родины, не скажем этого, не схватим убийц-атомщиков за руку, мы погибнем. Помните это, жители Коидзу! Конечно, многие из вас до сих пор думают: мое, мол, дело — сторона, я рыбак, политикой не занимаюсь… Но если бы мы догадались заняться этой политикой раньше, кто знает, может быть, был бы сейчас жив Кубосава… Склады судовладельцев ломились бы от рыбы, покой и тишина были бы сейчас в Коидзу и во всей Японии… И вот мы стоим у ворот кладбища и скорбим над прахом первой жертвы водородной бомбы. Как будто мало было жертв и без этого! Долой убийц! Долой предателей! Да здравствует свободная и демократическая Япония!

Под крики и рукоплескания оратор сошел с импровизированной трибуны. Губернатор наклонился к уху стоявшего впереди мужчины в соломенной накидке и спросил тихо:

— Кто это?

Тот, не оборачиваясь, бросил:

— Сын старого Комати. Из Токио. Специально приехал хоронить земляка.

На возвышении появилась маленькая женщина в мокрой белой одежде. Она провела рукой по глазам, глубоко вздохнула и заговорила тоненьким голосом:

— Дорогие земляки и друзья! Вы все знаете, мой муж был честный рыбак и хороший человек. Он никому не причинял зла. И вот его убили. Убили те самые люди, которые сбросили на нашу страну атомные бомбы. Тогда они сожгли и искалечили много людей. Теперь они придумали еще одну бомбу, и жертвой ее опять оказалась Япония. «Пепел Бикини» отнял у меня мужа и изувечил его товарищей. И я вас спрашиваю: зачем все эти мучения, зачем эти жертвы, когда мы, наши семьи могли бы жить спокойно и счастливо…

В мертвой тишине, наступившей после того, как Ацуко Кубосава, трясясь от рыданий, сошла с помоста, послышалась какая-то возня и на помосте появилось новое лицо.

— Американец? — пробормотал кто-то растерянно. — Вот наглец!

Раздались насмешливые и возмущенные крики. Но американец не смутился. Вертя в руках лист бумаги, он терпеливо ожидал. Понемногу шум утих.

— Господа! — начал американец. — Я советник американского посольства Грэхэм Корн. Прежде всего разрешите мне выразить от своего имени, от имени моего правительства и от имени моего народа глубокое и искреннее соболезнование по случаю безвременной кончины Кубосава-сан.

Он говорил по-японски чисто, почти без акцента, и это немного примирило его со слушателями.

— Весь мир, все люди доброй воли скорбят вместе с вами, объятые жалостью к осиротевшей семье покойного. Нет слов, какими можно было бы смягчить эту тяжелую утрату. Американское правительство сделало все возможное для того, чтобы спасти Кубосава-сан. Лучшие доктора…

Американцу не следовало говорить об этом.

— Знаем мы американских докторов! — закричали в толпе.

— Почем на черном рынке ампула пенициллина!

— Долой водородные бомбы!

— Долой испытания!

— Не хотим больше слушать! Убирайся вон!

Советник посольства давно уже исчез с помоста, а народ все никак не мог успокоиться.

На помост, тяжело дыша, вскарабкался новый оратор. Он был в дешевом европейском костюме и мягкой шляпе.

— Друзья! — крикнул он. — Я только что из Токио! Американцы не приняли нашу делегацию! Они ссылаются на то, что сегодня воскресенье! Они не желают нас слушать!

Тысячи сжатых кулаков поднялись над морем голов.

— А вот вам позавчерашняя газета с сообщением о смерти Кубосава-сан… — Человек в европейском костюме развернул мокрый газетный лист. — Вот на этой стороне фотография траурной процессии у Государственного госпиталя… Видите? — Он перевернул страницу. — А вот другое фото: премьер Иосида принимает американских газетчиков и улыбается им… Позор!

Он стоял, выпрямившись, размахивая обеими руками, словно дирижируя, а многотысячная толпа, скандируя, кричала хором, хлопая в такт в ладоши:

— До-лой бом-бу! До-лой Иоси-да!

— До-лой бом-бу! До-лой!

Губернатор резко повернулся и направился к своему «шевроле».

Темно-синий океан с мелькающей в нем ослепительной точкой — отражением солнца — и бескрайнее небо окружали самолет. Адмирал Брэйв, расположившись рядом со штурманом, напрасно вертел головой, силясь увидеть что-либо, на чем можно было бы остановить взгляд.

— Еще несколько минут, адмирал! — крикнул штурман.

Брэйв кивнул и принялся рассматривать карту, разостланную у него на коленях. В кабину заглянул радист, наклонился к штурману. Тот довольно улыбнулся.

— Обменялись позывными со штабом зоны. Все идет очень хорошо, — сказал штурман. — Теперь можно быть спокойным.

Впереди, на бархатном фоне океана, появилось несколько крошечных серых пятен. Брэйв схватился за бинокль.

— Это атолл Уджеланг! — кричал штурман. — Там, дальше, видите? Маленькая точка. Это Эниветок. Сейчас развернемся и пойдем на Бикини. Тем, кому часто приходится летать в этих местах, всегда хочется подняться повыше. Страшные места! Говорят, во время взрыва первого марта за сто миль отсюда машины тряхнуло так, что они чуть-чуть не рассыпались.

Брэйв вспомнил багровый шар, и ему стало не по себе. Снова, как и тогда, рубашка прилипла к его жирной спине.

— А вот и сам Бикини. — Штурман протянул указательный палец. — Вон там, где цепочка островков — видите? — большой промежуток между предпоследними двумя. Там и был остров, на котором взорвали эту штуку.

Перед самым Вашингтоном адмирал заснул: сказалось нервное напряжение последних суток. Заснул неожиданно для себя и так крепко, что не слышал, как произвели посадку. Адъютант разбудил его, вежливо трогая за плечо.

— Уже прилетели, адмирал. Машина ждет.

— Уже? — Брэйв посмотрел на него бессмысленными глазами, затем пришел в себя. — Ах, да… Ну, пойдемте. Кто-нибудь встречает?

— Да. Майор Пейнтер из Пентагона.

Брэйв прикусил нижнюю губу. Пейнтер был незаметной личностью, и о нем вспоминали только тогда, когда нужно было встречать маловажных людей или работников, отозванных за какие-либо провинности. В штабе шутили, что, посылая Пейнтера для встречи, начальство тем самым неофициально предлагает встречаемому уйти в отставку. Что ж, этого следовало ожидать!

— Где Нортон?

— Он уже вышел.

— Хорошо, Погги. Распорядитесь, чтобы багаж послали в гостиницу.

Он за руку попрощался со всеми членами экипажа, приложил руку к козырьку и двинулся к выходу.

Всю дорогу до штаба Брэйв и Нортон молчали. Пейнтер сидел рядом с шофером, и адмирал с ненавистью рассматривал его узкую равнодушную спину. Нортон непрерывно курил, выбрасывал окурки на дорогу и сгибался, чтобы зажечь новую сигарету.

В приемной дежурный адъютант попросил их подождать минуту и скрылся за портьерой, отделявшей дверь в кабинет шефа. Пейнтер откланялся и ушел. Каждый дюйм его спины по-прежнему выражал полное равнодушие к Брэйву и Нортону. Видимо, многих он вводил в эту приемную, чтобы оставить с глазу на глаз с их мрачной судьбой.

Вот и исполнились мечты Чарли. Пожалуй, ему нечего больше желать. У него собственный дом.

Он владеет холодильником, пылесосом, телевизором, машинкой для приготовления коктейлей и многими другими полезными и необходимыми в домашнем обиходе предметами. У него есть небольшой текущий счет в банке и собственная чековая книжка с плотными узорчатыми листами. Мало того, теперь Чарли стал мастером, и от него зависит благополучие нескольких десятков человек. Одним словом, Чарли поднялся на первую (несомненно, самую трудную) ступеньку радужной лестницы, именуемой «просперити» (процветание).

Чарли слегка пополнел, глаза его утратили прежнее беспокойное выражение и стали уверенными и даже надменными. Товарищи по работе теперь относятся к нему совсем по-другому — немногие со скрытой насмешкой, большинство же с уважением и почтительностью: ведь он стал правой рукой производителя работ фирмы «Холмс и Харвер», а это — уже положение. Насмешек Чарли не замечал, знаки почтения принимал снисходительно, с презрительной улыбкой. Серая масса сезонных рабочих, копошившихся у него под ногами, мало интересовала его. Теперь у него была другая цель: стать производителем работ, навсегда уйти из мира физического труда, руководить и получать все больше долларов, долларов, долларов… Впрочем, Чарли не торопился. Он мог позволить себе приглядываться, выжидать. Положение его было прочным. Кроме того, он подумывал и о карьере профсоюзного лидера. Вот только…

Чарли сидел в своем любимом (собственном!) кресле у электрокамина, курил и раздраженно поглядывал на сутулую спину Дика, стоявшего перед окном. Джейн вязала, полулежа на кушетке. Все молчали. Вечерняя темнота за окном была пропитана осенней сыростью. Вокруг лампы уютно плыли сизые струйки табачного дыма.

— Где ты встретил его? — спросил Чарли.

— В конторе, — не оборачиваясь, ответил Дик. — Он пробовал наняться.

— Удалось?

— Ты же знаешь: вчера у нас уволили еще десять человек.

— Да, правда.

Они снова помолчали.

— Интересно, куда он девал свои деньги? — глубокомысленно произнес Чарли.

— Глупый вопрос!.. — Голос Дика звучал сердито.

— А все-таки?

— Ну, мало ли что… Роздал долги… Или болел и потратил на лечение. Вложил в какое-нибудь дело и прогорел. Будто не знаешь, как это бывает…

— У умного человека так не бывает.

— У умного? Пожа-а-луй.

Чарли подозрительно взглянул на Дика, но вид костлявой широкой спины не сказал ему ничего. Джейн еще быстрее заработала спицами, еще ниже склонила над вязаньем золотоволосую голову. На всякий случай Чарли пробормотал:

— Разумеется, кому как повезет… Ну, что он тебе рассказывал?

— Мы не успели поговорить. Меня вызвали на площадку, и мы условились встретиться сегодня вечером.

— Где?

— В «Пи-Эн»…

Чарли облегченно рассмеялся.

— Конечно, это — самое удобное место для встречи… — Глаза его встретились с глазами жены. Джейн несколько мгновений глядела на него с незнакомым, отчужденным выражением, затем снова опустила голову. Чарли кашлянул: — Само собой, лучше было бы пригласить его сюда, но… знаешь, Дик, какие у меня соседи? Нам житья не будет, если они узнают, что мы якшаемся с неграми.

— Я так и понял, — равнодушно сказал Дик.

— …Вот-вот. И у меня много завистников на работе. Мне не хотелось бы давать им в руки лишний козырь. Да еще осложнять отношения с местными…

— Я так и понял, — повторил Дик.

Но Чарли уже не мог остановиться.

— Конечно, ты осудишь меня. Все-таки вместе работали и все такое. Я понимаю. Мне, право, ужасно жаль… Но я…

Дик наконец повернулся к нему лицом.

— Ладно, — сказал он и широко зевнул. — Ладно. Я знал это заранее и не пригласил его к тебе. Можешь быть спокоен. И не думай, пожалуйста, что он приехал в Чикаго ради твоих прекрасных глаз.

— А если бы даже и так… — храбро начал Чарли.

— Это не так, и нечего говорить об этом. Я пошел.

Он поцеловал Джейн в лоб, кивнул Чарли и вышел, плотно притворив за собой дверь. Шаги его простучали по асфальту под окном и затихли.

— Дик обиделся на меня, — беспомощно проговорил Чарли. — Но ведь не мог же я, действительно, пустить в дом ниггера!

Джейн не ответила.

Многим в Чикаго известен ночной кабачок «Пенья-Невада». Завсегдатаи называют его просто «Пи-Эн».

Здесь не делают разницы между богатыми и бедными, между цветными и белыми, между юнцами и стариками. Здесь царит один бог: доллары. Всякий, кто может расплатиться, пользуется здесь гостеприимством и уважением.

В середине октября 1954 года над вывеской кабачка появилось рекламное объявление, извещавшее, что здесь, и только здесь, можно получить новый коктейль — «Бикини» (рецепт запатентован), изумительный по вкусовым качествам. Коктейль имел успех: слово «Бикини» было модным.

Дик и Майк заняли столик у самого входа. Громадный Майк, в хорошем, но изрядно потрепанном костюме, был грустный и озабоченный. Дик слушал его, приставив ладонь к уху и морщась, когда шум в кабачке становился особенно сильным.

— …Они всем кругом задолжали, вот как. Так что большая часть денег пошла за долги. А что осталось, пришлось истратить на лечение. Но все это было ни к чему, парень, нет. Мальчуган умер. И Марта чуть не сошла с ума. Плакала дни и ночи напролет, правду говорю. Потом сказала: «Не будет нам с тобой счастья, Майк». Правда, так и сказала. И уехала к своим родным. А я — видишь…

Майк замолчал, взял свой стакан и отпил немного.

— Хорошее виски… Вот. Остался один. Делать на старом месте мне было уже нечего. Распродал я наши последние вещички, отослал ей деньги… И пустился по свету. Мотался по всей стране, но сам знаешь, как сейчас с работой.

Майк снова поднял стакан. Дик последовал его примеру.

— А потом — ничего интересного. Стал пить, ей-богу, стал. Приняли меня на один завод в Ричмонде. Несколько дней проработал — бац, снижают расценки. Началась забастовка. Напился, наскандалил, ударил мастера… Не веришь? Правда. Тут уж мне досталось как следует. Посадили на два месяца, из них месяц пролежал в тюремной больнице. Вот, неделю назад вышел, денег нет, работы нет… Вдруг в газете объявление: работа с выездом из Штатов. Совсем как тогда… Я и махнул в Чикаго, парень. Знакомых никого. Хотел зайти к Чарли, да… Хорошо хоть, что тебя встретил, а?

— Да, это хорошо, что мы встретились, — медленно сказал Дик.

Он подозвал официанта и заказал еще два виски.

— Может, попробуете «Бикини», ребята? — спросил тот.

— Нет, давай виски, дружище. Не люблю этих смесей.

— Название-то какое! — Майк усмехнулся, провел по лицу дрожащей ладонью. — Ты-то догадался, Дик, верно?

— Догадался.

— И кто бы мог подумать, а?

— Да. Между прочим, я здесь недавно одного нашего встретил. Кэйзи, — может быть, ты помнишь? Дылда такой, выше меня ростом. Из второго барака. Так он до сих пор думает, что мы там маяк для океанского транспорта строили.

— Да… Бикини. Там один уже умер, слыхал, парень?

— Слыхал. Кубо…сава — так его зовут, кажется.

Официант принес виски, убрал грязные тарелки и исчез.

— И все-таки ты опять туда?

Майк не ответил. Дик вздохнул.

— Ну, выпьем за… За что, старина?

— Я пью за тебя, Дик. — Глаза Майка наполнились слезами. — Ты хороший, добрый парень, верно. Дик, очень хороший. А Чарли…

— Плюнь на Чарли. Пьем.

— Пусть бог тебе поможет, Дик.

Поставив на стол пустой стакан, Майк закурил и поднялся.

— Спасибо, парень, большое спасибо. Теперь мне пора.

— Ты твердо решил?

— Да. Проводишь меня?

Дик вздохнул и бросил на стол деньги.

— Что ж, пойдем.

У дверей конторы по найму перед объявлением о наборе рабочей силы люди теснились с ночи. Дул свежий предрассветный ветерок, небо на востоке светлело, звонкую утреннюю тишину прорезало робкое чириканье проснувшихся воробьев.

— Видишь, уже стоят, — шепотом сказал Майк, остановившись.

— Да, стоят…

— Я пойду…

В сумерках лицо Дика было похоже на белую маску.

— Иди, Майк, — спокойно проговорил он.

— Может быть, — в голосе Майка послышалась робкая надежда, — ты тоже… со мной?..

— Не говори глупости.

Майк опустил голову.

— Я хочу еще раз попробовать. А ты куда?

Дик пожал плечами.

— Я пойду искать.

— Что?

— Искать, Майк. Должен быть какой-то другой путь. Прощай.

Майк провожал глазами долговязую фигуру товарища, пока тот не скрылся за углом. Тогда, тяжело вздохнув, он повернулся и направился к очереди.

— Накамура-сан идет! Накамура-сан идет!

Ясуко бросила куклу и отвела с лица упавшую прядь.

— Где Накамура-сан?

— Вон, зашел сейчас к Хада…

— Побежим навстречу?

— Побежим!

Ребятишки наперегонки кинулись к соседнему дому. Через минуту оттуда вышел старый почтальон с большой, битком набитой сумкой через плечо.

— Здравствуйте, Накамура-сан!

— Здравствуй, Ясу-тян, здравствуй, Таро.

— Как ваше здоровье?

— Спасибо, дети, хорошо. Что у вас новенького?

— Умэ-тян вернулась из столицы.

— Вот как? Это хорошо…

— Накамура-сан, нам есть?

— Еще бы!

Почтальон шел к домику Кубосава. Ясуко семенила рядом, вцепившись в его куртку с правой стороны, Таро шагал слева, жадно заглядывая в сумку.

— Интересно, — сказал он, — откуда сегодня письма госпоже Кубосава? Вы не скажете, Накамура-сан?

— Не знаю, не смотрел.

— Посмотрите, пожалуйста, мне очень хочется знать, какие на них марки.

Ясуко забежала вперед и погрозила ему пальцем.

— Ты всегда так, Таро. И обдираешь марки, прежде чем письма попадают маме.

— Но ведь ей не нужны марки, правда? А я их собираю.

— Все равно, — серьезно сказал почтальон, — нужно сначала отдать письмо адресату… госпоже Кубосава, а потом ты у нее спросишь.

— Она мне всегда позволяет брать марки, верно, Ясу-тян?

— Конечно. Только сначала нужно письма отдавать ей.

Они остановились у входа. Ясуко раскрыла дверь.

— Пожалуйста, заходите, Накамура-сан.

Маленькая Ацу в скромном синем кимоно, как всегда, пригласила почтальона посидеть и выпить чашку чая. Накамура-сан опустился на циновку, но сейчас же поднялся, чтобы поздороваться с высокой красивой девушкой в европейском платье, появившейся из соседней комнаты.

— Никак это Умэ-тян?.. — пробормотал он.

— Я, Накамура-сан. Это я. Что, очень изменилась?

— Да-а… Выросла, похудела. Стала барышней.

Ясуко и Таро нетерпеливо заглядывали через плечо Ацуко, перебиравшей конверты.

— Из Австрии, Индонезии. Из России, еще из России… Из Америки, из Австралии…

— Ах, тетя Ацу! — Таро чуть не выпрыгнул из своих гэта. — Подарите мне эту марку… вот-вот, такой у меня еще нет. Пожалуйста, тетя Ацу, нэ-э-э…

— На, возьми. — Ацу осторожно вырезала угол конверта с маркой. — Очень красивая, верно? А теперь идите играть во двор. Я буду читать.

Но дети подсели к почтальону, разговаривавшему с Умэко.

— Значит, Умэ-тян вступила в «Поющие голоса»?

— Да. Мне сказали, что старшей дочери Кубосава это просто необходимо. К тому же я немножко умею петь и плясать. Меня научила бабушка. Всем очень понравилось, как я танцую «Сакура».

— Вот как…

— Да. «Поющие голоса» — это голоса всех свободных сердец нашей родины. Мы разъезжаем по всей Японии и песнями, декламацией, танцами убеждаем народ выступать против испытаний атомных и водородных бомб, против превращения Японии в атомный полигон. А потом, возможно, отправимся и за границу… В Китай, Россию, в США.

Почтальон с изумлением и уважением смотрел на нее. Впервые в жизни он слышал такие слова от шестнадцатилетней девочки, дочери рыбака.

— «Поющие голоса» объединят всех, кто любит свой народ и хочет видеть его счастливым и независимым.

— Смотрите, Накамура-сан, какой красивый значок у старшей сестры! — сказала Ясуко, осторожно дотрагиваясь указательным пальцем до груди Умэко.

На платье девушки был приколот маленький металлический значок в виде красного листка с золотыми прожилками. Накамура сощурился, стараясь получше разглядеть его.

— Очень красивый, — сказал он.

Умэко отколола его и перевернула.

— Видите? Здесь написано: «6 августа 1945 года», дата взрыва атомной бомбы над Хиросимой. Листок означает жизнь, а красен он от крови, пролитой сотнями тысяч жертв. Все выступающие с лозунгом «Долой атомную и водородную бомбу!» носят или скоро будут носить такой значок. Мы выступаем за то, чтобы больше не повторились Хиросима, Нагасаки, Бикини.

Умэко коротко вздохнула и подняла глаза на портрет отца в черной рамке. Таро и Ясуко переглянулись.

— Правильно, — сказал Таро, стараясь говорить низким, взрослым голосом. — Чтобы больше не повторились Хиросима, Нагасаки, Бикини. Значит, мы тоже будем носить такие значки. Правда, Ясу-тян?

— Обязательно!

Небольшой островок к западу от Гавайских островов.

Линия перемены чисел — условная линия, проведенная, как правило, по меридиану 180° долготы. К востоку от нее календарное число на 1 день меньше, чем к западу.

Маршалловы острова — архипелаг коралловых островов в Тихом океане.

Твиндек — междупалубное пространство на судах, имеющих несколько палуб. Используется для размещения грузов, иногда людей.

«Чако» — так американцы презрительно называют мексиканцев.

Сан-Франциско.

Остров Гвадалканал — место наиболее ожесточенных боев между американцами и японцами во время войны (1941–1945 годы).

Дед-мороз.

В Японии летосчисление ведется не по европейскому стилю, а по годам правления императоров. Эра Сёва началась со вступлением на престол императора Хирохито, в 1926 году.

Ресторан, где подаются блюда из угрей.

«Встреча забвения старого года» проводится 31 декабря в семьях, следующих старым традициям.

Иена — японская денежная единица.

Новогоднее поздравление.

Кальмары — головоногие моллюски из семьи десятируких, некоторые виды являются самыми крупными беспозвоночными (до 18 метров). Мясо их вкусно и питательно.

Около 6 метров.

Сифонофоры — медузоподобные морские животные типа кишечнополостных. Обитают главным образом в тропических морях.

В 1947 году Маршалловы, Марианские и Каролинские острова были переданы под опеку США.

Начало буддийской молитвы

Выражение ужаса.

Главное божество в буддийском пантеоне.

Американская реакционная организация.

АВСС — комиссия по наблюдению за жертвами атомной бомбы. Создана в Японии после взрыва атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 года.

Сволочи.

Японец американского происхождения.

Варуй — плохо; ёросий — хорошо (яп.).